Ава Райд

Волчица и Охотник

Ava Reid

The Wolf and the Woodsman

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Copyright © 2021 by Ava Reid

This edition is published by arrangement with Sterling Lord Literistic, Inc. and The Van Lear Agency LLC

© А. Сешт, перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2023

* * *

Глава первая

Должно быть, деревья связаны с закатом. Когда приходят Охотники, они всегда пытаются сбежать.

Девушки, опытные ковательницы, изготавливают железные колышки и вбивают их в корни, в землю, чтобы закрепить на месте. Из нас двоих никто не обладает даром ковки, и мы с Борокой тянем длиннющую верёвку, запутывая все деревья на нашем пути неуклюжими петлями и узлами. Когда мы заканчиваем, это сплетение похоже на паутину какого-то гигантского существа, что-то такое, что мог бы породить лес. Эта мысль вызывает у меня дрожь. Что бы ни прорвалось сквозь границу деревьев, оно не будет хуже Охотников.

– Как думаешь, кто это будет? – спрашивает Борока.

Свет заходящего солнца струится сквозь заплатанный купол древесного покрова, покрывая её лицо пятнами. В уголках её глаз прячутся жемчужинки слёз.

– Вираг, – отвечаю я. – Если повезёт.

Губы Бороки изогнулись.

– Хотя, думаю, на полпути Охотники устанут от её болтовни о погодных знамениях да и сбросят в Чёрное Озеро.

– Ты же не всерьёз это.

Конечно, не всерьёз. Никому я не пожелаю столкнуться с Охотниками, сколько бы меня ни пороли, как бы жестоко ни ругали, сколько бы часов я ни выковыривала холодный гуляш из вчерашних кастрюль. Но проще было не любить Вираг, чем волноваться о том, что я могу потерять её.

Ветер усиливается, донося до нас голоса других девушек – серебристый звон, совсем как у костяных колокольчиков, висящих у хижины Вираг. Они поют, чтобы усилить свой дар ковки, как это делал великий герой Вильмёттен, когда создавал меч богов. А когда песня затихает, стихает и звон их стали. Почти не осознавая, я двигаюсь к ним, чувствую, как качнулись лук и колчан со стрелами у меня за спиной. Вместо того чтобы слушать их слова, я смотрю на их руки.

Они потирают ладони, сначала осторожно, потом всё более яростно, словно собираются содрать с себя кожу. К тому времени, как песня заканчивается, в руках у каждой девушки – небольшой железный кол, такой же гладкий и крепкий, как те, что могли бы выйти из пылающего кузнечного горна. Борока замечает мой взгляд… замечает мою тоску оставленности, которую видела у меня на лице уже сотни раз. Шепчет:

– Не обращай на них внимания.

Ей-то легко говорить. Если бы бог-отец Иштен прямо сейчас обратил бы свой улыбающийся лик к лесам, то увидел бы вылинявшую серую и желтовато-коричневую радугу, размазанную по зелёным зарослям ежевики. Их волчьи плащи мерцают даже в угасающем солнечном свете, и отдельные волоски кажутся почти прозрачными. Зубы мёртвых животных, всё ещё полностью целые, образуют арку над головой каждой девушки, словно зверь собирается их съесть. Волчий плащ Бороки – цвета белёной охры, цвета целительницы.

Но если бы Иштен посмотрел на меня, то увидел бы плащ из простой шерсти, тонкий, небрежно мною залатанный. Я всегда чувствую унизительную тяжесть этого плаща, словно облачена в собственную неполноценность. Поворачиваюсь к Бороке, чтобы ответить, но тут же слышу за спиной приглушённое хихиканье, и в нос ударяет запах чего-то горелого.

Резко разворачиваюсь; мои волосы охватывает голубое пламя. Едва сдерживаю крик. Мои бессильные руки взлетают вверх потушить огонь. Всё, что они хотят от меня, – распахнутые от ужаса глаза, – и они это получают. Огонь гаснет прежде, чем я успеваю осознать это, и я быстро направляюсь к Котолин и её прислужницам.

– Мне ужасно жаль, Ивике, – говорит Котолин. – Дар творения огня трудно освоить. Должно быть, у меня рука соскользнула.

– Как жаль, что даже столь простой дар тебе так трудно освоить, – огрызаюсь я.

Мой ответ вызывает лишь новый взрыв смеха. Капюшон Котолин натянут на голову, волчья пасть искривлена в уродливом оскале, глаза – стеклянные, слепые. Её плащ точно такого же цвета, как и её волосы, – белый, словно брюхо карпа, или, если говорить мягче, – как первый зимний снег. Это цвет видящей.

Мне хочется сорвать её белоснежный плащ, заставить её смотреть, как я тащу его по грязному руслу реки. Крохотная немая часть меня хочет набросить этот плащ на плечи, но я знаю, что буду чувствовать себя просто обманщицей.

– Может, и так, – отвечает Котолин, пожимая плечами. – А может, другая девушка будет творить для меня огонь, как только я стану тальтош нашего селения.

– Вираг пока не умерла.

– Но, конечно, тебе я этого не поручу, Ивике, – продолжает Котолин, проигнорировав мои слова. – Это должен быть кто-то, способный зажечь больше, чем просто искорку.

– И исцелить больше, чем просто занозу, – добавляет Ихрис, одна из самодовольных членов её стаи.

– Или выковать хотя бы швейную иглу, – говорит Жофия, другая девушка из стаи.

– Оставьте её в покое, – заявляет Борока. – Никто из вас не должен быть таким жестоким, особенно в День Охотника.

Честно говоря, они не более жестоки, чем обычно. И, конечно же, они правы, но я никогда не доставлю им такого удовольствия – не признаю и даже не вздрогну, пока они будут перечислять мои неудачи.

– Но Ивике-то в День Охотника беспокоиться не о чем, правда же? – ухмылка Котолин, белозубая, злорадная – совершенное отражение волчьего оскала на её капюшоне. – Охотники забирают только девушек, наделённых магией. Жаль, что ни один из даров её матери ей самой не передался, иначе мы могли бы избавиться от неё раз и навсегда.

Слово «мать» обжигает сильнее синего пламени.

– Ты бы заткнулась.

Котолин улыбается, но, по крайней мере, молчит.

Если как следует подумать, мне её почти жаль. В конце концов, её белый плащ дарится, а не заслуживается – и я знаю, насколько отвратительными могут быть проявления дара видящей. Но я не желаю проявлять к ней какую-либо жалость, учитывая, что сама она мне никогда не сочувствовала.

Борока кладёт руку мне на плечо. Её хватка поддерживает и вместе с тем сдерживает. Я напрягаюсь под её касанием, но не подаюсь ближе к Котолин. И её глаза, бледные, как река подо льдом, сверкают от осознания окончательной победы. Она разворачивается и уходит, плащ развевается за ней. Ихрис и Жофия следуют за ней.

Дрожащими руками я тянусь к луку за спиной.

Остальные девушки проводят дни, оттачивая свою магию и практикуясь в фехтовании. Некоторые обладают всеми тремя дарами. Некоторые, как Борока, освоили только один дар, зато невероятно хорошо. В ковке и в сотворении огня она так же бесполезна, как я, зато лучше всех в селении умеет исцелять. Но во мне нет ни единого проблеска божественной магии, и я вынуждена охотиться вместе с мужчинами, которые всегда наблюдают за мной с неловкостью и подозрением. Моя жизнь не была лёгкой, но зато я стала исключительным стрелком.

Но это ничего не меняет, не исправляет того факта, что я – бесплодна, единственная девушка в Кехси, нашем селении, у которой нет никаких талантов ни к одному из даров. Никаких благословений Иштена. Все перешёптываются у меня за спиной, и у каждого есть свои предположения о том, почему боги обошли меня стороной, почему их магия не влилась в мою кровь, не высечена по белизне моих костей. Я больше не желаю слышать этого.

– Не надо, – просит Борока. – Ты только сделаешь всё хуже…

Мне хочется рассмеяться, спросить её, куда уж хуже… что они в самом деле – ударят меня? Поцарапают? Обожгут?

Всё это они уже делали, и ещё многое другое. Однажды я совершила ошибку, смахнула одну из колбасок Котолин с праздничного стола. Без колебаний и угрызений совести она направила на меня завесу пламени. После этого я целый месяц угрюмо обходила селение, ни с кем не говоря, пока у меня снова не отросли брови.

На левой брови у меня до сих пор осталась крохотная проплешина, покрытая рубцовой тканью.

Накладываю стрелу на тетиву и натягиваю лук. Котолин – идеальная цель, невероятная снежная гора в золотисто-зелёной дымке позднего лета, такая яркая, что аж в глазах щиплет.

Борока издаёт ещё один сдавленный возглас протеста, но я пускаю стрелу. Та проносится мимо Котолин, взъерошив белый мех её волчьего плаща, и скрывается в чёрных зарослях терновника. Котолин не кричит, но я вижу, как на её лице отражается неприкрытая паника, прежде чем страх превращается в возмущение и гнев. Вот и всё, этим мне и придётся удовлетвориться – но всё же лучше, чем ничего.

И тут Котолин бросается ко мне, раскрасневшаяся, разъярённая под своим волчьим капюшоном. Я крепко удерживаю лук одной рукой, а другой лезу в карман плаща, ища свернувшуюся там косу. Волосы матери тёплые и под пальцами кажутся шёлковыми, хоть и были отделены от её тела больше пятнадцати лет назад.

Прежде чем Котолин успевает приблизиться, по лесу разносится голос Вираг – такой громкий, что спугивает птиц из гнёзд.

– Ивике! Котолин! Сюда!

Губы Бороки сжимаются в тонкую линию.

– Похоже, ты заслужила порку.

– Или ещё что похуже. – Желудок сжимается при одной мысли. – Она прочтёт мне мораль с очередным своим сказанием.

А может, и то и другое. В Дни Охотника Вираг особенно злобная.

Котолин проносится мимо меня, приложив ненужную силу – наши плечи болезненно сталкиваются. Я не реагирую на это пренебрежение, потому что Вираг наблюдает за нами обеими своим ястребиным взглядом, и венка на лбу старухи пульсирует особенно сильно. Борока берёт меня за руку, мы выбираемся из леса и направляемся к Кехси вдалеке. Деревянные хижины с тростниковыми крышами похожи на чёрные отпечатки пальцев на фоне заката. Позади нас лес Эзер Сем издаёт свои привычные звуки – что-то, похожее на громкий выдох, а потом – звук, словно кто-то пытается отдышаться, вынырнув из-под толщи воды. Эзер Сем едва ли похож на другие леса Ригорзага. Он больше, чем все они, вместе взятые, и в его чащобе бьётся сердце. Деревья обычно могут выпростать свои корни, когда чувствуют опасность или даже когда кто-то слишком сильно треплет их ветки. Одна девушка как-то случайно подожгла деревце, и целая роща вязов ушла в знак протеста, оставив селение беззащитным перед ветрами и Охотниками.

И всё же мы любим наш капризный лес, в том числе и потому, что он защищает нас. Если больше десятка мужчин одновременно попытаются прорубить себе путь, деревья не просто уйдут – намного хуже. Мы принимаем меры предосторожности только для наших самых трусливых дубов и самых робких тополей.

Когда мы приближаемся, я вижу, что Кехси полон света и звуков, как и всегда на закате. Однако теперь у этого другой оттенок, в котором есть что-то неистовое. Группа юношей собрала наших тощих коней, до блеска вычистила им шерсть и заплела гривы, как у скакунов Охотников. Наши кони не такие родовитые, как королевские, но чистить их легко. Юноши опускают взгляды, когда я прохожу мимо, и даже их кони смотрят на меня со звериным подозрением. Горло у меня сжимается.

Некоторые девушки и женщины полируют свои клинки, тихонько напевая. Другие бегают за детьми, проверяя, нет ли у них на туниках пятен, а на кожаных сапожках – дырок. Мы не можем позволить себе выглядеть голодными, слабыми или напуганными. До меня доносится запах гуляша из чьего-то горшка, и желудок тоскливо сжимается. Мы не будем есть, пока Охотники не уйдут.

Пока не станет на один голодный рот меньше.

Слева возвышается старая хижина моей матери, похожая на массивный могильный камень, тихий и холодный. Сейчас там живёт другая женщина с двумя детьми, ютящимися у того же очага, где когда-то ютилась моя мать со мной. Так же они слушают, как дождь стучит по тростниковой крыше, когда летние бури ревут среди ветвей, и так же считают удары между раскатами грома. Я помню особенный изгиб маминой щеки, когда молнии прорезали небо и вспышки озаряли её.

Это – старая хижина, но она словно то и дело вскрывающаяся болящая рана. Я снова касаюсь маминой косы, пробегаю по ней пальцами вверх-вниз. Её контуры – как холмы и долины Сарвашвара. Борока крепче сжимает мою руку и тянет меня следом.

Когда мы подходим к хижине Вираг, Борока подаётся вперёд и обнимает меня. Я обнимаю подругу в ответ, чувствую под ладонями шерсть её волчьего плаща.

– Увидимся позже, – говорит она. – На пиру.

Голос у неё тихий, напряжённый. Мне нечего бояться – меня не заберут, – но это не значит, что так легко смотреть на Охотников. Мы все молча считали, строили предположения… Сколько девушек? Каковы шансы, что Охотник приметит твою мать или сестру, дочь или подругу? Может, мне в самом деле повезло – мне терять почти нечего.

И всё же, так хочется сказать Бороке, как же я чертовски рада, что у меня есть хоть одна подруга. Она ведь могла бы держаться подле Котолин – ещё одно жестокое безликое тело в волчьем плаще, бросающее колючие слова. Но при этой мысли я чувствую себя маленькой и жалкой, словно собака, вынюхивающая землю в поисках упавшей еды. Вместо этого я сжимаю руку Бороки и смотрю ей вслед, чувствуя, как в груди стало тесно.

Хижина Вираг стоит на окраине селения, достаточно близко, чтобы лес мог протянуть руку и коснуться её кончиками узловатых пальцев. Деревянные стены хижины изъедены термитами и покрыты коркой лишайника, а тростниковая крыша – хлипкая, древняя. Дым валит из дверного проёма густыми серыми облаками, и от этого у меня слезятся глаза. Её костяные колокольчики яростно звенят, когда я переступаю порог, но я слишком невнимательно слушала её истории, чтобы понять, доброе это предзнаменование или дурное. Весть от Иштена или предупреждение от Эрдёга. В любом случае я никогда не была уверена, что кто-либо из них смотрит на меня с благосклонностью.

Котолин уже внутри, сидит, скрестив ноги, рядом с Вираг. Жарко горит очаг, и комната полна плотного древесного дыма. Мой соломенный матрац втиснут в углу, и мне противно, что Котолин видит его, эту небольшую постыдную вещь, которая принадлежит мне, и только мне. Травы, украшающие деревянные полки Вираг, я собирала сама, ползая на животе по лесной подстилке и проклиная её с каждым вздохом. Сейчас Вираг манит меня к себе, сжимая все шесть пальцев своей иссохшей руки.

В отличие от других девочек, видящие помечены с рождения – белые волосы или лишние пальцы, или ещё какая-нибудь странность. У Вираг даже есть дополнительный ряд зубов, острых, как иглы, воткнутых в её дёсны, словно галька в грязном русле реки. Котолин, конечно, удалось избежать этих унижений.

– Подойди, Ивике, – говорит Вираг. – Мне нужно заплести волосы для церемонии.

Сам факт, что она называет это церемонией, заставляет меня вспыхнуть от гнева. С тем же успехом она бы могла назвать это погребальным обрядом. И всё же я прикусываю язык и сажусь рядом с ней, перебираю пальцами спутанные пряди её волос, побелевшие от силы и вечности. Вираг почти такая же старая, как сам Кехси.

– Напомнить вам, зачем приходят Охотники? – спрашивает Вираг.

– Я хорошо знаю эту историю, – скромно отвечает Котолин, и я бросаю на неё хмурый взгляд. – Мы слышали её уже раз сто.

– Тогда услышите в сто первый, дабы не забыть, почему Кехси стоит, одинокий и незапятнанный, в королевстве, поклоняющемся новому богу.

Вираг питает слабость к нездоровому драматизму. По правде говоря, Кехси – одно из горстки небольших селений, разбросанных по всему Эзер Сему, полосе почти непроходимого леса, отделяющей нас от наших сестёр и братьев. Однако Кехси лежит ближе всего к опушке леса, и потому лишь мы несём бремя Охотников. Я завязываю косы Вираг полоской кожи, подавив желание поправить её.

Я могла бы процитировать всю её историю на память, с теми же паузами и интонациями, с той же мрачной торжественностью в голосе. Больше века назад все в Ригорзаге поклонялись нашим богам. Иштену, богу небес, сотворившему полмира. Хадак Уре, направлявшему руку каждого воина в смертоносном ударе. И Эрдёгу, богу Подземного Мира, которого мы неохотно признаём создателем более неприятной половины мира.

А потом появилась Патрифидия, которую принесли солдаты и святые мужи, шедшие на север от полуострова Веспасиан. Мы рассказываем об этом как о болезни, и этим недугом король Иштван был поражён сильнее прочих. Подстёгиваемый своей зарождающейся фанатичной преданностью, он распространил Патрифидию по всем четырём регионам Ригорзага, убивая любого мужчину, любую женщину, которые отказывались поклоняться Принцепатрию. Последователи старых богов, которых теперь называли новым насмешливым прозвищем «язычники», бежали в лес Эзер Сем, построив небольшие селения, где они надеялись сохранить свою веру в мире, вооружённые магией древних богов.

– Пожалуйста, Вираг, – прошу я. – Не заставляй меня снова это слушать.

– Тише, – упрекает она. – Имей терпение великого героя Вильмёттена, когда он плыл вдоль длинного потока на Крайний Север.

– Да, тише, Ивике, – злорадно осекает меня Котолин. – Некоторых из нас очень волнует история нашего народа. Моего народа…

Вираг обжигает её взглядом, заставляя замолчать прежде, чем я брошусь на неё и покажу, как сильно могу ей навредить, с магией или без. Почти невольно моя рука скользит в другой карман плаща, и кончиками пальцев нащупываю рифлёные края золотой монеты, спрятанной внутри. В этот краткий миг я по-настоящему люблю Вираг, несмотря на все шрамы от её порок, оставшиеся у меня на бёдрах.

– Сегодня никаких ссор, – говорит она. – Не будем делать за наших врагов их работу.

Потом она улыбается, обнажив блеснувшие в свете пламени дополнительные клыки, и дым поднимается вокруг неё тёмными облаками, словно струится прямо из её черепа. Её рот складывается, чтобы произнести слова, но Вираг не издаёт ни звука – глаза у неё вдруг закатываются, и она падает. Только что заплетённые волосы выскальзывают из моих рук, словно вода.

Котолин бросается к ней, но уже слишком поздно. Вираг корчится на полу; шея изогнута под странным углом, словно невидимая рука скручивает её позвонки. Грудь вздымается в рваных судорогах, она вдыхает грязь. То, как Вираг получает свои видения, выглядит, словно кого-то хоронят заживо, и земля уже смыкается над головой, а лёгкие наполняются ею, но он всё ещё борется. Котолин подавляет всхлип.

Я знаю, о чём она думает: «Это могла бы быть я». Видения приходят без предупреждения, безжалостно. Сейчас я чувствую лёгкий укол жалости, когда обхватываю руками голову Вираг.

Её глаза закрылись. Дрожь прекращается, и она лежит неподвижно, словно труп. Седые волосы слиплись от грязи. Когда она снова открывает глаза – те, к счастью, снова благословенно голубые. Облегчение захлёстывает меня, но тут же откатывается. Вираг отталкивается от земли, хватает Котолин за плечи, вцепившись в мех её волчьего плаща всеми своими двенадцатью пальцами.

– Охотники, – судорожно выдыхает Вираг. – Они идут за тобой.

То ли смех, то ли возглас прожигает дыру в моей гортани. Котолин застыла, словно связанные нами деревья, беспомощно вросла в землю. Рот у неё слегка приоткрыт. Не думаю, что она успела осознать в полной мере. Она застыла в ловушке холодного мгновения, прежде чем ощутила лезвие между лопатками.

Но Вираг не застыла. Она поднимается, всё ещё содрогаясь от последствий своего видения. Что бы она там ни увидела, это вызывает у неё дрожь, но черты её лица отражают глубочайшую решимость. Она шагает по хижине туда-сюда, от заросшей мхом двери к мерцающему очагу, а её взгляд устремлён куда-то вдаль. Но когда Вираг снова смотрит на нас с Котолин, она произносит:

– Снимай плащ.

Я смотрю на свой шерстяной плащ, хмурясь, но Вираг глядит не на меня.

– Мой плащ? – Котолин вцепляется в ворот, у самой открытой пасти волка, замершей в бессмертном вое.

– Да. И приведи ковательницу.

Вираг уже перебирает снадобья и зелья на полке. Рассеянно кивнув, Котолин выбегает из хижины, сбросив свой красивый белый плащ, лужицей растёкшийся на грязном полу. Его вид выводит меня из оцепенения. Хватаю его и прижимаю к щеке, но он кажется неправильным – пустым и бестелесным, словно призрак. Во рту у меня привкус металла.

– Вираг, что ты собираешься делать?

– Охотники хотят получить видящую, – отвечает она, не поднимая взгляда. – Кехси не может позволить себе отдать видящую.

У меня нет времени удивляться её словам – Котолин врывается в хижину. Жофия следует за ней по пятам. Когда она видит меня, держащую в руках волчий плащ, то надменно втягивает воздух, раздувая ноздри. Хочется верить, что Котолин привела Жофию только назло мне, но ведь та действительно одна из лучших ковательниц в селении.

– Ты, наверное, знала, всё это время, – жалобно говорит Котолин. – Знала, что им нужна видящая.

– Я подозревала, – признаёт Вираг. – Но не могла сказать со всей уверенностью. Я также думала, что они могут погибнуть по пути сюда. Думала, что король решит иначе. Но видение есть видение. Теперь у нас мало времени.

Открываю рот, чтобы сказать хоть что-то, что угодно, но пальцы Вираг неловко взъерошивают мои волосы, разглаживая узлы и колтуны. Издаю слабый возглас протеста. Нутро сжимается в панике.

Вираг открывает маленький фиал и выливает содержимое себе в ладони. Оно похоже на белую пыль и пахнет приторно-сладко. Вираг втирает смесь мне в волосы, словно месит тесто для жареных лепёшек.

– Толчёная асфодель, – говорит она. – Сделает твои волосы белыми.

– Не думаешь же ты, что Охотников обманет немного краски, – усмехается Жофия.

Мне в живот словно всадили нож.

– Вираг…

Но она не произносит ни слова. Вместо этого видящая поворачивается к Жофии.

– Охотники не ожидают увидеть Котолин, – говорит она. – Они хотят увидеть просто видящую. И всё же тебе придётся выковать немного серебра.

С глубоким скорбным вздохом Жофия наклоняется и начинает петь – слишком тихо, чтобы я могла разобрать слова. Зато мелодию я узнаю сразу – это песнь Вильмёттена. Прежде чем совершить свои великие деяния и заключить сделки с богами, Вильмёттен был бардом, скитающимся по городам с кантеле[1] за спиной, в надежде заработать на хлеб и вино. Эта часть истории всегда нравилась мне больше всего – та часть, где герой был просто человеком.

Та самая песнь, которую мама пела мне, когда мы прятались в безопасности в нашей хижине, а в чёрном летнем небе бесновались гром и молнии. До того, как я вынуждена была стать подопечной Вираг.

До того, как Охотники забрали у меня мать.

Лишь однажды я испытала такой страх. И сейчас он настиг меня вспышками, глубоко похороненными воспоминаниями. Мамина рука, выскальзывающая из моей ладони. Тусклое мерцание её серого плаща, когда она скрылась в лесу. Прядь волос, которую она вложила мне в ладонь, прежде чем покинула меня навсегда.

Я хочу вскрикнуть, но крик замер где-то в груди, вырвавшись лишь едва оформленным всхлипыванием.

Уже неважно, что я плачу прямо на глазах у Котолин и Жофии. Неважно, что Вираг может выпороть меня. Неважно, что в этот самый миг я сама вручаю им подтверждение, какая я на самом деле трусиха. Всё, что я вижу, – это мамино лицо, размытое в пятнадцатилетних воспоминаниях, отдаляющееся, тающее, тающее…

Вираг берёт меня за подбородок. Сквозь слёзы вижу, как плотно сжаты её губы, как суров её взгляд.

– Послушай, – резко говорит она. – Все мы должны сделать всё возможное, чтобы сохранить наше племя живым. Мы не можем позволить королю заполучить силу видящей. Ты понимаешь?

– Нет, – сдавленно отвечаю я, чувствуя, как сжимается горло. – Я не понимаю, почему ты хочешь послать меня на верную смерть.

Вираг, резко вздохнув, отпускает меня, признавая поражение. Но уже в следующий миг она суёт мне небольшой кусочек полированного металла. Вглядываюсь в своё отражение, немного искажённое изгибами кованого зеркала. Лицо Котолин парит рядом с моим – две полярные звезды в темноте хижины. Наши волосы блестят, как свежая изморозь. Мои не совсем белые, скорее – грязно-серые, закопчённые, как жидкая сталь.

Возможно, этого достаточно, чтобы провести Охотника, но на этом наше сходство заканчивается. Я невысокая, с крепкими руками и ногами, а Котолин похожа на гибкую иву – узкие гордо расправленные плечи, тонкое тело, длинные пальцы и хрупкие кости запястий. Кожа у неё молочно-белая, и видны голубоватые вены – словно перепончатый лист, сквозь который видно солнечный свет. А мои волосы – были – рыжевато-каштановые, словно рыжина маминой гривы была процежена, как вода, и передана мне. Мутно-зелёные глаза, маленький хмурый рот. Щёки и нос у меня постоянно розовые, а на подбородке – целая сетка шрамов, словно щетина, потому что я постоянно бегаю в чаще.

Я ожидаю увидеть, что она злорадствует, светится от радости. Но красивое лицо Котолин отражает такой же ужас, как и моё. Лишь в этот миг мы стали совершенным зеркальным отражением друг друга.

«Лгунья, – хочу сказать я. – Всего час назад ты хотела, чтоб меня забрали».

Протягиваю руку, чтобы коснуться спрятанной в левом кармане косы, но сейчас это не приносит мне утешения.

– Ивике.

Голос Котолин такой тихий, приглушённый. Никогда не слышала его таким. Я смотрю на неё в зеркало, но не оборачиваюсь.

– Ивике, я не хотела…

– Ещё как хотела, – стиснув зубы, отвечаю я. – Или же ты лжёшь. Что же хуже – лгунья или чудовище?

Она не отвечает. Я ожидаю, что Вираг снова меня отругает, но даже она сейчас молчит. Пение Жофии стихло, последняя нота мелодии так и не отзвучала. И в тихом пространстве незавершённой песни я слышу его – стук копыт по земле.

Жители селения выстроились аккуратными рядами, распрямив спины, вскинув головы, вглядываясь в жерло чащобы. Впереди – женщины и девочки, позади – мужчины и мальчики. Все клинки убраны в ножны, все стрелы – в колчанах. Вечер, наполненный комариным звоном, окутывает нас тяжёлым полотном. Вираг проводит меня сквозь самое сердце толпы, раздвигая девушек в чистых плащах. У женщин и девочек по два лица – волчье и их собственное. Их человеческие лица покрыты масками стойкости и безмолвия, и даже самые младшие знают, что нельзя дрогнуть. Но когда я прохожу мимо них, их губы поджимаются, а глаза расширяются. Борока тихо ахает, но тут же прикрывает рот ладонью. Я едва нахожу в себе силы взглянуть на неё.

А потом могу смотреть только на Охотников.

Они выступают вперёд, проходят сквозь наши запуганные обездвиженные деревья. Их четверо, верхом на обсидианово-чёрных конях, у каждого на груди – знак их священного ордена. Каждый Охотник носит доломан[2] из искусно расшитого шёлка, а поверх него – чёрный шаубе, такой же лохматый шерстяной плащ, который любят пастухи Малой Степи. Мне почти хочется рассмеяться, когда представляю Охотников как скромных пастухов. Они не носят мечей, но на поясе у каждого висит огромный стальной топор, такой тяжёлый, что кажется чудом, как они не сваливаются набок со своих лошадей.

Что почувствовала мама, когда увидела зловещий блеск этих топоров?

У троих Охотников волосы коротко острижены, и из-под неровно торчащих всклокоченных прядей видна изувеченная кожа. Мальчиками они носят длинные волосы, которые стригут в день своих восемнадцатых именин – в тот самый день, когда король вручает им топоры. Они сжигают свои длинные волосы в общем костре, и в ночное небо поднимается сноп искр и ужасный запах. Такова их жертва Принцепатрию, и взамен он обещает отвечать на их молитвы.

Но истинная сила требует больше, чем волосы. Я перевожу взгляд на четвёртого Охотника, чьи волосы длиннее, вьются тёмными завитками на затылке. Кожаная повязка скрывает его левый глаз… или отверстие, где должен быть глаз.

Лишь самые преданные и набожные юноши расстаются не только с волосами. Глаз, ухо, розовый кончик языка. Мизинцы или кончики носов. К тому времени, когда они становятся мужчинами, у многих из них отсутствуют небольшие кусочки плоти.

Каждый мускул моего тела напряжён, свёрнут, как холодная готовая к броску змея, под грузом тысячи непринятых решений. Я могла бы сбежать. Могла бы закричать. Могла бы, заикаясь, выдать Охотникам правду.

Но я представляю, что случится, если я так поступлю: их топоры пронесутся сквозь толпу, рассекая плоть, как ножницы – шёлк, дробя кости до самой сердцевины. Кровь окрасит наши волчьи плащи в алый. Помню, мама уходила молча, и в её глазах не стояли слёзы.

Касаюсь её косы, спрятанной в левом кармане штанов, и золотой монеты – в правом. Мне едва хватило времени, чтобы достать их, прежде чем Котолин поменялась со мной плащами.

Одноглазый Охотник наклоняется к своему соратнику. Я с трудом слышу слова, которые он произносит, – кажется, что-то вроде:

– Приведи её.

– Иген, копитанъя.

Несмотря на то, что я пытаюсь храбриться, сердце бешено колотится. Я склоняюсь ближе к Вираг, говорю тихим яростным шёпотом:

– Это не сработает. Они поймут, что я – не видящая. А потом вернутся за Котолин… или что похуже.

– Путь до столицы занимает в лучшем случае полмесяца, – отвечает Вираг со странной безмятежностью. – Достаточно времени, чтобы видения изменились.

Её слова хлещут сильнее, чем тысяча ударов плетью. Я хочу спросить, почему она вообще согласилась воспитывать меня, после того как маму забрали, – неужели лишь для того, чтобы при первой же возможности использовать меня как щит перед Охотниками. Но я не могу сказать ничего из этого – приближается Охотник. И в тот миг я с ужасом понимаю, что, возможно, уже ответила на свой вопрос: меня выращивали как гуся на убой, просто на тот случай, если этот момент однажды наступит.

Охотник останавливает коня в паре дюймов от меня. Его взгляд скользит по мне небрежно, словно я – скот, выставленный на продажу.

– Это и есть молодая видящая?

– Да, – отвечает Вираг. – Двадцати пяти лет от роду и уже вполовину так же искусна, как я сама.

Щёки у меня вспыхивают. Охотник оглядывается на своего капитана, и тот коротко кивает. Конечно же, он не попросит Вираг доказать – только дурак может пытаться обмануть Охотников. И тогда он говорит:

– Дайте ей коня.

Вираг обращается к ближайшей девушке – юной целительнице по имени Анико – и отдаёт ей тихий приказ. Анико проскальзывает сквозь толпу жителей и исчезает. Минуту спустя она возвращается, ведя под уздцы белую кобылу.

Охотник спешивается. Из поясной сумки он извлекает короткую верёвку. Не сразу, но я понимаю, что он собирается связать мне руки.

«У мамы тоже были связаны руки, когда её забрали?» Никак не могу вспомнить. Я дрожу, словно деревце в зимнюю бурю.

Охотник чуть наклоняется, пока связывает меня, и я поражаюсь, как молодо он выглядит – даже моложе меня самой. Ему не больше двадцати, а король уже сделал из него чудовище.

Закончив, он забирает поводья кобылы у Анико и подводит лошадь ко мне. Очевидно, я должна взобраться в седло, но руки у меня связаны, а колени дрожат, едва удерживая мой вес.

– Ну же, в седло, – говорит капитан, чувствуя мою нерешительность.

Скольжу взглядом по поляне, пока наконец не встречаюсь с ним взглядом. Его единственный глаз – чёрный, холодный, как ночь новолуния.

Я ошеломлена, как быстро страх покидает меня, оставив после себя только отвращение. Ненавижу его так сильно, что даже дыхание перехватывает. Ненавижу его больше, чем Котолин, больше, чем Вираг, больше даже, чем смутный образ Охотника, тёмную фигуру из худших моих кошмаров. Хотя я знаю, что лет ему недостаточно, что он не мог совершить этого, я ненавижу его за то, что он забрал у меня мать.

Никто из селян не шелохнулся, когда я неуклюже взбираюсь на спину кобылы, дрожа так, словно меня саму охватило видение. Я не могу не смотреть в толпу, не искать заплаканные глаза или скорбно сложенные губы, но вижу лишь их бесстрастные маски, бледные и пустые. Одна только Борока выглядит так, словно вот-вот расплачется, но её ладонь прижата к губам, а ногти прорезали на щеке кровавые полумесяцы.

Я давно уже не ждала от них любви, но мне всё равно стало больно от того, с какой лёгкостью они отдавали меня. Я – хорошая охотница, одна из лучших в деревне, пусть я и не умею ковать себе наконечники для стрел. Годами я выполняла для Вираг тяжёлую работу, пусть даже всё время бормотала проклятия. Я убила и освежевала половину дичи на их пиршественных столах.

Но ничто из этого не имеет значения. Не обладая ни каплей магии, единственное, на что я гожусь, – это стать жертвой.

Теперь я сижу на спине кобылы, сжимая поводья онемевшими пальцами. Жофия неохотно заплела несколько прядей моих волос в дюжину тонких причудливых косиц, тонких, как рыбьи кости, а остальные струятся по спине, свежевыкрашенные в белый. Волчий плащ наброшен на плечи, и я помню каждое из тех мгновений, когда мечтала иметь свой собственный. Такое ощущение, что Иштен играет со мной самую жестокую свою шутку.

– Поехали, – резко произносит капитан.

На этом и закончился их визит. Они приходят, забирают и уходят. Наше селение заплатило дань – жестокую, человеческую дань, – и это всё, чего хотят Охотники. Холодная краткость всего этого заставляет меня ненавидеть их ещё сильнее.

Моя лошадь бежит вперёд, чтобы присоединиться к Охотникам, стоящим на краю леса. Их длинные тени омывают наше селение, словно тёмная вода. Когда я приближаюсь, то слышу шелест листвы, шёпот ветра, словно зовущий меня по имени. Скорее всего, у меня просто разыгралось воображение, ведь я надеялась хотя бы на единственное слово прощания. Деревья действительно говорят, но на языке, который все мы давно перестали понимать, – на языке, который даже старше древнерийарского.

Встречаю безжалостный взгляд капитана. Я не оглядываюсь, когда моя лошадь пересекает порог Кехси и Эзер Сема, но деревья смыкаются за мной, сплетаясь в кружево тонких ветвей и колючих зарослей, словно лес поглотил меня целиком.

Глава вторая

Мне никогда не доводилось оказываться в лесу ночью. Как только солнце садится, мы не отходим далеко от границ Кехси, где деревья зелены летом и сбрасывают листву осенью. И, разумеется, мы не забредаем в истинный лес – чащобу за кромкой знакомого леса, клокочущую, тёмную. Здесь деревья не подчиняются законам богов, повелевающим меняться с каждым сезоном или расти вверх, протягивая к небу изящные ветви. Мы проезжаем мимо деревьев в их полном весеннем наряде, с пышной листвой и тонкими белыми цветами, а потом – мимо гниющих мёртвых деревьев, почерневших до самых корней, словно их поразила мстительная молния. Мы проезжаем мимо деревьев, обвивающих друг друга, словно два древесных любовника, заключивших друг друга в вечные объятия. А потом – мимо тех, чьи ветви гнутся к земле, словно их тянет не к небу, а к глубинам Подземного Мира.

Я даже не думаю бояться леса – страх перед Охотниками поглощает меня. И хотя я не пытаюсь запомнить их по именам, всё же быстро запоминаю. Молодой светловолосый Охотник, связавший меня, – Имре, крепкий мужчина постарше с луком и колчаном на боку – Фёрко, а угрюмый Охотник за моей спиной – Пехти. Всякий раз, как я осмеливаюсь посмотреть через плечо, я вижу, как Пехти буравит меня взглядом, наверняка желая разрубить мне спину своим топором. Наконец я вообще перестаю оборачиваться.

– И когда же ты собираешься очаровать нас своей магией, волчица? – спрашивает Имре, когда мы проезжаем мимо рощицы, где растут деревья с мясистыми зловонными плодами, цветом похожими на мутную речную воду.

Я напрягаюсь. «Волчица» – одно из многочисленных прозвищ, которыми нас наделили, но мне его выносить тяжелее других. В конце концов, я не наделена магией, и я не сделала ничего, чтобы заслужить этот плащ, который сейчас лживо висит у меня на плечах.

– Я не выбираю, когда меня посещают видения, – отвечаю я, надеясь, что он не замечает, как от лжи у меня вспыхивает лицо.

– Немного в этом пользы. Разве вас не обучают, как вызывать видения?

Его небрежный тон пугает меня даже больше, чем свирепое молчание Пехти. Разговор между хищником и добычей не должен быть лёгким.

– Этому нельзя научить.

– А-а. – Голубые глаза Имре блеснули. – Так же, как нас в Священном Ордене Охотников не учат страстно ненавидеть всех язычников. Ненависть у нас в крови.

Я крепче стискиваю поводья, и что-то внутри меня сжимается.

– Стало быть, ты меня ненавидишь.

– Конечно, – отвечает Имре. – Но в отличие от того олуха, который едет сбоку от тебя, или простака за твоей спиной, я уж лучше проведу время за разговорами, чем буду просто пялиться в темноту в ожидании смерти.

– Возможно, остальные предпочли бы умереть в тишине, – бормочет Фёрко.

– Охотники не боятся смерти, – серьёзно замечает Пехти. – Принцепатрий приветствует нас, даруя вечную славу.

– Только если погибнешь с честью. А я лично собираюсь сбежать с криками, как только увижу пару глаз во тьме.

– Не смешно, – рычит Пехти, пуская своего коня в галоп, чтобы одарить Имре стальным взглядом.

– Не волнуйся, Пехти. Я просто дразнюсь. Обещаю, я буду защищать тебя, когда явятся чудовища.

Кончики ушей у Пехти краснеют.

– Твои шуточки сведут тебя в могилу раньше срока.

– Лучше уж погибнуть молодым с улыбкой на лице, чем прожить долгую жизнь, ни разу не рассмеявшись.

– Если б ты в самом деле в это верил, то не стал бы Охотником, – замечает Пехти.

– Тихо.

Это голос капитана. Я не слышала, чтобы он говорил, с тех самых пор, как мы оказались в чаще. И говорит он тише, чем я ожидала, – словно стыдится своей власти. Конечно же, я не решилась спрашивать, как его зовут. А в редких случаях, когда к нему обращаются его солдаты, они зовут его копитанъя. Он не буравил меня убийственным взглядом, как Пехти, и не пытался вовлечь в ужасающие беседы, как Имре, но я боюсь его больше, чем всех их, вместе взятых. Несмотря на мягкость голоса, отсутствующий глаз говорит об одном – о фанатичной преданности его богу, а это означает куда большую ненависть к язычникам и волчицам, чем у любого из этих стриженых мужчин.

Капитан останавливается на тропе. Мы останавливаемся позади, и я смотрю вниз на землю, почти ожидая, что увижу внутренности или свежий труп. Но это – всего лишь круг, выдавленный в грязи. Я могла бы подумать, что это был несчастный случай, или, возможно, какой-нибудь зверь волочил хвост по земле, но потом вглядываюсь внимательнее. Дальше на тропе виднеются расщеплённые следы, а за ними безошибочно угадываются спотыкающиеся следы босого человека. Глядя на это, я чувствую головокружение и тошноту.

Следы уводят нас прочь от круга, к дубовой роще, где деревья растут так тесно. Листья у них коричневые, мёртвые, сплетённые, как старая тростниковая крыша хижины Вираг. На стволах вырезан такой же круг, а корни – зловонные, чёрные. До нас доносится запах испорченного мяса.

– Нам разведать, копитанъя? – спрашивает Фёрко, берясь за топор.

Капитан молчит, оглядывая рощу. Он поворачивает голову из стороны в сторону, чтобы рассмотреть всё как следует, несмотря на отсутствие глаза. На мгновение его взгляд останавливается на мне, и я чувствую, как на месте внутренностей во мне открывается холодная тёмная яма.

– Нет, – отвечает он. – Движемся дальше.

К тому времени как мы останавливаемся на ночь, я планировала побег уже раз семь. Спрыгнуть с лошади и скрыться за деревьями прежде, чем Охотники успеют меня остановить. Перерезать верёвку, стягивающую запястья, острым камнем и сбежать обратно в Кехси. Помолиться Иштену, чтобы Охотники погибли где-нибудь в лесу и никогда меня не нашли. Помолиться, чтобы король не решил наказать весь Кехси за мою уловку и не повелел сжечь наше селение дотла, как его прадед, Святой Иштван, сделал с остальными языческими племенами.

Уж лучше я буду вглядываться в ужасное гнилое сердце чащи, чем смотреть в лица Охотников и на их топоры. Знаю, я трусиха, а может, и дура. Но судьба моей матери – порхающая птица, за которой я отказываюсь следовать. Я не могу смириться с мыслью, что Охотники убьют крохотную часть её, оставшуюся во мне – слепок нашей общей крови.

Наконец нам разрешают разбить лагерь на небольшой полянке, окружённой рощицей берёз. Бледная кожа деревьев наполовину сброшена. В мёртвой траве разбросаны спирали тончайшей бересты, и всё ещё слабо, но безошибочно угадывается запах мяса, слишком долго пролежавшего на солнце. Пехти и Фёрко исследуют местность в поисках безопасного укрытия, держа топоры наготове. Я не могу не смотреть на лук и колчан на спине Фёрко, и мои мышцы чуть дрожат от глубоко впечатанной в них памяти. Никогда больше я не буду стрелять из лука. Имре собирает поленья и сухие листья для костра и складывает их на землю перед капитаном. Я стою, прижавшись к боку своей кобылы, и мои запястья всё ещё болезненно связаны.

Капитан стягивает перчатки и соединяет свои ладони. В тот миг я думаю, что сейчас он начнёт молиться, и хочу отвернуться в отвращении. Но вместо этого он произносит единственное слово:

– Магвила́гит.

Он произносит это словно вопрос или вежливую просьбу, с той же самой почтительной интонацией, которая так изумила меня прежде. И в следующий миг огонь с рёвом оживает перед ним.

Я не в силах удержать встревоженный возглас, соскользнувший с моих губ, равно как и последовавшее за этим обвинение.

– Я полагала, Охотники осуждают все проявления магии.

– Это не магия, – отвечает Имре, подпитывая огонь пятнистой веткой берёзы. – Это вера. Единственная сила, которой мы наделены, – это та, которую дарует нам Крёстный Жизни. Мы просим, и Он отвечает.

– Он всегда отвечает?

Тень покрывает лицо капитана.

– Он вознаграждает за верность, – отвечает Имре. – Чем сильнее ты предан, тем большей силой Он тебя наделяет. Не думаю, что Он когда-либо отказывал в просьбе Иршеку.

С дрожью я встречаю его взгляд, собираясь спросить, кто такой Иршек, но не уверена, что рискну задать ещё один вопрос.

– Иршек – воплощение высшей религиозной власти в Ригорзаге, – говорит Имре, опережая мой вопрос. – И ближайшее доверенное лицо короля. Кира́й Иш Сентше́г – королевская власть и божественная. Считай это двумя столпами, на которых держится королевство.

Я вообще не хочу о них думать. В таком королевстве нет места волчицам. И пока горит костёр капитана, я вспоминаю все те моменты, когда сама пыталась сотворить огонь. Сколько часов я проводила, склонившись над очагом Вираг, отчаянно пытаясь призвать хотя бы крохотный огонёк на кончиках пальцев. А Вираг стояла надо мной, скрестив руки на груди, повторяя всё те же байки, которые никогда не приносили мне никакой пользы.

– Чтобы пользоваться дарами, ты должна знать их происхождение, – говорила она. – Помнишь сказание о том, как Вильмёттен впервые добыл огонь? Однажды поздно ночью Иштен сбросил с неба звезду. Вильмёттен наблюдал, как она падает в Срединный Мир и тонет в море. Он нырнул за звездой в воду, надеясь спасти её и завоевать благосклонность Иштена. Но когда он достиг дна океана, то увидел, что звезда сияет ярким синим пламенем даже под водой. Вильмёттен не мог держать её в руках и плыть одновременно, потому положил звезду в рот и проглотил. А когда Вильмёттен вернулся на берег, звезда всё ещё дышала внутри его, и он мог сотворять огонь без кремня.

– Я знаю это сказание, – огрызалась я. – У меня просто не получается.

Вираг тогда вздыхала, качая головой, а если оказывалась в особенно отвратительном настроении – заставляла меня оттирать ей тунику в наказание за мой промах и дерзкий рот.

Но через некоторое время она перестала смотреть, как я тщетно сижу у её очага, а я вообще перестала пытаться творить магию. Вызывать огонь было самым простым в освоении из всех даров. И если я не могла даже этого, то разве могла я надеяться, что сумею выковывать металл или залечивать раны?

Я всегда думала, что она меня как-то обманывает, что есть некий секрет, которым владели и она, и остальные женщины и злорадно от меня скрывали. Я знала сказания так же хорошо, как и любая из них, но этого всё равно было недостаточно. Но проще было думать так, чем считать, что я проклята, или что в моей крови есть что-то странное и пагубное.

Хочется потянуться к золотой монете в кармане, но руки у меня связаны. У костра с другой стороны капитан раскладывает свою циновку. Прямо под сгибом колена к его сапогу крепится небольшой нож; стальная рукоять блестит в свете костра.

– Похоже, всё чисто, копитанъя, – говорит Пехти. – Я буду охранять первым.

Интересно, что он имеет в виду – охранять отряд от меня или от чего-то, таящегося в лесу. Это мы можем даже не надеяться разглядеть, прежде чем оно убьёт нас. «Эзер Сем» означает «Тысячеглазый». Если вглядываться во тьму чащобы слишком долго, в конце концов нечто взглянет на тебя в ответ.

Изнеможение начинает разъедать мой страх, размывать, как берег реки после ливня. Невозможно сказать наверняка, как долго мы были в лесу, но тело у меня болит, словно я ехала верхом целый день или дольше. Имре и Фёрко устраиваются у огня, положив головы на свои мешки с вещами.

Капитан выжидающе смотрит на меня; его единственный глаз не мигает. Когда я не шевелюсь, его пальцы тянутся к топору, и Охотник вытаскивает оружие со странной мертвенной нерешительностью, словно не может точно оценить его вес в своих руках. «Глупо», – мысленно осекаю себя я за такую оценку. Этот мужчина и его клинок закалены и отточены как раз для убийства языческих девушек вроде меня.

Он сокращает расстояние между нами в три длинных шага. Я представляю траекторию взмаха его топора – дугу, которую оружие очертит, чтобы достигнуть моей шеи. Но возможно, я смогу лучше оценить опасность, посмотрев ему в глаза… в глаз. Уголок опущен, ресницы отбрасывают лёгкую тень на скулу мужчины.

Не говоря ни слова, капитан упирает рукоять топора мне в спину, прямо между лопатками. Сквозь волчий плащ и тунику под ним я чувствую давление древка, его сокрытую подлость. Капитан сглатывает, и его кадык чуть дёргается.

Ноги у меня подкашиваются, когда я опускаюсь на землю. Интересно, он чует сдержанную ненависть в том, как я стиснула зубы, или только видит страх на моём побелевшем лице? Интересно, доставляет ли ему удовольствие видеть меня на коленях? Я не дышу, пока капитан не возвращается на свою циновку, а его единственный глаз всё ещё смотрит на меня.

Я должна спать, но мой взгляд то и дело обращается к ножу, закреплённому на его сапоге.

Ночь в Эзер Семе наступает иначе. Ветер стихает, как только садится солнце. Тени обретают причудливые формы, словно обрастая когтями и клыками. Через несколько часов пламя угасает – больше угли, чем огонь, – и я уже не вижу дальше чем на фут. Слышу только тихое сонное дыхание Охотников и шелест мёртвой листвы, где что-то движется за границей деревьев.

Я не могу украсть нож капитана, не разбудив его. Может, я сумею ускользнуть, пока они спят, и скрыться во тьме чащобы. Я рискну повстречаться с чудовищами. Охотники хуже.

Стиснув зубы, я приподнимаюсь на локтях, потом на коленях. Вскакиваю на ноги, морщась от боли в усталых мышцах, напрягшихся и изогнувшихся. Я делаю два осторожных шага назад, останавливаюсь, прислушиваясь к чьему-то движению. Ничего. Поворачиваюсь лицом к холодной абсолютной черноте.

Не успеваю я отойти шагов на пятьдесят от лагеря, как что-то цепляется за ворот моего плаща. Внутри вскипает крик, который я тут же проглатываю. Пытаюсь привыкнуть к темноте, чтобы разглядеть, что за ужасное существо схватило меня. Но всё, что я слышу, – это тяжёлое дыхание человека. Чувствую горячую смертную руку на своём горле.

Из темноты вспыхивает тускло-жёлтым фонарь, освещая полумесяц его лица – покрытый щетиной подбородок, покрасневший нос с треснувшими сосудами. Это не чудовище. Это Пехти.

Испускаю вдох, который похож на дрожащий смех. Мой план побега сорвался, не успев начаться, а я просто дура… обречённая дура.

– Что ты хочешь со мной сделать?

– То, что нашему капитану не позволяет совершить его набожность, – отвечает Охотник, доставая топор.

В тот самый миг я понимаю, что совершила ужасную ошибку. В лице Пехти не осталось ничего человеческого. Губы изогнулись в оскале, обнажая похожие на острый лёд клыки, и даже белки его глаз, кажется, горят, пронизанные красным.

Фонарь падает на землю, свет наполовину затенён опавшими листьями. В приглушённом свете я вижу вспышку топора Пехти и откатываюсь, едва не опоздав. С яростным воем Пехти прыгает на меня, прижимает к траве. Я борюсь, силясь скинуть его, но он слишком силён. Мои руки беспомощно дёргаются, когда он, стиснув зубы, достаёт нож из голенища сапога.

Его лицо болезненно блестит от пота, отливая ярко-зелёным в свете фонаря. Пехти тяжело дышит, его сердце бешено колотится – чувствую это, потому что наши грудные клетки соприкасаются. Словно кто-то стучит в дверь моей груди. Животный инстинкт вытесняет страх. Движимая безумным, неистовым желанием жить, я вскидываю голову и впиваюсь зубами ему в ухо.

Он кричит, и я вырываюсь изо всех сил. Кровь брызжет в воздух, густыми нитями падает на мой волчий плащ – на красивый белый волчий плащ Котолин. Пехти скатывается с меня, всхлипывая и хватаясь за голову.

Сплёвываю мышцы и сухожилия, вытираю с лица его кровь.

– Ты хотел дикую волчицу, – говорю я сдавленным голосом, совсем не похожим на мой собственный. – Получи.

– Не я, – стонет Пехти. – Король. Он не… он не станет делать то, что должно быть исполнено. Скорее позволит своей стране сгореть, чем избавить королевство от чумы язычества.

От его слов меня бросает в дрожь. Я убеждаю себя, что это – бред сумасшедшего, только что лишившегося уха. И этот миг моего замешательства даёт ему шанс. Пехти снова нависает надо мной, упирая лезвие мне в горло.

– Ты не заслуживаешь такой чести, как быстрая смерть, – рычит он. Нож вонзается в мою кожу – не настолько глубоко, чтобы убить, но достаточно, чтобы обернуть вокруг моей шеи алый ошейник. Достаточно, чтобы заставить меня всхлипнуть и зажмуриться. По крайней мере, мой выбор – умереть, не глядя ему в лицо, пугающее, отупевшее от жажды крови.

И вдруг я больше не чувствую его вес. Распахнув глаза, вижу, как капитан поднимает с меня Пехти и швыряет его на землю, обмякшего, бескостного. На миг сердце замирает от облегчения, почти от благодарности, прежде чем мной снова овладевает отвращение. Я ненавижу холодную черноту глаза капитана, резкий изгиб его челюсти, пусть он даже и оттаскивает Пехти от меня.

Пехти съёживается под блеском капитанского топора, плачет.

– Приказ был привести волчицу в столицу, а не калечить её и не убивать. – Капитан повышает голос, чтобы перекрыть вопли Пехти.

– Кира́й Иш Сентше́г! – вопит он. – Королю отдана лишь половина моей верности. Я должен совершить праведное деяние, во имя истинного бога и во имя Нандора…

– Топор в твои руки вложил король, – осекает капитан, но я вижу, как на миг на его лице вспыхивает что-то похожее на панику. – Ты предал корону.

– А как же она? – Пехти указывает на меня дрожащим пальцем. – Она обесчещивает само имя Ригорзага своей презренной языческой магией.

Капитан коротко смотрит на меня, но я не могу прочитать его взгляд.

– Её судьбу предстоит решать королю.

Подбегают Имре и Фёрко с топорами наготове, у обоих волосы взъерошены со сна.

– Что происходит? – спрашивает Имре.

– Она откусила мне ухо, – скулит Пехти.

– А ты пытался меня убить, – дрожащим голосом напоминаю я.

– Предатель. – Фёрко сплёвывает на землю перед ним. – Ты же знаешь, какие приказы отдал король.

– И я должен исполнять приказы короля, который попирает волю Бога? – Пехти вдруг перестаёт дико, отчаянно вращать глазами. На миг его взгляд становится ясным. Из ошмётков уха струится кровь. – Когда есть другой? Тот, кто наденет корону и будет чествовать Принцепатрия в своём правлении? Нандор…

– Не смей, – слова срываются с губ капитана белым облаком. – Не смей повторять это имя.

Имре сводит брови, но хватка на его топоре не ослабевает.

– Ты знаешь, как карается предательство, Пехти.

Пехти снова плачет и не отвечает.

Капитан переводит взгляд с Фёрко на Имре.

– Подержите его.

Оба Охотника бросаются к Пехти, и он воет. Имре и Фёрко переворачивают его на спину, прижимая руки к земле, заставляя раскинуть их. Я всё смотрю, смотрю, а в моей груди нарастает ужас. Капитан стоит у ног Пехти. Мех на его чёрном шаубе вздыблен. В свете фонаря лицо Пехти блестит от слёз.

Имре коленом прижимает кисть Пехти к земле. Вынув из голенища нож, он достаёт клинок из ножен и суёт рукоять в рот Пехти.

– Закуси, – велит Имре. С удивлением понимаю, что его лицо тоже мокрое.

Я хочу было протестовать, но вспоминаю безумное, чудовищное выражение лица Пехти, когда он прижимал нож к моей коже. И слова умирают прежде, чем я успеваю что-то произнести.

Топор капитана очерчивает аккуратную дугу, опускаясь аккурат под левым плечом Пехти. Стремительный взмах взъерошивает мех его шаубе, но когда лезвие зарывается в землю, мех снова лежит гладко.

Долгое мгновение лес молчит. Фёрко и Имре встают. Капитан поднимает топор; с серповидного лезвия стекает что-то вязкое и чёрное. Сонным вялым движением, словно его только что разбудили, Пехти ёрзает по траве, поднимает голову. Когда поднимается его тело, рука не движется следом.

Вижу белую костяную шишку, выступающую из его плеча, и искалеченную плоть, словно усыпанную драгоценными камнями, алыми, как перезревшие ягоды. Вижу рваные лоскуты кожи, наброшенные на обрубок его руки, вяло развевающиеся на слабом ветру.

Нож выпадает изо рта Пехти. Его крик громче, чем любой звук, который мне доводилось слышать. Мой желудок сжимается, словно кулак. Сгибаюсь пополам, уперевшись ладонями во влажную землю, и меня рвёт.

Глава третья

Пехти рыдает всю ночь, не прекращая. После того как Фёрко прижёг его плечо раскалённым лезвием, Имре перевязал рану полосками мешковины и кожи, и пучками сухих листьев, смоченных живицей. Смотрю на них, сгрудившихся у затухающего костра. Во рту всё ещё стоит привкус желчи. Капитан, стоя над потерянной рукой Пехти, соединяет ладони и шепчет поминальную молитву. По всей длине отрубленной руки проносится бело-голубое пламя, яркое, как хвост горящей кометы. Пальцы Пехти тают, словно комочки свечного воска. Костяшки остаются лежать в земле, словно какая-то странная белая флора. Кажется, меня сейчас снова стошнит.

Жалкий рассвет ползёт по лесу; золотистые и розовые лучи восхода пробиваются сквозь тёмную решётку ветвей деревьев и папоротников, выдавливая цвет. До меня дотягивается лишь бледный жёлтый отблеск. Падает на мои трясущиеся руки, покрытые мелкими царапинами от ладоней до ногтей, на пятна засохшей крови на моём волчьем плаще. Падает на капитана, окрашивая его чёрный шаубе в серебристый от пылинок. Падает на Пехти, грудь которого вздымается от рваного дыхания, каждый вздох – насилие. Его побелевшие губы размыкаются, исторгая хриплый стон.

– Ты приманишь всех забытых богом чудовищ Эзер Сема прямо к нам, – рычит Фёрко. Носком сапога он подталкивает нож Имре к Пехти. – Закуси, если нужно.

Пехти не отвечает. Его ресницы вяло подрагивают, словно мотыльки.

Ни я, ни Охотники не спали. Рана у меня на горле всё ещё влажная и открывается всякий раз, когда я пытаюсь заговорить, поэтому я держу губы крепко сжатыми. Сосредотачиваюсь на том, чтобы подавить урчание в животе, когда капитан направляется ко мне, и опавшие листья хрустят при каждом его шаге.

– Встань, – велит он.

Сердце замирает, когда я поднимаюсь. Теперь, когда я знаю, что король хочет, чтобы меня доставили в столицу целой и невредимой, я, наверное, должна чувствовать себя смелее. Но когда вспоминаю о его клинке, отсекшем руку Пехти, желание храбриться исчезает. Клятва королю до сих пор кажется слишком хлипким щитом между мной и капитанским топором.

– Полагаю, я должна поблагодарить вас, – говорю я, чувствуя, как в горле пересохло. – За то, что спасли мне жизнь.

Не встречаясь со мной взглядом, капитан отвечает:

– Я не вижу славы в спасении волчиц, а свои обеты храню не ради вашей благодарности.

В груди вспыхивает гнев. Охотники настолько же набожны, насколько жестоки, и всякое возмездие, которое они желают обрушить на меня, сдерживается их глупой верностью богу.

– Вам, должно быть, жаль.

– Этого я не говорил, – он бросает на меня быстрый испытующий взгляд. – И ты вполне могла обойтись без моей помощи. Ты откусила Пехти ухо.

Чувствую лёгкий укол стыда лишь потому, что сама подтвердила байки Охотников о варварстве язычников. Но потом я вспоминаю дугу, очерченную капитанским топором, повязку на его отсутствующем глазу, и стыд гаснет быстро, слово затушенная свеча.

– Я думала, отсутствующие части тела делают Охотников могущественнее, – говорю я. – Возможно, ему стоит поблагодарить меня.

– У Охотников нет никакой особой силы, – отвечает капитан. – Есть лишь сила Принцепатрия, текущая сквозь нас, и мы – Его смиренные слуги.

– В Кехси мы боимся не слуг. Мы боимся дикарей с топорами.

Ожидаю, что мой укол заденет его, но капитан лишь изгибает бровь. Он говорит совсем не как дикарь с топором. Голос у него размеренный, а язык красноречив. Я решаю, что он просто исключительно умный солдат. Но всё-таки солдат.

– Но должно быть, вы боитесь гнева ваших богов, – говорит он наконец, – если посмеете свернуть с их праведного пути.

– Нет, – отвечаю я изумлённо. – Наши боги не ждут от нас совершенства.

Так же как мы не ждём от наших богов логики и смысла. Они непостоянны, упрямы, беспечны и снисходительны, как и мы. Разница лишь в том, что в своей ярости они сжигают дотла целые леса, а в своей жажде выпивают досуха целые реки. От их радости расцветают цветы, от их печали наступают ранние зимние морозы. Боги подарили нам частицу этой силы, а мы, в свой черёд, унаследовали их пороки.

Насколько я понимаю, у Принцепатрия нет пороков, и было бы кощунством даже предположить такое. Но как совершенное существо могло создать нечто настолько несовершенное, как люди с такой сильной тягой к капризам и жестокости? И почему это совершенное существо требует от мальчиков крови?

Смотрю на капитана – внимательно смотрю, словно только сейчас разглядела. У него оливковая кожа южанина и длинный нос с резкой горбинкой. Но в остальных чертах лица нет никакой резкости. Оно на удивление юное, гладкое, если не считать лёгкой щетины на горле и подбородке. Когда он поворачивается и я вижу неиспорченную часть его лица – оно кажется почти царственным. Такой профиль можно найти на чеканной монете. Полагаю, живи он в Кехси, Ихрис или Жофия утащили бы его к берегу реки для тайного свидания, и он вернулся бы с застенчивой понимающей улыбкой на припухших губах. Но я не могу не видеть левую половину его лица и не задаваться болезненным вопросом, что же скрывается под чёрной повязкой и как он собрался с силами, чтобы вырвать себе глаз – точно ворон, пиршествующий над трупом. И не могу не задаваться вопросом, впечатляет ли меня саму такое самоотверженное служение или вызывает отвращение.

А от какой части тела готова была б избавиться я сама, просто чтобы научиться творить огонь?

– Это тоже хорошо. – Капитан, кажется, замечает, как пристально я смотрю на него, и опускает взгляд. На его щеках появляется едва заметный румянец. – Ваши боги могут быть просто иллюзиями, порождёнными демоном Танатосом, но они наделяют вас могущественной магией. Почему ты не использовала магию против Пехти?

Не улавливаю в его голосе ни тени подозрения, но кожу всё равно покалывает.

– Я… У меня были связаны руки. Я не могла призвать магию.

Капитан медленно кивает, губы плотно сжаты. В тот миг я не уверена, верит он мне или нет. А потом он вдруг произносит:

– Дай мне свои руки.

Инстинктивно мои пальцы сжимаются. Верёвка всё ещё натирает нежную кожу на внутренней стороне запястий, оставляя красный след.

Позади нас стонет Пехти. Очень бережно капитан ослабляет верёвку, позволяя мне высвободить руки. Прежде чем у меня вспыхивает мысль о побеге, пальцы капитана смыкаются вокруг моего запястья. Его хватка наполняет меня немым ужасом, заставляя замереть на месте.

Он поворачивается к Фёрко и Имре.

– Поднимите его.

Два Охотника склоняются над Пехти, поднимая его на ноги. Тот издаёт булькающий крик; на губах пенится слюна. Сквозь обмотку кожи и повязку из опавших листьев на его плече медленно просачивается кровь – словно начало таяния весеннего льда. Очевидно, попытка прижечь рану не удалась. У меня сжимается желудок.

Фёрко и Имре подталкивают Пехти ко мне, и капитан берёт его за здоровую руку. Я понимаю, что происходит, лишь за миг до того, как капитан обвивает свободный конец моей верёвки вокруг руки Пехти, соединяя наши запястья. С моих губ срывается шёпот отвращения:

– Ты не можешь…

– Я не могу допустить, чтобы ты снова попыталась сбежать, – отвечает капитан.

Не думаю, что нотки сожаления в его голосе мне лишь показались, как и тёмная тень, покрывшая его лицо, но это никак не успокаивает ярость и ужас, кипящие внутри. Та толика благодарности, которую я питала к нему за спасение жизни, растворяется, как тонкий серп луны в новолуние. Нежный румянец и гордый профиль, мягкий тембр его голоса – всё это лишь покров его варварства. Уж лучше Пехти с его клокочущей ненавистью, с открытым оскалом. Свободной рукой касаюсь раны на шее – кровь запеклась в ложбинке у ключицы. Я уже видела худшее, на что он способен.

Капитан отворачивается от нас и направляется к своему коню. Смотрю на его удаляющуюся спину, соизмеряя дыхание. Из-за рассечённого горла мне ещё больше хочется сглотнуть от отвращения.

Чувствую, как верёвку дёрнуло. Пехти согнулся, кашляя кровью.

Я воспринимала жизнь леса как должное, неважно, сколь гнетущей была эта картина – могучие изгибающиеся дубы, круглые серые плоды. Сейчас весь цвет Эзер Сема выпит. Кора на деревьях стала тускло-оловянного цвета, и вся листва опала, оставив лишь сучковатые голые ветви. Даже земля у нас под ногами кажется твёрже, холоднее, словно лошади ступают по камню, а не по грязи. Лесного покрова нет, но неба всё равно не видно – холодный туман накрыл нас, окутав почти непроницаемой мглой.

Пехти со стоном покачивается, то и дело прижимаясь к моей груди. Нас обоих посадили на спину моей белой кобылы. Пехти сидит впереди, сжимая коленями шею лошади. Стискивает рукой её гриву так, что побелели костяшки пальцев. Там, где наши запястья соединены, я чувствую его холодную гладкую кожу – словно его окунули в мутный подёрнутый ряской пруд.

Лес вокруг нас стих. Там, где когда-то разносился треск сухих листьев или едва слышный звук шагов, теперь не осталось ничего, даже шёпота ветра. Моё сердце в смятении, но желудок словно чистый лёд. Думаю, лес показывает мне, как же я глупа, что позабыла свой страх перед чащобой, место которому уступил страх перед Охотниками.

– Волчица, – шепчет Пехти. Его голова откидывается назад, мне на плечо.

– Не надо, – цежу я. – Не говори.

– Знаешь, что с тобой сделают? – настойчиво уточняет Пехти. Его глаз я не вижу, только затылок и кожу на подбородке – всё мраморно-серое, словно лишайник на бревне. – Когда доберёшься до столицы. Король… этот король-безбожник… Нет, не он. Его сын.

Распрямляюсь, силясь сбросить его с себя.

– Ты имеешь в виду принца?

У короля куча бастардов и только один законный сын. Мы зовём его Чёрным Принцем – эпитет, больше похожий на элизию, миг тишины между вдохами. Мы в Кехси знаем о нём так мало – только что он отпрыск давно умершей ненавидимой в Ригорзаге королевы-иноземки. Небольшое упоминание в народной песне, которую мы называем «Песнью Пяти Королей».

Первым пришёл Король Иштван. Плащ его бел точно снег.

Следом был сын его, Тудор. Пламя на Север принёс.

После был Геза, он – третий. С длинной седой бородой.

Янош – король наш последний… Сын его – Фекете, принц.

– Нет, не принц, – бормочет Пехти. Побелевшая от холода борода завивается. – Его другой сын. Истинный сын. Нандор.

Втягиваю голову в плечи. Вот уже второй раз я слышу это имя. Помню тень, покрывшую лицо капитана, когда Пехти упомянул Нандора ранее. Бросаю на него взгляд. Его конь идёт в нескольких шагах впереди, окутанный туманом, – просто чёрное пятно в серой мгле.

– Нандор, – повторяю я, и мою кожу покалывает. – Что же он собирается со мной сделать?

Рот Пехти беззвучно открывается и закрывается, словно у карпа, выброшенного на берег реки. Он наклоняется через бок коня, и его рвёт; кровь и желчь забрызгивают дорогу.

Перед глазами у меня рябит. Его запах хуже всего на свете, хуже чем даже его липкие прикосновения и нездоровый блестящий румянец, хуже даже чёрного пятна влаги, просачивающейся сквозь самодельные повязки из сухих листьев и мешковины на плече. Хуже, чем то, как сжимается желудок, когда я смотрю на его руку, ищу взглядом и вдруг понимаю, что её там нет, что осталось лишь болезненное пустое пространство вокруг.

Пехти пахнет зелёной гнилью сырого дерева, покрытого плесенью, умирающего. Пытаюсь задержать дыхание.

Он бормочет что-то на древнерийарском, поднимая здоровую руку, а вместе с ней и мою, чтобы стереть с подбородка рвоту.

Отвращение цепляет меня рыболовным крючком, переплетаясь с чем-то худшим, скрытым глубже. Я помню одну из самых жестоких и хитроумных шуток Котолин. Тогда мы обе были девчонками – это случилось немногим позже того, как мою мать забрали, – и Котолин пригласила меня в игру. Моё сердце забилось чаще от её приглашения, жаждая даже маловероятной возможности дружбы.

Котолин велела мне спрятаться где-нибудь в лесу, а она будет меня искать. Я улеглась в зарослях папоротника, выкопала в грязи небольшую ямку для подбородка. Я всё ждала и ждала, пока клочья неба, видневшиеся между ветвями терновника и качающимися ветвями ивы, не стали тёмно-синими. Холод сумерек окутал меня вторым плащом, и вдруг тени деревьев стали похожи на разинутые пасти, а терновник, обнимавший меня, из колыбели превратился в клетку. Я выбежала из своего укрытия, и шипы цеплялись за мою одежду. Плача и спотыкаясь, я бросилась в Кехси.

Вираг была сбита с толку моими слезами.

– Почему ты просто не вышла?

Я беспомощно моргнула, глянула на Котолин, слишком потрясённая, чтобы произнести хоть слово.

Она посмотрела на меня лукаво-бесхитростно.

– Я тебя везде искала. Так и не смогла найти.

Лишь позже я поняла, почему эта уловка была такой безупречной. Она не оставила никаких доказательств своих недобрых намерений, никакой раны, на которую я могла бы указать и сказать: «Видите, она сделала мне больно!» И если бы я попыталась выразить свою боль вслух, все сочли бы меня болтающим попусту ребёнком. В самом деле, почему я не вышла? Ведь все знают, что лес опасен по ночам.

Смотреть, как Пехти умирает рядом со мной, похоже на ожидание Котолин в лесу. Меня ранит моё собственное отвращение и ужас, моя неуместная жалость и чувство вины – ничего больше. Я ненавижу капитана за то, что он связал меня с моей собственной беспомощностью. Ненавижу его так сильно, что в груди разливается жар, яростный, сбивающий дыхание.

И вдруг моя лошадь останавливается. Держится рядом с вороным жеребцом Имре, прижимая уши к голове цвета слоновой кости.

– Слышали? – спрашивает Имре. Его бледные ресницы усеяны крошечными ледяными жемчужинами. Вдалеке – так далеко, что едва можно услышать, – раздаётся неспешный размеренный шорох.

– Это Пехти, – отвечает Фёрко, направляя своего коня так, чтобы остановиться сбоку от меня. – Чудовища в лесу слышат его стоны за много миль. Это выманивает их из логова и…

Капитан разворачивается к нам, положив ладонь на рукоять топора. В его тёмных кудрях виднеется капелька белизны, диадема из инея.

– Тихо, – резко говорит он, но кадык у него чуть подёргивается.

Пехти, прижавшись ко мне, замирает. Мы не произносим ни слова, когда шелест приближается. Ещё ближе. Бёдрами я чувствую, как вздымается и опадает грудь моей кобылы. Имре уже достал свой топор, а Фёрко – свой лук. Мы держимся рядом, единая масса огромной человеческой добычи.

Туман выплёвывает что-то на тропу перед нами. Все четыре лошади с безумным ржанием встают на дыбы, и Пехти соскальзывает со спины моей кобылы, увлекая меня за собой. Тяжело падаю спиной на твёрдую холодную землю, слишком потрясённая, чтобы даже вскрикнуть.

– Стоять! – рявкает капитан.

– Это курица, – говорит Имре.

В самом деле, появляется одна-единственная птица – клюёт что-то на тропе, не замечая хаос, который только что создала. Её перья блестят, как полированный обсидиан. Даже клюв и гребешок у неё чёрные.

Не могу удержаться – смеюсь. Хохочу так сильно, что на глазах выступают слёзы, хотя моя кобыла беспокойно кружит по тропе, укоризненно фыркая. Имре тоже смеётся, и звук его смеха изгоняет остатки страха из моего сердца, растапливает лёд в животе. Капитан смотрит на меня так, словно у меня выросли семь голов.

– Вот и всё, что ты можешь? – спрашивает Имре у леса, как только стихает истерика. – Чёрная курица?

Мёртвые деревья что-то неразборчиво шепчут в ответ. Капитан спрыгивает с коня – его сапоги стучат о землю. Приподнимаюсь на локтях, и к горлу снова подступает комок паники.

Но капитан ко мне не подходит. Становится на колени рядом с Пехти, стягивает перчатку, прижимает два пальца к горлу Охотника. От нежности этого касания у меня перехватывает дыхание, и мне приходится напомнить себе об увиденном: блеск его топора в темноте, быструю уверенность его движений, когда он соединил наши с Пехти запястья.

Капитан поднимает голову. Чёрный глаз подёрнулся пеленой, словно озеро в беззвёздную ночь.

– Он мёртв.

Больше никакого смеха.

По пути мы встречаем ещё трёх кур. Туман начинает рассеиваться, и лес вокруг нас редеет. По мере того как мы продвигаемся вперёд, деревья уступают место травянистой равнине, а туман прорезают чёрные лоскуты ночного неба. Глазурь инея тает на наших руках и лицах. Когда я впервые вижу озеро, то едва удерживаюсь от того, чтобы не спрыгнуть с лошади и не рвануть к нему, так я благодарна, что выбралась из леса.

Чёрное Озеро простирается до самого горизонта; клочья тумана парят над водой, словно пар, вырвавшийся из горшка. Под покровом тумана оно мрачно блестит в свете белёсой луны, а его поверхность испещрена отражениями звёзд. Словно озеро ночи, и я готова поверить, что если опущу руку в воду, то вытащу звезду, яркую, как драгоценный камень.

– Красивое, – шепчет Имре. Фёрко опускается на колени, шепча молитвы на древнем наречии. Его глаза закрыты, и ветер обдувает его полное благоговения лицо.

– Здесь должно быть безопасно для лагеря, – говорит капитан, равнодушный к увиденному.

В любом случае я и не жду от него восторга, но могу сказать, что судьба Пехти ослабляет его облегчение. После того как Пехти умер, капитан положил ладонь ему на лицо и осторожно закрыл глаза. Выпрямил ему ноги, сведя лодыжки, и положил здоровую руку на грудь, словно тот неловко задремал. Поза была слишком скованной для настоящего сна, нарочито благочестивой, как и сам капитан. При виде этого меня наполнила глубокая горечь – я ведь знаю, что у меня не будет такой церемонии. Некому будет закрыть мои незрячие глаза или побеспокоиться о положении моих рук и ног. Если моё тело вообще переживёт мою смерть – ведь никто в Кехси не знает, что король делает со своими волчицами. Только что ни одна из них не вернулась.

Потом капитан соединил ладони, прошептал молитву, и тело Пехти охватили пламя и дым.

Теперь я наблюдаю, как капитан слезает с коня и опускается на колени перед Чёрным Озером. Стягивает перчатки и опускает ладони в воду. Его раскаяние колет меня, точно шип. Будет ли капитан мрачен после моей смерти? Очень сомневаюсь. Думаю, среди Охотников гибель волчицы вызывает большое ликование.

Имре дёргает за конец верёвки, обвившей мои запястья, и ведёт к разворачивающемуся лагерю. Уже готов костёр из промёрзших поленьев и чугунный котелок, проржавевший по краям. Нам придётся вскипятить воду, прежде чем мы сможем её пить. Чёрное Озеро немного солёное, словно Иштен вырезал дыру в почве, а потом влил в неё океан, чтобы создать для Ригорзага своё собственное крошечное море, замкнутое в границах земли. За озером лежит Малая Степь – неровная, испещрённая солончаками и редкими участками болот, растекающихся вдоль притоков, которые прорезают землю, словно трещины – зеркало. Она отмечает западную границу Форкошвара – региона, в котором находится Кехси, который создал король Иштван, когда нарезал древние территории племён на аккуратные новые участки и поставил во главе каждого по самодовольному графу.

Капитан зажигает на берегу огонь, и Имре подвешивает котелок. Он варит жёсткую дичь и овощи для рагу. От запаха лука у меня режет в глазах, но желудок ноет. Учитывая, какой жёсткий темп задал капитан, я вообще не ела с тех пор, как покинула Кехси.

Разделять трапезу с Охотниками кажется немыслимым. Я не желаю признавать, что между нами есть что-то общее – даже что-то столь мелкое и глупое, как любовь к этому рагу. Это такая же постная пища, как та, что мы едим в Кехси, добывая её в разгар зимы, когда наши запасы почти иссякают. Она напоминает мне о доме, а я не хочу, чтобы Охотники отравляли мои воспоминания. Монета, мамина коса и волчий плащ Котолин – вот и всё, что у меня осталось.

Но я проголодалась. Каждый кусочек рагу кажется предательским, и я внезапно со злобой вспоминаю Котолин. «Мой народ», – сказала она тогда. Вираг остановила её до того, как она успела закончить фразу, но я знаю, что она собиралась сказать. Что мне не место в Кехси. Что половина моей крови – порченая, и я никогда не стану одной из них.

Истинная волчица отказалась бы от рагу. Она скорее позволила бы себе умереть с голоду, чем любезничать с Охотниками.

Облегчение оттого, что я выбралась из леса, омрачается осознанием, что мы всё ближе к Кирай Секу. Всё ближе к моему концу. В голове у меня лишь смутные его очертания, в сердце вонзён ледяной коготь страха, а на языке – вкус крови. Я бы предпочла знать, как именно умру, чем в ходе всего путешествия задаваться вопросом, наступит ли моя смерть от клинка или от огня.

– Как думаете, что вас ждёт, когда доберёмся до Кирай Сека? – осторожно спрашиваю я. – Личная благодарность от короля? Праздник в вашу честь?

Имре фыркает:

– Я надеюсь просто, что кто-нибудь из других солдат не украл мою койку.

– Это твоя первая миссия как Охотника?

– Первая в Эзер Семе. Мы странствуем по всему Ригорзагу, посещаем множество мест и помимо лесов. Думаю, титул «Охотник» несколько вводит в заблуждение.

Хочется спросить, чем они занимаются, когда не сражаются с чудовищами и не похищают волчиц, но не уверена, что ответ мне понравится. Так что вместо этого говорю:

– Я думала, для этого у короля есть армия.

– Королевская армия стоит на границе вот уже двенадцать лет. Солдат едва хватает даже на охрану столицы.

С усилием выдыхаю. Мне не нравится думать, что Охотники выполняют задачи обычных солдат. Ненавидеть их становится сложнее, когда представляешь, что сражаются они просто за золото, в надежде однажды вернуться к своим семьям.

– Не смотри так разочарованно, – говорит Имре, заметив моё изумлённое выражение лица. – Большинство из нас по-прежнему богобоязненные мужи. Некоторые в большей степени, чем другие.

– Как Пехти.

Имре тяжело вздыхает.

– Пехти не был особенно набожным человеком. Просто наивный простак, лёгкая добыча для тех, у кого хорошо подвешен язык. Он считал, как и многие другие отчаявшиеся крестьяне, что все беды Ригорзага – от язычников.

И это тоже меня изумляет. Иногда в Кехси случается неурожай или зима особенно сурова, но в этом мы можем винить только себя или наших капризных богов. В некоторые годы Эрдёг сильнее, и болезни уносят больше наших людей. Но когда Иштен снова одерживает верх – подобно восходу солнца после долгой ночи, – у нас царят обильные зелёные вёсны и рождается множество новых девочек.

Конечно, в некоторые годы приходят Охотники, а это куда хуже самого страшного неурожая или даже козней Эрдёга.

– Какие беды? – спрашиваю я.

– В основном война, – отвечает Имре. – Я слышал, вся линия фронта пропитана кровью Рийар. Кажется, Мерзан становится сильнее с каждым днём.

Новости о войне редко доходят до Кехси. Мне известны лишь скупые факты: три десятилетия назад король Барэнъя Янош женился на мерзанской принцессе, пытаясь заключить союз с нашими могущественными соседями на юге. Это работало – какое-то время. Королева даже родила ему сына. Но Мерзан был слишком честолюбив, а Ригорзаг – слишком упрям. Когда королева умерла, всякая надежда на мир погибла вместе с ней.

– Лучше не мучиться из-за таких вещей, – наконец говорит Имре. – Война идёт тяжело. Зима будет долгой. Раз уж Крёстный Жизни того желает, у Него должна быть причина. Нас учат служить, а не задавать вопросы.

Помню, как с рёвом ожил огонь по воле капитана, так внезапно и уверенно. Любая волчица поразилась бы такому пламени, столь же впечатляющему, как работа лучших наших огнетвориц. Мы бы назвали это Силой, магией. Они называли это благочестием. Но какая разница, если оба огня сияют одинаково ярко?

Ветер поёт в рогозах, унося с озера туман. Ложные звёзды, усеивающие поверхность воды, подмигивают, словно небесные глаза. Фёрко уже лёг спать, и вскоре Имре следует его примеру, ложится. Я не видела, чтобы капитан проглотил хоть кусочек рагу или сделал хотя бы глоток воды. Он сидит у костра, сложив руки. Сейчас, когда за нашими спинами раскинулся лес, а впереди лежит лишь бледная пустынная полоса Малой Степи, наш отряд наконец может заснуть одновременно. Но я бодрствую, согревая своё грешное языческое тело светом пламени Крёстного Жизни, борясь с тяжестью в ве́ках.

Нож капитана поблёскивает у него в сапоге. Возможно, этой ночью я всё-таки смогу быть настоящей волчицей.

К тому моменту как Охотники уснули, у меня едва хватает сил, чтобы и самой не погрузиться в забытьё. Изнеможение наполняет голову, как целая стая свиристящих птиц. Перед глазами то туманится, то очертания становятся слишком резкими, и от этого мне нехорошо. Когда справа в зарослях ежевики я слышу шуршание, то даже почти не подпрыгиваю от неожиданности.

Это всё та же курица из леса, с чёрными, как озёрная вода, перьями – она что-то клюёт, направляясь ко мне. От страха саднит горло. С усилием сглатываю, бормочу:

– Хватит уже меня пугать.

Курица склоняет голову набок.

И вдруг взрывается.

По крайней мере, так это выглядит. Вихрь перьев, облако дыма, от которого воняет хуже, чем от гниющей раны Пехти. И когда воздух проясняется, передо мной появляется нечто – явно не курица.

Это создание выглядит почти как человек – достаточно по-человечески, чтобы у меня перехватило дыхание. Серо-зелёная кожа туго натянута на позвоночник и грудную клетку – кости вот-вот её вспорют. Голова опасно болтается на тощей шее, чёрный язык разворачивается между рядами острых, точно лезвия, зубов. Этот язык болтается по земле, когда тварь ползёт ко мне на четвереньках, шипя и постанывая. А её глаза – и не глаза вовсе. Два скопления мух на измождённом лице.

Я отшатываюсь обратно к огню; в груди застыл хриплый крик. Ещё три твари пробираются сквозь кусты; волоски на их ребристых спинах топорщатся на холодном воздухе. Они ползут к Фёрко и Имре, слепо обнюхивая мокрую землю, ведомые одним лишь запахом.

Я, наконец, кричу, когда одна из тварей впивается зубами в череп Фёрко.

Тварь проглатывает кусок плоти и мышц; кровь струится по траве. Кожа Фёрко хлопает на ветру, как раздувающееся платье, обнажая костяной выступ прямо под глазницей.

Имре резко просыпается, но не успевает стряхнуть с себя туман дремоты. Ещё одна тварь бросается на него, впившись зубами ему в горло. Он издаёт булькающий звук, захлёбываясь собственной кровью, и этот звук ещё хуже, чем само зрелище того, как тварь жуёт его алые мышцы и глотает.

Моё чудовище лениво с любопытством кружит вокруг меня, словно пытается решить, стою ли я того, чтобы меня съесть.

Верёвка у меня на запястьях ослабла настолько, что я могу снять её зубами, но это не приносит мне особой пользы. У меня нет оружия – только почерневшие поленья костра позади и бесполезная мокрая трава подо мной. Лук Фёрко окровавлен и лежит слишком далеко. Чудовище подбирается ещё на шаг ближе. У него человеческие руки с зазубренными жёлтыми ногтями.

– Пожалуйста, – выдыхаю я. – Иштен…

Но я уже так давно не молилась, что даже не помню, что собиралась сказать. «Позволь мне сотворить пламя, – с отчаянием думаю я. – Позволь выковать клинок, и я больше никогда не буду себя жалеть».

Но ничего не происходит. Вместо этого топор капитана со свистом рассекает воздух, опускаясь прямо на хребет твари. Слышу хруст кости, и чудовище падает на землю, сминаясь, как плохо натянутый шатёр.

Страх и паника ревут во мне, как речная вода в ливень. Среди этого бурления, среди всего этого хаоса я помню только одно – свою ненависть к Охотникам. Вскакиваю на ноги, едва не споткнувшись, и выхватываю из голенища сапога капитана нож. Заношу его над головой, готовясь нанести смертельный удар.

– С ума сошла? – рявкает капитан. Он легко уклоняется от моего ножа, затем разворачивается и рубит вторую тварь, лицо которой вминается под лезвием его топора.

Два других чудовища отходят от Фёрко и Имре и обходят нас по сужающемуся кругу, оттесняя к озеру. Я ступаю в холодную воду, вскидываю руку, чтобы сохранить равновесие, и оказываюсь с капитаном спиной к спине. Мы движемся дальше, пока я не погружаюсь в воду по пояс, а чудовища гребут к нам. Скопления мух, служащие им глазами, жалобно жужжат. Их зубы красны от крови Охотников.

Одно из них бросается на меня из воды, и я резко пригибаюсь, позволяя ему прыгнуть на меня сверху. Сдерживаю крик, когда его рот смыкается где-то у меня над лопаткой. Как только режущая боль прошивает мне руку, внезапная волна гнева вытесняет её. Я разъярена – не могу же я сдохнуть так глупо! Не от взмаха клинка короля Яноша, а в пасти какого-то безымянного чудовища. Из своей выгодной позиции я втыкаю нож прямо меж выступающих рёбер и яростно проворачиваю. Чудовище с визгом падает назад, из его раны что-то течёт.

Капитан борется со своей тварью, которая всё ещё сопротивляется, хотя её левая рука почти оторвана от тела, висит на тонких нитях мышц и сухожилий. Капитан наносит удар, но промахивается. Его движения неуклюжи; топор у него в руках кажется слишком тяжёлым, и на миг я поражена его неловкостью. Твари удаётся оторвать лоскут ткани от доломана капитана, оставив открытым участок его бронзовой кожи.

Охотник бешено крутится в воде, быстро вращая головой вправо и влево, пытаясь компенсировать слепое пятно. Повинуясь инстинкту, приближаюсь к капитану слева, и когда чудовище снова набрасывается – наши топор и кинжал встречаются в самом центре его груди. Металл скрежещет по металлу. С воплем тварь падает обратно в озеро.

Долгий миг его тело содрогается в ужасных спазмах. Кровь сочится, смешиваясь с водой, тёмная и тошнотворная, воняющая, как зелёная гниль Эзер Сема. И вдруг барахтанье прекращается, и мухи перестают жужжать. Я слышу только рваное дыхание капитана и сбивчивое биение моего собственного сердца.

Мы выползаем на берег. Звёзды всё так же подмигивают со своим злорадным весельем. Падаю на берег, прижавшись щекой к прохладной траве, и сквозь полусомкнутые веки наблюдаю за капитаном, упавшим рядом со мной. Влажные от воды волосы падают на волчий плащ, рассыпаются по земле. Сквозь растворяющуюся серебристую краску пробиваются пятна рыжины. Капитан переворачивается, чтобы встретиться со мной взглядом, тяжело дышит.

– Тэ нэм ваги тальтош, – сумел произнести он, окидывая меня изумлённым взглядом – мои каштановые волосы, мою сорванную маску. «Ты – не видящая».

– Тэ нэм ваги хорцош, – резко отвечаю я между прерывистыми вздохами. «Ты – не воин».

– Да, – подтверждает он, и его щёки чуть краснеют. – Не воин.

С явным усилием он заставляет себя сесть и протягивает мне руку, затянутую в перчатку.

– Барэнъя Гашпар.

Глава четвёртая

Я уставилась на капитана сквозь паутину мокрых волос – тщательно заплетённые косички разметались – и пытаюсь заставить себя осознать его слова. «Песнь Пяти Королей» звенит у меня в голове – простая знакомая мелодия. Мы зовём принца Чёрным – Фекете. Но это не настоящее его имя.

Отбрасываю волосы назад, силясь прочитать выражение лица капитана. Нет, не капитана – принца.

Могу выдавить из себя одно-единственное слово:

– Почему?

– Сформулируй вопрос поточнее.

Горло саднит от крика и оттого, что я наглоталась озёрной воды, выбираясь на берег. Голос звучит хрипло, совсем не похоже на рык, как мне бы хотелось.

– Почему ты мне соврал?

Он разглядывает рану на своей груди, пульсирующий след от когтей твари. Там, где чудовище оторвало лоскут его доломана, видны три длинных пореза – свежие, рубиновые.

– Я тебе не лгал, – говорит он через паузу. – Ты ни разу не спрашивала, как меня зовут.

– А ты не спрашивал, как зовут меня, – огрызаюсь я. – И не спрашивал, бывают ли у меня видения. Если ты не лжец, то и я тоже.

Гашпар устало смотрит на меня.

– Как тебя зовут, волчица?

Плотно сжимаю губы, думаю, не соврать ли, или хотя бы помолчать подольше, чтоб он помучился. Но я слишком устала, чтобы сделать то или другое.

– Ивике, – отвечаю я. – Меня зовут Ивике.

– И ты – не видящая.

– Да, – вскидываю голову. – Не видящая.

– В твоих жилах есть хоть капля магии?

– Нет, но…

– Значит, это старуха солгала мне. – Гашпар качает головой. – Разве может быть оскорбление тяжелее, чем послать королю единственную волчицу, от которой ему не будет никакого толка?

Я давно привыкла к такого рода пренебрежительному отношению, но слова всё ещё жалят, даже слова, исходящие от Охотника.

– Как насчёт оскорбления, что нас вообще крадут? И потом, я не так уж бессильна, как ты думаешь. Без меня ты бы не выжил в схватке с этими чудовищами.

– Мы бы вообще не столкнулись с чудовищами, если б могли предвидеть их приближение. Фёрко и Имре остались бы живы.

– Я же тебе говорила – так это не работает, – огрызаюсь я. – Видящие не выбирают свои видения. Это видения выбирают их.

И всё же мой взгляд скользит туда, где лежат изуродованные тела. Лицо Фёрко треснуло, словно спелый плод с мякотью из розовой плоти и осколков костей. Сердце Имре лежит у него на груди, всё в следах укусов, всё ещё истекая розоватыми струйками крови. Я знаю, что Охотники – мои враги, что я должна радоваться их смерти, но когда смотрю на них – желудок сжимается. И при мысли о том, какими ужасными были их последние мгновения, чувствую укол боли где-то в груди.

И оттого, что я оплакиваю погибших Охотников, становится ещё больнее.

Гашпар поднимается, окунает топор в мелкую воду, смывая с лезвия свернувшуюся кровь созданий.

Его нож по-прежнему зажат у меня в руке, и мои пальцы стискивают рукоять с такой силой, что отпускать больно. Понимаю, что он не воин, даже по тому, как он поворачивается ко мне спиной – моё лезвие оказалось бы у его горла даже прежде, чем он успел бы повернуться обратно.

Но это ужасно нелепый план, даже более абсурдный, чем все мои предыдущие. Охотники – безликие солдаты, выведенные для того, чтобы стать добычей лесных чудовищ. Король даже не моргнёт, узнав об их смерти, и за это уж точно не стоит карать Кехси. Но смерть принца…

– Ты не можешь вернуться, – начинаю я. – Ты не выживешь в чащобе в одиночку, а Вираг слишком старая, чтобы отправиться в Кирай Сек. Она – единственная видящая в деревне.

– Я не собираюсь возвращаться. – Гашпар всматривается в решётку деревьев, в мелькающие меж их стволов маслянисто-чёрные тени. – И я не собираюсь отправляться в Кирай Сек. Я не вернусь к отцу с одной лишь бесполезной бессильной волчицей.

Знакомый гнев скручивается в груди.

– Да ты и сам с этим своим топором настолько же бесполезен. Неужели все Охотники такие ужасные бойцы?

– Охотники обучены убивать чудовищ топорами, – отвечает он, распрямляясь с резким вздохом. – Принцы же обучены сражаться с врагами-людьми клинком и языком.

Усмехаюсь. Если у меня и оставались сомнения, что он – принц, то его надменный раздражающий вид развеял их. Его слова кажутся отрепетированной придворной чушью. Но я не думаю, что брезгливые сладкоголосые принцы вообще должны становиться Охотниками. Им положено попивать вино в безопасности городских стен, в то время как другие люди, помельче, умирают за них.

– Так почему ты таскаешься по Форкошвару с этим массивным клинком на поясе? – с вызовом спрашиваю я.

Чувствую некоторое удовлетворение от того, как быстро с него слетает высокомерие. Гашпар отводит взгляд, и его лицо темнеет.

– С тем же успехом я мог бы спросить, почему существа, которых вы зовёте богами, не наделили тебя магическим даром, – медленно произносит он. – Но меня не интересует, что на уме у демонов.

Для любой другой волчицы это могло бы быть глубочайшим оскорблением. Но за что мне благодарить богов, кроме как за краткую зиму и зелёное обещание весны? Моя поверхностная вера не защитила меня ни от плети Вираг, ни от злобных насмешек Котолин, ни от Охотников, которые пришли за мной. Уж лучше я помолюсь Эрдёгу о быстрой и безболезненной смерти.

А может, мне и вовсе не следует молиться языческим богам. Моя рука невольно скользит в правый карман, выуживает золотую монету, и облегчение наполняет меня, когда я сжимаю её липкими пальцами.

Поднимаюсь на ноги. Сжимая кинжал в руке, подхожу к Гашпару и встаю справа, чтобы он мог смотреть на меня своим здоровым глазом.

– Что же ты будешь делать, Барэнъя Гашпар? – спрашиваю я. – Убьёшь меня на месте?

Принц встречает мой взгляд и выдерживает его. Слишком долго. Его чёрный глаз пылает, и я ненавижу его с новой силой. Ненавижу за то, что он стал рабом худших порывов своего отца, за его топор и чёрный шаубе Охотника, и за то, что он привязал меня к Пехти. Но больше всего ненавижу за то, что я боялась его, что он заставил меня почувствовать себя мёртвой даже до того, как это случилось бы.

Страха больше не было. Его пальцы крепче сжимают рукоять топора, но я даже не вздрагиваю. Я видела, как он сражается. Не то что я сама такой уж искусный воин, но если дело дойдёт до схватки – я выиграю.

В итоге Гашпар так и не поднимает своё оружие. Медленно, равнодушно моргает, потом спрашивает:

– Ты знаешь легенду о туруле?

Непонимающе смотрю на него, пытаясь осмыслить вопрос. Это так неожиданно, что моя хватка на рукояти ножа ослабевает. Хорошая бы получилась уловка, если он собирался убить меня. Но, взяв себя в руки, отвечаю:

– Конечно знаю. Это одно из множества сказаний Вираг. Но какое дело Охотнику до языческих легенд?

Гашпар извлекает из-за ворота своего шаубе кулон на серебряной цепочке. Сняв её, протягивает мне. Это небольшой диск из чеканного металла, на котором стоит печать Ордена Охотников – та же печать, что украшает нагрудник его коня. На переднем плане изображён символ Принцепатрия, трёхконечное копьё. Но за ним, выгравированные так слабо, что мне приходится напрягать зрение, я различаю очертания ястреба.

– Король очень интересуется языческими легендами, – отвечает Гашпар. В его голосе я чувствую тяжесть. – Особенно этой.

– И почему же?

– Потому что силы он желает больше, чем чистоты, и хочет найти способ выиграть войну. – Гашпар снова надевает кулон, прячет его под шерстью своего шаубе. – Что Вираг рассказывала тебе про турула?

Воспоминание о том, что рассказывала Вираг, абсолютно ясное, кристально чистое, сияет в моём сознании словно осколок битого стекла. Легенду о туруле она упоминала не так часто, приходилось её упрашивать. Это случилось после одной из моих многочисленных попыток разжечь огонь, и Вираг настиг приступ великодушия. Вместо того чтобы отругать меня, видящая посадила меня к себе на колени и попыталась поведать мне сказания о происхождении: как Вильмёттен достал звезду Иштена со дна моря, как отправился на Крайний Север по длинному потоку, как выковал меч богов.

– Всё это – сказания о происхождении нашего волшебства, – сказала тогда Вираг. – Нельзя даже надеяться постичь любой из трёх даров, не понимая, откуда они взялись.

Я считала дары на пальцах – сотворение огня, целительство, ковка. Каждый – сложнее, неуловимее предыдущего. Но был и четвёртый дар, овладеть которым я не могла и мечтать. Тот, который чтили больше прочих.

– А как же дар Видения? – спросила я. – Откуда взялся он?

На этот раз Вираг не ухватилась за возможность рассказать очередную историю. Глаза у неё не сияли тем голубым огнём, подпитываемым её горячей любовью к нашему народу – как каждый раз, когда она говорила о таких вещах. Напротив, в тот миг её глаза показались странно пустыми, словно два тёмных колодца, и в мягком свете очага её лицо выглядело особенно постаревшим.

«Вильмёттен устал от долгого пути, – начала Вираг. – Он хотел вернуться домой и отдохнуть, хоть и не знал, что его ждёт, когда он вернётся в своё селение. И тогда он увидел огромную птицу с огненными перьями, летевшую по гладкому серому небу. Казалось, птица манила его за собой. И Вильмёттен пошёл следом, пока наконец не увидел, как она устроилась на вершине высоченного дерева. Это было самое высокое дерево, которое он когда-либо видел, – его широкий ствол пронзал самые облака».

«Вильмёттен начал карабкаться, и карабкался несколько дней. А когда достиг вершины, то понял, что турул привёл его к древу жизни – древу, ветви которого – колыбель Верхнего Мира, царства Иштена и других богов. Его ствол образует ось Срединного Мира, где жил сам Вильмёттен и все прочие люди. А корни уходят в Подземный Мир, где обитают Эрдёг и его бессмертная невеста среди мошек и блох, и мёртвых человеческих душ».

Я сделала вид, будто меня тошнит, и сморщила нос, но блох всё равно было немного жаль. Хоть они и доставляли нам немало хлопот, особенно летом, я не думала, что они заслуживают того, чтобы быть подле Эрдёга и его армии трупов.

– Тише, – пробормотала Вираг без своего обычного пыла. – С того места Вильмёттен мог видеть на много миль, до самого края мира. А потом он увидел ещё дальше… увидел, что было и что будет.

– Что же он увидел? – спросила я, но Вираг не ответила.

Она сказала лишь, что когда Вильмёттен вернулся на землю, то почувствовал себя очень одиноким, потому что увидел такое, чего никто больше увидеть не мог. Он решил не возвращаться к себе в селение, а вместо этого продолжал свои странствия, благословлённый и проклятый тем, что показал ему турул.

Это сказание мне понравилось, и я часто просила Вираг рассказать ещё раз, но почти всегда она отказывалась. Мне понравилось, что даже при всей своей силе и славе Вильмёттен тоже был одинок. Лелея горькую едва живую надежду, я взобралась на самое высокое дерево, какое только нашла за пределами Кехси, пытаясь разглядеть отблеск ярких огненных перьев.

– Легенда о туруле – источник нашей магии видения, – говорю я Гашпару, проглатывая горечь воспоминаний. – Проявление магии Иштена. Этой силы жаждет король?

– Он уверен, что только так он сумеет одолеть Мерзан. С помощью магии… – Гашпар скривился, произнося это слово, – он мог бы предугадывать каждый их шаг заранее. Какой дорогой пойдут их солдаты, как устроить на них засаду по пути. Где проходят их пути снабжения и как их отрезать. Отец узнает их военную стратегию прежде, чем бей даже поднимет перо, чтобы подписать приказ.

При одной мысли о туруле как об оружии в кровавой войне короля, у меня внутри холодеет. И что хуже, я понимаю, что это значит для Кехси.

– Вот почему ему нужна была видящая.

Гашпар кивает, и я вижу, как он с отвращением хмурится. То священное отвращение, которое их бог велит им испытывать каждый раз, когда они говорят о языческих мифах или о возможной пользе волчиц.

– Он верит, что Сила видящей поможет ему сдерживать армию Мерзана, пока он не найдёт турула.

Гнев вскипает в моих жилах с такой силой, что я сама изумлена. Старое воспоминание и покой, который оно дарило, развеивается, и что-то чёрное вьётся по его краям.

– Король всячески демонстрирует, как сильно ненавидит язычников, и вместе с тем жаждет нашей нечистой магии. Он – лицемер.

Гашпар опускает взгляд, разглядывая свою рану. Кровь стекает по его доломану, и в его единственном глазе отражается такая беспомощность, что я ощущаю укол жалости.

Изгоняю это неуместное чувство так быстро, как только могу.

– Да, – наконец отвечает Гашпар. – Каждый день он молится Крёстному Жизни, чтобы тот простил его за эту двуличность.

До этого мига он говорил о Барэнъя Яноше как о короле, великом и устрашающем правителе Ригорзага, чьи руки обагрены кровью язычников. Но сейчас он говорит о Барэнъя Яноше как об отце – о человеке, которому доступно искупление. Это не должно трогать меня. Напротив, я должна испытывать желание воткнуть нож в его здоровый глаз… но вместо этого у меня сжимается в груди.

Гашпар всё ещё разглядывает свою рану, и в тот миг я вдруг понимаю, что он собирается сделать.

– Вот почему ты не вернёшься в Кехси. Ты поможешь мне найти турула.

На этот раз я могу лишь невесело рассмеяться. Говорю ему:

– Я думала, ты умный солдат. Но, оказывается, ты просто глупый принц.

– Я знаю, где искать, – говорит он с таким жалким несчастным упрямством, что будь он кем-то другим, он мог бы мне понравиться. Будь он кем угодно, только не Охотником. – В Калеве.

Фыркаю:

– И отчего же ты так уверен?

– Потому что Охотники много месяцев прочёсывали другие регионы и не нашли даже следа. Это должно быть в Калеве.

Так вот что делают Охотники, когда не заняты убийством чудовищ Эзер Сема или похищением нас, волчиц, из нашего селения, – охотятся за мифическими созданиями, в которых им не полагается верить. Интересно, как им удаётся сохранить веру? Как удаётся остаться обманутыми грубой хитростью короля? Их должно вести что-то глубже, сильнее, чем материальное вознаграждение или смертная слава – иначе королю придётся беспокоиться не только об армии Мерзана. Гашпар смотрит на меня, с вызовом прищурив глаз.

– Это – самый глупый логический довод, который я когда-либо слышала, – говорю я наконец.

Гашпар втягивает голову в плечи.

– А тебе-то откуда знать? Волчице из крошечного селения, которая никогда не ступала за пределы Эзер Сема.

– Я знаю больше, чем изнеженный одноглазый принц, – отрезала я. – Во-первых, ты не знаешь наверняка, что турул находится в Калеве. То, что какие-то неумелые Охотники не могут найти его в других местах, не означает, что его там нет. Кроме того, ты прибудешь в Калеву с наступлением зимы. Твой лучник мёртв, а если с луком и стрелами ты управляешься так же неумело, как с этим топором, – не думаю, что ты проживёшь долго.

Ветер дует с озера, бросает мне в лицо влажные пряди волос. Гашпар всё смотрит и смотрит на меня, а его шаубе взъерошен, словно чёрные перья ворона. И почему-то он кажется меньше, хотя, наверное, на целую голову выше меня.

– Разве ты не сделала бы ради отца всё, что угодно?

Его вопрос – удар в спину. На мгновение, из чистой злобы, от которой сбивается дыхание, я возвращаюсь к мысли убить его.

– Откуда мне знать, – горячо отвечаю я. – Я никогда с ним не встречалась. Моя мать была язычницей, которую Охотники увели, когда мне было десять. Мой отец был сборщиком податей из народа Йехули.

– Королевство не взимает подати с Кехси.

– Уже нет, – по крайней мере, не деньгами, ведь его отец ввёл традицию красть волчиц. – Но одно время вместе с отрядом Охотников посылали сборщиков податей из Йехули. Так он и познакомился с моей матерью.

Гашпар хмурился. Меня не должно волновать, считает ли он, что я лгу, но из собственного упрямого раздражения я перекладываю кинжал в правую руку, а левой лезу в карман. Протягиваю ему золотую монету липкими дрожащими пальцами, касаясь большим пальцем гравировки. Там отпечатаны буквы на языке Йехули, но я не могу их прочесть.

– Мой отец сам чеканил эту монету, – говорю я. – Подарок моей матери, который она отдала мне до того, как люди твоего отца увели её на верную смерть.

Гашпар с огромным интересом разглядывает монету, складка меж его бровей разглаживается. Его губы чуть размыкаются, и в тот миг я почти верю, что передо мной просто молодой мужчина, а не чёрный принц и не убийца-Охотник. Он поднимает взгляд:

– Эта монета была выкована в Кирай Секе. Ты знаешь, как зовут твоего отца?

– Жигмонд, – отвечаю я. – Жидо Жигмонд.

Это одна из немногих вещей, которые я о нём знаю. Мать редко рассказывала о нём, а если и рассказывала, то лишь приглушённым стыдливым шёпотом. Йехули не поклоняются Принцепатрию, но король любит их больше, чем язычников, и потому они настолько же отвратительны жителям Кехси. И то, что король нанимает их в качестве сборщиков податей, казначеев, купцов – на всю работу, которую патрифиды считают греховной, – лишь усиливает это отвращение.

В глазах язычников Йехули – предатели, рабы патрифидских тиранов, и к тому же рабы добровольные. Я вспоминаю слова Котолин – годы и годы подколок и оскорблений.

«Твоя кровь осквернена, вот почему ты бесплодна».

«Иштен никогда бы не благословил отродье Йехули».

«Ты родилась, чтобы лизать сапоги Охотникам».

Я вдруг вспыхиваю от стыда и быстро прячу монету обратно в карман. Прежде я никогда никому её не показывала и не уверена, зачем показала её сейчас этому Охотнику.

Ожидаю, что Гашпар сейчас тоже скажет что-то глумливое о Йехули или спросит, зачем я все эти годы хранила монету. Вместо этого он смотрит на меня странно, пристально.

– А ты, стало быть, хорошая охотница?

– Отличная, – самодовольно поправляю я, хоть и не понимаю, почему его вообще интересуют мои охотничьи навыки. – Но я не пойду с тобой. Уж лучше я буду заживо съедена в Эзер Семе, чем замёрзну насмерть на Крайнем Севере.

– Если ты не пойдёшь со мной, у меня не останется выбора, кроме как отвезти тебя в Кирай Сек, – говорит он. – А ты можешь уже сама объяснить королю, почему твоя старуха пыталась его обмануть. Предупреждаю, он не любит языческие уловки.

– Да, он любит только наше волшебство, – с горечью отвечаю я, но сердце у меня колотится. – Ты не посмеешь явиться в столицу, когда весь твой отряд погиб, а с собой ты притащил только бесполезную волчицу. Король будет в ярости, и как ты сумеешь объясниться?

– Не сумею, – признаёт он. – В таком случае, тебе остаётся надеяться, что его гнев на меня будет сильнее, чем его презрение к язычникам Кехси. – Голос Гашпара ровный, и я понимаю, что это скорее его придворное красноречие – каждое слово гладкое, словно речные камни. – Ему не придётся обратить ваше селение в пепел, чтобы пояснить свой взгляд на вещи. Всего несколько расчётливых убийств… может быть, твоя старуха? Ты сама сказала, она слишком слаба, чтобы быть ему полезной.

Ярость, вспыхнувшая во мне от его слов, пронизана замешательством. Сколько лет я проклинала Вираг за её порки, ненавидела Котолин за её безжалостную жестокость, и никого в Кехси не любила, кроме Бороки. Но я не горжусь своей ненавистью. В конце концов, если я не одна из язычников, я не уверена, какому народу вообще принадлежу.

Моя рука перемещается от монеты к маминой косе, дрожа от злости.

– Или я могу просто сбежать, – вызывающе отвечаю я. Снова думаю о ноже, зажатом в руке, о том, как клинок мог бы встретиться с какой-нибудь податливой, уязвимой частью его тела – мясистый изгиб колена, внутренняя часть бедра. Чтобы болезненно, но не смертельно – рана, которая задержит его и не даст меня догнать.

– Тогда ты точно решишь судьбу своего селения. – Гашпар вздыхает, проводя ладонью по своим тёмным кудрям. Когда его волосы в таком беспорядке, он меньше похож на Охотника и совсем не похож на принца. – Кроме того, если тебя хоть немного заботит народ твоего отца, ты должна сильнее желать, чтобы король оставался у власти. В Кирай Секе есть те, кто представляет угрозу для Йехули.

Передо мной всплывает бледное лицо Пехти, имя, которое он выкашлял вместе с кровью и желчью.

– Ты имеешь в виду Нандора?

Гашпар коротко кивает.

– Твоего брата, – уточняю я.

– Единокровного брата, – быстро поправляет Гашпар. – Если ты считаешь моего отца набожным фанатиком… у него нет даже искры пыла Нандора или его дара увлекать за собой толпу. Нандор читает проповеди на улице, собирая себе последователей, которые хотят обвинить язычников или Йехули во всех несчастьях Ригорзага. И эти мнения не так уж непопулярны в столице, особенно учитывая, что армия Мерзана уже у нас на пороге.

При упоминании Мерзана он чуть запинается. Чувствую укол вины, когда невольно задаюсь вопросом, связан ли эпитет «чёрный принц» с его облачением Охотника или с тем, что в его жилах течёт запятнанная мерзанская кровь. Интересно, касается ли он когда-нибудь своего лица, обрисовывая черты, пытаясь найти в них что-то от своей матери, и чувствует ли в итоге в равной степени облегчение и огорчение. У нас в Кехси не было зеркал, но я могла часами стоять на коленях на берегу реки, наблюдая, как моё отражение искажается и сморщивается, словно вышивка на шёлке, и ломая голову над тем, достался ли мне нос от матери или от отца и что это может означать.

Не было ответа, который нетрудно было бы сглотнуть. Почти говорю ему это, прежде чем вспоминаю, что он мне не друг.

– Нандор – не принц, – говорю я. – Принц – ты.

Губы Гашпара сжимаются в тонкую линию. На мгновение мы оба замолкаем, слышим тихий плеск озёрной воды, пенящейся вдоль береговой линии.

– Всё не так просто, – говорит Гашпар, словно ставя точку. – Линия наследования не имеет значения, когда за тобой идут тысячи крестьян, секта Охотников шёпотом повторяет твоё имя, а королевский совет взвешивает все «за» и «против» мятежа. Не говоря уже о том, что Иршек каждый день молится о том, чтобы ты занял трон.

Его голос звучит всё твёрже, острее, и к концу фразы отточен, словно лезвие его топора. Пальцы Гашпара сжимают рукоять, и хотя я знаю, что в его руках – судьба моего селения, народа моей матери, теперь я с тревогой понимаю, что в его власти может быть и судьба моего отца. Вспоминаю оскал Пехти, горящие белки его глаз, когда он навис надо мной в темноте. Чувствую жжение раны на горле. Холодею при мысли о том, каким жестоким должен быть человек, которого Пехти боготворил.

Возвращается прежняя неуверенность. Быть может, я не имею права волноваться о судьбе Йехули, когда единственная тонкая нить, связывающая меня с ними, – это монета, гравировку на которой я не могу прочесть, и отец, которого я едва помню.

– Но ведь ты принц, – говорю я, на этот раз неуверенно. – А твой отец – король…

– Не желает называть бастарда своим преемником, и всё же давление нарастает с каждым мигом, с каждым солдатом из Рийар, убитым на передовой, – заканчивает Гашпар. Его пальцы, затянутые в перчатку, стали скользкими от крови – его собственной крови. – Меньше чем через месяц Кирай Сек будет отмечать День Святого Иштвана, который Нандор также назначил своими именинами. Если он и выберет миг, чтобы бросить вызов, – это случится именно тогда.

В голове у меня затуманивается. Внезапно всё забытое изнеможение накатывает с новой силой, и я делаю вдох, фокусируя взгляд, чувствуя, как расплываются границы зрения.

– Ты полагаешь, Нандор… что? Попытается убить короля на празднике?

– Есть Охотники, которые поддержат его притязания. И, насколько могу судить, несколько членов совета тоже. А ещё, конечно же, Иршек. Поддержка у него есть. Ему нужна лишь подходящая возможность.

Выдыхаю.

– А король, что же, просто попивает вино или занимается рукоделием, пока в городе назревает восстание?

– Король скован своими ограничениями, – отвечает Гашпар, и его голос звучит ровно. – Но он – единственная надежда для Ригорзага и для твоего собственного народа… и для язычников, и для Йехули. Уверен, вы бы предпочли отдавать в год по волчице, чем видеть, как всю вашу деревню вырезают и сжигают, или как Йехули изгоняют из города.

Его слова сворачиваются во мне клубком недоумения и страха. Всю свою жизнь больше всего на свете я ненавидела Охотников и, пожалуй, короля, похожего на одну из теней, движущихся вдоль деревьев за пределами Кехси – слишком тёмная и далёкая, чтобы разглядеть. Услышать, что король – мой возможный спаситель, представить, что я могу сыграть хоть небольшую роль в том, чтобы он сохранил трон? При этой мысли голова кружится, а что-то внутри сжимается от отвращения.

– Турул, – медленно произношу я, стараясь не вспоминать Вираг. – Полагаешь, он дарует твоему отцу силу подчинить себе Нандора? И даже положить конец войне?

Гашпар кивает. Его зубы стиснуты, и взгляд твёрд, словно кремень. Когда наши глаза наконец встречаются, кажется, сила воздействия изумляет нас обоих. Мои пальцы сжимают монету в кармане.

– Хорошо. Я пойду с тобой. Помогу тебе найти турула. Но тебе придётся сделать для меня кое-что взамен.

– Если ты поможешь мне найти турула, ты сможешь вернуться в Кехси целой и невредимой.

Качаю головой. Этого недостаточно.

– И никого не накажут за мой обман.

– Хорошо, – эхом отзывается Гашпар.

– Ещё кое-что, – добавляю я, чувствуя, как сердце бьётся сильнее. – Я желаю знать, что король делает с девушками и женщинами, которых забирает.

Гашпар сморгнул. Ноздри у него раздуваются, словно он собирается протестовать. Губы размыкаются, снова смыкаются. Несколько мгновений он даже не шевелится, но потом протягивает руку.

– Хорошо, волчица, – отвечает он наконец. – По рукам. Никто не причинит вреда ни тебе, ни твоей деревне. А когда мы найдём турула, я расскажу тебе, что происходит с язычницами, которых привозят в столицу.

Я вынуждена отпустить монету, чтобы взять его за руку. Хватка у него крепкая, а перчатки мягкие. Кто-то, наверное, зарезал новорождённого телёнка, чтобы перчатки получились такими мягкими. Когда я убираю руку, чувствую, что в складках на ладони осталась запёкшаяся кровь.

– Если не перевяжешь рану – последуешь за Пехти в могилу, – говорю я, и мой голос даже по мне звучит странно. Не хочу, чтобы он принял мою практичность за искреннее беспокойство.

Гашпар смотрит на три пореза на боку, потом снова переводит взгляд на меня.

– Так ты всё-таки целительница?

– Нет, – отвечаю я, стараясь не краснеть при очередном напоминании о собственной бездарности. – Но моя… Вираг научила меня перевязывать раны.

Он втягивает голову в плечи, вдруг резко выдыхает.

– Тогда ты могла бы помочь нам перевязать рану Пехти. Ты могла бы спасти его.

Хрупкое чувство товарищества, которое я, возможно, начала испытывать, оставило меня без следа.

– Зачем мне помогать спасать жизнь человеку, который пытался меня убить? И если уж ты не хотел, чтобы он погиб, – не нужно было отрубать ему руку!

– За измену полагается кара. – Голос Гашпара звучит тихо, низко.

– Эти твои мрачные заявления – совсем как у Вираг, – огрызаюсь я. – Тебе нравится быть настолько же драматичным, как столетняя ведьма-язычница? Мог бы вместо этого отрубить ему башку. Тогда б он хоть не страдал, а мне бы не пришлось на это смотреть.

Между нами повисает молчание. Гашпар делает шаг вперёд, и на мгновение я задаюсь вопросом, достаточно ли причин у него, чтобы не забыть о нашей сделке и не вогнать мне топор в спину. Но, прежде чем приблизиться ко мне, он сжимает кулак.

– Ты не понимаешь, волчица. Забрать руку Пехти было милостью, чтобы спасти и его душу, и мою. Теперь же он должен предстать пред судом Принцепатрия за своё преступление, а моя душа очернена его смертью.

Смотрю на него, разинув рот.

– Значит, тебя так тревожит судьба твоей души? Лучше заставить человека страдать, чем нести вину за его убийство? Ты прав… без меня в Калеве ты и дня не протянешь.

– Убийство – смертный грех, особенно убийство человека веры. – Взгляд Гашпара острый, словно наконечник стрелы. – Лучше ранить, чем убить, и лучше страдать, чем умереть без покаяния. Пехти никогда не отпустят грехи, и Принцепатрий накажет его в Подземной жизни.

Подавляю смешок:

– Но Принцепатрий не испытывает угрызений совести по поводу похищений волчиц. А привязывать меня к умирающему, заставлять слышать каждый его стон боли… ещё одна жестокость, не требующая покаяния.

– Это была идея Фёрко. – Гашпар опускает взгляд. – Не моя.

– Тогда ты не только жестокий, но и бесхребетный! – Лицо у меня горит. – Ты всегда позволяешь своим людям направлять взмах твоего топора?

– Уже нет, – коротко отвечает Гашпар. – Теперь они мертвы.

В животе чувствую тяжесть, словно проглотила камень. Фёрко и Имре лежат у костра, в могиле из влажной от крови травы. Туман над водой рассеялся. Тонкие лезвия лунного света струятся по её поверхности так, что она делается серебристой, яркой, словно зеркала. С места, где я стою, кажется невероятным, что кто-то мог назвать озеро Чёрным.

Гашпар решительно направляется к трупам, и я следую за ним. Прежде чем он успевает сказать хоть слово, я хватаю лук и колчан Фёрко и закидываю себе на спину. Знакомый вес – утешение, словно песня, которую я никогда не забуду.

– Их нам тоже нужно сжечь? – спрашиваю я.

– Да, – отвечает он и преклоняет колени рядом с телами, соединяет ладони. – Магвила́гит.

Нить пламени прошивает изуродованное лицо Фёрко и его окровавленный шаубе Охотника. Сердце Имре в свете пламени делается багровым, словно синяк размером с кулак. Воздух наполняется чем-то жарким, ужасным, и вдруг мой собственный плащ делается слишком тяжёлым, а волосы, липнущие к шее, – слишком тёплыми.

За нами высится лес Эзер Сем, но впереди лежит Малая Степь. Нас разделяет лохматое лоскутное одеяло снегов и ледяные плато. На Севере зима уже треснула, как перепелиное яйцо, рассыпая лёд и снег.

– Если мы направляемся в Калеву, карта нам не нужна, – говорю я. – Будем идти на север, пока не упрёмся.

Гашпар поднимается на ноги. Раны на груди по-прежнему кровоточат. Его кожа под коркой крови и потрёпанными лоскутами доломана оливковая, и под ней бугрятся мышцы. Мои пальцы крепче сжимают рукоять ножа – его ножа. Конечно же, он не хочет, чтобы я перевязывала его. Если Принцепатрий действительно ведёт список грехов, интересно, насколько счёт Гашпара пополнится прикосновением волчицы?

Сделка между Охотником и волчицей уже кажется делом хрупким и ужасающим. Чей бог бы одобрил такое?

Ни с того ни с сего краснею, когда Гашпар проходит мимо и старается, чтобы наши плечи не соприкоснулись. И лишь когда мы оба садимся на коней, смотрю на свои руки. Его кровь – всё ещё на моих ладонях.

Глава пятая

Перед нами расстилается Малая Степь, жёлтая, бескрайняя, испещрённая прожилками лилового чертополоха и странных чёрных деревьев. Мутный солнечный свет просачивается сквозь пелену облаков, жидкую, как бульон от гуляша. Последние осенние мухи вьются у нас над головой, напевая свои гнусавые прощальные песни, и их радужные крылья трепыхаются. Никаких других звуков, кроме тихого стука копыт наших коней и воя ветра, прижимающего траву к суглинистой земле.

Есть что-то особенное во всём этом бесконечном открытом пространстве, от чего внутри разверзается зияющая пропасть, чистая и опустошённая. Я привыкла к тесному скоплению деревьев, к удушливым объятиям коры и колючих зарослей.

– Уж лучше лес, – вслух отмечаю я, пока трава рисует взъерошенные тени на боках наших коней.

Гашпар удивлённо приоткрывает рот.

– Как ты можешь такое говорить? Ты же видела, что случилось с Фёрко и Имре. Твой народ и правда такой чёрствый, как рассказывается в историях Охотников.

Беру себе на заметку никогда больше не вести себя с ним легкомысленно. Но все годы, проведённые рядом с Вираг, научили меня сдерживать праведный гнев. Заставив свой голос звучать тихо и мягко, спрашиваю:

– Что это были за твари у озера? У Охотников есть список всего, что они убивают в лесу?

– Это были чудовища, – бесстрастно отвечает он. – Иные Охотники зовут их лидерцек. Неважно. Бесполезно давать злу имя.

Его холодные высокомерные интонации раздражают меня, особенно после всей его болтовни об очернении души.

– Ты называешь ястреба злом, когда он ловит мышь, чтобы съесть? Называешь злом пламя, которое сжигает твои дрова дотла? Зовёшь злом ночное небо, когда оно выпивает день? Конечно же нет. Они выживают, как и все мы.

Я сама удивлена яростью в своём голосе и тем, насколько я сейчас похожа на Вираг.

– Нет, не думаю, что ястреб – зло, – через паузу отвечает Гашпар. – Но я – не мышь.

– И слава Иштену, что нет, – говорю я. – Мыши не могут позволить себе роскошь судить о морали каждого живого существа, с которым сталкиваются. Мышей просто едят.

Гашпар застывает в седле.

– Принцепатрий требует моральной стойкости от всех Своих последователей. Это лучшее, что мы можем сделать, чтобы вылепить себя по Его подобию.

– И он награждает вас слабенькой огненной магией?

Конечно, сама я не могу зажечь даже спичку, но если цена силы Охотника заключается в том, чтобы связать себя с каким-то мрачным безжалостным богом, который требует чистоты и совершенствования, – не уверена, что оно того стоит. В сравнении с этим наши боги требуют совсем мало: улыбок на бесконечные сказания Вираг, принесения в жертву лесных птиц на берегу реки. Жалкие занятия, на которые я каждый раз ругалась и внутренне протестовала, хотя и то и другое предпочтительнее, чем расстаться с мизинцами на руке или на ноге.

– Он награждает нас спасением. – Лицо Гашпара каменеет, но он чуть запинается. – Тебе не понять.

– И хорошо, что нет, – отвечаю я, чувствуя гневный зуд в коже. – Я рада, что не проживаю свою жизнь во власти бога, который отбирает части тел у десятилетних мальчишек.

Гашпар отворачивается от меня так, что я могу видеть лишь нетронутую половину его лица и мимолётную тень стыда, мелькнувшую на нём.

– Если будем продолжать в том же духе, – медленно произносит он, – наше путешествие будет очень долгим.

Стискиваю поводья коня так сильно, что белеют костяшки пальцев. В следующий миг позволяю мышцам расслабиться; мои плечи под волчьим плащом опускаются.

– Отлично, – говорю я, а сама думаю: «Глупый принц».

Ночь кажется туманной и неполной в степи, совсем не похожей на густую черноту леса. Фонарь Гашпара испускает длинные лучи света, прокладывая путь сквозь траву. Дальше впереди виднеется ещё один источник света – просто мутное оранжевое пятно на горизонте. Мы с Гашпаром обмениваемся неуверенными взглядами. Наконец он коротко кивает, и мы идём на свет, который с каждым шагом становится всё ярче.

Во мгле и мраке стоит ряд шатров – угловатые треугольники, похожие на плавники какого-нибудь невероятно большого речного карпа. Рядом – стадо бледно-серых коров с причудливо закрученными, как корни деревьев, рогами. Похожая на швабру собака с вьющейся шерстью скулит при нашем приближении; мокрый нос подёргивается. В центре группы палаток располагается массивный очаг, излучающий оранжевый свет, а над огнём – скульптура из тонких палок, грубо вырезанная в форме трёхконечного копья Принцепатрия.

– Не думаю, что мы можем просить их о гостеприимстве, – бормочу я.

Огонь выплёвывает искры, похожие на стайку расплавленных насекомых.

– Конечно же можем, – возражает он. – Я – принц. И даже лучше – Охотник.

Прежде чем я успеваю ответить, полотно одного из шатров распахивается. К нам выбегает женщина. Её волосы собраны в свободную косу, каштановую с проседью, а взгляд – дикий, бегающий.

– Это Охотник! – восклицает она. – Крёстный Жизни ответил на наши молитвы, мы спасены!

Другие шатры распахиваются, развеваются полотна из телячьей кожи. Выбегают дети, за ними – мужчины и женщины. Деревня бедная, я это сразу вижу – большинство детей одеты в домотканые туники, изъеденные мелкими дырочками. Мужские плащи трещат по швам. Их очевидно отчаянное положение смущает меня, ведь я никогда не задумывалась о бедственном положении таких вот маленьких селений – селений, мало чем отличающихся от Кехси, разве что лишённых магии, способной смягчить голод и нужду.

Гашпар, святой человек, смотрит на женщину, и в его глазах не отражается ничего, кроме сострадания – ни тени хитрости.

– Что здесь произошло?

– Нас поразило ужасное зло, господин Охотник. Мы… – Женщина замолкает, её взгляд падает на меня. Ужас и отвращение заволакивают её лицо, точно тёмные тучи.

– Может, всё из-за этой волчицы! – кричит кто-то в толпе. – Смотрите, у неё на плаще кровь!

«Кровь Пехти, – думаю я, чувствуя, как от гнева перехватывает горло. – Кровь одного из ваших благословенных убийц».

Моя рука тянется к спрятанному в кармане ножу, но первой я нащупываю косу матери – словно маленького спящего зверька.

– Это невозможно, – отвечает Гашпар ласково, но твёрдо. – Эта волчица была у меня под присмотром с тех самых пор, как покинула селение. Она – не ваше чудовище.

«Не ваше чудовище, но всё-таки чудовище».

Минуя мамину косу, нащупываю нож, тру его под жёсткими взглядами этих патрифидов.

– Прошу, господин Охотник, – продолжает женщина. – Ранние морозы погубили весь наш урожай и половину нашего стада, а теперь и наши люди исчезают. Должно быть, это чудовище, которое из Эзер Сема приманил запах нашей крови. На прошлой неделе Ханна ушла и не вернулась, но мы нашли в воде её окровавленный платок. Потом был Болаз – мы нашли лишь его косу и мотыгу. А прошлой ночью крошка Эсти ушла из деревни поиграть и до сих пор не вернулась. Мы вообще не нашли её следов.

Чувствую, как на шее сзади поднимаются волоски. Единственными живыми существами, которых мы встретили на пути, были вороны, но, насколько я знаю, вороны столь же иллюзорны, как и те чёрные куры: готовы обнажить клыки и когти, как только сядет солнце.

– И вы были тверды в своей вере? – спрашивает Гашпар.

– Да, господин, – отвечает женщина. – Всё это время наш костёр горел ровно, даже когда дров и хвороста не хватало. Это просто не может быть наказанием от Принцепатрия, иначе бы Он забрал и наш огонь. Это, должно быть, дело рук Танатоса.

Жители тревожно переговариваются, соглашаясь, а выражение лица Гашпара из серьёзного становится суровым – черты лица резче, жёстче. Я мало знаю о Патрифидии, но помню, что Танатос – нечто такое, чего нужно бояться больше всего, нечто, склоняющее всех добрых последователей Принцепатрия к злу и греху.

И выслушав всё это, хочу посмеяться над их патрифидскими сказками. Людям не нужен какой-нибудь демон из тени, склоняющий и соблазняющий к злу; мы и без того по природе своей неразумны. Даже Иштен и другие боги подвластны жадности и желанию, могут сорвать с неба звезду или овладеть какой-нибудь девой у реки.

И всё же Гашпар произносит:

– Я поговорю с главой вашей деревни. Я пойду на поиски чудовища, охотящегося на вас, и убью его. Но сейчас уже темно. Нам нужно место для ночлега.

Его гладкий переход от единственного числа к множественному никого не удивляет больше, чем меня саму. Женщина, сузив глаза, окидывает меня взглядом с головы до ног. Жители всё шепчутся и шепчутся, мужчины нервно поглаживают бороды. Я открываю было рот, чтобы возразить, но блестящие улыбки их серпов и кос останавливают меня. Не уверена, что мне стоит рисковать произносить даже слово перед этими патрифидами.

– Хорошо. – Женщина смягчается. – Но вы должны понимать, господин Охотник, наши подозрения оправданны – никто не захочет спать рядом с волчицей.

– Конечно, – отвечает он. – Всё время нашего пребывания я буду тщательно за ней наблюдать. Я везу её как служанку в крепость графа Коронена. Для своего народа она на удивление кроткая.

Мне требуется вся моя выдержка, чтобы не сбросить его с коня, особенно когда он тайком коротко кивает мне, словно предупреждая не рисковать и не вмешиваться в его ложь. Женщина сияет.

– Это так чудесно, когда язычники находят способ искупить свои грехи, – говорит она. – Крёстный Жизни милосерден и может принять её как служанку.

Бросаю на Гашпара убийственный взгляд. Мы оба спрыгиваем на землю и пробираемся через толпу жителей. Они легко расступаются – то ли из уважения к Охотнику, то ли от ужаса их воображения перед моей языческой магией. Конечно, им нечего бояться, кроме маленького кинжала и моего неуклюжего обращения с ним, но я улыбаюсь, демонстрируя все свои зубы.

Староста деревни – Койетан, молодой человек с рыжей бородкой и румяным лицом. Я озадачена его возрастом, его гладким лбом без единой морщинки. Мне казалось, что старосты деревни все как Вираг. Но пусть Койетан даже близко не достиг возраста Вираг, он по крайней мере вполовину настолько же своенравный.

Его шатёр – самый большой в деревне, просторный, обращённый в сторону солнца на востоке, но он даже не предлагает нам коровью шкуру, чтобы сесть. Вместо этого он мрачно сидит на своём коврике из шкуры, и шерсть на его белом шаубе топорщится.

– Расскажи им, Койетан, – говорит женщина по имени Доротъя. – Расскажи им о зле, постигшем нашу деревню.

– Больше рассказать нечего, – говорит Койетан, погрузив в ведро колодезной воды ржавую жестяную кружку. Он поднимает кружку ко рту, опустошает её и продолжает: – Люди исчезали. Старуха, молодой мужчина и девочка. Но я сомневаюсь, что Охотники нам помогут – не осталось ни следов, по которым можно пройти, ни тел, которые можно похоронить. Кроме того, у нас едва ли найдётся еда, которую мы могли бы пожертвовать двум таким гостям. Зима близко. Мне тут не нужно ещё больше голодных ртов.

Бросаю взгляд на Гашпара, ожидая его ответ. Предвкушаю, как он представится Барэнъя Гашпаром и как униженно будет смотреть Койетан, когда узнает, что он отказал в пище и ночлеге не кому-то там, а законному принцу Ригорзага.

Гашпар вскидывает голову.

– Понимаю ваши опасения, – отвечает он. – Но я не оставлю добрых благочестивых людей страдать. Дайте нам ночлег на сегодня. Мы сами найдём себе пищу, а завтра я выслежу и убью ваше чудовище.

Койетан издаёт странный гортанный звук.

– Почему вы так уверены, что сумеете его найти?

– Крёстный Жизни направил меня в эту деревню не без причины, – отвечает Гашпар. – Я исполняю Его волю, и потому не могу потерпеть неудачу.

– Хотите сказать, вы более праведны, чем мы? – Глаза Койетана горят, но, несмотря на его самодовольство, в его шаубе застряли комья грязи. – Что добьётесь успеха там, где мы потерпели неудачу, потому что Крёстный Жизни даровал вам больше благословений? Мы не Охотники, господин, но я не потерплю, чтобы вы подвергали сомнениям нашу преданность Принцепатрию.

– Койетан, – тихо зовёт Доротъя, и в её голосе – предупреждение.

Гашпар приближается к старосте, который как раз поднялся на ноги. Кладёт ладонь на плечо Койетана и говорит:

– Я многим пожертвовал, чтобы получить такие благословения.

В следующий миг, готова поклясться, он поворачивает лицо так, чтобы половина со шрамами была лучше видна в свете огня. Койетан встречает взгляд Гашпара с вызовом, но его пустозвонство быстро сходит на нет.

– Только на одну ночь, – бормочет он. – И я хочу, чтобы волчица была связана.

Я не повторю одну и ту же ошибку дважды. Когда Койетан приближается ко мне с верёвкой, я бьюсь и кричу так громко, что все замирают, словно перепуганные цыплята. Я рада, что удалось испортить историю Гашпара о том, будто я особенно кроткая волчица, бессловесная и послушная, редкая жемчужина в моём народе. Не желаю думать о себе так, пусть даже в выдуманной просчитанной истории. И я не позволю Охотникам забрать у меня и это, мою суть.

Когда они наконец оборачивают верёвку вокруг моих запястий, на щеке у меня синяк, но я всё ещё выкрикиваю проклятия. Гашпар бледен и выглядит несчастным. Койетан кипит от гнева. Доротъя ведёт нас к пустому шатру, стараясь держаться от меня на расстоянии.

– Это был шатёр Ханны, – говорит она. – Сейчас он, конечно, пустует.

Стараюсь не допустить, чтобы нотки печали в её голосе охладили мой гнев.

– Благодарю, – говорит Гашпар. – Ваше гостеприимство драгоценно.

– Мы предлагаем не так уж много, – отвечает она.

– Более чем достаточно. – Он чуть кивает. – Да убережёт тебя Крёстный Жизни.

– Да пощадит вас Крёстный Смерти, – отвечает она инстинктивно, заученно. Затем, пригнувшись, она выходит из шатра, оставив нас с Гашпаром наедине.

Как только она уходит, перевожу на него лютый взгляд, рычу:

– Сними это с меня.

Гашпар поджимает губы. Его призрачная ухмылка всё ещё злит меня. Он стоит на другом конце шатра, скрестив руки, и говорит:

– Тебе придётся проявить больше смирения.

– Смирения? – бросаюсь на него. Не будь у меня связаны руки, я могла бы стиснуть его горло. – Не пичкай меня своей патрифидской чушью, особенно после того, как подвязал меня на бой с чудовищем.

– Тебе не придётся сражаться с ним, – возражает Гашпар. – Не думаю, что селяне вообще пожелают принять твою помощь.

– А ты, можно подумать, без меня способен его хоть чуточку ранить, – яростно выкручиваю запястья – тщетно. – Ты умолял меня помочь тебе найти турула ко Дню Святого Иштвана, а теперь радостно согласился задержаться на боги знают сколько дней в какой-то безымянной деревне, чтобы сразиться с каким-то чудовищем, в существовании которого ты даже не уверен. Что ты пытаешься доказать?

Гашпар вскидывает бровь.

– А что тебе удалось доказать, волчица, кроме того, что ты точно такая же, как те язычники, которых эти селяне боятся? Яростная, дикая, не наделённая ни моралью, ни здравым рассудком? Ты ничего не выиграешь, лишь подтверждая худшие предположения других о тебе.

Презрительно смеюсь:

– Попытками доказать ложность этих предположений я тоже ничего не выиграю. Я могла бы быть самой смиренной, униженной волчицей, которую ты когда-либо видел, – и это ничего бы не изменило. Думаешь, Святой Иштван останавливался, чтобы оценить характер каждого язычника, прежде чем сражал его мечом? Думаешь, его заботило, насколько беззубыми были их улыбки?

Гашпар стискивает зубы, но не отвечает. Вспоминаю, как он запнулся на слове «мерзанский». Неужели он провёл всю свою жизнь, ползая, пресмыкаясь перед каждым мужчиной и женщиной, которые презрительно кривили на него губы? Эта мысль меня успокаивает, чуть притупляет острый гнев.

– Развяжешь меня, пожалуйста? – сквозь зубы прошу я наконец.

Вижу, как его плечи расслабляются, и он вздыхает. Гашпар пересекает шатёр в один шаг и начинает ослаблять верёвку на запястьях.

– Утром мне придётся завязать её снова, ты же понимаешь.

– Неважно. Знаешь, как сложно чесаться, когда руки связаны?

– Честно говоря, нет.

Хмурясь, разминаю свободные пальцы.

– Счастливый.

Шатёр в самом деле маленький – коровьи шкуры и шерстяные покрывала, натянутые вокруг маленького очага. Гашпар соединяет ладони, чтобы зажечь пламя, и огонь рисует мутные подвижные тени на стенах из шкур. Подвигаюсь ближе к очагу, чтобы согреть щёки и порозовевший от холода нос.

По-прежнему не желая мириться, заявляю:

– Не уверена, что ночёвка здесь лучше, чем в степи.

Гашпар бросает на меня суровый взгляд:

– Но ты, кажется, наслаждаешься огнём.

– Там мы тоже могли бы разжечь костёр.

– Но без крыши над головой.

– Тебе просто хотелось представить меня судомойкой. Как я буду мыть полы в наказание за мою нечестивость, – коротко, невесело смеюсь. – Неужели для того король и забирает девушек из Кехси? Чтобы чистили ему ночной горшок?

– Нет, – отвечает он. – И из тебя получится ужасная судомойка.

– Какая жалость. Значит, нет для меня искупления.

– Могло бы быть. – Взгляд Гашпара устремлён на меня, такой пристальный, что лицо у меня вспыхивает. – Крёстный Жизни считает, что искупление доступно всем, никто не безнадёжен.

– А Крёстный Смерти?

У нас в лесном селении мы мало знаем о патрифидской вере, но я рада, что знаю достаточно, чтобы его подколоть.

– Ты не понимаешь. Есть только один бог – две половины одного целого. Крёстный Жизни – податель милосердия, Крёстный Смерти – вершитель правосудия. И справедливость, и милосердие имеют своё место, и я знаю, что Крёстный Жизни даровал бы милосердие и тебе, и тебе подобным, если бы вы пожелали изменить свой образ жизни.

– Две стороны одной медали, – говоря это, кручу в пальцах отцовскую монету, очерчивая непонятные мне выгравированные символы. Язык Йехули на одной стороне, язык Рийар – на другой. Гашпар, не мигая, наблюдает за мной. – Твой бог может оставить своё милосердие при себе. Может, это тебе стоит попросить меня о милосердии, раз уж ты обрёк нас обоих на бой с чудовищем.

– Я не мог проигнорировать их мольбу о помощи. – Гашпар качает головой, словно моя сдержанность ужасно его разочаровывает. – Я принял обет Охотника. А даже если б не принял… это – правильный шаг.

Ох уж это Охотничье благородство. Вспоминаю, как он не стал раскрывать свою личность, как спокойно встретил упрёки и наглость Койетана, и это снова меня злит. Какой смысл в силе и власти, если отказываешься от любой возможности ими воспользоваться?

– Я устала от этого благородного Охотничьего притворства, – говорю ему я. – Ты – принц. Вот и веди себя как принц.

– Тебе бы очень это не понравилось.

– Почему же?

– Потому что я заткнул бы тебе рот и связал бы тебя за то, что ты разговариваешь со мной так.

Чувствую, как во рту пересохло. Как же глупо относиться к нему как к знакомому, как к союзнику, словно он кто угодно, только не Охотник. Напоминаю себе, что он был слишком юным, чтобы забрать мою мать.

Но ведь мог и забрать.

– Это твои понятия о справедливости? – мрачно спрашиваю я.

– Не мои, волчица. Но, возможно, таковы они у короля. – Он говорит легко, но вижу, как меж его бровей залегла складка. – И как ты заметила, я всё ещё не затыкал тебе рот.

«Кира́й Иш Сентше́г». Я вспомнила слова, которые выпалил Пехти, когда топор Гашпара навис над ним. Напрягаюсь, пытаясь вспомнить: королевская власть и божественная – двойное лезвие, разрубающее языческую плоть. Гашпар скидывает шаубе и прислоняет топор к стене шатра. Укладывается на серебристую коровью шкуру, лицом к огню, а не ко мне.

Смотрю на чёрные очертания его тела, на свет, собирающийся в складках его доломана. Я должна думать только о его топоре и об ужасном отсутствующем глазе. Но вместо этого задаюсь мыслью, почему его так сильно заботит его обет и так мало – его корона. Почему он, кажется, полагает, будто легче быть Охотником, чем принцем. Сворачиваюсь на одной из коровьих шкур на противоположной стороне шатра, ближе к огню. Сон окутывает меня прежде, чем я начинаю задаваться вопросом, почему вообще так много думаю о Гашпаре.

Глава шестая

К утру над Малой Степью лежит иней, гирляндами на каждой травинке. Серое небо кажется кипящим, тучи набухли – дурное предзнаменование. Эти знаки, как учила меня Вираг, могут предвещать приход чудовища, но мы с Гашпаром не можем найти ни единого следа.

Степь совсем не похожа на лес – здесь нет дупел, в которых можно спрятаться, нет теней, в которых может скрываться что-то большое с клыками и когтями. Никаких пророческих пятен крови или груд пережёванных костей. Когда мы обходим периметр вокруг деревни примерно на две мили – покачивающиеся вдалеке шатры едва видны, – плечи Гашпара напрягаются от разочарования.

– Не понимаю, – говорит он. – Люди не исчезают просто так.

– Знаю, – отвечаю я. Лес может поглощать всё, но не степь. – Возможно, они лгут.

– Какой прок в этой лжи?

– Возможно, они не придумали подходящего чудовища. Вираг когда-то жила в деревне с одной женщиной, которая была замужем за драконом и даже не знала об этом.

Гашпар поджимает губы.

– Дракон – зверь.

– Раз уж девушки могут быть волчицами, разве мужчины не могут быть зверями? – спрашиваю я. Мои слова заставляют его замолчать, и я продолжаю: – Женщина вышла замуж за мужчину, которого очень любила, хоть он и был из другого селения. Их селение было мирным, потому она больше всех была потрясена, когда деревенские дети вдруг начали пропадать. Родители отчаянно искали их, но находили лишь едва заметные следы волос и костей и молочных зубов. И тут женщина заметила, что её муж начал вести себя странно. И она поняла, что не может вспомнить, как же называлось его родное селение и как они вообще познакомились. Готовая вот-вот расплакаться, женщина села под цитрусовым деревом. Листья у неё над головой зашуршали, она подняла взгляд, и печаль на её лице сменилась ужасом. Знаешь, что она там увидела?

– Тела детей? – невозмутимо уточняет Гашпар.

– Нет. Она увидела семь голов своего мужа, спрятанные среди ветвей, и глаза у всех были закрыты – они спали.

Я почти готова, что он усмехнётся над моими языческими небылицами так же, как я хохотала над его патрифидскими сказками. Но его лицо открыто, выражает почти предвкушение.

– А что случилось потом?

– Женщина собрала все головы, подхватила в руки и отнесла мужу, чтобы с ним разобраться. При виде голов он расплакался, а потом показал ей тела похищенных детей. Все самые мясистые части были объедены. Всё ещё плача, он сказал, что отрезал себе головы, чтобы жениться на ней, а детей убивал и ел лишь для того, чтобы у него не возникало соблазна съесть её саму.

– Жители селения объединились и убили дракона?

– Как ужасно по-патрифидски с твоей стороны, – отвечаю я. – Нет, женщина сохранила тайну своего мужа и кормила его нежными сердечками ягнят.

С наслаждением смотрю, как он хмурится, и стараюсь не обращать внимания на тоску по дому, вспыхнувшую в груди. Воспоминания о рассказах Вираг одновременно острые и сладкие, как вишня. Вспоминаю, как сидела, скрестив ноги, на полу её хижины, держась с Борокой за руки, и слушала, как Вираг забивает нам голову сказаниями о человеко-драконах и богах-трикстерах.

К полудню Гашпар так и не выполнил своего обещания убить чудовище. Стараюсь не слишком злорадствовать по этому поводу. Животы у нас урчат. Хотя дичи в Малой Степи мало, и большинство сейчас впадает в раннюю спячку из-за сильного ветра и начинающегося снега, из лука Фёрко мне удаётся убить быстрого зайца, уши у которого с чёрными кончиками. Тихо его свежую и потрошу, пока Гашпар берёт колчан и натягивает лук. Будь я чуть более милосердной, а Гашпар – менее упрямым, я бы предложила поохотиться за него. Но моя доброжелательность испарилась после стольких часов хождений по обдуваемой всеми ветрами степи, и, несмотря на нашу сделку, я полагаю, он всё ещё не желает принимать помощь от волчицы.

С большим усилием он натягивает тетиву до самой щеки и пускает стрелу. Та вылетает, словно птица в пьяном полёте, очерчивает спираль и падает у моих ног. Не в силах сдержаться, смеюсь.

– Надеюсь, принц из тебя лучше, чем Охотник.

Краснея, Гашпар выхватывает стрелу. Он подаётся вперёд, грудь вздымается от тяжёлого дыхания. В холодном дневном свете я вижу розовые ручейки рубцовой ткани, бегущие из-под повязки на глазу. Тёмные ресницы на его здоровом глазу дрожат, словно он едва убеждён в собственной смелости.

– Я – по-прежнему принц, – напоминает он мне низким голосом. – А ты – просто какая-то волчица.

Его бахвальство не вызывает у меня раздражения; во всяком случае, он только что доказал, что даже самые мои бесхитростные насмешки могут его взбесить.

– Тем более. Ох и тяжело тебе осознавать, как сильно я тебе нужна, – говорю я. – Без меня ты не сможешь выжить.

Мои мышцы напряжены – я готова к его ответу. Но глаз Гашпара лишь ещё больше сужается, а по лицу пробегает хмурая тень.

– Моё выживание – по-прежнему залог твоей жизни. Если принц погибнет у тебя на глазах, платить придётся тебе. Скажи мне, волчица, кто кому принадлежит?

Он говорит о принце так, словно это кто-то другой, кто-то, с кем сам он знаком не слишком хорошо. Снова удивляюсь, почему он, кажется, презирает власть настолько же, насколько я её желаю. Но это лишь заставляет моё сердце трепетать от гнева – от настоящего гнева, куда сильнее, чем просто злобное самодовольство.

– Моя жизнь стоит намного меньше твоей, – огрызаюсь я. – Если она принадлежит тебе – значит, ты заключил невыгодную сделку.

Гашпар переводит дыхание.

– Если б дело было только в твоей жизни. Напоминаю, ты поставила на карту будущее всего своего селения, доверив мне защиту от гнева моего отца. Если ты потерпишь неудачу – их жизни тоже будут потеряны.

Его слова хлещут меня, точно хлыст молнии. Как только моя ярость стихает, я краснею со стыда. Он прав – я совершила ужасный, глупый, эгоистичный поступок, связав себя и своих людей с этим колючим Охотником. Бросаю взгляд на его топор и думаю, как это лезвие рассечёт мягкое горло Бороки. Смотрю на его руки, затянутые в чёрные перчатки, и думаю, что именно эти руки тащили мою мать в разверзнутую пасть леса. Но хуже всего – истина: я сама навлекла на Кехси дурной знак смерти.

– Тогда сам сражайся со своим чудовищем, – отрезаю я, отпрянув. – Сам охоться на своих кроликов и соблюдай свой глупый обет.

Мне всё равно, насколько тщетны мои слова или сколько раздражения звучит в моём голосе. Тащусь обратно в деревню, не оглядываясь; мёртвый кролик болтается у меня в руке. Гашпар окликает меня, но я не слышу.

На то, чтоб вернуться к скоплению шатров, у меня уходит больше часа. Укрощённый гнев внутри нарастает, как клубок непролитых слёз. Кудлатая собака кусает меня за край плаща, скуля. Шерсти у неё так много, что я не могу различить глаза – только чёрный подрагивающий нос. Тощая овца нервно блеет, глядя на меня, словно не знает наверняка, что волк у меня на спине мёртв. Серебристо-серые коровы жуют свою жвачку, не обращая на нас внимания.

Руки у меня должны быть связаны, но Койетана не видно, поэтому я насаживаю кролика на палку и подвешиваю над огнём. Отступаю на несколько шагов, прикрыв лицо согнутой в локте рукой, но от света и тепла у меня всё равно слезятся глаза. Такой костёр будет согревать деревню всю зиму в степи, где ночи могут быть такими же холодными, как Калева. Чувствую укол удовлетворения, когда вспоминаю, что это – священное пламя Принцепатрия, а теперь оно используется, чтобы язычница наполнила себе брюхо.

Приседаю возле шатра Ханны, чтобы съесть своего кролика. Бросаю собаке печень и сморщенное багровое сердце. Разрываю жирное тёмное мясо руками и проглатываю хрящи, не разжёвывая. Мне как-то доводилось высасывать мозг из кроличьих костей, в разгар одной из наших самых скудных зим, но сейчас я не в таком отчаянном положении.

Покончив с кроликом, облизываю пальцы и достаю отцовскую монету. Сколько раз я очерчивала пальцами выгравированные символы, пытаясь понять их смысл – словно голодный, пытающийся выдоить молоко из камня. С одной стороны был выгравирован профиль короля Яноша, с его царственным носом и пышными усами. Пытаюсь обнаружить сходство между лицом Гашпара и позолоченным изображением лица его отца, но не нахожу, а потом сама же злюсь на себя за то, что уделила ему столько внимания.

– Это – форинт?[3]

Вздрогнув от неожиданности, поднимаю взгляд. Доротъя стоит от меня на безопасном расстоянии вытянутой руки. Её волосы собраны сзади под красным платком. С огромным интересом она смотрит на мою монету, и я стискиваю ту пальцами. Горло сжимается.

– Не знаю, – отвечаю я. Стыдно признаться, что я совершенно незнакома с денежными единицами Рийар. Когда король ещё собирал дань с Кехси, мы платили ему кованым серебром и кроличьими мехами, навьюченными на спины коней Охотников. – Она золотая.

– Тогда это арэнъя, – говорит Доротъя, вытянув шею, чтобы лучше разглядеть. В её глазах загорается блеск надежды, отчего я испытываю и подозрение и печаль. – Стоит две дюжины серебряных, может, даже больше. Я видела золотую монету лишь однажды.

Хмуро смотрю на неё, ожидая какого-нибудь злого замечания. Жду, когда она обвинит меня в воровстве или ещё каком языческом грехе. Но женщина лишь задумчиво смотрит на меня, подперев рукой подбородок.

– Долгое время у нас здесь вообще не было монет, – говорит она. – Потом, несколько лет назад, пришли купцы из Кирай Сека и скупили все наши шкуры, рога и шерсть. Купцы сказали, что купят все товары, какие у нас есть, но заплатят нам серебром. И нам пришлось ждать, пока вернутся те купцы, потому что в других землях серебро не принимали, а они с каждым годом брали с нас всё больше и больше за свои товары.

Внутри зарождается тихое неприятное чувство.

– Это были купцы короля?

Доротъя кивает.

– Однажды я видела человека с такой монетой. Странные знаки и всё такое. Он был из Йехули. Но не купец… сборщик податей.

Смысл её слов доходит до меня не сразу.

– Вы встречали человека с такой же монетой, как у меня?

– Да, – отвечает Доротъя, морща лоб.

Не в силах скрыть нетерпение, подаюсь вперёд.

– Вы узнали его имя?

– Нет. Знаю лишь, что он был сборщиком податей из столицы. Когда он пришёл, то забрал половину нашего серебра и даже коврик из телячьей кожи. Король держит этих Йехули при себе, точно змей в мешке, и раз в год выпускает и натравливает их на нас.

Сжимаю монету в кулаке. Её слова вызывают во мне какую-то непонятную боль, но не знаю, имею ли право чувствовать себя обиженной из-за пренебрежительного отношения к Йехули.

– Похоже, вы должны винить короля за то, что сразу навязал вам свои монеты.

– Купцы сказали, что все соседи Ригорзага сейчас используют золото и серебро для покупки и продажи, – отвечает Доротъя. – Король Янош хочет следовать их примеру и чеканить собственные королевские монеты.

Я никогда не думала о соседних с Ригорзагом странах – Фолькстате на западе и Родинъе на востоке. Просто очередные патрифиды, со своим наречием, но тем же благочестивым отвращением. Пока я ломаю голову над словами Доротъи, она уходит. Бесшумно проскальзывает в небольшую толпу жителей, собравшихся у костра, чтобы погреть руки. Койетана среди них нет. Думаю, что же за староста целыми днями сидит в своём шатре, закутанный в телячьи шкуры, пока его крестьяне возделывают поля и пасут своих нервных овец. Видимо, тот же, что отказывается от помощи Охотника.

Гашпар выходит из-за загона серых коров, с луком на плече и пустыми руками. Его неудача на охоте должна бы доставить мне какую-то извращённую радость, но мои губы лишь поджимаются при его приближении, словно я укусила подгнивший кусок.

– Ты поджарила кролика? – спросил Гашпар, носком сапога ткнув крошечные кости у моих ног.

– Да. Это была хорошая тренировка перед работой на кухне в замке графа Коронена.

– Ты ужасно упрямая, – говорит он.

– Ты – ничуть не лучше.

Гашпар чуть склоняет голову.

– В любом случае нет смысла спорить на каждом вздохе. Природа нашей сделки, к сожалению, такова, что мы принадлежим друг другу.

Он немного краснеет на этих словах. Чувствую, как пальцы ног в сапогах у меня чуть поджимаются. Гашпар подбирает слова тщательно и придирчиво, как я бы прочёсывала деревья у Кехси в поисках самого большого и наименее побитого яблока. Интересно, почему именно эти слова он выбрал сейчас? Возможно, он лишь проявляет свою отвратительную разумность, как всегда, но мой собственный разум спотыкается о мысль, что мы связаны.

Тяжело вздыхаю. Губы чуть дрожат, когда я пытаюсь не скривить их гневно.

– В таком случае, полагаю, ты хочешь, чтобы я тебя накормила.

Кажется, он почти улыбается, но сдерживается. Улыбка на его лице выглядела бы странно и пугающе, как у волка, пытающегося танцевать, или у медведя, дёргающего струны кантеле.

– Доротъя тебя бранила? – спрашивает он.

В его голосе слышатся нотки беспокойства, а может, мне только кажется.

– Нет, хоть и бросила пару ядовитых слов о Йехули.

Гашпар вскидывает голову:

– Не понимаю, как ей удалось угадать твоё происхождение. В твоей внешности не так уж много от Йехули.

– Она и не угадала. Но узнала монету моего отца, – поднимаю на него взгляд, вспоминая выгравированный профиль короля Яноша с тусклыми глазами и безвольным подбородком. Глаз Гашпара яркий, взгляд острый, а челюсть – резко очерченная, как линия клинка. Должно быть, в нём больше от матери. – А что, у Йехули какая-то особенная внешность?

– Многие говорят, что да. – Он чуть пожимает плечами, всё ещё не сводя с меня взгляд. – Может, дело в форме носа или лба. При дворе было несколько мужчин из Йехули – сборщики податей и ростовщики. Ни у кого из них не было ни твоего носа, ни твоего лба, ни уж точно – твоих глаз.

Смаргиваю.

– Моих глаз?

– Да, – коротко с нотками смущения отвечает он. – Ярко-зелёных.

В животе у меня словно пульсация тысячи крохотных крыльев – ощущение странное, но не неприятное.

– Значит, и у мерзанцев есть что-то особенное во внешности?

Гашпар замолкает. Интересно, не слишком ли я настаиваю, не лопнет ли этот миг покоя между нами, словно верёвочный мост над бурлящими водами. Через паузу он отвечает:

– Не знаю. Единственной мерзанкой, которую я встречал, была моя мать.

– И ты на неё похож?

Почему-то мне хочется притвориться, что я не изучала золочёное изображение лица его отца, не сравнивала с его собственным, отмечая их многочисленные отличия.

– Так говорят. – Его голос звучит абсолютно ровно, словно ответ давно выучен и отточен. – На вкус отца, у меня неправильный цвет лица. Один из графов предложил мне провести год в помещении, чтобы посмотреть, улучшит ли это мою внешность.

Его слова почти вызывают у меня смех, но я проглатываю. Не уверена, что он поверил бы, что этот смех был знаком солидарности, моего раздражения от чужой глупости, а не насмешкой над его болью. Наконец Гашпар отводит взгляд, смотрит на собравшихся у костра жителей деревни. Теперь их больше, чем раньше. Спины согнуты от тяжёлого дня в поле, и неразборчивые слова пронизаны усталостью.

Небо омылось тёмно-фиолетовым, став цвета всё ещё саднящего синяка. Розовые и золотые полосы тянутся вдоль горизонта, аккуратные, как следы плети у меня на бёдрах. Буйство красок заката потрясает меня – в Кехси мы видели лишь кусочки фиолетового света размером не больше осколков, просеянные сквозь ажурные ветви деревьев. Холод пробегает по позвоночнику. Я всё любуюсь и любуюсь, не заботясь о том, что, наверное, выгляжу глупо – словно ребёнок, разинувший рот. И тут я слышу музыку.

В свете костра одежда жителей деревни выглядит богаче и изящнее, словно блестит тканый шёлк. Кто-то начинает играть на кантеле, и я вспоминаю сказание Вираг о Вильмёттене, который бродил по лесу, а потом услышал прекрасный звук. Он нашёл беличьи кишки, натянутые меж двух деревьев, взял их и собрал в лютню, звуки которой были прекраснее пения любого соловья или лесного дрозда. Даже кудлатая собака присоединилась – вплела в музыку свой вой.

Мы с Гашпаром наблюдаем, как жители деревни выстраиваются в две длинные очереди – мужчины с одной стороны, женщины с другой. Сразу узнаю движения – неистовый парный танец, который мы исполняем в Кехси, когда нам нужно отвлечься от холода или голода. Мужчины и женщины меняются партнёрами, постукивая ногами по земле и прыгая в такт звукам кантеле, смеются, когда у одной девушки чуть не загорается юбка.

Глядя на них, я испытываю худшее: зависть. Если бы не вздымающиеся со всех сторон травы и чёрные ромбовидные тени от их шатров, я бы подумала, что снова вернулась в Кехси и дуюсь напоказ, пока другим девушкам достались партнёры по танцу. Только жителям этой деревни не приходится жить в страхе перед Охотниками и многочисленными ужасами Эзер Сема.

«Но теперь у них есть своё собственное чудовище, – напоминаю себе я. – Как бы они ни берегли своё божественное пламя».

Одна из девушек выходит из круга. Хорошенькая, нежная, с льняными, как у Бороки, волосами и глазами лани, не обращающей внимания на дугу охотничьего лука. Застенчиво она подходит к Гашпару и протягивает руку. На щеке у неё мазок сажи, но в этом даже есть что-то милое.

Гашпар вежливо качает головой, и девушка отшатывается, удручённая, краснеющая. Ловлю себя на мысли, а прикасался ли он когда-нибудь к женщине, которая не была бы волчицей. В конце концов, Охотники – священный орден.

– Не стоило отказывать ей только из-за меня.

– Дело не в этом, – отвечает Гашпар, поджав губы.

– Почему? Мне показалось, она в твоём вкусе.

Гашпар напрягается, втягивая голову в плечи. Похоже, я задела больное место.

– И как же это – в моём вкусе?

Смотрю на девушку, аккуратно вписавшуюся в круг танцующих. Сейчас она двигается рука об руку с мужчиной с льняными волосами, который похож на её брата. Вспоминаю о моих неуклюжих свиданиях на берегу реки, о мужчинах и мальчишках, которые просовывали мне руки между бёдер, а потом умоляли меня никому не рассказывать – «Пожалуйста!» – после того, как мы, закончив, тяжело дышали, мокрые от пота. В свой черёд они говорили, что я красивая, и возможно, это было правдой. Говорили, что я милая – а уж это точно не было правдой. Но всё это они говорили, лишь когда мы оставались в темноте, одни.

– Невинная, – отвечаю я.

Гашпар усмехается, и его шаубе чуть съезжает с плеч, когда он отстраняется. Его лицо сияет в свете костра, словно кусочек янтаря, сорванный с чёрной сосны. Думаю, я стала жертвой жестокой шутки какого-нибудь бога-трикстера, проклятая им на такие мысли: я продолжаю думать, что в отсветах пламени его кожа блестит как полированная бронза, или о том, как напрягается его челюсть, когда мои насмешки попадают в цель. Приказываю себе перестать замечать всё это.

Музыка ненадолго стихает, и один из голосов звучит громче остальных:

– А где Койетан?

– Наверное, прячется у себя в шатре, – отвечает Доротъя. Её хрупкая фигурка прорезает толпу. – Кто-нибудь, сходите за ним?

– Я пойду, – предлагает Гашпар, выступив вперёд немного чересчур ретиво. Очевидно, он отчаянно хочет оставить наш разговор. – Я должен сказать ему, что мне так и не удалось выследить чудовище.

Он смущённо опускает голову, и я чувствую укол вины, сожалея о своей раздражительности и о том, как подкалывала его. Он мог бы в самом деле выследить чудовище, если бы я не смеялась над его охотой и не приставала к нему со своими историями.

Гашпар не зовёт меня с собой, но я не желаю оставаться наедине с этими патрифидами, поэтому всё равно иду за ним. Их глаза, отражающие свет костра, яркие, как тлеющие в темноте угли, и их взгляды следуют за мной до самой границы света и тепла. Прикасаюсь к косе в правом кармане, потом к монете в левом – единственное утешение, мой маленький ритуал.

– Какой староста бросает своих людей в такой тревоге? – тихо говорит Гашпар, пока мы идём к шатру Койетана. – Он хотя бы мог показаться перед лицом такого несчастья.

– Может, он вообще не хочет быть старостой. Койетан кажется ужасно молодым для поста старосты, пусть даже в такой маленькой деревне.

– Но он – их лидер, – возражает Гашпар. – И потому должен действовать с честью.

Закатываю глаза на эту простую патрифидскую истину: хорошее и плохое, и непреодолимая пропасть между ними. Не отрицаю, есть в этой простоте и прямоте что-то привлекательное. Если б только в глазах патрифида не было так сложно быть хорошим, и так легко – плохим.

Гашпар поднимает полог шатра, и мы оба проходим внутрь. Очаг Койетана молчит, и его постель холодна. Гашпар шепчет, вызывая к жизни небольшой огонёк, а я подхожу к деревянному столу, где рядом стоит ведро с водой и жестяная кружка. Ведро почти полное, но вид у него странный – жидкость кажется гуще, чем должна быть вода.

Когда я наклоняюсь, чтобы осмотреть воду, стол пошатывается. Хмурюсь и смотрю вниз. В земляном полу шатра Койетана виднеется маленькая дыра, куда и угодила одна из ножек стола.

– Что ты делаешь? – требовательно спрашивает Гашпар. – Не ройся в чужих вещах, будто обыкновенный вор.

Игнорирую его замечание. Дыра маленькая, чёрная, как колодец. Просовываю руку внутрь до запястья, шевелю пальцами, пока они наконец не зацепляются за что-то. Когда я вытягиваю это «что-то» – мои вены словно обращаются в лёд.

Отбросив свои принципы, Гашпар заглядывает мне через плечо.

– Что там?

– Кукла, – отвечаю я.

Кукла маленькой девочки из глины и палочек, с лоскутом шерстяной ткани вместо юбки и простой жёлтой травой вместо волос. Ни глаз, ни рта у куклы нет – только немое, невидящее лицо из глины.

– Зачем ему кукла? – спрашивает Гашпар. – И зачем её прятать?

Снова влезаю в дыру. На этот раз мои пальцы смыкаются вокруг чего-то поменьше, но более податливого. Горсть тёмных ягод. Их фиолетовый сок окрашивает морщинки на моей ладони.

И ещё один цвет мешается с этим – глубокий глянцево-красный, почти чёрный.

Роняю ягоды на землю. Они оставляют на земле полосу крови. Смотрю на Гашпара, и, судя по ужасу на его лице, он тоже всё понимает.

– Что это ты там делаешь, волчица?

Мы с Гашпаром оборачиваемся идеально синхронно. Койетан стоит на пороге своего шатра, и его лицо раскраснелось ещё сильнее, чем раньше, покрывшись пятнами лопнувших кровеносных сосудов. В его глазах – злой бесцветный блеск.

Шепчу:

– Это ты. Ты убил ту маленькую девочку. Эсти.

– Да, – отвечает он.

– И Ханну. И Болаза.

Гашпар тянется к топору.

– Стало быть, ты не просто слабый мужчина. Ты – чудовище.

– Зачем ты это сделал? – хрипло спрашиваю я. В горле горит. – Зачем убивал собственный народ?

– Я не обязан отвечать перед языческой швалью, – говорит он, но в его голосе нет той злобы – только тихая сдержанная ненависть.

– Значит, ответишь перед Охотником, – выплёвывает Гашпар. – И перед своим богом.

– Тебе ли не знать, что наш бог требует жертв, Охотник. С тем же успехом ты мог бы спрашивать о своём отсутствующем глазе. – Койетан коротко с горечью смеётся. – Зимы в степи долгие и бесплодные. Многие бы всё равно погибли. По правде говоря, у нас мало сухих дров, чтобы поддерживать пламя, но плоть и кости тоже сойдут.

Я видела, как чудовища сдирали когтями лица Фёрко и Имре и пировали их изуродованными телами. Я смотрела, как Пехти умирает рядом со мной, вдыхала зелёную гниль его страшной раны. Но это – ещё ужаснее… Подношу руку ко рту, боясь, что меня стошнит.

Гашпара, похоже, не тошнит. Он содрогается, поднимая топор. Прижимает лезвие к груди Койетана почти нежно, аккурат над воротником, у белой впадины на горле старосты. Осторожно, чтобы не порезать.

– Кайся, – говорит он. – Или в наказание за твои преступления я сделаю тебя глухим и слепым.

Койетан лишь смеётся в ответ, и его глаза блестят отражённым огнём.

– В чём мне каяться, Охотник? В том, что служил Принцепатрию так, как Он того требует? Лучше уж быстро умереть от ножа, чем смотреть, как твои пальцы рук и ног гниют от холода, или чувствовать, как твой желудок жрёт сам себя, пока не остаётся ничего, кроме костей.

Гашпар крепче стискивает топор; его кадык дёргается.

– В глазах Принцепатрия ты – всё ещё убийца. Покайся мне, или будешь выглядеть как самый благочестивый Охотник во всём Ригорзаге, когда я с тобой закончу.

– Да ты с ума сошёл, – выпаливаю я. – Он совсем не раскаивается.

На светлом румяном лице Койетана – ни капли раскаяния, как и в его остекленевшем взгляде. Он смотрит то на меня, то на Гашпара, ухмыляясь, а его плечи содрогаются от безмолвного смеха. Я помню, как он приказал меня связать, как повалил меня на пол и упёрся коленом мне в спину, чтобы накинуть верёвку, и как я чувствовала его горячее дыхание у самого уха. Помню, как отшатывались жители, словно я была чудовищем, готовым сожрать их во сне. И всё это время их чудовище было одето в белый шаубе и жило в шатре старосты. Помню, как Доротъя говорила о королевском мешке со змеями-Йехули.

Есть чудовища, есть волчицы, а есть волчицы с кровью Йехули. Теперь я понимаю: даже связанная и беззубая, я для них ненавистнее любого патрифидского убийцы.

Обнажив нож, бросаюсь на Койетана, толкаю его в стену шатра. Он спотыкается, но удерживается на ногах, и вдруг бьёт меня локтем в грудь. Прежде, чем мой нож успевает достичь цели, у меня перехватывает дыхание.

– Ивике! – кричит Гашпар, но его голос звучит так далеко, словно из-под воды.

Койетан хватает меня за плечи с такой силой, что нож вылетает у меня из рук. Выкручивает мне руку, я вскрикиваю, а перед глазами от боли пляшут звёзды. Вихрь ткани, вспышки кожи, и вот я прижата к груди Койетана, а мой нож приставлен к моему же горлу.

– Тебе стоило бы держать свою волчицу в цепях и наморднике, – тяжело дыша, говорит Койетан. – Она погубит вас обоих. Как долго будет гореть огонь, когда её тело тоже бросят в костёр? Какова цена одной дикой волчицы, язычницы высшей касты, для Принцепатрия?

Он прижимает палец к ране на моём горле, снова вскрывая её ногтем большого пальца. Я задыхаюсь от очередного крика, глаза горят от слёз. Когда Койетан убирает руку, та окрашена смесью новой и старой крови.

– Отпусти её, – говорит Гашпар, опускает топор, позволяя лезвию вонзиться в земляной пол.

Я почти слышу, как серп улыбки рассекает губы Койетана – словно металл скрежещет по металлу.

– А какова цена одной дикой волчицы для тебя, господин Охотник? Наверняка люди твоего ордена поднимут кубки за её гибель.

– Прошу. – Гашпар поднимает руку, безоружный. – Я могу принести в вашу деревню золото, пищу…

– Нет-нет. – Койетан качает головой. – Ты не можешь предложить мне ничего ценнее для Принцепатрия, чем гибель волчицы.

А потом его пальцы сжимаются у меня на горле, заставляют меня согнуться в пояснице. Лезвие тянется к уголку моего рта, ровно над языком, и с ужасом я понимаю, что он собирается сделать: отрезать от меня по маленькому кусочку, чтобы сжечь один за другим, растягивая жертву, пока не останется ничего.

Закрываю глаза, но не чувствую укус лезвия. Слышен лишь хруст костей, влажный звук падающей плоти. Открыв глаза, вижу ручейки крови на земляном полу, а пальцы Койетана выпустили моё горло.

По инерции падаю на землю, приземляюсь на колени, задыхаясь. Во рту кровь, но язык цел. Тело Койетана падает рядом со мной, словно огромный срубленный дуб, а в груди у него – топор Гашпара.

Смотрю, как тело старосты содрогается в последних спазмах; конечности дёргаются, потом замирают. Голова свесилась набок, глаза открыты и до ужаса пусты, словно два бледных осколка глазурованной керамики. Его борода сбрызнута кровью – словно чёрные скопления личинок, которые он выкашлял, умирая.

Дрожащими руками я отталкиваюсь, поднимаюсь на ноги. Хотя рана на горле кровоточит, я её едва чувствую. Все ощущения притуплены, и тело онемевшее, как точильный брусок.

– Гашпар… – начинаю я, но так и не могу придумать, что сказать.

Его лицо осунулось, грудь тяжело вздымается. Кровь Койетана – словно винное пятно на его доломане, окрашивающее кожу темнее, чем чёрный. Я могу лишь наблюдать, как он падает на колени и кладёт ладонь на лоб Койетана, закрывая старосте веки.

В конце концов жители деревни нарекают Гашпара своим героем. Они складывают фрагменты истории воедино, когда видят брызги крови на стене шатра из телячьей кожи, топор Гашпара в груди Койетана, куклу и ягоды на земле. Мать Эсти – молодая женщина со спутанной тёмной длинной косой до талии – прижимает к груди игрушку из глины и палочек и плачет. Остальные жители собираются вокруг застывающего тела Койетана.

– Нужно его похоронить, – заявляет Доротъя. – И выбрать нового старосту.

Наивно предполагаю, что жители проголосуют за неё. Но потом вспоминаю, что удел этих патрифидских женщин, лишённых волшебства, – вынашивать детей и штопать своим мужьям туники. Жители сгрудились, что-то тихо обсуждая, а когда расходятся – выбор падает на мужчину по имени Антал.

Его первый приказ как старосты – избавиться от трупа Койетана.

– Никаких церемоний, – заявляет Антал. – Никакой могилы.

Снаружи жадно скулит голодный кудлатый пёс.

Жители деревни проталкиваются через полог шатра, но прежде чем я успеваю выйти, раздаётся крик – такой громкий, что он прокручивается у меня в животе точно нож. Гашпар спешит вперёд, расталкивая толпу, и останавливается перед очагом.

Огонь погас. Возможно, умер вместе с Койетаном, прогорел дотла, когда староста, истекая кровью, лежал на земляном полу. Остались лишь почерневший камень и деревянная скульптура трёхконечного копья Принцепатрия. Все жители деревни вокруг меня падают на колени, рыдая и шепча молитвы. В свете белого серпа луны их лица кажутся бледными, словно кость.

Я жду, но Крёстный Жизни не считает жителей деревни достойными своего милосердия. Очаг молчит, холодный.

– У нас должен быть огонь! – воет кто-то. – Без него мы замёрзнем насмерть!

Гашпар вдруг перемещается. С того места, где я стою, я могу разглядеть лишь край его лица, но, судя по наклону плеч и медлительности его шагов, знаю, что смерть Койетана уже тяготит его – ещё одна чёрная метка на его душе. Мне слишком стыдно, чтобы посмотреть ему в глаза, столкнуться с болью, которую я причинила ему своим безрассудством.

Он опускается на колени у обожжённых брёвен кострища и соединяет ладони.

– Мегвилагит.

Крохотный огонёк расцветает на кострище – пламя тихо низко шепчет. Его и близко недостаточно, чтобы согреть зимой целую деревню. Проталкиваюсь сквозь толпу, пока не оказываюсь настолько близко от Гашпара, насколько смею.

Он снова соединяет ладони, хмурясь.

– Мегвилагит.

Языки пламени поднимаются выше, колышутся, отливая голубым – как водоросли на дне озера. Это лишь жалкая тень костра, который раньше горел на брёвнах, отбрасывая свой свет на целые мили вокруг.

Гашпар поворачивается ко мне.

– Ивике, дай мне нож.

Я слишком ошеломлена, чтобы отказаться. Мой нож – его нож, – который я вырвала из холодных пальцев Койетана до того, как крестьяне ворвались в шатёр, всё ещё в крови. Протягиваю его Гашпару, и он берёт оружие за лезвие. Все жители деревни молчат, поджав губы, ожидая.

Глядя вниз с всепоглощающей сосредоточенностью, Гашпар, наконец, снимает перчатки. Закатывает рукав доломана, обнажая выпуклую сетку шрамов вдоль запястья – белёсые ленты на бронзовой коже. У меня перехватывает дыхание. Ему требуется пара мгновений, чтобы найти чистый участок кожи. А когда Гашпар находит – со вздохом проводит моим клинком по руке, и его кровь брызгает на камень.

Его пальцы дрожат. Гашпар выпускает нож, позволяя тому упасть в траву, ещё раз соединяет ладони.

– Мегвилагит.

Огонь взрывается в воздухе с такой яростью, что Гашпар отскакивает – пламенные пальцы почти впиваются в его шаубе. Искры испещряют необъятную черноту неба. Хор вздохов облегчения жителей деревни такой же громкий, как степной ветер.

– Спасибо, господин Охотник! – восклицают и плачут они. – Вы спасли нас!

Они окружают Гашпара, тянутся ладонями к его груди, проводят пальцами по меху его шаубе. Никто из них не упоминает про нож, про рану. Гашпар натягивает рукав, чтобы скрыть кровь, и надевает перчатки. Девушка с льняными волосами проводит большим пальцем по линии его подбородка и бормочет что-то, но я стою слишком далеко, чтобы расслышать.

Мой желудок скручивает тошнота.

Кажется, проходит несколько часов, прежде чем толпа начинает редеть, и жители возвращаются в свои шатры. Каждая травинка – тонкое зеркало, отражающее свет костра, и кажется, что я стою в поле трепещущего пламени. Гашпар опускается на колени, чтобы поднять нож, потом идёт ко мне.

Смотрит на меня не мигая – его глаз полуприкрыт. На этот раз челюсть у него расслаблена, губы чуть приоткрыты, словно вся сила из него выпита. Не нахожу в себе сил посмотреть на его запястье.

– Я могу надеяться, что в следующий раз ты не будешь такой неосторожной дурой? – спрашивает он.

Я почти мечтаю о его колких упрёках, о его ханжеской хмурости. Всё, что угодно, – только не это непостижимое изнеможение на лице. Хочу было сказать, что, для того чтоб быть неосторожной дурой, мне совсем не нужен нож, но не думаю, что это заставит его краснеть и гримасничать. Не сейчас. Просто киваю, когда он возвращает мне нож – рукоятью вперёд.

Пальцы сжимают холодный металл, но в следующий миг не могу сдержать мерзкий вопрос:

– Одного глаза было недостаточно?

– Что?

– Ты уже отдал ему глаз, – в груди становится тесно. – Неужели все Охотники покрыты шрамами, как и ты?

– Каждый из тех, кто достоин упоминания.

– Зачем? – сумею выговорить я. – Зачем ты это делаешь?

– Принцепатрий вознаграждает за жертвенность, – отвечает он. – Иногда жертвы приносятся в виде плоти.

Давлюсь смехом. Воспоминание о лезвии ножа, приставленного к его запястью, проносится перед внутренним взором, и становится тошно.

– Так справедливость или милосердие в том, что ты должен истекать кровью во имя своего спасения?

– Милосердие, – отвечает Гашпар. Его глаз чёрный, и в нём не отражается пламя. – За всё это время Он ни разу не потребовал мою жизнь.

Глава седьмая

Снежинки кружатся в воздухе вокруг нас белым вихрем. Падают мне на волосы, всё ещё покрытые пятнами серебристой краски, прилипают к тёмным кудрям Гашпара. Если я не моргаю достаточно часто, снежинки собираются на моих ресницах, и от ледяной воды щиплет в глазах. Земля под ногами присыпана тонким слоем ранней изморози. Словно Иштен подул на большой замёрзший одуванчик, и пушистые семена разлетелись по сосновому лесу Крайнего Севера.

В Калеве всего два времени года: зима и не-зима. Не-зима – короткая, тёплая и влажная, время, когда мухи свирепствуют, а растения осторожно поднимают свои цветочные головки из земли, только лишь затем, чтоб их сорвали, стряхнули и сохранили для более холодных голодных дней. Телята рождаются, и их убивают, чтобы засолить и сохранить мясо. В не-зиму калевийцы наслаждаются парой часов скудного солнечного света и кратким оттаиванием их рек и озёр, когда обнажается вода, что чище и голубее самого неба.

Не-зима почти закончилась.

Веду нас через лес. Конь Гашпара рысит чуть медленнее позади моего. Мы покинули деревню два дня назад, и с тех пор наши разговоры стали краткими, поверхностными, а с его стороны – в основном односложными. Я молча извиняюсь, предлагая ему самые мясистые части кроликов, которых убиваю на охоте, и борясь с собой, чтобы не подначивать его во время его вечерних молитв. Не уверена, что моё послание дошло до него.

На снегу видны красные точки, тянущиеся за нами, словно крошечные следы, нашёптывающие историю нашего пребывания в деревне Койетана. Гашпар заправляет рукав под перчатку, но кровь всё равно вытекает из-под ткани с тихим постукивающим звуком, который преследует нас многие мили. Неожиданно Гашпар останавливает своего коня и смотрит в небо, позволяя хлопьям падать ему на лицо и обращаться в воду.

Я разворачиваю лошадь к нему; сердце трепещет.

– Ты ведь раньше видел снег, да?

– Уже очень долго не видел, – отвечает он, не встречаясь со мной взглядом.

Хмурюсь. Мне всегда казалось, что снег идёт повсюду в Ригорзаге, даже намного южнее, где лежит столица. Но Гашпар наблюдает за шквалом белых хлопьев с тем же восхищением, с которым я любовалась закатом в Малой Степи, проливающим розовый свет на траву свободно, а не сквозь решётку ветвей. Когда Гашпар снова сжимает поводья, замечаю, что он морщится.

С моих губ срывается тяжёлый вздох, белый пар на холоде.

– Ты пытаешься меня наказать?

Гашпар поднимает взгляд; его глаз сверкает.

– О чём ты?

– Если ты пытаешься заставить меня сожалеть о том, что я сделала, – тебе уже удалось, – огрызаюсь я. – Как это по-Охотничьи, позволить себе сдохнуть от заражения крови только лишь затем, чтоб доказать свою точку зрения.

– Я не собираюсь умирать, – отвечает Гашпар, но в его голосе слышится горечь. – И мне нечего доказывать неблагодарной волчице.

Его слова падают на мои плечи так же холодно, как снег.

– Ты сердишься, что я не бросилась к тебе в знак благодарности? Я рада – что я не дитя Патрифидии, но Койетан был чудовищем. Он заслужил смерть.

– Не мне решать, заслуживает ли человек смерти.

– Но кому же, как не тебе? – Гнев скручивается во мне после двух долгих дней молчаливого раскаяния. – Ты можешь прятаться в своих одеяниях Охотника, но ты всё равно принц.

– Довольно, – осекает меня Гашпар. В его тоне я слышу оскал. – Койетан был прав – ты погубишь нас обоих. Ты считаешь, что Охотники праведны, но ведь это ты пыталась перерезать горло человеку, потому что его люди грубо и пренебрежительно относились к язычникам и Йехули. Разве волчиц не учат, что иногда лучше спрятать когти?

Кровь пульсирует, а щёки у меня горят так, что я почти забываю, что мы вообще стоим на снегу.

– Это всё, чему меня учили, Охотник. Всю мою жизнь. Терпеть чужое пренебрежение, проглатывать мою ненависть. Согласен ли ты с тем графом, который велел тебе оставаться дома, или с придворными, которые воротили от тебя нос? Если да… что ж, тогда ты, пожалуй, самый глупый принц на свете. Все эти разговоры о покорности и послушании – ради их блага, а не твоего. Ведь не нужно прикладывать усилий, чтоб сбить тебя с ног, когда ты уже стоишь на коленях.

Сразу могу сказать, что зашла слишком далеко. Мой голос срывается, словно камень, брошенный со скалы. Ветер щетинится между нами, воет. Лицо Гашпара затвердело, словно осколок окаменевшего янтаря среди кружащейся белизны.

– И что тебе дало твоё рычание? – наконец спрашивает он. – Койетан бы отрезал тебе язык.

Размыкаю губы, чтобы ответить, и тут же смыкаю. Вспоминаю о шрамах, полосами расчертивших мои бёдра сзади, и о тростниковом кнуте Вираг, дрожащем, словно струна лютни. Вспоминаю синее пламя Котолин и её белозубую ликующую улыбку. Вспоминаю, как лес сомкнулся за спиной, и Кехси исчезла из поля зрения. Я плакала и кричала, когда Охотники забрали мою мать, но это их не остановило.

С усилием сглотнув, тянусь к своей монете и сжимаю её похолодевшими пальцами. Ничего бы не изменилось, если б я держала рот на замке, а когти – спрятанными, разве что я возненавидела бы себя ещё больше. Возможно, я возненавидела бы себя настолько, что подносила бы лезвие к своей коже, пытаясь купить себе спасение кровью.

Когда я снова смотрю на Гашпара, внутри что-то сжимается.

– Дай мне посмотреть твой порез.

– Нет, – возражает он, но не слишком пылко.

– Если ты умрёшь от заражения крови до того, как мы найдём турула, клянусь Иштеном, я убью тебя.

И всё же он медлит. Ветер треплет его шаубе, словно бельё на верёвке. Наконец он спешивается, почти падает из седла. Я в свой черёд соскальзываю с коня и иду к нему по снегу.

Рукав его доломана весь влажный от крови. Осторожно отворачиваю его дрожащими пальцами. Случайно задеваю ногтем, и Гашпар чуть вздрагивает, резко вздохнув. Стараюсь сосредоточиться только на осторожном осмотре, представляя, что ранен кто-то другой, не Охотник.

Порез небольшой, но из-за трения кожи о ткань доломана не успел покрыться корочкой. Касаюсь его так бережно, как только могу, и он плачет алым. Плоть вокруг раны припухла и на ощупь тёплая, что – как я знаю благодаря поверхностному обучению у Вираг – является плохим знаком.

Во мне поднимается ярость и отчаяние.

– Если б я была настоящей волчицей, я могла бы это поправить.

– Если б я был настоящим Охотником… – начинает Гашпар, но осекает себя, не успев закончить. Его голос надламывается, как лёд на реке. Что-то во мне дрогнуло – совсем не от ненависти или ужаса. Яростно подавляю это ощущение.

Глубоко вздохнув, отрываю чистую полоску ткани от собственной туники, медлю. Я могла бы позволить ему умереть. Могла бы освободиться от него, не взваливая на себя большую часть вины за это, а потом – вернуться домой. Но я помню слова, которые он сказал мне в Малой Степи: «Мы принадлежим друг другу». И я больше не могу противиться этой ужасной сделке – поздно, зверь уже освежёван. Предполагаю, король всё равно изыщет способ покарать Кехси.

Ещё хуже мысль о том, что Гашпар свалится в снег, его вены потемнеют от яда, а с лица сойдёт весь цвет. Когда я представляю, как он умирает здесь, в холоде и одиночестве, горло сжимается почти болезненно.

Перевязываю его рану.

И всё же, не понимаю до конца, зачем вожусь с этой импровизированной перевязкой. Судя по усиливающемуся снегу и скоплению грозовых туч над головой, Калева убьёт нас раньше, чем что-либо ещё.

С каждым нашим шагом глубже на север деревья становятся всё выше и выше, а их стволы – огромными, как целый дом. Нижние ветви так далеко от солнца, что большая часть древесины стала ломкой и мёртвой, и сухие иголки осыпались на лесную подстилку. Но наверху – там, где деревья касаются неба, – иголки пышные, насыщенно-зелёные, напитавшиеся водой и светом, и трепещут на фоне бледного снега.

Любое из этих деревьев может оказаться древом жизни, а турул может скрываться среди изморози ветвей. Но я вижу только снег, падающий плотным белым покрывалом. Когда я оглядываюсь через плечо, то даже Гашпара не вижу – только мутное пятно его шаубе, словно угольно-чёрный отпечаток руки на оконном стекле. Если его рана по-прежнему кровоточит – буря уже скрыла все следы.

Вскоре кони нетерпеливо бьют копытом о землю и упрямо ржут. Спешиваемся и ведём лошадей через лес уже пешком, пока не натыкаемся на дерево такое же большое, как хижина Вираг. Его древесина пористая, испещрённая термитами, и пахнет сыростью гнили. Гирлянды мха свисают с вывернутых корней, а по стволу ползёт лишайник, бледный, словно старое кружево. Заводим наших лошадей во впадину между разверзнувшимися корнями, и Гашпар привязывает поводья к выдающейся крепкой ветви.

– Мы уже потратили так много времени, – хмурясь, говорит он.

Повышаю голос, чтобы перекрыть вой ветра.

– Милости прошу, можешь продолжать путь сам. Я вернусь выкопать тебя, как наступит весна.

Гашпар морщится, но не возражает. Мы углубляемся в лес в поисках укрытия, пока наконец не останавливаемся у подножия другого дерева. Его лабиринт корней простирается над ложбинкой между стволом и землёй, в которой как раз достаточно места для двух тел. Останавливаюсь перед расщелиной, плотнее кутаясь в волчий плащ.

До сих пор я почти не прикасалась к нему, только когда пожала ему руку, чтобы скрепить нашу непростую сделку, и когда осматривала его рану. Перспектива оказаться с ним так близко заставляет что-то внутри сжаться, тем более что я знаю – он всё ещё приходит в себя от унизительной потребности во мне и в моей помощи с бинтованием раны. Я проскальзываю сквозь узкую щель между корнями, рассыпая комья грязи. Подползаю под дерево и подтягиваю колени к груди. Гашпар стоит снаружи. Ветер раздувает его шаубе, почти срывая, но он не двигается. Его губы тонкие и бледные. На миг задаюсь вопросом, достаточно ли он упрям, чтобы простоять там всю ночь, ожидая, пока снег похоронит его. Затем он всё же проскальзывает между корнями и приседает в ложбинке рядом со мной.

Когда мы оба оказываемся внутри, едва хватает места, чтобы пошевелиться. Плечо Гашпара плотно прижато к моему, и тепло его тела просачивается сквозь его шаубе и мой волчий плащ. Я чувствую, как напрягаются его мышцы каждый раз, когда он сгибает и разгибает пальцы или поджимает челюсть. Наше холодное дыхание смешивается в тесном тёмном пространстве.

Лицо Гашпара осунулось, кадык подёргивается. Уже во второй раз задаюсь вопросом, был ли он когда-нибудь так близок с какой-нибудь женщиной, не с волчицей, но решаю не подначивать его – он и без того сердится. Ветер снаружи беснуется, с яростным воем раскачивая ветви.

– И кто вообще живёт в таком месте? – бормочет он почти про себя.

Не знаю никого, кто селился бы так далеко на севере, кроме разве что Йувви, которые пасут северных оленей и строят рыбацкие домики вдоль неровного калеванского побережья. Но я не говорю о Йувви Гашпару. Когда его прадед, Барэнъя Тудор, завоевал Калеву, он поставил перед собой задачу покорить Йувви. Вираг говорит, он захватил одного из их племенных вождей – женщину по имени Расди – заточил её в тюрьму и держал там, пока она не съела собственные ступни. Когда я вспоминаю эту историю, кожу покалывает от гнева.

– Говоришь, патрифиды считают убийство грехом. – Я стараюсь, чтобы мой голос звучал ровно, и всеми силами пытаюсь не думать о его теле, прижатом к моему. – Но ваши патрифидские короли вырезали тысячи, не заботясь ни о своих душах, ни о душах своих жертв.

Глаз Гашпара сужается.

– То были язычники, отказавшиеся преклонить колени перед королём и присягнуть Принцепатрию. Койетан был патрифидом. Он мог покаяться.

– Он не собирался каяться, – замечаю я, скривив губы на этом слове. – И ты говоришь, ты не вправе решать, заслуживает ли человек смерти, но ты всё же решил. Ты решил, что жить должна я, а не Койетан.

– Я поступил так только потому, что не смогу выжить без тебя на Севере, и моя душа будет страдать за это, – огрызается Гашпар. Чувствую, как поднимаются его плечи, напрягаются мышцы. – Если я умру до того, как покаюсь в грехе Иршеку, то отправлюсь к Танатосу на вечные мучения.

Я почти смеюсь над тем, как трагично звучит его голос, над его непоколебимой уверенностью.

– Откуда ты можешь быть уверен, что вместо этого не отправишься к Эрдёгу в Подземный Мир?

– Твой дьявол – не более чем иллюзия, созданная моим, – уже ровным тоном отвечает Гашпар. Это лишь ещё один пример его придворной риторики, отработанный, повторенный. Закатываю глаза.

– Эрдёг – не дьявол. У него даже есть человеческая невеста.

Гашпар усмехается:

– Как та волчица, желавшая жить в браке с чудовищем.

– Чилла вовсе не была волчицей, – сообщаю ему я. – Она была как те девушки из ваших патрифидских историй – милая и красивая. Но у неё были жестокие мать и отец. Она жила у болота, и родители посылали её ловить лягушек на обед, хотя у неё не было сети. Чилла всё равно охотилась на лягушек, но однажды её рука застряла в болотном иле и застыла там. Она всеми силами пыталась высвободиться, но не сумела и смирилась со скорой смертью. А потом вдруг услышала голос, низкий, рокочущий, прямо под ней.

«Чья белая рука тянется в Подземный Мир?» – спросил Эрдёг.

И Чилла сказала ему, как её зовут, и умоляла помочь. Но Эрдёг ответил: «У тебя красивая рука. Наверняка и лицо столь же красивое. Если погибнешь в болоте, можешь спуститься в Подземный Мир и стать моей женой».

Чилла крепко сжала руку Эрдёга. Это было всё равно что держаться за ствол берёзы зимой – рука была твёрдой и нечеловечески холодной. «Я могу погибнуть в болоте, – согласилась девушка, – но прежде моя кожа побледнеет и обвиснет. Мои губы посинеют, а нос отвалится от холода. Я присоединюсь к тебе в Подземном Мире, но уже не буду прекрасной».

«И правда, – согласился Эрдёг. – Я уже чувствую, как твоя кожа начинает сморщиваться».

«Дай мне нож, – попросила Чилла. – Я перережу себе горло и умру, но моё лицо останется красивым, а кожа – гладкой».

Болотная вода рядом с ней забурлила, и на поверхность всплыл нож с костяной рукоятью. Чилла взяла нож свободной рукой. Но вместо того, чтоб перерезать себе горло, она потянулась вниз, в грязь, и отсекла себе руку по запястье. Освободившись, Чилла со всех ног побежала с болота, всё ещё слыша, как недовольно рокочет Эрдёг, держа её отсечённую руку.

– Избавь меня от твоих языческих мифов, – говорит Гашпар, но глаз его горит невольным полуосуждающим интересом.

– Эрдёг так просто не сдался, – продолжаю я. – После он приходил к Чилле ещё дважды – сначала в виде мухи, потом в виде чёрного козла. Оба раза ей удавалось обмануть его. Сначала она сплела из своих золотых волос паутину и поймала его. Затем обожгла себе половину лица раскалёнными углями, чтобы больше не быть красивой, думая, что теперь Эрдёг оставит её в покое.

– А он что? И правда оставил? – тихо спрашивает Гашпар.

– Нет, – отвечаю я. – Ты же сам сказал, он – чудовище. Ну а чудовищу нужна чудовищная невеста.

История Чиллы и Эрдёга – самая любимая у Вираг, но я всегда ненавидела, когда старуха её рассказывала, потому что потом другие девушки, пользуясь случаем, забрасывали меня палками и грязью, пытались вырвать мне волосы и говорили, что я ничем не лучше отвратительной супруги Эрдёга и что я могу с тем же успехом присоединиться к нему в Подземном Мире. Совсем иначе – оказаться на месте рассказчицы; это наполняет меня неожиданным теплом, словно я держу горячий уголёк в ладони. Сквозь тонкие, точно нож, щели меж корней вижу лишь узкие белые ромбики.

– Вот такие сказки матери-язычницы рассказывают своим детям перед сном? – Хотя голос Гашпара звучит лишь немного язвительно, услышав слово «мать», слетающее с его губ, я застываю от ярости.

– Я же говорила тебе – мою мать забрали Охотники, когда мне было десять, – холодно отвечаю я. – Вираг – единственная, кто рассказывал мне сказки. Кроме того, я подумала, эта сказка тебе понравится. Вы, Охотники, ведь любите отрубать руки-ноги.

У Гашпара перехватывает дыхание. Понимаю, очень жестоко с моей стороны напоминать о Пехти, но напоминание о матерях вскрывает мою старую рану, превращает меня в жестокую волчицу, в лапу которой попал шип.

– Я потерял мать, когда мне было восемь, волчица, – говорит он. Его голос в этом откровении звучит отточенно, остро, как клинок. – Можешь не рассказывать, как это больно.

С моей стороны глупо было говорить об этом, забыв, что Гашпар – сын мерзанской королевы, иноземной супруги короля Яноша, на которой он женился, чтобы предотвратить войну с нашим южным недругом. К большому неудовольствию придворных. Королева умерла почти два десятилетия назад от страшной лихорадки, и война между двумя народами началась, как только раздался погребальный звон колоколов Кирай Сека. Конечно же, никто не питал тёплых чувств к наследнику, которого оставила королева, учитывая, что его кровь была осквернена родом врага.

Меня вдруг пронзает острая болезненная печаль, словно между рёбрами мне вонзили нож. С некоторым трудом перемещаюсь, нащупываю в кармане косу. Когда я наконец начинаю говорить, собственный голос кажется странным, далёким:

– Ты вообще её помнишь?

– Не очень хорошо. – С каждым словом с его губ срывается белое облачко. Его плечи расслабляются, касаясь моих. – Она не очень хорошо говорила на рийарском. Со мной она говорила по-мерзански, когда никто не слышал.

– Каждый день мне кажется, что я помню о своей матери всё меньше.

Признание вырывается прежде, чем я успеваю заткнуть себе рот. Прежде, чем я успеваю подумать, что этот Охотник превратит мою откровенность в оружие.

– Я тоже, – после долгой паузы говорит Гашпар. – Olacakla çare bulunmaz.

Хмурюсь. Слова по звучанию похожи на рийарский, но, несмотря на неожиданное сходство, я не могу уловить смысл.

– Это мерзанский? Что это значит?

– «Нет лекарства от того, чему предстоит свершиться».

Пословица висит в воздухе шипящим созвездием. У меня болит в груди. Его жизнь, должно быть, была по-своему похожа на Подземный Мир, пока Котолин и её подружки натирали мне лицо грязью и поджигали волосы.

Голубоватый свет струится сквозь узкие щели; шелковистый вечер проникает сквозь корни и бурю.

– Это не одно и то же. У тебя ведь по-прежнему есть отец.

Гашпар вскидывает голову:

– Как и у тебя.

Мне приходится сунуть руки в волчий плащ, чтобы нащупать монету, застрявшую между нашими телами.

– Возможно.

– Насколько я знаю – больше, чем у других волчиц.

У девушек в Кехси есть отцы, но лишь в том смысле, в котором у цветов есть семена, из которых они прорастают. Безликие мужчины селения, которые могут мельком поймать их взгляд, а затем отвернуться, виновато краснея. Ухаживания ограничиваются тайными заигрываниями в лесу или любовными игрищами наедине на берегу реки. Матери воспитывают своих детей в одиночку.

Мне не нравится об этом думать. Это напоминает мне, что вся наша жизнь в Кехси построена вокруг выживания, а посторонние вещи вроде любви должны отрезаться, как гниющая конечность. Как Чилла оставила свою руку в болоте Эрдёга или как меня вырезали из Кехси. Все мужчины селения боялись, что я передам своё бесплодие ребёнку, и потому были очень осторожны, когда мы совокуплялись – старались не рисковать, не сделать меня матерью ненароком.

При мысли о совокуплении краснею, учитывая, как близко мы с Гашпаром прижимаемся друг к другу. Но сейчас я вижу только завитки его тёмных волос, длинный царственный нос, изящный изгиб челюсти, затенённой щетиной. Однажды я совокуплялась с юношей из Кехси, и от его щетины у меня на горле и подбородке появилась красная сыпь. Невесело вспоминаю девушку из деревни Койетана, погладившую Гашпара по щеке. Интересно, представлял ли он, как поцелует её? Подозреваю, он слишком мрачный и благочестивый, чтобы думать обо мне в том ключе, в котором я думаю о нём. Он пахнет сосной и солью, не так уж сильно отличается от мужчин, с которыми я делила ложе. Интересно, ему так же щекотно, если почесать за ухом? И у него такие же мягкие волосы на затылке?

Снег падает целым сугробом на сплетение наших корней, мягкий, как далёкие шаги. Синий вечер рассеялся, и лишь тонкие полоски лунного света освещают нашу ложбинку. Этот бледный свет оттеняет профиль Гашпара, и он кажется мягче, моложе своих двадцати пяти, совсем не похожий на Охотника.

Откидываюсь на спину на сплетение корней, влажных от талого снега; волосы путаются в гирляндах мха. Моя голова так близко от головы Гашпара, что мне кажется, наши щёки вот-вот соприкоснутся. Интересно, как мы вообще сможем спать? Но об этом я беспокоюсь недолго – как только закрываю глаза, мир растворяется.

Когда я открываю глаза, вокруг всё ещё темно, на смутной границе между сном и явью. Во сне я ворочалась, и моя щека прижата к дереву и мху. Тело Гашпара – тёплый полумесяц вокруг моего; моя спина прижата к его груди. Почти убеждаю себя, что, должно быть, сплю, зажатая в колыбели корней, и руки Гашпара смыкаются надо мной, словно тростниковая крыша. Всё кажется туманным и нереальным, особенно когда чувствую его дыхание на щеке.

– Почему вы по-прежнему носите волчьи плащи?

– Когда первые Охотники преследовали Племя Волка в лесу, большинство жителей племени погибло, – отвечаю я. Голос охрип со сна, и каждое слово даётся с трудом. – Мужчины были воинами, и потому солдаты короля убили их. Остались только женщины и дети. Солдаты думали, что их убьют дикие звери или они погибнут от холода и голода, но этого не случилось. Волчьи плащи согревали их, и они построили свои селения под защитой леса.

– Так вот почему… – тихо говорит Гашпар.

– Вот почему именно женщины владеют магией, – заканчиваю я, моргая в призрачной темноте. – Вот почему более всего мы молимся о том, чтобы рождалось больше девочек.

Гашпар молчит так долго, что я невольно думаю, не заснул ли он снова. А когда наконец говорит, его слова дрожат у самого моего горла.

– Значит, ты странная.

– Это чрезвычайно мягко сказано.

– Может, это означает, что ты могла бы быть ближе к нашему богу, – добавляет он, – потому что ты дальше от своих.

– То есть я могла бы вырвать себе глаз или язык и получить силу, прямо как ты? – уточняю я, хотя в этом полусонном состоянии не могу даже толком злиться на него.

– Если уверуешь по-настоящему. Святой Иштван тоже родился язычником.

– В том-то и дело, – говорю я. – Я никогда не верила, что моё место в Кехси.

А возможно, никто в Кехси просто не позволял мне в это поверить. Котолин с её безжалостным взглядом и насмешливыми песенками, другие жители селения, слишком напуганные или презирающие, чтобы встречаться со мной взглядом. И даже Вираг, спасшая меня из жалости, но никогда не любившая меня. Как я могла надеяться творить их волшебство, когда все они считали, что лучше б уж я умерла? Иштен направлял их руки, когда они ковали, исцеляли или сотворяли огонь, но нити его магии, связывающие их запястья, никогда не пошевелят мои. Каждое злое слово или язвительный взгляд, каждый раз, когда тростниковый хлыст Вираг лизал мои бёдра, заставлял мои нити истончаться всё больше и больше, пока однажды они наконец не оборвались.

– Нет, там твоё место, – шепчет Гашпар. Его голос мягко касается моей кожи, а от его дыхания мои волосы становятся чуть влажными. – По крайней мере, ты настолько же настоящая волчица, насколько я – Охотник.

Корни деревьев поддерживают нас идеально, как тело в болоте, не тронутое порчей времени. Я открываю было рот, чтобы ответить, чувствую привкус почвы и мха, но мои веки тяжелеют, и я снова погружаюсь в забытьё. Когда я наконец просыпаюсь утром, в тишине после снежной бури, то решаю – должно быть, мне всё это приснилось: его нежные слова, тепло его тела вокруг моего. Но не раз я подмечаю, как Гашпар бросает на меня странный взгляд, словно у него есть какой-то секрет, которого я не знаю.

Глава восьмая

Мы пережили снежную бурю, которая почти не причинила нам вреда, но за три дня, минувшие с той ночи, в Калеву пришла настоящая зима. Белки прячутся в своих дуплах на деревьях, и животики у них круглые и полные. Лисы сбрасывают свои рыжеватые летние наряды в обмен на маскировку цвета слоновой кости. Злобные гуси давно улетели, оставив позади безмолвные голые ветви. Снег под ногами превратился в скользкий слой льда – слишком опасно, чтобы ехать верхом. Мы берём коней под уздцы и идём пешком. Плотно поджимаю пальцы в сапогах.

Часть меня надеется увидеть вспышку огненно-красных перьев, проносящихся по серому небу, а другая надеется, что турул никогда не явится. Я часто вижу других хищных птиц – ястребов и соколов, кружащих над лесом. Их взгляды устремлены на добычу. Когда я слышу их клич, то поднимаю лук, прослеживая их путь сквозь облака. Но выстрелить не могу. Эти птицы слишком прекрасны и благородны, чтобы умереть от моей руки, да и в любом случае еда из них получится жалкая. И от их гибели мало славы.

Гашпар прищуривается каждый раз, когда я опускаю лук, но не говорит ни слова. Как и я, он, должно быть, безмолвно надеется, что, когда наступит нужный момент, я найду в себе силы выпустить стрелу.

Даже без снега вокруг ужасно, невообразимо холодно. Солнце хмуро смотрит из-за молочно-белой пелены облаков, не торопясь показывать свой лик. А когда наступает ночь, облака переплетаются вместе, словно большой нахмуренный лоб Иштена, и зловеще вздуваются, грозя новой бурей. Не уверена, переживём ли мы следующую, но свой страх я не озвучиваю. Мы зашли слишком далеко, чтобы повернуть назад. Между мной и Кехси лежит уже столько миль снегов, лесов и степей, что расстояние кажется бесконечным, и, когда я думаю об этом, мои глаза увлажняются. Я даже представить не могла, что окажусь так далеко от дома, а рядом со мной будет только Охотник. Каждый шаг вперёд сковывает наши судьбы крепче, твёрже, точно сталь.

Та первая ночь в корнях дерева была прелюдией, но тогда я об этом не знала. Когда у нас начинают болеть мышцы, а ночь зашивает рану багрового дневного света, мы разводим костёр и ложимся в нескольких футах друг от друга, спиной к спине. Но утром мы всегда просыпаемся, плотно прижимаясь друг к другу у почерневшего кострища – словно во сне плыли сквозь ледяную воду, и наши тела протестовали против ветра и холода. Тот из нас, кто просыпается первым, тихо выпутывается, а потом мы делаем вид, что не провели ночь, прижавшись друг к другу в поисках тепла. С этим мы оба согласны без возражений, но безмолвный договор звенит под каждым нашим словом, ещё более скользкий и ненадёжный, чем наша изначальная сделка.

Несмотря на холод, питаемся мы на удивление хорошо – главным образом потому, что я без зазрений совести вытаскиваю белок и кроликов из их нор, где они спят, жирные и беззащитные. Гашпар хмурится из-за моего варварства, пока я свежую и потрошу свою добычу, но, надо отдать ему должное, он сопротивляется желанию упрекать меня.

– А что ты будешь есть на пиру в День Святого Иштвана? – спрашиваю я, нанизывая несчастную белку на вертел, мечтая о зелени и солнечном свете, и кислом вишнёвом супе. – Куриное рагу с яичной лапшой и тёплый поджаристый хлеб…

Гашпар, сидящий напротив меня у костра, сочувственно хмыкает.

– Это – крестьянская пища, волчица. Ничего из этого король не велит подать на пиршественный стол. К нам приедут гости из Фолькстата, и он захочет произвести на них впечатление.

– Почему он захочет произвести на них впечатление?

– Фолькстат был патрифидской страной на протяжении многих лет, – говорит он. – Значит, фолькены гордятся тем, что они более праведны, чем мы. Их посланники всегда беспокоятся, пребывая при дворе Ригорзага. Они считают, что мы – грубые варвары, а король слишком снисходителен к своим языческим подданным. Мой отец стремится доказать, что они ошибаются.

Я почти готова рассмеяться.

– Слишком снисходителен? Разве недостаточно того, что мы живём в страхе перед его солдатами, выбивающими наши двери, похищающими наших женщин?

– Для некоторых этого недостаточно. В том числе для последователей Нандора.

Когда я снова слышу это имя, меня пробирает дрожь. Гашпар не мигая смотрит на огонь; пламя мечется в холодном воздухе змеиными языками. Впервые с той ночи у озера он говорит о своём брате, и ничто в его ровном теноре не подразумевает дальнейших расспросов. Но мне всё равно.

– И чем же Нандор заслужил такую безумную преданность? – осторожно спрашиваю я. Моя белка на вертеле начинает чернеть.

Дыхание Гашпара вырывается белым паром.

– Он обаятелен и умён, и полон пустых обещаний. Он рассказывает отчаявшимся крестьянам всё, что они желают услышать, и нашёптывает придворным и посланникам Фолькстата, что избавит Кирай Сек от порчи Йехули и навсегда очистит страну от язычников. Иршек утверждает, что он – истинный наследник Святого Иштвана. И поскольку крестьяне, придворные и фолькенские послы верят ему, это вполне может быть правдой.

Во мне разгорается знакомый старый гнев.

– Значит, ты просто так отказываешься от своих притязаний? Потому что какие-то душные чиновники и тупые крестьяне верят в сказку Нандора?

– Я ни от чего не отказался. – Голос Гашпара резкий, и руки, лежащие на коленях, сжимаются в кулаки. – Но Нандор обладает силой, которую можно увидеть и потрогать; это не просто сказка. Без турула ни я, ни мой отец не сумеем с ним сравниться.

Это его самое откровенное признание. Выпускаю свою белку. Мой взгляд перемещается от затянутых в перчатки рук Гашпара к его лицу, к царственному профилю принца, который я видела так близко, что могла бы сосчитать каждую тончайшую ресницу на его здоровом глазу, и задаться вопросом, мягкие ли у него губы. Его отсутствующий глаз так долго приводил меня в ужас – я думала, это свидетельство его набожности и ненависти. Теперь я думаю, возможно, это лишь свидетельство его отчаяния. Если бы я была наследным принцем, скованным позором иноземной родословной, над которым насмехались в залах дворца, которому всегда приходилось купаться в золотом свете его идеального брата, – разве я бы не вонзила нож в собственную плоть? Несмотря на всё его ворчание по поводу моего неприкрытого варварства, Гашпар намного храбрее, и его воля не в пример сильнее моей.

Осознание этого заставляет меня сожалеть по крайней мере о половине моих шуток и колкостей. Краснея, передаю ему поджаренную белку, и Гашпар берёт её с резким кивком. Небо над нами цвета кованого железа и ощетинивается чёрными тучами.

– Мы найдём турула, – говорю я ему, сама удивляясь уверенности в своём голосе. – Я убью его.

Гашпар не отвечает. Его взгляд снова устремлён в огонь.

– Ты сомневаешься, что я попаду в цель? – спрашиваю я.

– Нет, – отвечает он, переводя взгляд на меня. – Я не сомневаюсь в тебе, волчица.

Кожу покалывает, притом не от холода. Мы едим в тишине, но мне трудно перестать пялиться на него. Вспоминаю линии его тела вблизи моего, движение его шаубе надо мной, прикосновение его рук к моей талии. Когда-то я бы вздрогнула от его близости или, возможно, подумала бы, как легко вонзить ему в горло нож. Теперь мне приходится смаргивать, стискивать зубы и убеждать себя думать о нём как об Охотнике.

Гашпар засыпает первым, повернувшись спиной к огню. Даже не видя его лица, я не могу перестать представлять силу его жертвы. Раскалённое лезвие, вспышку металла, язву боли и цветение крови. У меня сжимается горло и скручивает желудок. И, несмотря на то, что я бледнела от кровавости Кодекса Охотников, разве я не любила историю о Чилле, которая отсекла себе руку, остригла волосы и обожгла лицо, превратившись в чудовищную могущественную супругу Эрдёга?

Я вспоминаю и Котолин, макавшую меня лицом в грязь, говорившую, что моё место – так близко к Подземному Миру, насколько только возможно. Позже, когда удовольствие от её жестокости улетучилось и Котолин с подружками бросили меня, я заползла в заросли и легла щекой на землю. Я представляла себе, будто слышу рокочущий голос Эрдёга под землёй, совсем как Чилла. Хотела услышать, как он зовёт меня. Хотела услышать, что он скажет мне – хоть где-то моё место, пусть даже и в холодном царстве мертвецов.

Раз уж я не могу быть Вильмёттеном с ярко сияющей в животе звездой Иштена, сидящим на самой высокой ветке мирового древа, возможно, я могу стать кем-то другим. Возможно, могу получить милость другого бога.

Содрогаюсь всем телом, обнажая нож. Металл – светящееся зеркало, хранящее свет огня. Сжимаю рукоять левой рукой, направляя лезвие на мизинец. Я не думаю, что мне хватит силы воли, чтобы отсечь целую руку, и кроме того, мне нужны обе руки, чтобы натягивать лук. По мизинцу я буду скучать меньше всего, но потом невольно задаюсь вопросом, является ли такой торг правильным отношением к жертве.

Отрываю лоскут туники и комкаю ткань во рту. Затем поднимаю руку и опускаю нож со всей силой, на какую только способна.

Брызгают осколки кости, фонтан крови. Винное пятно расплёскивается по почерневшим поленьям. Боль приходит позже, резким ударом, от которого у меня кружится голова и перехватывает дыхание. Закусываю ткань, сдерживая крик. Гашпар напротив у костра ёрзает, но не просыпается. Слёзы обжигают мне глаза.

В глазах рябит, и я поднимаю руку. Из ладони торчит костяной выступ, похожий на гладкий белый камень. Там, где был мой палец, остался алый от крови обод и рваная, как подол старой юбки, кожа. А на снегу лежит мой мизинец – кусочек тёплой плоти. Он выглядит таким странным и жалким, что ястреб мог бы схватить его и быстро очистить кости от плоти – скудный обед в середине зимы. Однако эта мысль становится последней каплей. Сгибаюсь, и меня рвёт.

Закончив, стираю желчь с подбородка и выпрямляюсь. Боль начала притупляться, оставляя меня во власти любопытства и желания. Я ожидала почувствовать свою жертву в горле и в животе, как глоток хорошего вина, но меня просто тошнит, и голова кружится. Чиллу не рвало, ну или, по крайней мере, в историю Вираг это не вошло. Кто знает, случилось это с ней или нет. Сжимаю оставшиеся пальцы до хруста в костяшках.

В истории Вираг Чилла сунула лицо в пламя без малейших колебаний. Наклоняюсь вперёд, позволяя огню ущипнуть меня за кончики пальцев. Это больно, но не настолько, чтобы заставить меня остановиться. А моя кожа не тлеет и не горит.

Теперь во мне разгорается ещё более ярко ощутимое любопытство. Я снова протягиваю руку, и языки пламени отскакивают от меня. Тянусь до почерневших от пепла поленьев у основания костра, и тот вдруг гаснет так быстро и внезапно, что я охаю, словно меня облили водой.

Кожу покалывает как от тысячи пчелиных укусов, но на ней не бугрятся волдыри. Боль существует только где-то недосягаемо внутри. Всё, что осталось от костра, – едкие клубы дыма.

Внутри у меня всё вжимается, и этот ужас прошивает меня до самых ступней, словно я стою на краю крутого обрыва. Магия других девушек работает не так. Они куют металл голыми руками, разжигают пламя без дров и кремня. Зашивают новую кожу поверх старых ран. Но их всех коснулся Иштен, творец, создатель, никогда не отвечавший на мои молитвы. Возможно, всё это время мне надлежало молиться другому богу – тому, кто душит зелёную весну под зимним снегом, тому, кто лишает цвета чёрные волосы и высекает на коже глубокие морщины. Богу, требующему в жертву человеческую плоть, а не гусиную кровь или серебристые лавровые венки.

Может, это был лишь вопрос веры, как говорила Вираг, и я верила не в то, во что должна была. Я почти чувствую, как тёмные нити оплетают мои запястья, глубоко вдавливаясь в кожу – словно шрамы, тонкие и тёмные от крови.

Слышу, как Гашпар переворачивается и моргает, просыпаясь. Поворочавшись в дрёме, он тихо произносит молитву, и в его ладони зажигается синее пламя. Он держит огонь так близко, что его лицо озарено сапфировым светом, очерчивающим нос и щетинистый подбородок. Свет скапливается на его губах, поджатых от изумления и тревоги.

– Что случилось? – хрипло спрашивает он.

Очень медленно я выгибаю над клубком пламени ладонь, скользкую от крови. Глаз Гашпара расширяется – Охотник успевает увидеть, что я потеряла, но не успевает сказать ни слова, когда я опускаю руку в пламя и сжимаю четыре пальца, погружая нас обоих во тьму.

Слово повисло между нами, разлетаясь на холодном ветру. Оно остаётся невысказанным, непризнанным, и всё же так же видимо и осязаемо, как лёд у нас под ногами.

Босорка́нь[4]. Ведьма.

Волчиц из Кехси иногда называют ведьмами, но на самом деле слово означает не это. Настоящие ведьмы – не люди: их тела вылеплены из красной глины; их кости – ветки и болотная древесина. Вместо волос у них венки из болотной травы, а вместо глаз – гладкая морская галька. Они стары, как сама земля, и не подчиняются никаким богам.

Мы оба знаем, что я – не ведьма. Гашпар видел, как кровоточат мои раны, чувствовал мою кожу под своей затянутой в перчатку рукой, ощущал, как моя плоть сжимается под его прикосновением. Но это – другой вид магии, не тот, что нужен для выживания, как волшебство других волчиц. С помощью своей магии они могут одолеть чудовищ Эзер Сема, пережить суровые лесные зимы, защититься от Охотников, желающих им смерти. Их магия построила Кехси, а моя может его разрушить.

Какая-нибудь другая девушка могла бы презирать такое волшебство. Я прямо вижу, как тонкий носик Котолин морщится от отвращения. Но потом представляю, как сжимаю ладонь над её синим пламенем и как в её глазах вспыхивают изумление и ужас, прежде чем мои пальцы перемещаются к её горлу. Кожа у меня чешется, чёрные нити натягиваются.

Гашпар хмурился и хлопотал над моей раной с той же колючей тревогой, что и Вираг в её самые мрачные дни. Каждое его слово пронизано мрачным осуждением. Когда я завозилась с повязкой, он тяжело надменно вздохнул, взял у меня лоскуты ткани и осторожно обмотал вокруг раны, где раньше был мой палец.

– Не желаю больше слышать ни слова об Охотниках и нашей любви наносить себе вред, – хмурясь, заявил он.

Я тихо рассмеялась:

– Да, справедливо.

С тех пор он не проронил ни слова. Пока мы идём против ветра, Гашпар внимательно наблюдает за мной, держась на расстоянии в несколько шагов. В его настороженном взгляде явное недовольство, но я не могу понять источник этого. Возможно, он в ужасе от моей новообретённой магии. Возможно, это напомнило ему о непреодолимом расстоянии между Охотником и волчицей.

Его немой упрёк ранит меня сильнее, чем я думала. После нескольких дней, проведённых вместе на льду, после того, как я искала в небе турула до рези в глазах, до болезненной пульсации в ступнях, он снова смотрит на меня так, будто я – не больше чем варвар-язычница, что-то неизвестное, непостижимое, дикое и отвратительное.

Оскальзываясь на льду, ускоряю шаг, пока мы не оказываемся бок о бок; подстраиваюсь под его ритм и говорю:

– Ты не понимаешь, – не помню, когда это я начала беспокоиться о том, понимает он меня или нет. – Быть бесплодной в Кехси – хуже, чем быть мёртвой. Они называли меня йехульской рабыней патрифидского короля. Говорили, что я должна лизать сапоги Охотникам. Они хотели избавиться от меня настолько же, как…

Осекаюсь прежде, чем раскрываю правду о Вираг и злобной Котолин. Я кричу, чтобы быть услышанной сквозь вой ветра. Мои глаза покраснели и слезятся.

Гашпар останавливается, поворачивается ко мне медленно и осторожно, стиснув зубы так, что я вижу, как пульсируют мускулы его челюсти. Он не отвечает.

– Может, теперь ты считаешь меня больше волком, чем раньше, – продолжаю я, чувствуя, как бешено колотится сердце, – и меньше – девушкой. Но ты не можешь смотреть на меня своим единственным глазом, будто я – чудовище, будто я совершила что-то ужасное ради того, чтобы наконец получить что-то по-настоящему своё. Ты же знаешь, какова цена силы. Ты же понимаешь лучше, чем кто-либо! Мы теперь одинаковые.

Ветер издаёт леденящий кровь вдовий вопль. Гашпар всё смотрит на меня. Чёрные волосы вздыблены у его лба, точно перья. И вдруг он начинает смеяться.

Смотрю в ответ, моргая в замешательстве. Если он пытался развеять мой гнев, у него получилось – я слишком сбита с толку, чтобы злиться.

– Это ты не понимаешь, волчица, – говорит он, когда его смех наконец стихает.

Меня задевает его веселье, и мной овладевает болезненная жестокость.

– Значит, ты всё-таки веришь, что между нами есть что-то общее. Просто какая-то волчица и принц народа Рийар…

– Довольно, – рычит он.

Я не видела в нём столько яростного огня с тех пор, как мы столкнулись в шатре с Койетаном. Чёрный глаз Гашпара снова холодный, безжалостный, и, увидев это, я в ответ облачаюсь в собственные доспехи. Злобно тянусь к тому единственному, что поклялась себе никогда не использовать против него, потому что это обрекло бы на смерть и меня.

– Для такого набожного Охотника ты слишком сильно стремился лечь рядом со мной – холод был хорошим предлогом, не хуже любого другого. Трудно, наверное, быть двадцати пяти лет от роду и никогда не сближаться с женщиной. Но скажу тебе, под этим плащом я выгляжу точно так же, как любая краснеющая патрифидка.

– Ты никогда не можешь держать рот на замке, да? – скалится Гашпар, но под покровом его ярости скрывается мука. Его щёки порозовели, и не только от порывов ветра.

– Только если признаешь, что ты не прав. Признаешь, что в чём-то мы всё же похожи.

Слова вырываются с такой силой, что у меня перехватывает дыхание, и приходится остановиться, положить руку на ближайшее дерево.

– А ты хочешь, чтобы мы были похожи? – спрашивает он, прищуриваясь. – Это и есть то великое лицемерие, в котором язычники желают, чтобы мы сознались?

Я не знаю, чего желают другие язычники. Не знаю даже, чего хочу я сама. Всё, что я знаю, – это то, что я впервые чувствую, что могу наконец сломать его отполированный твердый фасад. Гашпар смотрит на меня сверху вниз, щурясь от ветра. Мой взгляд очерчивает линии его лица, холмы и долины плоти и кости. В последние дни я научилась распознавать его надменное дыхание и упрямое сжатие челюстей, и думаю о нём так часто, что могла бы узнать даже его силуэт в тени на стене. В этот краткий миг мне хочется провести пальцем по его щеке, как та деревенская девушка, – только чтобы посмотреть, как он отреагирует. Я хочу сделать что-то непристойное и даже похуже.

Когда я наконец отвечаю, мой голос звучит хрипло, и горло болит:

– Просто скажи мне правду.

Гашпар лишь качает головой. Он не может догадаться, какие порочные вещи расцветали алым жаром в моих мыслях.

– Правда – гораздо ничтожнее, чем ты себе представляешь.

– Это не ответ.

– Я – гораздо ничтожнее, чем ты себе представляешь, – говорит он. – Досточтимый Охотник, благородный принц. Ты думаешь, я вырвал себе глаз, чтобы получить силу, когда на самом деле он был вырван у меня, чтобы этой силы меня лишить.

Хмурюсь:

– У меня не хватает терпения на загадки.

– Мой отец вырвал мне глаз, волчица. А потом собственноручно прижёг рану и вложил в мою руку топор. Таким был его способ показать мне, что Охотник из меня получится лучше, чем его наследник.

Цепляюсь пальцами за кору, морщась, когда заноза впивается под ноготь.

– Но ты – его единственный законный сын.

– И какое это имеет значение, если в моих жилах течёт кровь врага? – Он глухо смеётся. – Крестьяне кричали, чтобы отец отказался от меня, а Нандор и Иршек нашёптывали ему на ухо, пока однажды он наконец не взял нож и не выколол мне глаз. Только один из графов – граф Калевы – поднял руку, чтобы попытаться остановить это. Но остальные предпочли бы, чтобы трон занял бастард, чем принц с запятнанной кровью. У короля есть ещё четыре сына, и все они – чистокровные Рийар.

Втягиваю голову в плечи и закрываю глаза, словно это защитит меня от его откровения. Невольно задаюсь вопросом: когда снова открою их – увижу ли я перед собой Охотника и сберегут ли меня мои страх и ненависть, словно стальной нагрудник? В темноте сомкнутых век я вижу только Гашпара, стоящего на коленях, и сверкающий клинок в окровавленной руке его смеющегося отца.

– Значит, ты исполняешь волю короля, – шепчу я, – хоть он и не считает тебя претендентом на корону.

Гашпар склоняет голову – это не вполне кивок.

– Он больше не считает меня своим сыном. Он вырвал мне глаз, и это означало, что я не сумею сделать этого сам. У меня никогда не будет шанса заслужить благословение Крёстного Жизни самому, в обмен на добровольную жертву. Когда ты прикован к полу и кричишь – это не жертва.

Вспоминаю его запястье, покрытое вязью тонких шрамов. Вспоминаю, как он пренебрегал своим титулом всякий раз, когда мог, и как он проглотил своё родовое имя – Барэнъя, – когда Койетан бранил его.

– Прости, – говорю я, хотя этого едва ли достаточно. – Прости за все мои глупые шутки. Ты заслужил только половину из них.

Гашпар не смеётся и не улыбается, но этого я не ожидаю. Он чуть разжимает челюсть, самую малость.

– Я понимаю, почему ты не отвергнешь свою вновь обретённую силу, какой бы она ни была. Ведьма или волчица – я с тобой. До Праздника Святого Иштвана осталось чуть больше недели, и сейчас мы не можем повернуть назад.

Он смотрит на меня, и впервые я вижу его целый глаз, чёрный, пылающий, и не задаюсь вопросом об ужасном шраме на том месте, где был другой. Хрупкая дрожь боли тянется от моего отсутствующего пальца, по кисти и вверх по руке – странная, призрачная. Открываю рот, чтобы ответить, но потом поднимаю взгляд.

Сами того не заметив, мы вступили в совсем иной лес – лес вроде Эзер Сема, где каждый шорох листьев похож на шёпот, а каждый чужой шаг может означать приближение чудовища. Моя ладонь лежит на стволе дерева шириной с тележку торговца, а когда прищуриваюсь, чтобы разглядеть вершину, у меня кружится голова, и я отступаю. Во рту пересохло.

– Вот оно, – шепчу я. – Турул. Он здесь.

– Откуда ты знаешь?

Но я не могу объяснить. Возможно, я в самом деле ведьма. Гашпар прижимает затянутую в перчатку ладонь к стволу, словно ищет в коре зашифрованное послание, выгравированное, вечное.

Земля у нас под ногами дрожит. Дерево тоже начинает содрогаться, сбрасывая в снег мёртвые иголки. Наши кони с ржанием встают на дыбы, и поводья белой кобылы выскальзывают из моих пальцев.

Наши лошади скачут прочь, а деревья вокруг нас шевелятся, словно неугомонные великаны, выпростав из-под земли корни. По мере того как каждое дерево высвобождается, лёд трескается, обнажая землю, увечное напоминание о весне. Звук выворачивающихся корней настолько ужасен, что заглушает вой ветра, и с каждым движением решётка ветвей заслоняет даже самые крохотные кусочки сумрачного неба.

К нам бредёт толстая сосна, отвратительная, покрытая узлами и лишайником. Я отпрыгиваю в сторону, скольжу коленями по снегу. Подняв взгляд, я вижу, что Гашпар протягивает мне руку. Беру его ладонь, и он рывком поднимает меня на ноги. В тот же миг, когда я встаю, он выпускает мои пальцы из своей хватки, и без единого лишнего вздоха мы бежим.

Бегу так быстро, как только могу; волосы и белый плащ развеваются за спиной. Сквозь сплетение ветвей я едва различаю размытое движение чёрного шаубе Гашпара. На бегу оглядываюсь через плечо, пытаясь увернуться от проносящихся мимо деревьев или рискуя быть раздавленной вихрем корней и грязного снега.

Проносимся сквозь ряды деревьев, и моё сердце грохочет, как кузнечная наковальня. Сосновый лес уступает место открытой равнине; километры ледяной равнины уходят вдаль до самого горизонта. Только тогда я понимаю, что земля больше не содрогается, кнуты ветвей не хлещут вокруг моего лица и корни не цепляются за мои лодыжки. Деревья остановились на краю долины, шурша иголками, и снова присаживаются, вонзая корни в землю.

Поворачиваюсь к Гашпару, сжимая колющий бок.

– Почему они остановились?

– Я не знаю. – Его грудь под доломаном вздымается. – Они преследовали нас.

В горле у меня слишком сильно пересохло, чтобы отвечать. Теперь я знаю без тени сомнения, что когда король Тудор завоевал Крайний Север, ему удалось лишь обуздать древнюю магию здесь, но не уничтожить её полностью. Священному Ордену Охотников предстоит ещё много лет тяжёлой работы, если они хотят стереть магию Калевы навсегда.

– Что ж, по крайней мере, нас не затоптали насмерть, – говорю я, когда голос возвращается ко мне, и тихо смеюсь. – Я надеялась на более благородную кончину.

Как только эти слова срываются с моих губ, лёд раскалывается со звуком, похожим на приближающийся гром. В ужасе смотрю на огромную трещину, протянувшуюся аккурат от одного носка моего сапога до другого. Мы стоим вовсе не на твёрдой заснеженной земле, а на замёрзшем озере. Под мутным покровом льда бурлит иссиня-чёрная вода.

Медленно поднимаю голову, чтобы посмотреть на Гашпара. Едва успев поймать его взгляд, такой же испуганный, как у меня, погружаюсь в ледяную воду.

Беззвучно лёд смыкается у меня над головой, сплетаясь воедино и запечатывая меня внизу. Я слишком потрясена, чтобы пошевелиться, слишком потрясена, чтобы даже почувствовать холод. Гашпар стучит с другой стороны – его кулаки оставляют во льду крошечные трещины, но этого недостаточно.

Лёгкие напрягаются. Шок, сдерживающий холод, прошёл, оставив после себя только леденящий ужас. Я изо всех сил брыкаюсь, чтобы удержаться на плаву, бью руками по льду, но каждый удар притупляется неподвижной водой. Откуда-то сверху слышу приглушённый крик Гашпара.

«Я сейчас умру», – проносится мысль, и я сама поражаюсь своему спокойствию. Сама того не замечая, перестаю стучать и биться. Моё тело всё глубже погружается в чёрное забытьё; вес промокшей одежды утягивает меня вниз. Сквозь дымку думаю, что надо бы сбросить волчий плащ, но потом решаю, что захочу носить его всюду, куда бы я ни направлялась. Спускаясь, смутно ощущаю, как над головой трескается лёд. Свет прорывается через расколотую поверхность яркими прозрачными лучами, прежде чем снова исчезнуть, когда Гашпар ныряет в воду.

Очнувшись от своего сонного оцепенения, я пинаюсь, чтобы подплыть к нему, и его рука обвивается вокруг моей талии. Перед глазами взрываются звёзды, и я чувствую тысячи горячих болезненных уколов, когда он вытаскивает меня на поверхность. Гашпар хватается за рукоять своего топора, лезвие которого прочно вошло в лёд, и использует его как рычаг, чтобы выбросить меня из воды. Потом он подтягивается за мной, и мы отползаем от расщелины. Далеко мы не уходим – уже через несколько мгновений падаем на животы, тяжело дыша, хватая ртом воздух. С каждым вздохом мне кажется, будто я глотаю крапиву.

Проходит много времени, прежде чем я снова могу говорить, но даже теперь не могу придумать, что хочу сказать. Вода замерзает на моей коже, на волосах и шерсти волчьего плаща, словно капли росы на траве. Поворачиваю голову, чтобы оказаться лицом к Гашпару, лежу, прижавшись щекой ко льду.

– Ты спас меня только потому, что без меня не выживешь, – хрипло говорю я, вспоминая, как неуклюже он управляется с луком и стрелами. Забавность ситуации кажется сейчас такой далёкой.

Гашпар отхаркивает воду и моргает.

– Да, – просто отвечает он и вроде бы хочет нахмуриться, но не может.

Солнце опускается низко к самому горизонту, и свет стекает с края мира. Я пытаюсь поплотнее завернуться в волчий плащ, но он весь вымок и холоднее, чем моя кожа. Холод пронизывает до костей, опустошает грудную клетку, проникает так глубоко, что его уже не выгнать.

– Я хочу домой, – шепчу я. – В Кехси.

В селении меня мало кто ждёт, кроме Бороки и колючей Вираг. Но в Кехси есть тёплая постель у огня, а сейчас так безумно холодно.

– Я знаю, – говорит Гашпар. Его рука скользит по льду и зарывается в мой плащ. На миг мне кажется, он пытается нащупать меня, но в следующий миг он вытаскивает мой нож. Его пальцы дрожат, когда он закатывает рукав; лезвие сверкает на бронзовой коже.

– Нет, – протягиваю руку и хватаю его за запястье, чувствуя пальцами выпуклую сетку его шрамов. – Пожалуйста… не надо.

Не могу смотреть, как он делает это, пусть это и значит, что мы останемся без тепла. Крепко сжимаю его запястье. Это всё равно что держаться за ствол берёзы зимой – его рука твёрдая и невероятно холодная.

– Прости. – Голос Гашпара доносится до меня мягким эхом. – Если бы я был настоящим Охотником или настоящим принцем, я мог бы…

Не улавливаю конец его фразы. Сквозь полусомкнутые ресницы смотрю на его лицо, на нос с горбинкой и тёмный глаз, на морозные жемчужины в его волосах. И понимаю вдруг – он такой красивый. Если б у меня хватало сил, я посмеялась бы над этим своим запоздалым открытием. Глядя на него, я чувствую себя странно умиротворённой и совершенно измождённой.

Если Гашпар и говорит ещё что-то, я уже не слышу. Чёрная волна поднимается и опускается, тихо затягивая меня в глубину.

Глава девятая

Просыпаюсь от запаха жареного мяса. Моя щека прижимается к деревянному полу в нескольких дюймах от очага. Волчий плащ с меня сняли, но я лежу под тяжёлой бледно-серой шкурой. Тонкие волоски на шкуре легко расходятся, когда я провожу по ним пальцем – точно плот рассекает речную воду. Я не знаю ни одного животного с таким мягким мехом.

Медленно сажусь и понимаю, что смотрю в сияющие янтарные глаза медведя. Открываю рот и снова закрываю, но не вырывается ни звука. Горячее дыхание медведя обволакивает моё горло. Его глаза яркие, как крошечные пуговицы, вшитые в шерсть на его голове. Через мгновение он медленно поворачивается и бредёт прочь, мягко ступая лапами по земле.

Он пересекает маленькую комнатку, подходит туда, где лежит Гашпар, укрытый такой же серой шкурой. Медведь лениво обнюхивает его тело, и Гашпар, вздрогнув, резко садится. Когда он видит медведя, его щёки совсем бледнеют.

Медведь будит нас. Это разве типичное медвежье поведение? Я мало знаю о медведях, чтобы сказать наверняка. На мгновение задаюсь вопросом, не медведь ли вытащил нас изо льдов и привёл сюда, в свою хижину, которую он построил большими неуклюжими лапами, а теперь готовит мясо на костре, чтобы попотчевать своих гостей. Если где в мире такое и возможно, так это в Калеве.

Но тут дверь в хижину с грохотом открывается. Через порог переступает фигура, удерживающая груду дров, скрывающую лицо. Со своего места, где я сижу на полу, я вижу только бахрому вышитой юбки, развевающуюся над парой меховых сапог.

Гашпар тут же встаёт, сбрасывая с себя шкуру.

– Кто ты? Зачем привела нас сюда?

Дрова падают на землю. Девушка, которая несла их, поднимает руку, чтобы вытереть лоб. Она выглядит моей ровесницей или даже моложе; у неё красивые сияющие глаза и розовые щёчки.

– Я спасла вам жизнь, Охотник, – прохладно отвечает она. – Если желаешь, я могу отвести вас обратно, туда же, где нашла, – к озеру Тайивас. Посмотрим, как вы там справитесь.

Гашпар бросает на меня взгляд и заливается густым румянцем ото лба до подбородка. Меня охватывает такое облегчение, что я чуть не заваливаюсь обратно на свою шкуру. Вместо этого вскакиваю на ноги, готовая к приступу боли, когда ударяюсь костяшками левой руки о деревянный пол. Ничего не происходит. Мизинца всё так же нет, но нет и боли на его месте.

– Кто ты? – спрашиваю я, не сводя глаз с отсутствующего пальца.

Девушка стягивает варежки и проводит рукой по своим чёрным волосам, жёстким от холода. Её кожа оливковая, как у южан, – почти как у Гашпара, хоть я считала это невозможным в месте, лишённом солнечного света.

– Туула, – отвечает она.

Северное имя. Но Туула не похожа на северянку. В рассказах Вираг у всех калевийцев волосы цвета льна, глаза, как осколки льда, а кожа белая, как снег под их сапогами.

– А медведь? – рискую спросить я.

Туула безучастно озирается, словно забыла, что он здесь.

– А, – через паузу говорит она. – Это Биэрдна. Не волнуйтесь, она вас не ранит, покуда у неё полное брюхо, а я в хорошем настроении.

Мы с Гашпаром переглядываемся.

– К счастью для вас, обычно я в хорошем настроении.

Туула подталкивает медведицу, распластавшуюся у огня, словно необычайно большой меховой ковёр.

Я слишком сбита с толку, чтобы придумать, что сказать. Последнее, что я помню, – я лежу на льду рядом с Гашпаром, сжимая его запястье. Вспоминаю, как он нырнул за мной без всяких сомнений, и что-то шевельнулось внутри – словно шелест перьев улетающей стаи птиц.

Смотрю, как в другом углу комнаты Гашпар закатывает рукав. Горло сжимается, когда я ожидаю увидеть борозду чёрной гнили, вены, покрытые ядовитой паутиной. Но там лишь полоса безупречно чистой кожи, окаймлённая выступающими белыми линиями его старых шрамов.

– Как? – сдавленно спрашиваю я. – Как тебе это удалось?

– Это была не я, – говорит Туула. – И с твоим пальцем тоже ничего не поделаешь. Это один из самых неряшливых порезов, которые я когда-либо видела, а повидала я немало. Его словно ласка отгрызла.

– Может, и так, – говорю я.

Желудок сжимается. Я не доверяю этой незнакомке настолько, чтобы рассказать правду. Нити Эрдёга подрагивают вокруг моего запястья, но я не знаю границ и пределов моей новообретённой магии, и я не уверена, сумею ли справиться с толстым взрослым медведем. Топор Гашпара прислонён к поленнице в другом конце комнаты, над горой медвежьей спины, а ножа у меня в кармане нет. Быстро проверяю косу и монету и вздрагиваю от облегчения, когда нахожу.

– Какая же это была бесстрашная ласка. – Голос у Туулы лёгкий, почти смеющийся, но в тёмных глазах блеск – словно отражение сверкающего клинка. – Но поскольку я спасла вам жизнь, я хотела бы попросить вас об услуге. Я слышала, Охотники чтут свои долги. Как вас зовут, господин?

Это её «господин» горчит, как укус змеи. Гашпар смотрит то на Туулу, то на меня, потом на медведицу, которая вызывает тревогу, даже пока спит.

– Гашпар, – отвечает он наконец, и в его голосе я слышу резкость.

Интересно, он думает, узнает ли Туула в нём принца? И желает ли этого? Калевийцы печально известны своим прохладным отношением к южным правителям, даже после почти ста лет вассальной зависимости от короны.

Но во взгляде Туулы нет ни проблеска узнавания.

– А тебя, волчица?

Спокойно встречаю её взгляд. Мои ладони влажные, но я не хочу, чтоб она считала, будто я боюсь.

– Ивике.

– Ну что ж, Гашпар, Ивике, – она кивает каждому из нас, – вы поможете мне убить кого-нибудь на ужин Биэрдне?

Хижина Туулы возвышается над землёй на десять футов, установленная на четырёх дубах, похожих на куриные ножки; их корни торчат из промёрзшей земли. Мы спускаемся по верёвочной лестнице, раскачивающейся на ветру. Интересно, как Тууле удалось затащить по этой лестнице дрова, не говоря уже о наших телах, пока мы были без сознания? Она такая же невысокая, как я, и намного стройнее. Я даже не пытаюсь понять, как туда попала медведица.

Не успели мы отойти далеко от хижины, как впереди что-то начинает обретать форму – два холмика на снегу, похожие на расплывчатые отпечатки пальцев. Я щурюсь на рычащем ветру. Когда мы приближаемся, то видим пару лошадей – чёрную и белую, – бьющих хвостами и фыркающих.

Волчий капюшон падает мне на спину, когда я поворачиваюсь к Тууле.

– Как ты их нашла?

– Было непросто, – отвечает она. – Лошади склонны сопротивляться моему очарованию.

Предпочитаю промолчать о её очаровании.

Выдохнув, прижимаю ладонь к морде своей белой кобылы. Она нюхает мою руку, словно извиняясь за то, что бросила меня. Меня удивляет, насколько я благодарна, что снова вижу её – не просто реликвию из далёкого теперь Кехси, но и средство спасения, если я выберу бежать. У Туулы, похоже, нет своей лошади. Интересно, как быстро бегает медведь?

Рука Гашпара лежит на шее его коня, но он, поджав губы, наблюдает за Туулой.

Мы идём дальше по равнине, направляясь к чёрной массе, движущейся по снегу. Когда мы подходим ближе, я вижу, что это не единородная масса, а множество двигающихся оленей с серебристыми шкурами. Их головы опущены, и они жуют редкие пучки травы, пробивающиеся сквозь мерзлую землю. Когда Туула приближается к ним, олени поднимают головы; их прозрачные глаза следят за ней в сонном оцепенении. Кожу у меня покалывает. Плечи Гашпара под шаубе напрягаются.

Юбка Туулы развевается, отбрасывая на лёд тёмную тень. Она протягивает руку к ближайшему оленю, и тот покорно бредёт к ней, пока не утыкается носом в ладонь. В мгновение ока или даже быстрее его ноги подгибаются. Животное падает на землю, уронив в снег свою корону рогов.

– Сейчас он спит, – говорит Туула, всё ещё не отрывая взгляда от серо-стальной шерсти. – Охотник, почему бы тебе не сделать всё побыстрее?

Она вернула Гашпару топор ещё в хижине, передала ему огромный клинок без малейших колебаний. Это лишь заставляет меня доверять ей меньше. Если она не боится вооружённого Охотника, значит, либо невероятно глупа, либо непостижимо сильна. При взгляде на упавшего оленя у меня пересохло во рту.

Гашпар взмахивает топором с решимостью и точностью, которые меня удивляют. До сих пор он управлялся с этим оружием неуклюже, неуверенно. Кровь струится на снег рваными ручейками, стекает вниз, собираясь у моих ног. Обволакивает каждую серебристую шерстинку на меху оленя, как кровь Пехти, застывавшая на моём волчьем плаще. Туула наклоняется, чтобы взять рога мёртвого животного, и осознание наполняет меня, как дождевая вода – корыто.

– Ты – Йувви, – говорю я.

Туула медленно поворачивается ко мне:

– И что это значит для тебя, волчица?

Я знаю лишь то, что вплетено в сказания Вираг о героях и богах, в её ограниченные скупым знанием истории. Знаю, что когда первые северные разведчики въехали в Калеву, то обнаружили там Йувви и целые ряды оленей за их спинами. Йувви сказали, что эта земля принадлежит им и была дарована им богами. По мере того как прибывало всё больше северных поселенцев, они возмущались, что Йувви не ценят землю, используя её лишь для охоты, пастбищ и рыбной ловли, вместо того чтобы растить хлеб. Они оттеснили Йувви к скудным областям Крайнего Севера, а затем Патрифидия заставила тех уйти ещё дальше. Вираг говорила, что у Йувви есть своя собственная магия, какое-то благо, дарованное богами, помогающее им выжить в этих бесплодных местах, даже когда несколько королей-патрифидов отчаянно пытались уничтожить их.

– Это значит, что ты ненавидишь Охотников, – наконец говорю я, повышая голос на сильном ветру. – Почему ты спасла нас?

Туула переводит взгляд на Гашпара; его пальцы, затянутые в перчатку, крепко сжимают рукоять топора. Вижу знакомый блеск сдерживаемой ненависти в её глазах, вижу, как скривились её губы от яда, проглоченного столько раз. В следующий миг она снова смотрит на меня.

– Когда я нашла тебя на льду, я знала, что ты выживешь, – говорит она. – Ты была холодна, как Полуморе глубокой зимой, но на твоих щеках всё ещё играл румянец, и твоё дыхание было тёплым на моей руке. Он едва дышал, и его губы были белыми точно кость. Он снял свой плащ и накрыл им тебя. И я знала, что, если Охотник пытался отдать свою жизнь, чтобы спасти волчицу, он будет готов примириться и с Йувви.

Стая воронов преследует нас сверху; их крики отражаются ото льда и эхом разносятся на много миль. Туула напевает две одинокие ноты из незнакомой песни, и вороны спускаются вниз, вцепившись в мех мёртвого оленя своими серыми когтями. Они снова взмывают вверх, и трепет их крыльев похож на прерывистое сердцебиение. Они поднимают оленя к порогу хижины Туулы. Когда вороны снова улетают, то оставляют в подарок обсидиановые перья, которые тут же подхватывает и глотает ветер.

Туула поднимается по верёвочной лестнице и выжидающе смотрит на нас. Я стою, упершись сапогами в снег, стиснув челюсти. Не уверена, насколько разумно следовать за ней обратно в медвежью берлогу, но пустая равнина ослепительной белизны раскинулась передо мной на много миль. Я помню, как закрыла глаза от мертвящего холода и уже не надеялась открыть их снова. Решаю, что лучше встретиться с медведем, и обхватываю рукой первую ступеньку верёвочной лестницы.

Не знаю, чего ожидать, когда мы добираемся наверх. Туула предлагает нам еду и не пытается вырвать топор из рук Гашпара. Она кормит Биэрдну с рук кусками оленьего мяса, розового, сырого, и кровь увлажняет мех вокруг пасти медведицы. Её клыки блестят в свете огня, как тонкие наконечники стрел. Гашпар не прикасается к еде и не говорит. Взгляд его здорового глаза устремлён в очаг, на меня он не смотрит.

Я почти ожидаю, что он попытается опровергнуть историю Туулы. Возможно, он думал, что мы оба обречены, и неважно, чьё сердце остановится первым. Я почти убедила себя в этом, когда моё предательское тело поворачивается к нему, и мои предательские губы размыкаются и шепчут:

– Благодарю тебя.

– Я сделал это не ради твоей благодарности.

То же самое он сказал мне много дней назад в лесу, с Пехти, и теперь я злюсь вдвойне.

– Это ещё одна чёрная отметина на твоей душе – спасти жизнь волчицы? Если мне придётся снова выносить твою благочестивую укоризну, я начну жалеть, что ты не бросил меня тонуть.

– Нет, – коротко отвечает он, не встречаясь со мной взглядом. – Просто не будем об этом, Ивике.

Ритм моего имени подобен трём пульсациям света, быстрым, умирающим. Я сморгнула, и они исчезли. Мгновение я думаю, будто мне только показалось, что он назвал меня как-то иначе, не волчица. Но я знаю, что мне не померещилось то, как его тело прижималось ко мне все эти ночи среди льдов, и не померещилось его тепло, когда мы спали в ложбине из корней, вдыхая запах земли. Моя единственная фантазия – то, что я вижу, когда смыкаю веки: моя ладонь на его обнажённом горле, большой палец, очерчивающий его ключицы. Сейчас я позволяю всплывать только самым невинным мечтам. Что-то большее заставит моё нутро сжаться от стыда.

Если бы Эрдёг был хоть чем-то подобен Принцепатрию, он бы лишил меня моей новообретённой магии так же быстро, как ястреб хватает мышь, – просто за одни подобные мысли об Охотнике. Смотрю на свою правую руку, лишённую мизинца, и чувствую, как нити божества стягиваются вокруг моего запястья.

Гашпар изучает собственное запястье, мягкий участок кожи на месте пореза. Воспоминание о его признании заставляет моё сердце биться быстрее, особенно когда я вспоминаю обет, который дала в ответ.

– Сколько дней осталось до Праздника Святого Иштвана? – спрашиваю я, и мой голос звучит неувереннее, чем мне бы хотелось.

Гашпар закатывает рукав, так и не поворачиваясь ко мне.

– Слишком мало.

Туула наблюдает за нами, прикрыв глаза, пока медведица вылизывает ей руку. Лопатки зверя огромные, как валуны. Её ухо подёргивается, словно она пытается избавиться от мухи. Вид хищника, смирного, скромного, как домашняя кошка, рождает во мне идею. Туула одним касанием заставила оленя перевернуться на брюхо и вызвала воронов парой нот безымянной колыбельной. Интересно, что ей нужно, чтобы призвать кого-то более крупного и скрытного?

Кого-то сияющего магией богов?

Я открываю было рот, чтобы сказать, когда дверь снова с грохотом открывается, впуская злобный шквал, а вместе с ним – ещё одну девушку. Гостья закутана в мех северного оленя, капюшон натянут.

Медведица быстро поднимается, обнюхивает край плаща девушки. По привычке я лезу в карман за ножом, но тут же вспоминаю, что его у меня забрали. Вместо этого я нащупываю монету и сжимаю в пальцах. Гашпар рядом со мной напрягается, потянувшись за своим топором.

– Сабин, – говорит Туула, поднимаясь. – Наши гости проснулись. Ивике и Гашпар…

Девушка – Сабин – сбрасывает капюшон, но не останавливается, чтобы поприветствовать Туулу. Вместо этого она пересекает комнату в один шаг и падает на колени перед Гашпаром. Её плащ распахивается, открывая свободную коричневую тунику и шнурок ожерелья. Кулон – лист металла, отчеканенный по форме трёхконечного копья, сияет отражённым пламенем в ложбинках и по краям.

– Что ты делаешь? – требовательно спрашивает Туула. – Не унижайся перед Охотником.

Отвращение в её голосе неприкрытое, непрошеное. Гашпар даже не морщится.

– Это не просто Охотник, – говорит Сабин. Её глаза широко распахнуты и смотрят умоляюще, даже когда Гашпар глядит на неё в полном недоумении. – Да хранит тебя Крёстный Жизни, мой принц.

Туула на другом конце комнаты ахает. Осознание заставляет морщины на лбу Гашпара разгладиться, и он протягивает Сабин руку.

– Пусть Крёстный Смерти пощадит тебя, – отвечает он. – Не преклоняй передо мной колен, Дочь.

Сабин берёт его за руку и поднимается, а когда он отпускает – рукав соскальзывает с запястья девушки к сгибу локтя, и я не могу не смотреть в ужасе: каждый дюйм её кожи изуродован розовыми и белыми шрамами, сотнями выпуклых отметин, рядом с которыми шрамы Гашпара выглядят невинными, как царапины от ежевики. Лицо Туулы искажено печалью, а не изумлением. Взгляд Гашпара становится суровым.

Сабин быстро расправляет рукав, чтобы спрятать покрытую шрамами плоть, и румянец на её невероятно бледном лице вспыхивает сильнее.

– Простите меня, мой принц, – говорит она Гашпару. – Я спасла вас, но не могу служить вам. Я больше ничья Дочь.

Сабин садится у огня, сутулясь, сложив руки на коленях. В отличие от Туулы, она выглядит как настоящая северянка: глаза – как два озера талого льда, волосы – светлые, как сноп пшеницы, коротко пострижены. Почти как у Охотника. В её лице есть что-то грубое, почти мужское. Сзади или в полумраке я могла бы принять её за юношу. Медведица упирается своим чёрным носом в носок сапога Сабин, опускает веки.

– Я видела вас прежде, – шепчет Сабин, глядя на Гашпара. Она, должно быть, не узнала его сначала, когда нашла на льду, бледного, без обычного хмурого выражения на лице. – Вы приезжали в наш монастырь в Куите с вашим отцом. Но тогда оба ваши глаза были целы.

– Всё меняется, – коротко отвечает Гашпар.

– Да, верно. Тогда я ещё думала, что могу быть верной служительницей Принцепатрия. Я молилась в Куите каждый день, каждый час. К нам приходили просители за исцелением – лихорадки и нарывы, переломы костей. Для этого им нужна была моя кровь. В конце концов я устала проливать кровь за других. Я хотела что-то для себя.

Теперь я с трудом могу смотреть на неё, зная, что прячется под её одеяниями. Гашпар плотнее закутывается в свой шаубе.

– И всё же ты по-прежнему носишь его символ. – Он указывает на медальон девушки. – Ты всё ещё молишься Крёстному Жизни? Отвечает ли Он?

– Иногда. – Сабин проводит большим пальцем по железному кулону. – Но с того мига, как я решила бежать, что-то изменилось. Он всё ещё отвечает на мой зов, но теперь Его голос звучит издалека. Прежде я чувствовала его, словно шепчу Ему в самое ухо, а теперь – словно кричу Ему через озеро сквозь пелену снега.

Я помню, как молитвы подвели Гашпара, когда он пытался разжечь пламя в Малой Степи. Возможно, каждый шаг, который он делал всё дальше на север рядом с волчицей, приводил к тому, что нити, связывавшие его с Принцепатрием, тоже рвались. Эта мысль оседает внутри меня, отяжелённая чувством вины.

– Куита. – Гаспар осторожно произносит северное слово со своим южным акцентом, словно у него на языке тлеют угольки. – Это монастырь, где воспитывался мой брат. Нандор.

Тень покрывает лицо Сабин.

– Да. Я его хорошо знала.

Воздух в комнате накаляется, как в томный летний зной. Наступает тишина, которую, кажется, никто не хочет нарушать, пока Гашпар не говорит:

– Ты, должно быть, видела тот миг, когда он начал делать из себя святого.

Пальцы Сабин сжимают острия её кулона с такой уверенностью, что я вижу – это старая привычка, которую она пока не совсем поборола.

– Каждый Сын и каждая Дочь в Куите стали свидетелями этого.

– Значит, это правда? – Голос Гашпара ровный, но его кадык подёргивается. – Я всегда полагал, что это история, придуманная для удовольствия Иршека.

– Нет, – говорит Сабин. – Я была там в тот день, на льду.

Я смотрю на них двоих, испещрённых патрифидскими шрамами. Туула кладёт руку на голову медведя; её глаза прищурены, смотрят пристально.

– То, что мы безбожные язычники, не означает, что вы можете говорить так, будто нас здесь нет.

В другой момент её замечание могло бы рассмешить меня. Сабин тонко улыбается.

– Ты уже слышала эту историю.

– Я – да, но не волчица. Расскажи ещё раз, ради её блага. Ей следует опасаться Нандора больше, чем любому из нас.

Моё сердце пропускает пару ударов. В отличие от этих патрифидов Туула не склонна к мрачной театральности. Я доверяю её трагичному тону.

– Расскажи.

Сабин переводит дух.

– Нандор был чудовищным ребёнком. И Иршек, и его мать, Маръятта, потакали всем его прихотям. Он мучил других детей за спинами взрослых, а когда взрослые возвращались, улыбался им мило и невинно, как ягнёнок.

Гашпар издаёт звук, похожий на смех. Даже не глядя на него, я слышу, как меняется его дыхание, чувствую, как напрягаются его мышцы, когда он переносит вес. Острое осознание его рядом одновременно и утешение и проклятие. Сжимаю четыре пальца в кулак.

– Над ним хлопотали, – продолжает Сабин. – Не было ни минуты, чтобы мать не баюкала его на груди или Иршек не качал на коленях. Но он постоянно пренебрегал всеми их предупреждениями. В самые суровые зимние месяцы мы все были заперты в монастыре в холоде и унынии. И Нандор поднял свой маленький бунт, выведя других юных Сыновей и Дочерей наружу, на замёрзшее озеро, чтобы поиграть. Вне зависимости от вспышек его жестокости, мы все отчаянно желали его благосклонности. Странным образом он пробуждал в нас эти чувства. Маръятта говорила, он может заставить курицу строить ему глазки, пока он разделывает ту на ужин.

– Вряд ли куры хорошо разбираются в характере, – замечаю я, но слова выходят бесцветными, без юмора.

Сабин чуть вздрагивает, когда я прерываю, и продолжает:

– Итак, мы все играли на льду. Наше дыхание выходило белыми облачками, мы смеялись. Мы не заметили, что лёд застонал под нами. А потом он вдруг раскололся, это казалось невозможным… и Нандора утянуло на глубину так быстро, что он даже не вскрикнул.

Мы все замерли от ужаса. Казалось, прошла целая вечность, но вряд ли минуло больше нескольких мгновений, прежде чем один из нас побежал обратно в монастырь за помощью. Я помню, как наблюдала за тонким кинжалом тёмной воды, крошечной щелью, в которую провалился Нандор, и ждала, что его тело всплывёт. Я была уверена, что он мёртв. Все мы были в этом уверены, когда пришли Иршек и Маръятта. Должно быть, это Иршек выловил его, бледного и посиневшего, холодного, как лёд. Его ресницы слиплись, глаза были закрыты. Я так испугалась, что заплакала.

Другие дети тоже плакали, но Маръятта кричала. Она проклинала Бога и на северном наречии, и на рийарском, и даже на древнерийарском. Нандор лежал у Иршека на коленях, и он молился. Лёд всё так же скрипел под нашими ногами. И тогда Нандор открыл глаза. На миг я подумала, что мне это показалось; его сердце остановилось, и в горле не ощущалось пульса. Но он открыл глаза, и поднялся, и тогда Иршек взял его за руку и увёл со льда, а Маръятта пошла за ними. На следующий день во время нашей утренней молитвы Иршек сказал, что Нандор стал святым.

– Это невозможно, – говорю я – слишком быстро, пока не воцарилась тишина. Я хочу сказать, что только один человек спустился в Подземный Мир и вернулся и что Нандор – не Вильмёттен. Но не думаю, что они оценят мои языческие сказки.

– Я видела это, – говорит Сабин, не поднимая глаз. – Мы все видели.

– Нандор сейчас в столице, – произносит Гашпар. – Вот уже несколько лет он собирает там поддержку. С помощью Иршека он переманил на свою сторону половину совета нашего отца, а вдобавок ещё и кучку Охотников. Я подозреваю, что он задумал украсть корону во время пира Святого Иштвана.

Я слышу, как Туула ёрзает в кресле и испускает тяжёлый вздох. Сабин смотрит на Гашпара, разинув рот.

– Праздник Святого Иштвана через восемь дней.

– Я знаю.

Моё сердце лихорадочно бьётся.

– Этого недостаточно…

– Я знаю, – снова резко говорит Гашпар и обжигает меня взглядом.

Я замолкаю, лицо горит. Не могу точно объяснить почему, но я испытываю глубокую уверенность, что было бы неразумно раскрывать наш план Тууле и Сабин, рассказывать им о туруле.

– А мы тем временем сидим тут, рядом с истинным принцем, которого мы выловили из-подо льда вместе с его супругой-волчицей. – Туула подаётся вперёд, сузив глаза. – Ты уж прости меня за вопрос, но почему ты до сих пор не уехал обратно в столицу, чтобы отрубить голову своему брату-узурпатору?

Мои щёки пылают ещё сильнее на слове «супруга», а у Гашпара, в свой черёд, краснеют кончики ушей.

– Если бы придворная политика была такой простой, – говорит он. – Нандор привлёк на свою сторону половину населения Кирай Сека, не говоря уже об Охотниках и графах. Если их воображаемый спаситель будет убит, на площади начнутся беспорядки. И первое место, куда устремится толпа, – это Улица Йехули.

– Что? – Я резко разворачиваюсь к нему. Потрясение и ужас, словно острая стрела, пронзают мне грудь. – Ты никогда не говорил об этом.

Гашпар склоняет голову, словно принимая мою внезапную ярость.

– Я предупреждал тебя, что Нандор пробудил в народе большую ненависть к Йехули, и он совершит вещи гораздо худшие, если всё-таки сумеет занять трон.

– Худшие, – медленно повторяю я. В горле ужасно пересохло. – Расскажи мне, что это значит.

– Патрифидские страны на западе уже начали изгонять своих Йехули в Родинъю. Подозреваю, что Нандор захочет последовать их примеру. Фолькенским посланникам, безусловно, будет приятно увидеть, как караван Йехули покидает город, а все их дома обращаются в пепел.

Огонь разжигает мою кровь, поднимается к щекам, и тогда я вскакиваю и устремляюсь к двери на холод. Верёвочная лестница качается подо мной в темноте, и я чуть не спотыкаюсь об узкий выступ, когда пытаюсь спуститься по ней. Туула кричит мне вслед, зовёт, но ветер заглушает её слова. Под моими сапогами хрустит иней, и я сжимаю пальцами колючую верёвку, чувствуя, как та натирает мне ладонь. Выдыхаю, и белый пар струится передо мной. Тщетно я пытаюсь сдержать слёзы.

Кровь стучит в висках так громко, что я не слышу, как Гашпар спускается по лестнице, пока он не оказывается рядом со мной. На одно долгое мгновение ветер проносится над пустой равниной, и мы оба молча смотрим прямо перед собой.

– Я думал, ты понимаешь, – говорит он наконец. – Нандор и его последователи захотят очистить страну от всего, что не принадлежит Патрифидии, от всего, что не относится к Рийар.

Я понимала, но лишь смутно, в духе «а что, если» и «может быть», словно щурилась на расплывчатую тень в темноте. Я, как могла, примирилась с тем, что значит быть волчицей, что значит всегда бояться, что Охотник может выбить твою дверь и украсть твою мать, сестру или дочь. Но я не позволяла себе думать о другой половине того, кем была: это было больно, словно держать железную кочергу, оставленную в очаге слишком надолго. Нащупываю монету в кармане и нажимаю большим пальцем на её рифлёный край.

Ветер проносится мимо нас, сбрасывает с меня капюшон. Я оборачиваюсь, чтобы увидеть выражение его лица – ни нахмуренных бровей, ни прищура, ни жестокого надменного изгиба губ. Голова наклонена, губы чуть разомкнуты. В серебристом лунном свете вижу тень его тёмных ресниц на щеке. И так легко представить, что в этот замерший безмолвный миг вся его сущность Охотника выпита из него. Что он – всего лишь мужчина, который держал меня в объятиях среди корней огромного дерева. Мужчина, который нырнул в холодную воду, чтобы спасти меня.

– Если б твоя мать была жива, – спрашиваю я, останавливаюсь, чтобы перевести дух, – где-то там… ты бы когда-нибудь перестал её искать?

Гашпар моргает. После пары мгновений тишины он отвечает:

– Нет. Но я бы надеялся, что и она тоже ищет меня где-то там.

– А если бы она не знала? – продолжаю я. – Если бы думала, что ты умер?

– С каждым мигом это перестает звучать как предположение, – замечает Гашпар, но голос его звучит мягко.

Дрожащими руками я вытаскиваю монету из кармана и протягиваю ему.

– Можешь прочитать? – Мой голос звучит тихо, почти неразборчиво на ветру. – Там написано на рийарском.

Гашпар берёт монету и переворачивает. Понимаю, что впервые его ладонь открыта, не затянута в перчатку.

– Здесь только имя короля. Барэнъя Янош. Я не умею читать на языке Йехули.

– Я могла, – шепчу я. – Когда-то.

Слышу, как меняется дыхание Гашпара.

– Ты вроде бы говорила, что никогда не знала своего отца.

Это была просто маленькая ложь, и я удивлена, что он вообще вспомнил. Качаю головой, зажмуриваюсь, словно могу вернуть всё назад; полузабытые воспоминания пульсируют, как далёкий свет факела.

– Он приезжал каждый год, когда я была маленькой. Вираг и другим женщинам это не нравилось, но он оставался со мной и мамой в нашей хижине. Привозил безделушки из Кирай Сека и книги. Длинные свитки. Когда он их распутывал, те тянулись от двери нашей хижины до очага в углу. Он начал учить меня буквам: алеф, бет, гимель… – воспоминание ускользает от меня, но клянусь, я слышу шорох старого пергамента. – Там была история про хитрую царицу-обманщицу и злого вельможу, и когда отец рассказывал её, то говорил за министра глупым надтреснутым голосом, так что был похож на старуху с заложенным носом.

Коротко смеюсь, а когда смотрю на Гашпара, вижу, что он тоже чуть улыбается. Но есть в этом что-то напряжённое и настороженное – словно кролик, почуявший силки.

– Его там не было, когда маму забрали. – Мой голос звучит всё тише с каждым словом. – Охотники пришли за ней, а другие мужчины сожгли всё, что он нам дал – все свитки и истории. Я зарыла монету в лесу, а потом откопала.

– А твой отец? – мягко подсказывает Гашпар. – Почему он не вернулся за тобой?

– Потому что думал, что я умерла, – говорю я. Чувствую странное облегчение, когда говорю это – будто сила, которой, как я думала, наделены слова, не больше чем пепел на ветру. – И он имел полное право так думать, по правде говоря. Когда Охотники забирают женщину с маленьким ребёнком, мальчиком, принято оставлять ребёнка в лесу, выпускать на него стужу и волков. Еды и так едва хватает на всех, но когда ребёнок – девочка, они находят достаточно пищи, чтобы она выросла и обрела свою магию. Все в Кехси уже знали, что у меня нет магии, что я не стою ни кусочка хлеба с их стола.

Что-то щёлкает – точно молния в воздухе. Я сгибаюсь пополам, хватая ртом воздух, когда сила этой истории вытягивается из меня, словно комок сухих листьев, слишком долго запертых под покровом бурлящей воды. Согнувшись, кашляю и отплёвываюсь, и Гашпар кладёт руку мне на спину. Сквозь волчий плащ чувствую, как его пальцы напрягаются, словно он не может решить, отнять ладонь или оставить.

– Вираг спасла меня, – с усилием продолжаю я. – Хотя я была ужасным, угрюмым, злым ребёнком, у которого всегда был красный нос и ободранные коленки. – Гашпар открывает было рот, но я яростно продолжаю, прежде чем он успевает вставить хоть слово. – И не говори мне, что я совсем не изменилась.

– Я и не собирался этого говорить.

Внутри беспокойно, и я тянусь к монете, но тут же вспоминаю, что она всё ещё у Гашпара – яркая, словно лужица солнечного света в его сложенной чашечкой ладони. Он держит монету так бережно, словно это что-то необычайно ценное, хотя один кусочек золота не может быть слишком ценен в глазах принца, пусть и лишённого наследства.

– Ты же знаешь, что мой отец в Кирай Секе, – говорю я. Голос ветра стихает до слабого плача, словно скулит осиротевший зверь во льдах. – Нандор выгонит его, да? Как только ему представится шанс? И теперь никто не сможет это остановить.

Гашпар колеблется. Я слышу, как смыкаются его зубы, как до боли знакомо напрягается челюсть. Затем он кивает.

Опускаю взгляд и смотрю на свои руки. В лунном свете они бледные, как баранье сало; костяшки покрыты крошечными шрамами. И зияет пустота на месте мизинца, чёрное пространство, наполненное силой, которую я до сих пор не понимаю. А рядом со мной стоит Гашпар, высокий и молчаливый, словно страж. Если лунный свет рассеется, а ветер снова поднимется с такой силой, что обожжёт кожу, интересно, станет ли достаточно темно и холодно, чтобы он снова пожелал обнять меня. И мы оба пообещаем себе, что разлучимся с первыми розоватыми лучами рассвета.

– Не спеши, Ивике, – мягко говорит он и опускает монету мне в руку. Я сжимаю её так сильно, что зазубренные края оставляют отпечатки на ладони. И когда наконец убираю монету в карман – всё ещё чувствую тепло, оставшееся на ней от кожи Гашпара.

Глава десятая

Я сплю беспокойно, в плену тревоги, с дрожью в животе. Слова Сабин крутятся у меня в голове, и я стискиваю зубы при мысли даже об имени Нандора. Дрожу даже под оленьей шкурой, и моё тело принимает форму, идеально сочетающуюся с формой тела Гашпара – живое воспоминание о наших ночах, проведённых в мёрзлом лесу. Я так часто смотрю на него, спящего, что самой от себя противно, поэтому вместо этого подтаскиваю свою шкуру ближе к медведице. Медведь – это враг, которого мне легче понять, и, соответственно, бояться или ненавидеть. Даже когда медведица храпит, вижу все её зубы.

Пурпурный рассвет поднимается надо льдом, и солнечный свет струится сквозь дымку облаков и тумана. Гашпар поворачивается на бок, уже открыв глаз, и наконец встречается со мной взглядом. Чувствую укол стыда, задаваясь вопросом, видел ли он, как я беспокойно ворочалась всю ночь. Воспоминание о нашем разговоре – настойчивый гул в глубине моего сознания, словно мягкий плеск воды о берег озера. Отталкиваюсь и поднимаюсь, стараясь не разбудить медведицу, и приседаю рядом с Гашпаром.

– Семь дней, – шепчу ему я. – Ещё есть время найти турула, но только если мы уйдём сейчас.

Гашпар кивает и поднимается, его челюсть напряжена. Не говоря ни слова, он тянется за своим топором, прислонённым к поленнице. Я довольно хорошо научилась расшифровывать его угрюмое молчание и потому вижу – что-то беспокоит его, как репей, застрявший в шерсти пса, – но сейчас я не могу настаивать, чтобы он рассказал. Туула и Сабин, спящие во второй комнате маленькой хижины, пока не шевелятся. Накидываю капюшон плаща и толкаю дверь. Холод щиплет мне щёки и нос.

Гашпар начинает спускаться по верёвочной лестнице, и как только его ноги касаются льда внизу, я следую за ним. Но я не успеваю уйти далеко – что-то цепляется за мой капюшон сверху, и со сдавленным вздохом я чуть не соскальзываю со ступеньки. Когда мой капюшон спадает, я вижу только Сабин, смотрящую на меня сверху вниз; её губы сердито поджаты, кулон сверкает резко и зло.

– Отпусти меня, – цежу сквозь зубы. – Или мы пленники здесь?

Хватка Сабин лишь становится крепче.

– Ни один южанин никогда не приходил в Калеву без голода в глазах.

Хочу ответить, что я из Кехси, и это едва ли делает меня южанкой, но смысл слов Сабин ясен: для неё мы все южане. Бросаю взгляд на Гашпара внизу, который всё ещё крепко держится за лестницу; он смотрит на меня с недоумением.

– Благодаря Тууле, я уже наелась оленины, – говорю я и улыбаюсь так мило, как только могу. Взгляд Сабин лишь становится суровее. – Что толку в отречении от обета, сестра, если к каждому встречному язычнику ты относишься с настороженностью и упрёком?

– Ты – единственная язычница, которую я когда-либо встречала, – говорит Сабин с тем же скрытым презрением, которое выражал и Гашпар в первые дни нашего путешествия, когда он то укорял меня за моё варварство, то беспокоился о состоянии моей души. – И ты не сделала ничего, чтобы завоевать моё доверие.

– Но я не сделала ничего, и чтобы вызвать твой гнев, – замечаю я. Ветер проносится мимо нас с новой силой, сотрясая лестницу, и если бы Гашпар не держал её снизу, я могла бы упасть. Внутри рождается странное, непрошеное ощущение: если я упаду – он рванётся, чтобы поймать меня. – Кажется странным для той, кто делит ложе с Йувви, скалиться на меня. Ты снимаешь свой кулон перед совокуплением?

Моих слов достаточно, чтобы вывести её из равновесия, заставить её хватку наконец ослабнуть. Вырываюсь, оставляя в её пальцах несколько волосков моего волчьего плаща, и торопливо спускаюсь по лестнице. Когда мои сапоги касаются снега, я вижу, что Сабин всё ещё смотрит на меня сверху; её прищуренные глаза – точно прорези ран.

– Что она тебе сказала? – спрашивает Гашпар.

– Ужасный патрифидский драматизм, – коротко отвечаю я. Её слова укололи меня в неожиданно уязвимом месте – а может, это всего лишь более старый глубоко запрятанный уголёк, который она раздула. Сабин – не столько враг, сколько дура, потому что верит, будто патрифид может ужиться в сытом счастливом мире с Йувви. В конце концов между ними пронесётся чей-то клинок, или же их собственная ярость сожжёт хижину Туулы дотла. Какая-то часть меня ощетинилась от осознания того, что я – такая же дура, раз нахожу утешение в объятиях Охотника. Снова натягиваю капюшон поглубже и смотрю вперёд.

При свете дня озеро гладкое, как начищенная серебряная монета, и на его поверхности рябью отражаются тёмные деревья. Теперь они превратились во что-то поменьше и понятнее – в деревья вроде тех, на которые я могла взбираться в детстве в Кехси.

Перешагиваю через их отражения по ходу пути; лёд стонет и скрипит у нас под ногами, но не ломается. Я даже не вижу ни дыры, в которую провалилась, ни кружева трещин. Лёд снова сросся над чёрным разрывом, точно белый шёлк.

Когда мы завершаем переход, я готова целовать твёрдую землю от облегчения, даже несмотря на непрекращающуюся опасность леса, гудящего в такт его собственному бело-зелёному сердцебиению. Окутанный туманом, лес неизменен: стоят огромные деревья, покрытые лишайником и потемневшие от таяния снега; иней блестит на каждой хвоинке, точно рассыпанное стекло.

Вспоминаю ту уверенность, которую ощутила больше дня назад – некий безымянный инстинкт, вспыхнувший в груди, когда я смотрела вверх на тесное, как пруты в корзине, сплетение ветвей, сквозь которое едва просвечивало голубое небо. Теперь я не чувствую ни тени той уверенности. Только имя Нандора заполняет мысли и повторяется «семь дней, семь дней, семь дней» следом за ним – словно это охотничий пёс, преследующий свою добычу. Прижимаю ладонь к ближайшему стволу, но если у меня и проявлялось изначальное ведьминское чутьё – теперь его нет.

Отчаяние прорывается во мне.

– Я больше не знаю. Я думала, что турул будет здесь, но теперь…

Выражение лица Гашпара не меняется – мои слова как будто отразились от него, не коснувшись. Его взгляд настолько же суров, словно меньшего он и не ожидал. Не знаю почему, но его разочарование ранит меня больше всего.

И вдруг его взгляд блеснул.

– Ты это слышишь?

Замираю, опустив сжатую в кулак руку. Это земля, а не деревья, вибрирует у нас под ногами, и ветер вдруг стих. Открываю рот, чтобы ответить, но слова застревают у меня в горле, когда гигантская рука обвивается вокруг ближайшего ко мне ствола – её пальцы точно такого же цвета и текстуры, как и сама кора. Рука на миг поворачивается, чтобы найти цель, а затем вдруг срывает дерево с корней и подбрасывает вверх, в равнодушное серое небо.

У создания, стоящего передо мной, нет глаз – только две бесформенные щели в сморщенной коре лица. Седая борода состоит из гирлянд сосновых игл и мёртвых листьев, слепленных липким жёлтым соком. Тело у него толщиной в два дерева, разветвлённое, а руки и ноги покрыты толстым слоем мха и гнили. Какая-то птица кружит над его кроной, словно выискивая место, где свить гнездо среди ожившей листвы.

Разинув рот, замерев, смотрю на это создание, когда его пальцы хватают меня за пояс и поднимают в воздух.

Гашпар выкрикивает моё имя – те самые три слога, которые так изумили меня накануне вечером – и я слышу скрежет металла, когда он достаёт свой топор. Тварь вертит меня в руках, то выпуская, то снова ловя – словно кошка играет с любопытной игрушкой. Каждый раз, когда земля устремляется мне навстречу, мой живот скручивается от тошноты, но я слишком потрясена, чтобы даже закричать, и уж тем более – чтобы пытаться дотянуться до моей новой непостижимой магии.

Я ошеломлена лишь собственной отчаянной глупостью, когда чудовище, схватив меня за плащ своими гигантскими пальцами, поднимает меня над открытой пастью. Его дыхание пахнет обожжённой плотью и древесным гниением; в уголках глаз у меня скапливается несколько слезинок, бесполезных и обречённых. Топор Гашпара яростно вгрызается в деревянную ногу создания, и теперь я поражена скоростью его реакции: никаких колебаний – совсем не как в тот раз, в шатре с Койетаном, когда он остановил свой клинок.

А потом из ниоткуда звучит другой голос, звонко и ясно: «Бежит, не останавливаясь, изгибается, но никогда не ломается, с раскидистыми ветвями, но без листвы».

Тварь останавливается, удерживая меня в пальцах, свободной рукой озадаченно чешет себе голову – и в тот миг вполне похожа на человека.

Туула – яркое пятно в снегу. Она повторяет: «Бежит, не останавливаясь, изгибается, но никогда не ломается, с раскидистыми ветвями, но без листвы».

Щели глаз создания сужаются. Выскользнув из его хватки, зажмуриваюсь, готовясь к удару о землю. Но этот удар что-то смягчает. Открыв глаза, обнаруживаю, что лежу на спине Биэрдны. Медведица поворачивает голову и обнюхивает меня; моё дыхание перехватывает на слове «спасибо». Когда это я успела вообразить, будто зверь меня понимает?

Гашпар замирает на полпути ко мне, всё ещё крепко сжимая топор; его лицо бледно. Когда он оглядывает меня с головы до ног, я уверена, что тревога в его взгляде мне не показалась, но он останавливается, не подходит ближе.

Соскальзываю со спины медведицы, всё ещё не в силах отдышаться. Туула смотрит на меня свысока, скрестив руки; за её спиной стоит Сабин. Когда ко мне возвращается дар речи, спрашиваю:

– Что это такое?

– Просто один из наших несносных ужасных древесных великанов, – отвечает Туула. – Они очень сильны, как видишь, но при этом очень глупы. Если задать им загадку, они застрянут на целую вечность, пытаясь решить её – так и будут стоять на месте, пока наконец не забудут, что ты им вообще сказал.

Просто смотрю на неё, несчастная и сбитая с толку. В подтверждение её слов, чудовище всё так же стоит, почёсывая свою деревянную голову.

– Кстати, это река, – добавляет Туула.

– Что?

– Ответ на загадку. – Она запинается. – Бежит, не останавливаясь, изгибается, но никогда не ломается, с раскидистыми ветвями, но без листвы. Это река. Я думала, ты знаешь, раз уж собиралась отправиться в лес в одиночку. Я больше не собираюсь спасать твою никчёмную жизнь, волчица.

Проглатываю оскорбление, по меньшей мере наполовину заслуженное, и поднимаюсь на ноги, не отводя взгляда. Олени и вороны, древесные великаны и медведи. Туула обладает знанием и магией, благодаря которым Крайний Север – словно вода в ладони, весь под рукой. Если бы она нарисовала карту Калевы, та была бы помечена путями, которые безопасно обходят чудовищ и ожившие деревья, линиями, которые отделяют опасности. Женщины моего селения даже мечтать не могли о том, чтобы с такой уверенностью перемещаться по чащобе.

Сжимаю в кулак свою четырёхпалую руку, всё ещё бледную от так и неопробованной силы. Туула наблюдает за мной своим чёрным ястребиным взором, словно может заглянуть в животную часть моего разума, прочесть там напев: «семь дней, семь дней, семь дней» или голод в моём взгляде. Сабин была права в одном – никто не придёт в такое горькое жестокое место кроме как в самом крайнем отчаянии.

– Ты же знаешь, где он, да? – спрашиваю я, распрямляясь. – Турул.

Туула отвечает быстро, резко:

– Турул – не для вас.

Поспешность её ответа заставляет тепло расцвести в моей груди. Резко шагаю к ней, несмотря на то, что медведица рычит, обнажая жёлтые клыки.

– Ты знала, что мы пришли за турулом. Знала всё это время – и не сказала ни слова.

– Конечно же знала, – огрызается Туула. – Вы бы не поплелись так далеко на север, когда бы не ваше безрассудное желание получить силу. И все Охотники хотят одного и того же. Если они не пытаются искоренить Йувви, то пытаются украсть магию, которая защищает нас от них.

С колотящимся сердцем поворачиваюсь к Гашпару. Он не сделал ни шагу к нам, но его рука потянулась к топору, а лицо накрыла тень, словно от штормовых облаков.

– Зачем тогда спасать нас? – спрашиваю сквозь зубы. – Почему не оставить умирать?

Рот Туулы кривится, словно она попробовала порченый фрукт.

– Я же сказала тебе, волчица. Моё сердце не совсем чёрствое. Охотники – всё-таки люди, под всей этой своей нелепой формой и под покровом своей фанатичной набожной ненависти. Я надеялась, что вы будете мне благодарны и я сумею убедить вас отказаться от этой бессмысленной затеи.

Её голос – неумолимо безучастный, и я чувствую себя совершенно беспомощной. Слова Гашпара кружатся в моих мыслях, как стая воронов, а отцовская монета обжигает меня даже сквозь ткань плаща.

– Может, вас и устраивает прятаться здесь, на краю света, – говорю я, на этот раз глядя и на Сабин тоже, хмурящуюся под своим капюшоном, – но есть много людей, которых не защищают ни льды, ни снег, ни магия. Если турул – единственное, что может сравниться по силе с Нандором, ты обрекаешь этих людей, скрывая его.

– Я ничего не скрываю. – Туула подходит к медведице, кладёт руку на её широкие плечи. – Турул – не для вас. И возможно, я совершила ошибку, что не оставила вас замерзать. Принц влил свой яд в твои вены. Можешь с тем же успехом присягнуть на верность их богу, потому что твоё селение не примет тебя обратно, если ты передашь турула прямо в руки короля.

Ярость вскипает во мне с такой силой, что слезятся глаза. Перевожу взгляд на бесстрастного Гашпара. Я так долго старалась не думать о Вираг, не думать о туруле, падающем с неба с моей стрелой в груди. Но, конечно же, я всегда знала правду: убийство турула разлучит меня с Кехси навсегда. Я не смогу, прихрамывая, вернуться к Вираг, когда мои руки в его крови – она спустит на меня волков без всяких угрызений совести.

Приоткрываю рот, но слова застывают в горле. Медведица фыркает; на её чёрном носу – капли влаги. И в следующий миг Гашпар произносит:

– Бесполезно.

Слова срываются быстро, яростно.

– Что?

– Бесполезно убеждать её – она не откроет, где турул. – Его голос твёрдый, бесстрастный, и он бросает на Туулу суровый взгляд. – Кроме того, мы и так уже потеряли много времени. Праздник Святого Иштвана – через семь дней, и если я задержусь здесь ещё дольше, то не успею его остановить.

– Ты говорил, что не сумеешь остановить его без турула. – Мой голос дрожит, словно ветер. – Мы заключили сделку.

– Знаю.

Больше он не говорит ни слова, и я могу только смотреть на его резко очерченный квадратный подбородок, на его кожу, похожую на полированную бронзу. На тёмные ресницы и поджатые губы. Только сейчас он не хмурится – его взгляд твёрдый, но яркий, даже слишком.

– Это не моя вина, – выдавливаю я, думая об Охотниках, совершающих набег на нашу деревню, и обо всех способах, которые король изыщет, чтобы покарать Кехси. – Твой отец…

– Знаю, – повторяет Гашпар, и на этот раз его голос тихий, ласковый, словно он пытается выманить кролика из норы в ловушку. – И я клянусь тебе, что удержу отца от мести твоему селению. Но сейчас я должен вернуться в Кирай Сек. Больше нельзя терять время.

Его тон заставляет меня чувствовать себя маленьким ребёнком. Лицо у меня порозовело от обжигающего ветра.

– А мне что делать?

– Иди домой, – говорит он.

На миг я позволила себе представить это. Думаю, как потащусь обратно через тундру, через Малую Степь, мимо жителей деревни с их вилами и горящими глазами, выкрикивающими: «ведьма». Думаю о том, как окажусь лицом к лицу с чудовищами Эзер Сема, как прорвусь сквозь деревья, задыхаясь, и натолкнусь лишь на пустые взгляды жителей Кехси. Котолин выдохнет на меня своё синее пламя, но прежде сорвёт с меня свой волчий плащ. Парни, с которыми я спала, отвернутся, краснея со стыда. Борока будет мягко протестовать. И я даже не смею думать о Вираг. Все они возненавидят меня дважды, за то, что я не сдохла, когда должна была.

А потом, без моего на то желания, проносится другой поток образов. Я вспоминаю руки Гашпара, обнимавшие меня в сырой ложбине между корнями, удерживавшими нас в застывшем мгновении. Вспоминаю его тихий, усталый голос у самого уха, его сосново-солёный запах. Он нырнул за мной под лёд и накрыл меня своим плащом, даже когда сам едва не замёрз насмерть. И что-то внутри меня сжимается со стыда. Я рассказывала ему, как все они ненавидели меня, как хотели оставить меня на съедение хищникам, и даже открыла страшную тайну моего угасающего горя: что я почти не помню маму. Для него я спрятала свои клыки и когти, и теперь он хочет, чтобы я вернулась, мягкая и беззубая, к Вираг с её тростниковым кнутом, к Котолин с её огнём, и ко всем остальным жителям с их безжалостными взглядами.

Всё, что я могла бы сказать, кажется ужасно глупым. Потому я отворачиваюсь от Гашпара, от Туулы, Сабин и проклятой медведицы, и бреду к бледному немигающему оку озера.

В истории Вираг Вильмёттен покинул свой дом и отправился в Калеву, не имея при себе ничего, кроме кантеле за спиной. Он шёл так долго, что очутился уже не в Срединном Мире смертных, а в Подземном, в царстве Эрдёга. Повсюду вокруг он видел души усопших, умерших от болезней, старости или тяжких увечий, с чёрной зловонной кожей, с червями, копошившимися в пустых глазницах.

Ни одному смертному прежде не удавалось отправиться в Подземный Мир и вернуться. Вильмёттен знал это. Но он начал играть на своём кантеле и петь, и песнь его была так прекрасна, что до слёз растрогала Эрдёга, самого бога смерти.

– Можешь идти, – сказал он Вильмёттену, – но ты никогда не сможешь вернуться сюда.

Итак, Вильмёттену было дозволено уйти в Срединный Мир. Но после, когда он упал и поранил руку об острый камень, он увидел, что рука не кровоточит. Его кожа исцелилась мгновенно, тугая, как натянутый барабан. Вильмёттен посмотрел на своё отражение в ледяном озере и увидел, что все его морщины разгладились, а седина на висках исчезла, волосы снова стали чёрными. Он обрёл молодость, и его не могли коснуться ни увечья, ни жар болезней. Эрдёг, бог смерти, даровал Вильмёттену дар жизни.

Это сказание – источник целительской магии других девушек, но они не столь безупречны, как Вильмёттен. Их волосы всё так же становятся серебристыми, а кожа со временем сморщивается, просто медленнее, чем у других. Медленнее, чем у меня. И целительство что-то у них забирает: я видела, как лицо Бороки бледнело всё сильнее и сильнее, когда она работала, а на лбу выступал пот. После она была в таком изнеможении, что могла беспробудно проспать два восхода солнца. Казалось, это старило её, и магия пожирала годы её жизни.

Оскальзываясь, иду по озеру к тёмному холму хижины Туулы вдалеке, смотрю на свою руку с отсутствующим пальцем. Помню, как сжимала кулак над огнём и смотрела, как пламя гаснет от моего прикосновения. Тогда мне приходит в голову: если другие волчицы могут разжечь огонь, а я могу его потушить, значит, возможно, там, где они исцеляют, я могу навредить.

Я слишком боюсь задаваться вопросом, что это отнимет у меня. Карабкаюсь по сугробу, тяжело дыша. Прямо за хижиной Туулы серебристыми пятнами движутся олени – словно плывут облака. Их рога – костяные чаши, наполненные небом. Когда я приближаюсь, они всё ещё рассеянно тычутся носами в землю; их гладкие бока вздымаются и опускаются в такт дыханию.

Нити на моём запястье натягиваются. Протягиваю четырёхпалую руку к ближайшему оленю, почти колеблюсь. Моё намерение на миг пошатнулось, но снова возвращается – как весы, выправившиеся после того, как убрали гирю. Растопырив пальцы на боку зверя, чувствую его мягкий мех.

Мгновения проносятся мимо, ветер воет. Олень вскидывает голову, фыркает и удирает от меня, но прежде я вижу у него на боку обожжённый след, красный волдырь в форме моей ладони.

Остальная часть стада вздрагивает вместе с ним и сбегает по равнине. Я позволяю им проходить мимо, задевая меня, и жду последствий. Жду, когда то, что я сделала, эхом отзовётся у меня в ушах, как спущенная тетива лука. Ничего. Я всё жду и жду, не осознавая, что плачу, пока не чувствую, как слёзы замерзают у меня на щеках.

Если б это было так просто, я бы давно обрела силу. Если бы знала – то отрубила бы себе палец в мгновение ока. Убивала бы синее пламя Котолин. И никогда бы мне не пришлось рыдать из-за ударов плети Вираг. Чувствую себя наивным ребёнком, которому пришлось ждать, пока Охотник научит меня, что значит жертва. Я не понимала истории моего народа, пока сама не рассказала их вслух и Гашпар не выслушал.

«Моего народа». Котолин вырвала бы эти слова из моего горла.

Слышу шорох шагов за спиной. Быстро утираю замёрзшие слёзы и оборачиваюсь. Гашпар идёт по равнине, и ветер играет с его тёмными волосами. Тяжёлый горячий ком подступает к горлу.

– Какой странный поворот судьбы, – говорю я, когда он останавливается передо мной. – Охотник прогоняет волчицу обратно в Кехси.

– Не прогоняю, – говорит Гашпар. Его губы чуть подрагивают, словно он изо всех сил пытается не сохранять мрачное выражение. – Ты – не видящая. Королю ты в любом случае не нужна.

Старая рана всё ещё болит.

– Я – не видящая, но у меня есть сила. Ты видел сам.

– Это – ещё более странный поворот судьбы. – Гашпар прищуривается. – Волчица умоляет Охотника забрать её в Кирай Сек.

– Я не умоляю тебя, – возражаю я. Во внезапном приливе беспомощной злости добавляю: – А ты бы хотел, чтобы умоляла?

Я сказала это только для того, чтобы заставить его покраснеть, и мне удалось. Кончики его ушей розовеют, но взгляд остаётся непреклонным.

– Полагаю, это зависит от того, о чём бы ты просила.

Мои щёки вспыхивают в ответ. Я не ожидала его ответа, не ожидала его пристального немигающего взгляда.

– Мне нет нужды умолять, – говорю я. – Ты не можешь остановить меня. Ты говорил, что если бы ты знал, что твоя мать жива, – ты бы не перестал искать её. Мой отец жив, и он в Кирай Секе, а Нандор зажёг костёр у его ног. Что ещё мне остаётся?

Из груди Гашпара вырывается хриплый тяжёлый вздох – бледный туман на морозе.

– Ты – дура, – прямо говорит он. – Ещё глупее, чем Охотник, который считал, что может заключить сделку с волчицей или найти турула. Какой бы силой ты ни обладала – этого недостаточно, даже близко недостаточно. Нандор – худшая угроза, это правда. Но волчице небезопасно в городе моего отца. Однажды я поклялся, что расскажу тебе, что король делает с женщинами, которых забирает.

Мои пальцы сжимаются в кулаки.

– Расскажешь?

– Нет, – отвечает он. – Но я расскажу тебе, что когда был ещё мальчишкой, мой отец решил, что моя мать не должна покидать замок. Он выделил ей несколько комнат, и окна всех их были забраны решётками. Он приходил только по ночам и ругал её словами, которых она не понимала. И я стоял там, говоря по-мерзански с матерью и по-рийарски – с отцом, переводя его ругательства и её мольбы. И вставал между ними, чтобы его удары сыпались на меня, не на неё.

Меня охватывает изумление, а потом переполняет горе. Представить его маленьким мальчиком… это почти лишает меня самообладания. Открываю рот, чтобы ответить, но Гашпар продолжает:

– Я говорю это не для того, чтобы вызвать у тебя жалость. Это я должен жалеть тебя за то, как мало ты понимаешь о том, что собираешься сделать. Мой отец в некотором смысле слабее Нандора, но едва ли менее жесток. Если он поступал так со своей женой лишь потому, что она была иноземкой, что, по-твоему, он сделает с тобой? С волчицей, которая его обманула.

Яростно качаю головой, словно его слова – стрелы, от которых я могу уклониться. Дрожа на ветру, тянусь к монете в кармане. Я сколько раз очерчивала пальцами выгравированные на ней знаки, что запомнила каждый штрих, пусть и не понимала значения. Если выбирать между тем, чтобы утонуть в той же реке, которая уже тысячу раз уносила меня ко дну, или войти в костёр, который ни разу не обжёг меня, – я выберу пламя и научусь терпеть его жар. Но я не смогу вынести ещё хоть мгновение ярости Котолин или ещё хоть один удар тростниковой плетью Вираг. Не когда мой отец где-то в Кирай Секе, словно пенящийся у берега прибой, тоскующий по своей луне.

– Тогда, возможно, ты всё-таки увидишь меня голой, – говорю я, выдавливая шутку вопреки кому в горле. – Король ощипывает своих волчиц, как петухов, прежде чем приготовить и съесть их?

Гашпар просто смотрит на меня, разомкнув губы, и его глаз наполнен туманным полуденным солнечным светом. На его лице – смесь недоверия и ярости, и я вижу сдвиг, тот самый момент, когда он выбирает безмолвную ярость: поднимает плечи, сжимает кулаки и уходит от меня, не проронив больше ни слова.

К тому моменту, как мы оседлали лошадей, чем потрясли Туулу и Сабин, снова стемнело. В калевийскую зиму дневные часы утекают сквозь пальцы как вода. Над головой – звёзды, яркие драгоценности, рассыпанные по одеялу вечернего неба. Шерсть моей кобылы сияет белизной, её грива – словно полосы лунного света. Чёрный конь Гашпара почти невидим в ночи, и когда он садится в седло, весь закутанный в свой шаубе, то тоже выглядит почти невидимым.

Он не говорит со мной, когда мы отправляемся через тундру. Я облачаюсь в доспех уверенности в своей силе, вспоминаю красный отпечаток ладони на боку оленя и голос моего отца, далёкий, как клич ворона. Этого достаточно, чтобы держать спину прямо, а взгляд – устремлённым вперёд, на юг. Но пальцы, сжимающие поводья лошади, дрожат.

Глава одиннадцатая

Дикая пустошь Калевы медленно уступает место зелени – тощие потрёпанные ветром вязы и длинные полосы пожёванной травы, вытоптанные раздвоенными копытами диких овец рацка[5] с их огромными спиралевидными рогами. Холмы поднимаются ближе к чёрной горной гряде вдалеке, очертания которой я могу разглядеть, только если прищурюсь и подниму большой палец, чтобы заслониться от солнца. Эти горы – естественная граница между Ригорзагом и Фолькстатом, нашими западными соседями, которые, как рассказывал Гашпар, приняли Патрифидию раньше и теперь гораздо благочестивее нас.

Гашпар почти не разговаривал со мной с тех пор, как мы покинули Калеву, и ветер и снег гнали нас на юг. Я предлагаю ему своих убитых кроликов только после того, как они освежёваны и обескровлены, но он не отвечает на мои попытки примирения ничем, кроме жёсткого кивка. А ночью он отходит от меня, ложится на противоположную сторону костра и поворачивается спиной. Я кутаюсь в плащ, кипя от собственной глупой боли. Знаю, что не должна жаждать тепла объятий Охотника, но какая-то часть меня всё равно хочет злиться на него. Если я покажу ему шрамы, пересекающие мои бёдра, примет ли он мои доводы, почему я не желаю возвращаться в Кехси? Нет, скорее он покраснеет и начнёт запинаться, едва только завидев открытую кожу женщины. Я сплю урывками, если вообще удаётся заснуть.

Однажды утром мы натыкаемся на скопление выветрившихся скал, возвышающихся над вершиной холма словно зазубренные зубы. Покрытые лишайником, они стали почти белыми от времени. В центре каждого камня находится полый круг, достаточно большой, чтобы я могла просунуть в него кулак. При виде их у меня встают дыбом волосы. Гашпар объезжает камни на коне, и его скакун ржёт.

– Это языческое творение? – спрашивает он наконец, словно больше не в силах сдерживать своё любопытство. – Место поклонения вашим богам?

Слышу его голос впервые за много дней, и от этого внутри странная дрожь – облегчение, смешанное с отчаянием. Качаю головой, хмурясь. Внутри одной из дыр я вижу полоску выгоревшей на солнце ткани, которая когда-то могла быть красной, и пятно чего-то тёмного, похожего на засохшую кровь. Одна из историй Вираг всплывает у меня в голове, и я чувствую, как нити Эрдёга сжимают мою руку. Кто бы ни проливал здесь кровь – он был старше язычников. Эти камни были установлены чем-то гораздо более древним – столь же древним, как сама земля, когда она ещё была юной.

Я так отчаянно хочу снова услышать его голос, что во мне трепещет вопрос, смущающе честный.

– Хочешь послушать историю о том, как Иштен создал мир?

Губы Гашпара снова сжались в тонкую линию.

– Кажется, я уже наслушался твоих сказок, волчица.

Теперь, когда он снова сердится на меня, я – снова волчица и должна считать его всего лишь Охотником. Я должна выжить из себя его доброту, как воду из волос. Должна забыть, что он засыпал, обняв меня, и думать лишь о том, как найти моего отца. Но я чувствую себя собакой, вцепившейся во что-то зубами, со всей силы держащей свою добычу, зная, что если отпустить – будет слишком больно и, возможно, я даже останусь без зубов.

– Боишься, что они начнут тебе нравиться? – спрашиваю я вместо этого.

Если уж я не могу вернуть дух дружбы между нами, то, по крайней мере, смогу заставить его дуться и краснеть, как в первые дни нашего знакомства. Всяко предпочтительнее этого его молчания с каменным лицом.

– Нет, – коротко отвечает он. – Но раз тебе так не терпится умереть, возможно, нам следует быстрее ехать в Кирай Сек. Праздник Святого Иштвана – через два дня.

Поднимаюсь, отряхивая грязь с колен, и стараюсь, чтобы его слова не раздражали меня. Эрдёг благословил меня своей силой, и чтобы направлять её, достаточно малейшего усилия воли, боли в отсутствующем мизинце. Возможности магии сворачиваются во мне, точно змея под нагретым солнцем камнем.

– Пожалуй, я всё-таки расскажу, – говорю я, взбираясь обратно в седло. – Если только не придумаешь какой-нибудь способ заставить меня замолчать.

– Довольно, – тихо говорит Гашпар, словно предупреждая. Его пальцы крепко сжимают поводья, но он больше не возражает.

И я начинаю рассказ в зелёной тишине, пока ветер едва шелестит в стройных вязах.

– Когда-то был только Иштен, один в Верхнем Мире, и его волосы побелели от семи вечностей. Он не думал, что сумеет пережить ещё одну, ведь боги тоже бывают одиноки. От горя он начал плакать. Его слёзы омыли бесплодную землю внизу с такой силой, что стали первым океаном, состоящим из соли, воды и горя.

Но даже когда океан понёс свои воды, Иштен всё ещё был одинок. И всё же теперь, глядя на созданное им прекрасное творение, он уже не злился, и его сердце не было разбито. Он пребывал в покое, а только так можно принести жертву, которая возымеет действие. Тогда Иштен отрезал кусок собственной плоти и бросил его на землю внизу. И когда тот приземлился, то начал растягиваться и меняться, пока не стал первым мужчиной и женщиной в мире – милыми, податливыми, миролюбивыми.

Новый мир Иштена был прекрасен. Только глупец не пожелал бы жить в нём. И не было слова «лето», потому что каждый день был таким же тёплым и светлым, как предыдущий. Не было слова «полный», потому что не было чрева, болевшего от голода. Не было слова «счастье», потому что не было вокруг ничего другого.

Однажды женщина пошла стирать одежду на берегу реки. Она встала на колени на берегу и окунула платье в воду. Но когда она это сделала, её рука соскользнула по камню, острому и скользкому. Вода вокруг окрасилась алым, и когда женщина подняла руку на свет, то увидела, что та кровоточит, хотя она не знала слова «кровь». Она не могла объяснить ни себе самой, ни жителям деревни, что же произошло, но Иштен всё видел. Он подумал: «Я не создавал камни настолько острыми, чтобы резать. И не делал человеческую плоть настолько мягкой, чтобы кровоточить».

Вскоре овощи, которые местные жители вытащили из земли, стали чёрными и гнилыми. Земля под ногами людей затвердела и побелела от инея. И когда один из селян посмотрел на своё отражение в озере, то увидел, что его лицо изрезано глубокими морщинами. Жителям деревни пришлось придумать слово для того, что они увидели, и слово это было «отчаяние».

Они просили у Иштена ответ, разрешения своих бед, и потому Иштен начал искать его. Он спустился на землю и ходил по ней, подобно человеку. Он шёл, пока не услышал под ногами рокот, и рокот этот был голосом.

«Здравствуй, отец, – сказал голос. – Я полагаю, ты ищешь меня».

Иштен огляделся, но ничего не увидел.

«Кто ты?»

«Посмотри вниз», – отвечал голос.

И тогда Иштен посмотрел вниз. Он снял слои созданного им мира и обнаружил, что под ними есть ещё один, пахнущий сыростью и гнилью. Мухи кружили над головой Иштена, а под ногами извивались личинки. Было слишком темно, чтобы разглядеть хоть что-то впереди, но странный голос эхом разносился вокруг, словно сама чернота издавала звуки.

«Это ты, – сказал Иштен. – Ты – тот, кто приносит гниение растениям и цветам. Ты позволил изморози лечь на землю. Ты сделал мой народ седым, а его кожу покрыл морщинами. Ты позволил им кровоточить и дал им почувствовать отчаяние».

«Да, – ответил Эрдёг. – Всё это правда, и я – всё это».

«Как ты это сделал? – спросил Иштен. – Я не создавал мир для того, чтобы он гнил или истекал кровью».

«Но ты создал меня, – сказал Эрдёг. – Когда ты вырезал кусок своей плоти, чтобы создать мир, я родился рядом с ним. Творение может существовать только рука об руку с разрушением, покой – рука об руку с болью. Где есть жизнь, там буду и я».

Иштен подумал: «Он назвал меня отцом». И тогда он покинул царство Эрдёга и вернулся на землю, но теперь называл её Срединным Миром, потому что был и другой мир, под ней. Так этот мир стал таким, каким мы его знаем, – где рост может превратиться в гниение, где покой может превратиться в боль. Мир, в котором есть слово «счастье», потому что теперь есть и слово «отчаяние». Это больше не был мир Иштена.

Когда я заканчиваю рассказ, у меня перехватывает дыхание. Гашпар решительно смотрит в пустое пространство между ушами своего коня, но в следующий миг его взгляд устремляется ко мне, и я вижу в нём невольный интерес.

– Вот что вы все думаете о смерти? – спрашивает он наконец. – Неудивительно, что ты так стремишься броситься в объятия моего отца.

Моргаю, глядя на него, выбитая из колеи его ответом.

– О чём ты?

– Этот ваш бог, Эрдёг. – Гашпар произносит это имя, поморщившись, будто сама форма слова на губах вызывает у него отвращение. – Он не подвергает обитателей своего Подземного Мира адскому пламени и мучениям, и каждая человеческая душа находит дорогу к нему, когда умирает – неважно, добрыми они были или злыми на земле… в Срединном Мире. Что же может остановить людей от причинения вреда, если вы не боитесь за судьбу своей души после смерти?

На задней стороне моих бёдер вспыхивают старые шрамы.

– Думаю, люди вполне способны наказывать друг друга. Какой ужасно нелепый вопрос ты задаешь, когда сам лишился глаза. Тебе ли не знать, что люди могут быть такими же жестокими, как любой бог.

– Дело не в жестокости. – Гашпар, наконец, повернулся ко мне лицом. – Дело в силе и власти. Без силы всё, что у тебя есть, – это власть обратить свой гнев на кого-то другого.

На миг он снова похож на того сладкоголосого принца, вооружённого своим красноречием, упорствующего в своей уверенности. Я немного скучала по этой капельке раздражительности в нём, но никогда этого не призна́ю.

– Да, это я хорошо знаю, – отвечаю я. – Люди обрушивали на меня свой гнев каждый день в Кехси.

Гашпар снова замолкает, отворачиваясь, но через мгновение спрашивает:

– Вот откуда у тебя на брови шрам?

Я не думала, что он рассматривал меня так пристально, чтобы заметить. Вскидываю руку, касаясь розовой кожи, рассекающей левую бровь надвое.

Почти хочу спросить, когда он успел заметить, но боюсь, что тогда он снова поднимет свой щит. Вместо этого отвечаю:

– Одна девушка в моём селении выдохнула пламя мне в лицо. Котолин.

Мне даже почти не приходит в голову стыдиться этой откровенности. Гашпар не поджимает губы от жалости, и я вспоминаю, что он рассказывал, как в детстве стоял между матерью и отцом, передавая их жестокость и терпя их удары. Его челюсть разжимается, совсем чуть-чуть.

– Зачем она это сделала?

– Потому что я украла голубец с её тарелки. Кажется. Уже трудно вспомнить.

У Гашпара перехватывает дыхание.

– И часто тебе угрожали огнём?

– Ты же знаешь, что часто, – отвечаю я, чувствуя, как в груди поднимается жар. – Думаешь, они тянули жребий, кого использовать, чтобы обмануть Охотников? Нет, такого вопроса никогда не стояло. Ни слова против. Все хотели, чтобы это была я. Ты бы хотел приползти обратно к людям, которые изгнали тебя, отправили на верную смерть?

Как только я заканчиваю, вспыхиваю от досады. Его топор и плащ, его отсутствующий глаз, так меня пугавший, – всё это свидетельствовало о ненависти его отца. Вернуться, чтобы спасать короля, так же больно, как быть изгнанной, чтобы спасти Котолин. Трудно даже помыслить, что мне потребовалось так много времени, чтобы понять, что форма наших ран – одинаковая.

Ни извинений, ни возражения – но сам воздух между нами меняется, словно солнечный свет пробивается сквозь ветви деревьев. Когда я ловлю взгляд Гашпара, то вижу, что он прищурился, смотрит так внимательно, словно пытается проследить за чем-то, что уходит всё дальше и дальше из поля зрения.

И всё же мы снова погружаемся в тишину, прислушиваясь к тяжёлому дыханию наших лошадей и шуму реки, которая несёт свои воды ниже. Я собираюсь предложить остановиться и дать нашим лошадям напиться, когда до меня доносится чудесный знакомый запах – пьянящий аромат варящегося мяса с острыми нотками паприки, словно долгий вдох, за которым следует резкий выдох.

Мы хорошо ели в Сарвашваре – чёрных птиц, кроликов и одну дикую овцу рацка, – но запах гуляша напоминает мне о пиршественных столах и поджаристом хлебе Вираг. Это воспоминание приносит больше утешения, чем что-либо иное, приходящее на ум, когда я думаю о Кехси. И как бы Гашпар ни посмеивался надо мной за пристрастие к крестьянской еде, он тоже остановил своего коня и принюхался. Вдалеке виднеется крыша дернового дома.

Никто из нас не проронил ни слова, но мы продолжаем путь к селению, выкопанному прямо в русле реки. Это зимняя стоянка – место, где фермеры и пастухи отдыхают, когда становится слишком холодно для шатров, и вся равнина побелела от изморози. В окнах домов, словно горящие глаза, зажжены огни, а дым, вьющийся над крышами, изгибается, словно манящая рука. Дверных проёмов нет – только чёрные дыры в дёрне, напоминающие разинутые рты. Крыши покрыты травой, а у порога ближайшего дома позвякивает колокольчик из ракушек. Запах гуляша такой густой, что почти ощущается на вкус.

– Это же неплохо, если мы попросим о толике гостеприимства, – говорю я, надеясь скрыть своё желание за беспечностью.

Гашпар молчит, обдумывая.

– Возможно, ты всё-таки поешь свою крестьянскую еду, – отвечает он, словно услышал прежние мои мысли.

Ветер играет звенящими ракушками, когда мы спешиваемся. Интересно, где селянам удалось их достать? Ригорзаг не имеет ни одного выхода к морю, за исключением небольшой полосы побережья в Калеве, которая цепляется за рваный край Полуморя. Меня гложет любопытство, но запах гуляша манит сильнее.

Внутри дернового дома тесно, но опрятно – насколько вообще может быть опрятно в месте, сделанном из грязи. Деревянные полки врезаны в стену, на них стоят ряды стеклянных банок, полных трав и ярких специй. Под полками втиснуты стол и два стула, а в самом центре дернового дома – очаг с большим кипящим котлом, над которым сгорбилась старуха.

– Прошу прощения, – говорит Гашпар. – Мы путешественники, направляемся в Кирай Сек. Можем ли мы смиренно просить вас об обеде? Как только мы поедим, то снова отправимся в путь и не посмеем просить о большей доброте.

Любой был бы очарован такой учтивой просьбой. К тому же Гашпар облачён в шаубе Охотника. Женщина медленно оборачивается, и её иссохшее лицо озаряется улыбкой.

– Разумеется, – отвечает она. – Мой дом всегда открыт для усталых путников, и мой гуляш почти готов. Прошу, садитесь.

Деревянные стулья – долгожданное облегчение после нескольких дней в седле и ночей сна на твёрдой промёрзшей земле. Женщина помешивает в котле; её профиль отливает золотом в тёплом свете огня. У неё острый нос и блестящие, как у белки, глаза, которые кажутся почти приплюснутыми из-за тяжёлого лба. Седые пряди длинных распущенных волос скользят по земляному полу.

Она не слишком похожа на Вираг, разве что обе они достаточно старые, чтобы приходиться бабушками моей матери, но сходства достаточно, чтобы наполнить меня тихой затаённой грустью. Если всё пойдёт по плану, я больше никогда не увижу Вираг. Несмотря на чувства, стараюсь сесть ровнее и, стараясь подражать почтительному тону Гашпара, говорю:

– Меня зовут Ивике. А вас?

Но старуха не отвечает – просто продолжает помешивать в котле. Честно говоря, из всего, что она могла бы сделать, чтобы напомнить мне Вираг, – то, как она меня не замечает, напоминает Вираг сильнее всего. Это пробуждает сильнейшую тоску. Женщину ничуть не смущает моё присутствие – окровавленный волчий плащ и всё прочее. Может, у неё уже не такое хорошее зрение, и я выгляжу просто как смутное пятно в форме девушки.

– Вы всегда жили в Сарвашваре? – спрашивает Гашпар. Интересно, он думает о ракушках на двери?

– Я всегда жила на этом берегу, – отвечает старуха.

Вблизи гуляш кажется ещё более заманчивым, чем прежде. Она разливает две порции по жестяным чеканным мискам – морковь, картофель и тонкие полоски мяса. Специи окрасили бульон в алый.

Мы поели не так давно – я подстрелила двух кроликов недалеко от того места с кругом камней, – но меня вдруг охватывает непреодолимый голод.

Подношу ложку ко рту.

– А что за мясо?

– Норка, – отвечает старуха.

Но в Сарвашваре норки не водятся. Вообще нигде к югу от Калевы они не водятся, потому что их истребили солдаты и миссионеры с юга. У Вираг есть пара варежек из гладкого коричневого норочьего меха, и я помню, как гладила их, представляя, каково было жить в Ригорзаге до вторжения патрифидов.

Снова смотрю на тушёное мясо и давлюсь тошнотой.

Свернувшиеся кольцами гадюки и дождевые черви извиваются, сплетённые в жуткий узел. Края жестяной миски все засалены от грязи и засижены плодовыми мушками. Крошечная серая жаба, аккуратно взгромоздившаяся на мою ложку, издаёт тихое кваканье.

Мои вены леденеют. Поворачиваюсь к Гашпару, который уже подносит ложку ко рту. Бросаюсь через стол и выбиваю ложку из его руки, опрокидывая обе наши миски на земляной пол. Гадюки с шипением бьются по полу, а дождевые черви слепо извиваются в грязи. Грязь забрызгивает юбку старухи, словно тёмная вода.

– Что ты делаешь? – возмущается Гашпар.

Хватаю его за подбородок и наклоняю лицо к хозяйке.

– Смотри.

Женщина больше не женщина – или вернее, никогда ею не была. Её волосы – болотная трава, глаза – два гладких белых камня. Кожа под её платьем и фартуком отливает красным и кажется жёсткой, совсем не как раньше. Её морщины – это линии, которые кто-то вытравил в грязи высохшего русла.

– Ну же, кушайте, детки, – говорит она голосом, похожим на шелест ветра в рогозах. – Вы устали. Вы голодны, а здесь полно еды.

Я вдруг и правда чувствую себя очень усталой. Гашпар откидывается на спинку стула; его веко трепещет под тяжестью её чар.

Мои собственные веки тоже отяжелели, но сквозь полусомкнутые ресницы я вижу эту не-женщину, нависшую надо мной с протянутыми руками. Вместо ногтей у неё рыбья чешуя, переливающаяся в свете очага. Под этими ногтями запеклась грязь, крошащаяся, почерневшая.

Её пальцы сжимают горло Гашпара, и словно в трансе я наблюдаю, как его вены пульсируют и темнеют, как по его шее струится яд, опускается ниже, к доломану. Его грудь вздымается, и дымку чар прорезает слепая паника.

Всё ещё одурманенная, я тянусь к ней, но мои руки одеревенели и слишком тяжелы. Падаю со стула, рухнув на четвереньки в грязь. Гашпар оседает на стуле, закрыв глаз. Чернота в его венах пульсирует. Чувствую запах зелёной гнили поражённого дерева, и это напоминает мне о смерти Пехти, вызывая тошноту. С огромным усилием я тянусь к её лодыжкам, крепким, как два дуба, под бахромой белого муслинового платья.

Ведьмы, конечно, не истекают кровью, и у них нет кожи, которая могла бы покрыться волдырями. Но магия Эрдёга всё равно делает своё дело: кусок её ноги отламывается, оставаясь у меня в руке – точно ручка глиняного горшка. Не-женщина отпускает Гашпара и смотрит на свою рану; глаза-гальки сужаются от невозможного потрясения.

Она тянется ко мне, ковыляя на кривом обрубке своей ноги, но я уже тянусь к другой. Ещё одна её часть остается в моей руке, окрашивая ладонь красной пылью. Ведьма съёживается, падает на земляной пол, и её глиняные пальцы смыкаются вокруг капюшона волчьего плаща. Она пахнет водой из пруда, зелёной, застоявшейся в летнюю жару. Её тело осыпается на меня по кусочкам – осколок щеки, кончик большого пальца. Я хватаю её за запястье и не отпускаю, пока неотёсанные куски её тела не разлетаются по грязному полу.

Мой плащ окрасился багряным от глины. Я кашляю и отплёвываюсь, поднимаясь на ноги. Голова всё ещё кружится от ослабевающих чар ведьмы. Гашпар сидит ссутулившись, неподвижно, и в его венах пульсирует смолистая чернота. Тянусь к нему, но вдруг чувствую, как что-то тянет меня в противоположном направлении. Поворачиваюсь. Из грязи торчит зелёная лиана, обвивающая мою лодыжку.

Сердце охватывает страх. Впервые после убийства ведьмы я оглядываю дом. Крыша покрыта вовсе не соломой. Это волосы. Человеческие волосы. А в банках, расставленных на полках, кишат дождевые черви и краснобрюхие змеи, шевелятся крошечные жабки и жалобно жужжат мухи. Готова поклясться, что в одном из сосудов я вижу розовый кончик языка, всё ещё извивающийся.

Заставляю себя продвигаться вперёд, царапая ногтями грязь, сопротивляясь натяжению лианы. Её шипы пронзают кожу моего сапога. Когда пелена усталости наконец спадает, мне удаётся повернуться и оторвать лиану от её корня. Затем я подбираюсь к Гашпару, перекидываю его руку через плечо. Он кажется невероятно тяжёлым – даже когда я поднимаю его и бреду к двери, волнуюсь, что упаду, так и не добравшись до выхода.

Щель света впереди сужается. Я подумала было, что это игра моего затуманенного разума, но потом чувствую, как земляной пол подо мной бурлит, поднимается. Дерновые стены сжимаются вокруг нас, подступая так близко и плотно, что мои лёгкие наполняются запахом влажной земли. Я едва могу дышать. Нет, дом не уменьшается.

Он поглощает нас.

От Гашпара, обмякшего, повисшего на мне, помощи ждать не приходится. Перед глазами рябит, всё расплывается.

Проламываюсь к выходу, через порог, за миг до того, как дерновая крыша обрушивается на нас. Сквозь клубок водорослей и грязи слышу звон ветряных колокольчиков у входа – только это не ракушки. Это косточки пальцев, оплетённые чёрными нитками, свисающие с маленького детского черепа. Когда дом рушится, кости звенят, словно оплакивая собственную кончину.

Все огни в других дерновых домах потухли. Ветер проносится над крышами, сдувая с них жёлтые волосы. Падаю на землю. Гашпар безвольно перекатывается на спину. Его глаз всё ещё закрыт, и ветер свистит в ушах. Мне хочется кричать и плакать, как я кричала семь дней и семь ночей после того, как маму забрали.

Подавив желание расплакаться, я дёргаю Гашпара за ворот доломана, пытаясь разглядеть, глубоко ли проник яд. Его грудь всё ещё вздымается и опускается, но теперь медленнее, и между вдохами проходит больше мгновений. С нарастающей паникой расстёгиваю золотые пуговицы. Пальцы скользят по меховой подкладке. Под доломаном сорочка из чёрной кожи, вся пропитанная кровью.

Снять её я могу только через голову, потому вместо этого тянусь к ножу. Делаю длинный разрез спереди на его сорочке, разрезая кожу надвое. Та раскрывается словно чёрные лепестки, обнажая грудь. Его вены темны, как смола, вздуваясь чёрной паутиной над самым сердцем. Мои четыре пальца сжимаются в кулак, и с приливом беспомощной боли я понимаю, что моя новообретённая магия не принесёт ему никакой пользы: всё, что я могу, это ранить и причинять боль.

Падаю на колени в грязь рядом с ним. Руки трясутся, в горле застывает всхлип – пользы от меня не больше, чем от той прежней девушки, которая покинула Кехси, бессильная, слабая. И вдруг чернота начинает отступать. По мере того как чары ведьмы медленно спадали с меня, вены Гашпара понемногу приобретают прежний бирюзовый оттенок. Паутина мрака над его сердцем подрагивает и исчезает. Когда его веко снова приоткрывается, мне приходится взять себя в руки, чтобы не разрыдаться – на этот раз от облегчения.

Теперь, когда опасность миновала, я вдруг особенно остро ощущаю его нагую кожу под ладонями. Бронзовая грудь, крепкие мускулы, три длинных зарубцевавшихся шрама вдоль живота – след когтей создания, которое мы повстречали на берегу озера уже, кажется, так давно. Смотрю на него сверху вниз, моргая, а потом понимаю, что Гашпар наблюдает за мной. Выдёргиваю руку, чувствуя слабость в коленях сразу слишком по многим причинам.

Он приподнимается на локтях, застёгивает пуговицы доломана на груди, хотя я всё ещё вижу проблески кожи. Край бедра. Сглатываю.

– Я думала, ты умираешь, – говорю я, как бы защищаясь, хотя сама не понимаю от чего. Голос стыдливо дрожит.

– Что случилось? – спрашивает Гашпар. Лицо у него всё ещё пепельно-серое, но кончики ушей понемногу упрямо розовеют. Я так рада этому, что почти смеюсь. – Последнее, что я помню, это та женщина… только она не была женщиной…

Он замолкает. Его взгляд блуждает по куче волос и грязи у меня за спиной. Из земли торчит белая костяшка пальца.

– Ведьма, – говорю я. – Она была ведьмой.

Гашпар перекатывается, поднимаясь на колени, стряхивает грязь со своего шаубе. Когда его взгляд снова обращается ко мне, он хмурится.

– Как ты её остановила?

Поднимаю руку, растопырив четыре пальца, и пытаюсь изобразить ухмылку.

– Эрдёг может не только тушить пламя.

Попытка ухмыльнуться проваливается, а Гашпар лишь хмурится в ответ. Я потратила столько времени, изучая выражение его лица, что могу сказать, когда он по-настоящему рассержен, а когда мрачнеет только потому, что чувствует, будто должен. Когда он смотрит на меня так, будто я всего лишь волчица, а когда – словно хочет, чтобы я была просто волчицей. Сейчас я вижу, как его губы чуть дрожат, словно он пытается решить, ругать меня или благодарить, и что будет хуже.

Чтобы избавить нас обоих от его жалких метаний, говорю:

– Я не могла дать тебе умереть, пока ты не искупишь грех спасения моей жизни.

Гашпар только бурчит что-то с укоризной, качая головой. Потом поднимается на ноги, а через мгновения поднимаюсь и я. Сквозь прорехи между пуговицами вижу, как при движении перекатываются его мускулы. Поджимаю губы, радуясь, что он даже не догадывается обо всех тех неприличных вещах, которые крутятся у меня в голове. Хотела бы я вообще не думать таких непристойностей об Охотнике, и уж точно не после того, как мы оба чуть не сдохли. Представляю, как он оскорбляет меня за мою ограниченность и вульгарность. Представляю, как Котолин насмехается над моим обречённым, безответным желанием – её голубые глаза смеются, злобно сверкая. С тем же успехом кролик мог бы возжелать волка, собирающегося его съесть.

Гашпар снова взбирается на своего скакуна, смотрит, как я сажусь в седло серебристой кобылы. Его лицо непроницаемо, но он не может не заметить румянец на моих щеках. Я уже давно перестала ждать от него благодарности, когда он вдруг направляет коня к моей лошади так близко, что они почти соприкасаются боками, и говорит:

– Благодарю тебя, Ивике.

Я так изумлена, услышав своё имя на его губах, что не могу придумать, что ответить. Ветер кружит над нами, тихо завывая. Скованно киваю, стараясь держать голову высоко, и тогда Гашпар подгоняет коня вперёд, к берегу реки. На миг удерживаю эхо его голоса внутри, потом следую за ним.

Глава двенадцатая

Послеполуденный свет скользит по небу. Солнце бледное, полускрытое тучами. Рядом с нами пенится река Илет, несущая свои воды от Полуморя через Калеву и мимо нашей южной границы с Мерзаном. По пути вдоль реки мы видели и другие зимние деревни. Их дерновые дома напоминали скальные выступы, а окошки горели оранжевым пламенем очагов, но мы старались избегать их, вместо этого держа путь сквозь чахлые заросли. Гашпар снова погрузился в молчание. Не знаю, что потрясло его больше: то, что его чуть не убила ведьма или что я спасла ему жизнь.

Стук копыт наших коней приглушён мягкой влажной почвой. Слышно лишь тихое, странно приятное журчание реки, несущей воды по склонам и долинам Сарвашвара. После встречи с ведьмой я испытываю головокружительное облегчение, приглушившее многие мои прежние страхи. То и дело вспоминаю, как её тело разваливалось в моих руках комьями красной глины и пылью, всё ещё оставшейся в складках ладони. Слишком долго я прожила в страхе, подстраиваясь под магию других волчиц, и это внезапное бесстрашие – словно песнь, которую так и хочется спеть. Слова и мелодия бурлят во мне смело, громко.

Сидя на спине своей кобылы, позволяю мышцам расслабиться; живот гложет голод. Когда я предлагаю Гашпару остановиться, чтобы я могла поохотиться, он мрачно смотрит на меня.

– Разве после такого может проснуться аппетит?

Хотела было сказать, что он говорит так же язвительно, как Вираг – это сравнение всегда заставляет его мрачнеть, – но при мысли о ней и о других жителях Кехси горло перехватывает, и эта смелая уверенность свёртывается, как прокисшее молоко.

– Если мне суждено умереть в Кирай Секе, лучше уж я умру с полным желудком.

Его лицо темнеет. Он никогда не ценил мой чёрный юмор, но теперь, кажется, это терзает его как-то иначе, когда я с легкомысленной улыбкой говорю о своей возможной смерти. Теперь он не краснеет от гнева, а только молчит, сжав губы в тонкую линию.

– Сначала нам нужно пройти немного дальше вниз по реке, – наконец говорит Гашпар. – Если мы хотим успеть к Празднику Святого Иштвана.

В ответ прикусываю язык. Хоть я и упомянула об этом в шутку, но по, правде говоря, я не позволяла себе думать о том, что ждёт меня в городе. Я лишь отчаянно цеплялась за свою монету и за уверенность, что смогу найти отца и, конечно же, защититься с помощью своей магии. Если я позволю своим мыслям блуждать достаточно долго, чтобы рассмотреть столько ужасных вероятностей, страх иссушит меня как срезанный полевой цветок, и я просто войду в один из тех дерновых домов и буду ждать, пока земля не сомкнётся над головой.

– Мы должны остановиться хотя бы, чтоб набрать воды, – отвечаю я. – Ты не очень крепко держишься в седле.

В ответ на это он мрачнеет, но не спорит. Мы останавливаем коней, бесшумно спрыгиваем на мокрую землю. Веду свою серебристую кобылу к реке, чтобы дать ей напиться, а Гашпар опускается на колени у русла. Да, я правда хотела остановиться, но я не лгала о том, как выглядит Гашпар, – хотя с тех пор, как мы покинули дом ведьмы, прошло уже несколько часов, лицо у него очень бледное, а меж бровей залегла тревожная складка. Что-то сжимается у меня внутри в ответной тревожной заботе. Теперь кажется почти невозможным, что когда-то я испытывала перед ним ужас и желала ему смерти. Гашпар снимает перчатки и опускает сложенные чашечкой ладони в воду, опустив плечи. В первые дни нашего путешествия я подумала бы, как легко сейчас было бы вогнать нож меж его лопаток, когда он поворачивается спиной. Теперь я смотрю лишь, как вода льнёт к его губам, переливаясь в предполуденном свете, нежная, как капли росы.

Склоняюсь рядом с ним, набираю в ладонь воды и подношу ко рту. Думаю о своих встречах на берегу другой реки, неподалёку от Кехси. В основном это было быстро и постыдно – колени в грязи, чтобы не встречаться взглядом, и иногда так резко, что на внутренней стороне бёдер оставалась кровь. Думаю, что когда те же парни водили Котолин на берег реки, то действовали нежно и медленно, словно извлекали жемчужину из ракушки. А потом, закончив, помогали ей смахивать грязь с плаща и выпутывать сухие листья из волос.

Гашпар вытирает рот тыльной стороной ладони и щурится на свету, наблюдая за мной. Так пугающе легко представить, как он лежит на спине на земле – думаю, он был бы неуклюжим и нежным, как оленёнок, а потом старательно бы скрывал любые синяки, которые у него бы остались.

Но конечно же, он скорее оскалится и ощетинится от прикосновения волчицы. С тех пор как Калева осталась позади, нет нужды прикрывать друг друга от холода. А если бы он почувствовал, как мои ладони пробегают по его обнажённой груди, то отпрыгнул бы от меня в изумлении.

Всё равно у меня возникает вопрос:

– Охотникам запрещено жениться?

Гашпар втягивает голову в плечи, и я слышу, как он делает вдох.

– Да. Это священный орден. Никому из мужчин не разрешается брать себе жён или иметь детей. – Он медлит. Лёгкий ветерок развевает чёрные вьющиеся пряди на лбу. – Почему спрашиваешь?

– Потому что знаю, что у вас, патрифидов, есть свои глупые законы, – отвечаю я, уже почти сожалея о своих словах. – Законы, запрещающие вам совокупляться кроме как на брачном ложе.

Ожидаю, что Гашпар буркнет что-то упрекающее и поднимется, стряхнув мой вопрос, как конь, избавляющийся от овода. Вместо этого он густо краснеет ото лба до подбородка, но не отводит от меня взгляд.

– Из всех наших законов этот нарушается, пожалуй, чаще всего, – говорит он. – Большинство Охотников приносят свои первые обеты, когда им восемь или девять. Они не знают, что обещают. Я полагаю, так проще – никогда не знать, без чего тебе придётся жить.

Я и сама краснею к тому моменту, когда он заканчивает фразу, но не желаю отступать и отказываться от завоёванных позиций. Гашпар по-прежнему смотрит на меня – настоящий подвиг благоприобретённой терпимости. Две недели назад он бы скрылся в лесу или пригрозил заткнуть мне рот.

– Значит, мне не следует тебя слишком жалеть, – говорю я, вытирая влажные руки о плащ. – Поскольку ты никогда не знал прикосновения женщины, полагаю, ты мечтаешь лишь о золоте и славе, и о том, чтобы однажды надеть корону своего отца. Чего ещё мужчинам желать?

Губы Гашпара дрогнули. В тот миг мне кажется, что он всё же отругает меня, но он говорит лишь:

– Меня сделали Охотником, когда мне было двадцать. У меня было достаточно времени, чтобы подумать, чего я лишаюсь.

Моргаю, не в силах подобрать слова. Думаю, я могла бы догадаться по тому, как неуклюже он управляется со своим топором, что он не проходил традиционное для Охотников обучение. Но я и не подумала посчитать, как долго он носил этот плащ. Всего лишь пять лет – намного меньше, чем большинство его однополчан, и едва ли достаточно долго, чтобы окончательно стёрлась «нечестивость» мужского естества. От осознания этого и при мысли о тех ночах, которые мы провели, прижимаясь друг к другу среди льдов, сердце подпрыгивает. Возможно, мне не следовало считать его таким уж ханжески отстранённым от тех же желаний, что преследовали меня саму в последние недели во сне и наяву.

Я молчу так долго, что Гашпар наконец поднимается и направляется к своему коню. Янтарный свет заходящего солнца обрисовывает его профиль, словно тот выгравирован в золоте, – но моложе, чем его отец на моей чеканной монете. Моя холодная встреча со смертью привела меня к головокружительному полуосознанному открытию того, что он прекрасен. Сейчас, когда я смотрю на него на фоне огня, а не льда, прихожу к тому же прозрению, и нутро сжимается, бросая вызов разуму.

Медленно поднимаюсь и следую за ним. Тьма быстро сгоняет свет с неба – словно волк, преследующий белого ягнёнка. Зубы сумерек скалятся над облаками и огрызаются на солнце; в клочьях теней река кажется чем-то страшным, холодным и бездонным. Снова смотрю на Гашпара – его лицо всё ещё залито солнечным светом, словно тени вообще не властны над ним.

Нас укрывает томный, полный комаров вечер, а река Илет пробегает через один из редких лесов Ригорзага. Мы идём по его извилистым тропам, скользя, словно серебряный клинок между рощами тёмных дубов и густыми раскидистыми зарослями. Желтоглазые звери, мигая, наблюдают за нами из дупел в деревьях, а птицы с красными кончиками перьев отбрасывают на дорогу крылатые тени.

Этот лес не похож на Эзер Сем – он полон смертельных, но понятных опасностей вроде затаившихся волков и скрытых крутых оврагов. Отсутствие очевидной угрозы заставляет мой разум отвлекаться на другие вещи: туманные очертания столицы, всё ещё далёкой и нереальной, и Нандора, чьё лицо представляется лишь бледным пятном, похожим на отпечаток на оконном стекле. А ещё, конечно же, на отцовскую монету, сейчас почему-то такую тёплую, что это тепло я чувствую даже сквозь плащ.

Гашпар то и дело поглядывает на меня украдкой, напряжённый и нервный, словно боится, что я исчезну, стоит ему отвернуться.

– Ещё не поздно, волчица, – говорит он. В его обращении нет злобы, но не от недостатка старания – его лоб нахмурен, так он силится сделать свои слова колкими. – Мы в двух днях пути от Кирай Сека. Ты всё ещё можешь вернуться к себе в селение.

Раз я снова волчица, то он – Охотник, хотя в моём голосе больше муки, чем гнева, когда я отвечаю:

– Я уже говорила тебе, мне там делать нечего. Я проведу остаток своих дней в побоях, Охотник, и в кровавых совокуплениях без любви на берегу реки. Я тебе, видимо, по-настоящему отвратительна, раз уж ты хочешь обречь меня на такую жизнь.

Последнюю фразу говорю более жестоко, чем думала, что сумею, и лишь потому, что хочу, чтобы он покраснел. Он действительно краснеет, но потом его лицо резко каменеет.

– Ты ведёшь себя безнадёжно глупо, – отрезает он. – Может, ты и вернёшься в Кехси пристыженная и запуганная, но, по крайней мере, твоё сердце всё ещё будет биться. Какой бы магией ты ни обладала, это не имеет значения. Кирай Сек – не место для волчицы, которая ценит свою жизнь. А ты вроде бы ценишь. Твоя мать и все те женщины, которых приводили к моему отцу, обладали магией, но ни одна из них не пережила пребывания в столице.

– А как же ты? – требовательно спрашиваю я, почти сбитая с толку собственной внезапной вспышкой ярости. Сердце гулко бьётся. – Если у Нандора столько власти, как ты говоришь, – ты не менее глуп, раз считаешь, что сможешь пережить встречу с ним. Ты мог бы сбежать на восток, найти в Родинъе какого-нибудь любезного лорда с хорошенькой дочкой, жениться на ней, а он уже мог бы поднять своё войско и пойти на Нандора. Там ты будешь в безопасности.

Гашпар смеётся, коротко, невесело.

– Потому что в отличие от тебя я забочусь о ком-то кроме себя. Твой народ – и язычники, и Йехули – будут обречены. А я, словно трус, брошу отца умирать в моё отсутствие.

– Может, тебе следует лучше заботиться о себе самом?! Твой отец не заслуживает твоей нерушимой преданности, – резко говорю я. – Ты мудрее, добрее, смелее. Он вообще не заслуживает такого сына!

Мы оба замолкаем; ветер проносится по ветвям. Лицо у меня горит оттого, что я призналась в чём-то, в чём не должна была признаваться. Уж точно не когда мы оба облачены в вековую ненависть и нам обоим грозит острие клинка его брата. Гашпар вздыхает, и я готовлюсь к его ответу, но он лишь выдыхает, не проронив ни слова.

– Будь я на твоём месте, я бы бросила его умирать, – добавляю я, просто чтобы нарушить это невыносимое молчание, но на этих словах в груди у меня сжимается. Лица Вираг, Бороки и даже Котолин всплывают в памяти. Если я в самом деле найду отца, то никогда их больше не увижу.

– Знаю, – тихо отвечает Гашпар.

А потом никто из нас не в силах сказать больше ни слова. Сероватый вечерний свет падает сквозь древесные кроны. Тропа перед нами устлана полосами из света и тени. Мой взгляд скользит по бесконечным рядам стволов и зарослям ежевики, когда я вдруг замечаю, что за деревьями что-то движется. Промельк светлой кожи среди вечнозелёных зарослей – что-то небольшое и, похоже, смертное.

Бросаю взгляд на Гашпара – его глаз сверкает. В миг нашей общей безмолвной нерешительности из кустов раздаётся крик – человеческий, и это всё решает. Пришпориваю лошадь, и моя кобыла мчится сквозь спутанные заросли ежевики. Стук копыт по земле сообщает мне, что Гашпар уже близко.

Погоня заканчивается так же быстро, как началась. Силуэт замирает в ивовой роще – гибкие ветви покачиваются на слабом ветру, а листва тонкая, как траурная вуаль вдовы. Дёргаю поводья, и моя лошадь останавливается.

Со вздохом облегчения понимаю, что в незнакомке нет ничего нечеловеческого – ни красноватой кожи, ни невидящих белых глаз. На самом деле, её человеческая природа очевидна, потому что она вообще без одежды. Завеса тёмных волос ниспадает на грудь, резко контрастируя с кожей цвета слоновой кости. Ступни почернели от грязи.

Я разглядела её глаза, только когда слезла с лошади. Голубее любых глаз, которые мне доводилось видеть, – голубее, чем даже у Котолин, которая вдохновила одного из деревенских парней сложить в их честь балладу. В детстве мы с Борокой до слёз смеялись над этим самодовольным юношей, хотя обе в душе желали, чтобы он пел о наших глазах.

Но эти глаза… Об их красоте не слагали бы песен, только об их невероятном притяжении. Они ярко блестят от слёз, хотя губы незнакомки сжаты в бледную бесстрастную линию. Сбитая с толку, пытаюсь совместить муку в её взгляде с безжалостным росчерком её рта – словно сшиваю вместе шкуры двух разных животных. За спиной раздаются тяжёлые шаги Гашпара.

– Что случилось, госпожа? – спрашивает он, протягивая руку в перчатке, как бы соединяя пространство между нами и девушкой. – Почему вы одна в лесу?

Он оставляет невысказанным вопрос о том, где её одежда, но судя по румянцу на его щеках – ему не удалось совсем на нее не смотреть.

Девушка поднимает голову почти застенчиво, останавливает на мне взгляд своих ярко-голубых глаз. На мгновение я ошеломлена им, словно олень, уловивший запах охотника с подветренной стороны, хотя сердце громко колотится в груди. Незнакомка поворачивается к Гашпару, и тогда её взгляд сковывает и его тоже.

В следующий миг она начинает говорить. Этот язык я не знаю – он даже старше древнерийарского. Не думаю, что этот язык вообще создан для людского слуха. Он похож на шелест листвы на ветру, или на лёд озера Тайивас, трескающийся у меня под ногами. Слова срываются с её губ, а сияющие голубые глаза наполняются слезами. И тогда я понимаю, что мы оба ужасно ошиблись – она тоже не человек.

Бесцветные губы складываются в подобие улыбки.

Дрожа, тянусь за ножом, но мои пальцы не двигаются так, как мне хочется. Мой взгляд прикован к незнакомке, и я не в силах отвести его. Она снова что-то говорит – потрескивание пламени в догорающем очаге, – и я слышу, как Гашпар выдыхает какие-то слова. Кажется, моё имя, но я не уверена.

Девушка движется ко мне стремительной белой вспышкой, бледные губы размыкаются. Её рот внутри алый, яркий, как ягоды. Не замечаю её зубов – целые ряды тонких и острых как иголки клыков – пока те не впиваются мне в горло.

Я могу выдавить лишь приглушённый вздох боли, когда её зубы скользят по моей шее прямо над ключицей. Перед глазами пляшут звёзды, а потом – белая пустота. Незнакомка отпускает меня, раскрыв челюсть – над её нижней губой свисает лоскуток моей кожи. Словно змея, девушка проглатывает его целиком с кровавым чавкающим звуком.

Струйка крови медленно стекает в ложбинку на горле. Я всё ещё не в силах пошевелиться, а сердце бешено колотится в плену грудной клетки. Смотрю, как незнакомка снова подаётся вперёд, открывая рот – её губы покрыты бусинами моей крови.

А потом она вдруг оседает. Её тело дрожит, хрупкие конечности обмякают. Она падает на землю с топором Гашпара в спине, а когда ударяется о грязь, её тело раскалывается, извергая рубиновую с золотом гниль и рой гудящих чёрных мух. Они ползают по её изломанному лицу, аккуратно рассечённому посередине на две зеркальные половинки, и пожирают плоть, всё ещё прилипшую к своду её грудной клетки. Чувства возвращаются ко мне медленно, с одним прерывистым вздохом, потом следующим. Я могу лишь смотреть, как мухи медленно пожирают это существо.

Гашпар поднимает топор, лезвие которого покрыто кровью и гнилью.

– Ты в порядке?

Касаюсь раны на горле. Ощущаю приглушённый всплеск боли, далёкий и нечёткий. Киваю. Тело всё ещё онемевшее.

– Она была…

– Чудовищем, – заканчивает Гашпар. – Как та ведьма в дерновом доме.

Вираг рассказывала истории о существах, похожих на девушек, которые двигались за деревьями, не имея тени, а их ноги не оставляли на земле следов. Их добычей становились наивные охотники и неудачливые лесорубы, которые бродят по лесу в сумерках в одиночестве. Я могу только догадываться, что её силы не хватило, чтобы удержать нас обоих одновременно. Мне почти хочется дико рассмеяться от облегчения, а потом меня вдруг наполняет горечь: я не должна была верить, что древнюю магию искоренили везде, кроме Кехси.

– Твои леса так же опасны, как и мои.

Он фыркает, соглашаясь.

Делаю ещё один судорожный вздох. Гашпар смотрит на меня, озабоченно хмуря брови, переводя взгляд с моего лица на маленькую ранку на горле. Я смотрю, как из уголка его рта капает что-то красное.

– У тебя кровь, – говорю я.

Он подносит затянутую в перчатку руку к губам, и его пальцы становятся влажными. Мрачно смотрит на меня.

– Как и у тебя.

– Знаю, – касаюсь раны на шее. – Ничего страшного.

– Нет. У тебя на губах.

Отираю губы тыльной стороной ладони, пачкая кожу. Что-то собирается у меня под языком, и я позволяю этому вытечь мне на подбородок. Влага тёмная, глянцево красная, как варёные вишни, на вкус – сладкая с остротой.

– Сок, – говорю я голосом, совсем не похожим на мой собственный.

Губы и подбородок Гашпара тоже измазаны им. Чувствую, как в животе скручивается жар, неожиданный и такой странный. На самом краю зрения что-то мерцает, когда я делаю шаг к нему, сжав пальцы.

Он смотрит на меня сверху вниз, колеблясь. Мне нравится видеть недоумение на его царственном лице, его смущённую нерешительность.

– Позволь я посмотрю.

Гашпар протягивает ко мне руку, убирает волосы с моей шеи, наклоняясь ближе, чтобы осмотреть рану. От этого боль полностью утихла. Я чувствую лишь нежное прикосновение его пальцев к горлу и подбородку.

– Ничего страшного, – повторяю я, и на этот раз мой голос не громче шёпота. – Я могу сделать себе и хуже.

Словно в доказательство поднимаю руку, странную и перекошенную, всего с четырьмя пальцами. Гашпар убирает ладонь, и мои волосы снова падают на шею.

– Ты хуже любого чудовища, это правда, – соглашается он и тихо смеётся, но взгляд остаётся серьёзным, почти торжественным.

В обычное время я могла бы разозлиться на его слова. Но сейчас чувствую лишь лёгкую дрожь в груди, пьянящую дрожь волнения, переплетённую со страхом – словно воздух сгущается в преддверии бури.

– И почему же?

– У тебя необыкновенная способность заставлять меня сомневаться в том, в чём прежде я был уверен, – отвечает он. – Последние полмесяца я боялся, что ты погубишь меня. И ты всё ещё можешь погубить.

Смеюсь в ответ, не слыша эха.

– Кажется, ты забываешь, кто ты. Ты – Охотник и принц, а я – просто волчица. Всю свою жизнь я боялась проснуться и увидеть тебя на пороге.

Гашпар сглатывает. Вижу, как его кадык подёргивается, а кожа покрыта полосами алого сока. Он разжимает пальцы, и топор выскальзывает из его руки с мягким стуком. Затем он поднимает руку и дёргает застёжку шаубе, позволяя тому соскользнуть к его ногам.

Смотрю на него, безоружного, без плаща, хотя челюсть его сжата всё с тем же упрямством. Помню, как смотрела на него у озера на границах Эзер Сема, когда мы оба тяжело дышали, скользкие от крови чудовищ, и ненависть прожигала меня насквозь. Без моей на то воли воспоминание раскалывается, и в чёрном пространстве расцветает другое: Гашпар обнимает меня в логове из корней, и я чувствую его нежное дыхание у самого уха. Те ночи среди льдов, тепло его тела рядом. То, как он перевязывал мою рану с досадливой нежностью, словно он сам не мог поверить в то, что делают его собственные руки.

Подхожу ближе к нему, почти к самому краю пропасти. Я могла бы перерезать ему горло – меня не остановит ни клинок, ни тяжёлый плащ. Может, в Кехси устроят пир в мою честь, если я вернусь туда с головой Охотника. Мои пальцы сжимают рукоять ножа.

– Значит, ты позволишь мне погубить тебя?

– Это будет справедливо, – с грустью говорит Гашпар. – Я должен упасть замертво за то, как сильно желаю тебя.

Его слова касаются чего-то сокровенного во мне – словно кремень – огнива. Этот безымянный жар, клубящийся и странный, обращается в чувство, которому я уже могу дать имя: желание. Все мои непристойные фантазии с рёвом обрушиваются на меня, все эти постыдные мгновения, когда я задавалась вопросом, как бы он выглядел, зажатый меж моих бёдер. Взгляд Гашпара не отрывается от меня, его чёрный глаз пылает искажённой агонией.

Выпускаю нож и обхватываю его лицо ладонями так сильно, что белеют костяшки пальцев. А потом касаюсь его губ своими.

Даже в этот миг я ожидаю, что он отшатнётся от меня. Чувствую миг его изумления, дрожь колебания, но почти сразу он отвечает на поцелуй так яростно, что потрясена уже я. Чувствую вкус сока на его губах, сладкий и острый одновременно, и когда капля стекает по его подбородку, ловлю её, ухмыляюсь, когда под движением моего языка он чуть вздрагивает.

Гашпар поднимает руки и обхватывает меня за талию, прижимая к себе. Моё тело помнит очертания его фигуры после стольких ночей, проведённых вместе во льдах, и отвечает лихорадочно, безотчетно, толкая его вперёд, пока он не натыкается спиной на ствол ближайшей ивы.

Прерываю поцелуй лишь для того, чтобы отдышаться, всё ещё обхватывая его лицо ладонями. Сейчас он особенно красив вот так, только что поцелованный – припухшие губы и пылающие щёки, истинный принц Ригорзага, осквернённый моими прикосновениями. Нерешительно очерчиваю кончиками пальцев его скулу, пока большой палец не касается кожаной повязки, закрывающей его отсутствующий левый глаз.

– Хочу увидеть, – шепчу я.

– Нет, – отвечает он, и его лицо суровеет. Но он не вздрагивает, не отталкивает мою руку.

Касанием лёгким, как крыло мотылька, снимаю повязку с его глаза и стягиваю через голову. Паутина из зарубцевавшейся плоти расползается по коже под его пустой глазницей. Но я не испытываю ни толики ужаса, если не считать того краткого мига, когда сжимается нутро, если ищешь что-то взглядом и обнаруживаешь, что этого нет. Это совсем не похоже на изуродованную кожу на его запястье или на прежние чувства, когда мне было тошно даже представлять, что скрывается под повязкой. Гашпар ослабляет хватку на моей талии, вскидывает руку, чтобы прикрыть дыру тыльной стороной ладони. Движение стремительное, неосознанное – он явно к этому привык.

Отвожу его руку, и в следующий миг целую его – как раз в то место, где должен быть его глаз.

– Перестань, – говорит он, и я ощущаю, как напрягается его тело.

– Тогда тебе придётся найти какой-нибудь иной способ занять мой рот, – улыбаюсь так сладострастно, как только могу, всё ещё чувствуя вкус алого сока между зубами. Мой взгляд сосредоточен лишь на его лице и теле – окружающий лес подрагивает где-то с краю.

Ладони Гашпара скользят по моей шее под волосами – он старается не задеть саднящий укус. Снова он припадает губами к моим, наши зубы клацают друг о друга. Когда я размыкаю губы, его язык скользит меж ними.

Охватываю его затылок, и его рот на мгновение отрывается от моего, губы очерчивают линию подбородка, и щетина покалывает мне кожу. Издаю тихий протестующий звук, когда его губы касаются шрама на моём горле, нежно, словно прося прощения. Коротко вспоминаю, как он оттаскивал от меня Пехти – его холодный яростный голос, взмах его топора – но потом и это исчезает. Я чувствую только его губы на шее, и мой тихий протест обращается стоном.

Его уверенность потрясает и волнует меня, особенно когда он раздвигает мне бёдра коленом. Провожу рукой по краю его доломана, нащупываю кончиками пальцев изогнутые шрамы на его животе. Его мышцы напрягаются под моим касанием, бёдра толкаются, и в следующий миг он снова напрягается, словно устыдился собственного рвения. Перемещаюсь и чувствую его ещё ближе, и тогда меня переполняет желание большего.

Это совсем не похоже на мою неловкую возню с деревенскими парнями, после которой колени и губы были все в синяках. Всё его желание пронизано нежностью, и на миг я невольно задаюсь вопросом, успел ли он в самом деле набраться опыта, прежде чем отец вырвал ему глаз и надел на него плащ Охотника.

– Я первая женщина, которую ты касаешься так, набожный Охотник? – спрашиваю я, скорее с любопытством, чем насмешливо, пока мои пальцы возятся с его ремнём.

Он не отвечает, но его лицо темнеет, а потом он снова целует меня. Наши губы сладкие от алого сока. Всё это время я задавалась вопросом, неужели священный орден лишил его желаний и страсти мужского естества, но теперь я чувствую доказательство этого желания, застывшее меж моих бёдер. Я подношу его ладонь к своей груди, и он издаёт стон, глубинный, непрошеный, отчего моё собственное желание вспыхивает ярче. Его ладонь скользит под моей туникой по нагой покалывающей коже.

И внезапно он останавливается.

Едва успеваю что-то понять, как Гашпар отталкивает меня. Отшатываюсь назад, и его имя слетает с моих глупых разомкнутых губ. Гашпар закрывает себе рот ладонью, его плечи вздымаются и опадают в разгорячённой тишине.

Туман резко рассеивается. Моё зрение словно распахивается, и теперь я вижу деревья за его спиной, кружевную пелену ивовых ветвей в их слабом шелестении. Лунный свет льётся сквозь занавеси листвы, заливая всю поляну холодом и белизной. Очертания предметов снова резкие, и моя кровь обращается в лёд.

– Это всё было иллюзией. – Гашпар роняет руку. На его подбородке остаётся высыхающее пятно сока, тёмное в прохладном лунном свете. – Какая-то магия этого создания.

Мой разум пытается осмыслить эту вероятность; воспоминания трепещут, словно ветер среди мёртвой листвы. Я помню, как страх обратился в желание так же быстро, как сладкий сок скопился у меня во рту, как болезненный яд разгорячил мою кровь. Возможно, то было эхо очарования твари, сохранившееся после её смерти, – аромат, застывший в воздухе прежде, чем ветер унёс его. Бросаю взгляд туда, где лежало тело девушки. Не осталось ничего, кроме иссохшей челюсти, пористой от слишком быстрого разложения.

Но это лишь раскрепостило меня, как хорошее вино. Мои разум и тело принадлежали мне, как и мои бездумно блуждающие руки, и предательское напряжение меж бёдер. Бессмысленно и постыдно, но даже сейчас я не могу совладать с угасающим желанием, и сок всё ещё горит на губах.

– Думаешь, какая-то мёртвая тварь способна шевелить твоими губами и языком? – спрашиваю я, давясь смехом. – Возможно, её яд натолкнул тебя на эту мысль, но едва ли тебя можно было назвать безвольной обмякшей марионеткой. Честно говоря, «обмякший» – вообще не то слово, которым я обозначила бы…

– Замолчи, – рычит он, а лицо у него красное, как никогда раньше. Глаз прищурен, угольно-чёрный. Он поднимает с земли свою повязку и снова надевает на голову. – Если расскажешь об этом кому-нибудь, тебя просто назовут безумной.

От ледяной жестокости его слов у меня перехватывает дыхание. Смотрю, как он надевает шаубе и подхватывает топор. Стиснув зубы, отведя от меня взгляд, он опять воплощает собой Охотника – та же тёмная фигура, что являлась в моих самых жутких кошмарах и уж точно никогда – в моих похотливых фантазиях.

– Ещё один грех в твоём списке? – Голос у меня дрожит, а туника всё так же сползла, обнажая одну грудь. Натягиваю её, краснея, начиная осознавать боль от его отказа. – Когда поклонишься в ноги Иршеку, ты попросишь Крёстного Жизни простить тебя за поцелуй с волчицей? А как насчёт всех тех ночей, которые ты провёл, защищая её от холода? Там-то не было мёртвого чудовища, шевелившего твоими руками и ногами.

Его пальцы крепче сжимают рукоять топора. На миг мне кажется, что Охотник поднимет своё оружие на меня – даже после всего этого, после всех пройденных вместе миль и холодных ночей в Калеве, после того, как он очернил свою душу, спасая мне жизнь. Но Гашпар лишь смотрит на землю, а потом качает головой.

– Это были чары, – говорит он. – Почему ты пытаешься убедить меня в обратном? Ты – волчица, я – Охотник. Ты же сама раньше говорила, для тебя я не больше чем чудовище. Всё, что случилось, – наш общий позор.

Те крохотные крупицы разумного, что есть в его словах, тонут в кипении моей ярости. Когда я слышу, как он говорит этим тоном принца с его жестоким придворным красноречием, меня охватывает самое горькое и жестокое чувство. Почти без всяких колебаний я открываю старую рану, заставляя его разделить мою боль.

– Я – не настоящая волчица. Ты помнишь это с той ночи на Чёрном Озере. Я уже повернулась спиной к своему селению – я ведь не какая-нибудь тупая псина, бегущая обратно к своему злому хозяину за очередными побоями. И ты тоже не настоящий Охотник, за исключением твоего стыдливого благочестия и твоей рабской собачьей преданности отцу, который показывал тебе разве что остриё своего клинка.

Гашпар вздрагивает, но этого недостаточно, чтобы заставить меня пожалеть о жестокости моих слов. Отираю красный сок с губ и пытаюсь унять горячий клубок слёз внутри. Возможно, я желала поцеловать его, чтобы доказать, как мало меня заботил мой народ, и мамина коса в кармане, а ведь мамину жизнь оборвал какой-то Охотник по велению его отца. Может быть, я хотела забыть, что между этим местом и Кирай Секом я – не язычница и не Йехули, а просто глупая девчонка, находящая утешение в холодных мёртвых вещах. Может быть, я хотела, чтобы его прикосновение стёрло меня.

А может, наоборот, я желала, чтобы его поцелуй помог мне обрести форму, желала увидеть, как моё тело преображается под его ладонями. Я не знаю, кем я была с ним в эти последние недели, потакая каждому извращённому позыву, убивая жирных дремлющих кроликов и открыто заявляя, что ненавижу собственный народ. То было моё злобное «я», и возможно – наиболее истинное.

Гашпар встречается со мной взглядом; чёрный глаз блестит отражённым лунным светом. Он проводит ладонью по тёмным волосам – той же ладонью, которой сжимал моё бедро, притягивая ближе, не в силах насытиться этой близостью. Его лицо такое суровое, что на миг я и правда почти готова поверить, что произошедшее было лишь чарами алого сока на наших губах. Но когда он говорит, его голос пронизан тоской.

– Чего ты хочешь от меня? Ты меня уже погубила.

Глава тринадцатая

Недалеко от того места, где река Илет змеится, проходя через Кирай Сек, земля становится гладкой и плоской, а зелёная трава – мягкой, как лён, там, где она отмечает край Великой Степи. Великая Степь поглощает почти весь Акошвар, а также столицу и широкие плодородные луга, которые мерзанцы теперь пытаются завоевать и сжечь. Но на горизонте не горят вражеские огни, лишь темнеет зыбь нашего молчания, почти осязаемая. Никто из нас не проронил ни слова почти два полных дня.

Мой гнев прогорел быстро, и на смену ему накатило отчаяние; вся моя порывистая уверенность увяла, как пшеничный стебель. Молчание дало разуму возможность пробежать по всему беспокойному кругу, и снова вернуться к предчувствию безнадёжности: я обрекла себя, решив идти прямо в руки врага. А наша встреча с тем созданием стоила мне даже хрупкой защиты, которую дарила близость Гашпара. Когда мы доберёмся до города, подозреваю, что он бросит меня навсегда.

Нутро наполняется постыдной затаённой болью. Я не должна оплакивать утрату благосклонности Охотника или с жадностью думать о его касаниях. У язычников нет ритуала покаяния, как у патрифидов – никаких исповедей с битьём челом об пол, – но мне всегда приходилось расплачиваться за свои ошибки по-другому. Теперь я почти мечтаю о побоях или о том, чтоб Вираг поручила мне самую отвратительную работу. Интересно, есть ли у Йехули способ убить и похоронить свою вину? Возможно, скоро я узнаю.

Или, возможно, раньше я умру. Гашпар внезапно останавливается, его конь артачится. Медленно подхожу к нему, как подходят к псу, который в любой момент может схватить. Когда я смотрю на его профиль, отливающий янтарём в полуденном солнечном свете, внутри у меня что-то сжимается. На его шее до сих пор красуется синяк в форме моих губ, упрямо фиолетовый.

– Что такое? – спрашиваю я. Голос у меня хриплый оттого, что я почти не говорила.

Гашпар поднимает взгляд, но не смотрит мне в глаза. Я помню, как очерчивала линию его скулы большим пальцем, как мои губы касались его века. Интересно, он тоже это вспоминает? Но его зубы стиснуты, а когда он говорит – в голосе снова звенит сталь Охотника.

– Это твой последний шанс, – говорит он. – Поверни, пощади себя.

Он сделал всё возможное, чтобы его слова не выдавали тревогу за меня; его взгляд холоден и непоколебим. Но я достаточно насмотрелась на его упорное притворство, чтобы распознать, как лживо это его равнодушие. Теперь я знаю, какие на вкус его губы. Я слышала его стоны у самого моего уха.

– Я поверну, если повернёшь и ты, – отвечаю я. – Вернусь в Кехси и буду наказана плетью, если только ты сбежишь в Родинъю и найдёшь какого-нибудь дружелюбного лорда, который приютит тебя. Как насчёт такой сделки?

Гашпар не отвечает, да я этого и не жду; он отворачивается от меня и пришпоривает коня, направляясь вдоль реки. Медленно подгоняю кобылу следом, чувствуя, как горит лицо. Память о его нежности ранит меня больше, чем желание. Я желала многих мужчин, которые грубо овладевали мной, а потом стыдились даже смотреть мне в глаза. Но я никогда не желала целовать их раны или обнажать перед ними свои собственные. Я считала себя наиболее искренней, когда свежевала крольчат или кипела злобой и ненавистью, но, возможно, та нежность – тоже искренняя. Интересно, насколько нежной я была бы, если б не прожила всю жизнь, боясь тростникового кнута Вираг, если б мне не угрожало постоянно синее пламя Котолин.

Но теперь это не так уж важно. Я должна отбросить любую нежность, точно старую омертвевшую кожу. Она лишь ослабит и истощит меня, когда мы доберёмся до Кирай Сека. Рядом со мной бурлит река; пенистые гребни волн радужно переливаются в лучах солнца. Гашпар отъехал далеко вперёд, так что теперь я едва могу разглядеть его, разве что если подниму ладонь, чтобы прикрыть глаза, и прищурюсь на ярком свету.

Я никогда не заслуживала носить волчий плащ меньше, чем теперь, но воспоминание всё равно поднимается во мне, обжигающее и солёное, как глоток морской воды. Если бы Гашпар разговаривал со мной, я бы рассказала ему последнюю историю: однажды Вильмёттен всё-таки убил дракона – не того, что любил человеческую женщину, думаю. Но этот дракон тоже был мужчиной с семью головами, и он ехал на бой в кольчужном доспехе верхом на восьминогом коне.

Вильмёттен не был воином. Он был лишь бардом, получившим благосклонность богов. И он спрашивал себя, как же убить такое создание, когда под рукой у него не было ничего, кроме пятиструнной кантеле, созданной для музыки, а не для войны. Иштен сказал ему, что он должен выковать меч.

– Но как? – спросил Вильмёттен. – У меня нет стали, которую я мог бы расплавить, и нет умения кузнеца. Да и как клинком можно убить такое чудовище?

– Ты выкуешь меч с благословения богов, – ответил Иштен. А потом он срезал себе ноготь и уронил его в Срединный Мир внизу. Тот был толстым и тяжёлым, словно сталь, и был выточен магией самого бога-отца. И поскольку ноготь был жертвой, жила в нём и смерть.

Вильмёттен мог сотворять огонь благодаря звезде, которую проглотил. За работой он пел – пел песнь битвы (слова которой были забыты людьми, а может, только Вираг). И когда он завершил ковку, песнь тоже завершилась.

На вид в мече Вильмёттена не было ничего необычного – бронзовая рукоять, серебряный клинок. Но когда бард поднял этот меч к небесам, по всей длине клинка вспыхнуло яркое пламя, словно кто-то ударил по лезвию кремнем. Этим мечом он убил дракона, одним взмахом отрубив все семь голов. Обладать этим мечом жаждали все в Ригорзаге и в землях за его пределами, но когда Вильмёттен отплыл в царство богов, меч был утерян.

У меня нет сверкающего меча, выкованного из кусочка ногтя Иштена, – только моя собственная неопробованная магия, а Кирай Сек наполнен тысячей драконов, и все они замаскированы под людей. Тем не менее я позволяю словам бесшумно прокручиваться в разуме, словно из них могу выковать себе оружие. Истории Вираг ни разу не утешали меня, когда я сидела у её очага, притянув колени к груди, страдая от усталости после всех её поручений, раздражённая под злобным взглядом Котолин. Но теперь, когда я нахожусь за столько миль от Кехси, знакомые слова облачают меня, словно боевая кольчуга, и это кажется подлой шуткой бога-трикстера: что я должна тосковать по утешению только тогда, когда оставила его. Тянусь к маминой косе, рыжей, как лисья шкура, и гладкой после стольких лет прикосновений. Интересно, а Гашпар сохранил какие-нибудь реликвии своей матери? И представится ли мне однажды возможность спросить его?

Подношу ладонь к губам, всё ещё припухшим от его прикосновений, а потом подгоняю лошадь, чтобы догнать его.

В двух милях от столицы небо уже не голубое.

Мы стоим на невысоком холме за пределами Кирай Сека, и ветер проносится мимо нас. Над городом сгущается масса клубящихся облаков, густых, низких, полных непролитого дождя. Из-за покрова туч Кирай Сек окутан сероватым полумраком, словно мутное отражение реального города, рябь на поверхности сумеречного озера. Мантия грозовых туч меня почти успокаивает. Может быть, хлынет ливень и смоет с улиц всех празднующих.

Если Гашпар и обращает особое внимание на нависшие тучи, он ничего не говорит. Позволяю своему взгляду скользнуть по горизонту – дворцовая колокольня, покатые крыши домов. Город обнесён земляным валом для защиты от осады, но даже издалека я вижу начало каменной стены вокруг старых деревянных заграждений, где-то выше, где-то ниже. Похоже, её начали строить недавно – возможно, на случай прихода мерзанской армии. Река Илет рассекает город пополам – яркая серебристо-голубая граница, отделяющая восток от запада.

Снаружи город окружают поля и огороды; квадраты жёлтой пшеницы чередуются с грядками зелёного с красным перца, и каждый перец сверкает рубиновым серпом. Длинная чёрная дорога пронзает пашни и упирается в главные городские ворота. И, конечно же, поскольку сегодня – праздник, тракт полон путников: набожные мужчины и женщины совершают паломничество пешком и верхом, тянутся в Кирай Сек, чтобы отдать дань памяти первому королю-патрифиду этого народа.

Смесь страха и гнева вскипает у меня в груди, обжигая, как боль в старой ране. Гашпар ведёт меня по тракту, и мы присоединяемся к толпе патрифидов, среди суматохи, возмущённых возгласов и тихих молитв. Их глаза блестят на грязных лицах, точно острия ножей, яркие и острые; взгляды устремлены к воротам и дворцу, цепляющемуся за старые деревянные стены. Кажется, никто из них не заметил, что к процессии присоединилась волчица.

– Ты определённо выбрала самое опасное время для прибытия в Кирай Сек, – тихо говорит Гашпар, и в его голосе я различаю сдерживаемое беспокойство. – Нет худшего дня для волчицы, когда патрифидское рвение в столице достигает своего апогея.

Я лишь смотрю на него, пока наши лошади пробираются сквозь толпу. Ярость, похороненная в глубине моих костей, вырвалась на поверхность, словно старый корабль, вытащенный со дна моря.

– Нет ни единого дня, когда волчице в столице было бы безопасно. Не забывай, изначально ты хотел привести меня сюда в качестве пленницы. На городских стенах ещё осталась кровь? Там, где ваш Святой Иштван выставлял свои трофеи.

Гашпар моргает; на его лице – тень бледного румянца.

– Я не знал, что эта история дошла до твоего селения.

– Конечно дошла, – мои четыре пальца сжимают поводья так сильно, что побелели костяшки. – Думаешь, мы просто сидим у костра, бездумно повторяя легенды о наших великих героях и богах? Каждый мальчик и каждая девочка в Кехси узнают эту историю ещё до того, как учатся говорить: о том, как король Иштван пригвоздил сердца и печень языческих вождей к воротам Кирай Сека. Как он с гордостью демонстрировал эти трофеи своим гостям с запада, дабы они увидели, каким святым стал Ригорзаг.

Гашпар многозначительно смотрит в сторону, но его руки тоже крепче сжимают поводья.

– Не нужно тебе было приходить сюда.

Я с ним не спорю. Мой разум – клубок грозовых туч, отражающих небо над головой. Возможно, вся суть бытия язычником – это страх, что тебе вырежут сердце или печень. В этом смысле я ничем не отличаюсь от других волчиц с их лёгкой магией и злобными улыбками, что бы там ни говорили Котолин или боги.

Бурлящая толпа вносит нас через ворота. В Кирай Секе воняет так сильно, что жжёт в глазах – из каждого открытого окна и двери валит дым, от всех деревянных домов, которые лепятся друг к другу и наваливаются, словно неуклюже срубленные деревья. Улицы – твёрдая сухая земля, и с каждым шагом поднимается жёлтая пыль. Всю жизнь я представляла себе, что город окажется чистым и светлым, как лес в снегу, а его жители будут тучными и сытыми, словно медведи в зимних берлогах. Но Кирай Сек откровенно уродлив, как и его горожане. В их дёснах теснятся зубы, гнилые, как рушащиеся колокольни; их челюсти отвисли, как обветренные крыши их домов. Откуда-то издалека я слышу звон колокола, гул кузнечных мехов и поток проклятий, сыпящихся изо рта какого-то седого купца. Процессия течёт налево, по направлению к дворцу, но я останавливаю лошадь, растерянная, запыхавшаяся. В ушах звенит.

Гашпар тоже останавливается и повышает голос, чтобы перекрыть шум:

– Если хочешь найти своего отца, тебе придётся отправиться на Улицу Йехули. Это…

Но я не слышу остальных его слов, лишь вижу вдалеке два чёрных пятна, две фигуры на обсидианово-чёрных скакунах, несущихся сквозь толпу. Охотники.

Гашпар рядом со мной напрягается. Охотники направляются к нам, их взгляды пригвождают меня к месту, словно брошенные дротики. Гашпар подаётся ближе ко мне и яростно шепчет:

– Ни слова.

Из меня вырывается безумный смешок – я вне себя от ужаса.

– Ты действительно считаешь, что я собираюсь рассказывать о нашей интрижке, дурак? Как бы мне ни приятно было осознавать, что я запятнала твою чистоту, меня больше заботит, чтобы Охотничьи топоры не вонзились мне в спину.

Гашпар поджимает губы, подавленный.

– И ещё, – цежу я, – если хочешь убедить их, что не нарушал обета безбрачия, прикрой-ка синяк на шее.

Он становится пунцовым и дёргает за ворот шаубе. Через пару мгновений Охотники уже приближаются к нам; сильный ветер развевает их плащи. Оба коротко пострижены, с лицами худыми, как морды лисов посреди зимы. У одного отсутствует левое ухо.

Гашпар кивает каждому из них по очереди, всё ещё удерживая ладонь на шее сзади.

– Фарентс. Миклош.

Безухий, Фарентс, прищуривается.

– Барэнъя. Долго же тебя не было. Король уже полмесяца спрашивает про волчью девчонку, а твой брат почти дождался своего часа.

Меня поражает, как фамильярно Охотники обращаются к нему, законному принцу Ригорзага, но я стараюсь не выказывать ужаса.

– Знаю, – отвечает Гашпар. – Но теперь волчица у меня, и я отведу её во дворец, как только закончится пир.

Другой Охотник, Миклош, переводит взгляд с Гашпара на меня. И холод этого взгляда проникает сквозь мой волчий плащ, словно луч ледяного лунного света.

– А где остальные? Пехти и Фёрко, Имре…

Лицо Гашпара вдруг становится непроницаемым, плечи поднимаются, словно он борется с подступившим чувством вины. На какой-то безмолвный позорный миг мне почти хочется переложить бремя с его плеч на свои, взять на себя вину за их смерть, даже если это окончательно обречёт меня в глазах Охотников. Но Гашпар говорит первым.

– Мертвы, – бесцветным голосом отвечает он. – Чудовища Эзер Сема устроили засаду. Мы с волчицей едва выжили.

Словно их дёрнули за невидимые нити, оба Охотника вдруг прижимают два пальца к груди, прикрывают глаза в поминальной молитве, а когда снова открывают, Фарентс говорит:

– Три добрых патрифида погибли, и за что? Чтобы король мог получить сво…

– Осторожнее, – коротко говорит Гашпар, и Фарентс тут же замолкает. – Пока мой отец занимает трон, ваши клинки по-прежнему принадлежат ему согласно присяге.

– Да, и мы бы предпочли, чтобы он так и оставался на троне, несмотря на его склонность к языческой магии, – отвечает Миклош, бросив на меня ещё один тяжёлый взгляд. – В твоё отсутствие Нандор стал ещё невыносимее, Барэнъя. Ведёт себя как ребёнок, для которого этот город – игрушка, которой он не желает делиться. Ему будет неприятно снова тебя увидеть, но полагаю, этого удара будет достаточно, чтобы немного выбить его из колеи… пока. Ты должен добраться до дворца как можно быстрее.

У меня в горле застывает комок страха, но Гашпар даже не вздрагивает.

– Я пойду, как только разберусь с волчицей. Если найдёте графа Коронена – сможете остановить Нандора.

Фарентс склоняет голову в знак согласия. Они с Миклошем заставляют коней попятиться, а потом толпа уносит их прочь, как коряги по реке, бегущей к дворцу. Как только они уходят, Гашпар поворачивается ко мне, и его лицо снова становится жёстким.

– Я отведу тебя на Улицу Йехули, – говорит он бесстрастно, только во взгляде сверкает огонёк, похожий на пламя свечи, колеблемое ветром. – И оставлю тебя там, как только ты найдёшь своего отца.

Киваю, не веря самой себе, что смогу заговорить без слёз или не скажу что-нибудь ужасно глупое. Тот же колокол звонит снова, и этот звон эхом отдаётся в земле, вибрирует в моих пальцах рук и ног. Ветер доносит до нас запах пепла и дыма. В два оборота наматываю поводья на руку, направляя лошадь против течения толпы.

Улица Йехули – тихая, словно зимнее утро в лесу, до того, как лисы в белых шаубе вылезают из своих логовищ. На верёвках, тянущихся от окна к окну, сушатся шерстяные чулки и муслиновые платья, трепеща в пустоте, словно призраки на прищепках. Я ожидала вспышку узнавания, некое озарение давно похороненного воспоминания, словно моя память должна вспыхнуть как спичка, но ничего подобного нет… Улица Йехули вьётся передо мной, и каждый приземистый серый дом похож на предыдущий, словно блеклые отпечатки пальцев на фоне темнеющего неба.

– А где все? – шепчу я. Тишина кажется небезопасной, и я не хочу её нарушать.

Гашпар хмурится, глядя на меня, и стискивает челюсти. Я отвлекаю его от его задачи, но не могу переживать ещё и за это – не когда у меня пересохло во рту, а сердце бешено колотится.

– Сегодня священный день для Йехули, – отвечает он. – В этот день их бог запрещает им трудиться.

– И все эти дома… – замолкаю, окидывая взглядом улицу, лачугу за лачугой.

– Дома Йехули. Им запрещено селиться в любой другой части города, кроме той, которую назначил сам король.

Ветер треплет мои волосы, развевает мех волчьего плаща. Мне невероятно холодно. И одна из мерзких песенок Котолин поднимается из недр памяти: «Рабы Йехули, Йехули мразь. Поклоны бьют, едва родясь».

– Ты знаешь, где живёт мой отец? – спрашиваю я чуть слышно.

Я отмечаю момент, когда лицо Гашпара смягчается, и разжимаются зубы, но уже в следующий миг он снова становится суровым, будто только что вспомнил, что я должна быть ему отвратительна.

– Нет, – отвечает он. – Тебе придётся постучаться и посмотреть.

Здесь он должен был со мной распрощаться, уйти вниз по улице Йехули и скрыться, оставив меня на милость судьбы. Но Гашпар лишь неподвижно сидит на спине своего скакуна; его спина прямая, точно клинок. Волна горячей благодарности и болезненной нежности поднимается в груди, но я подавляю её.

Спрыгиваю с лошади; кровь грохочет в висках. Весь ужас ситуации снова и снова настигает меня, и мой разум полон мыслей о вырванных сердцах и печени, об отчаянных предупреждениях Вираг. Здесь, в Кирай Секе, мой волчий плащ вполне может стать саваном. Каждое мгновение без отца – это шанс для любого патрифида снести мне голову.

В яростной панике бросаюсь к ближайшей двери и грубо колочу в неё, потом отступаю, тяжело дыша. Через несколько мгновений дверь распахивается, старые петли скрипят. С порога на меня смотрит, моргая, коренастая женщина, держа под мышкой книгу с золотым обрезом.

– Что всё это значит? – сердито спрашивает она, и я её не виню. Я, должно быть, выгляжу полубезумной в своём волчьем плаще и тунике, испачканной алым соком.

Заставляю онемевшие губы шевелиться.

– Я ищу Жидо Жигмонда, – говорю я. – Это его дом? Вы не знаете…

Женщина сдавленно смеётся и захлопывает дверь прямо перед моим носом.

Всё происходит слишком быстро, я даже не успеваю осознать. Мой разум едва осмысливает её отказ, а ноги уже несут меня к следующему дому. Слышу, как Гашпар соскальзывает с коня, и к тому времени, как вторая дверь с грохотом распахивается, он уже стоит прямо у меня за спиной.

– Я ищу Жидо Жигмонда, – говорю я прежде, чем мужчина успевает заговорить. – Это его дом? Вы знаете, где он живёт?

У мужчины длинные вьющиеся чёрные волосы с серебряными нитями. Когда он открывает рот, я вижу, что один из его зубов покрыт серебром. Нащупываю в кармане монету, готовая показать её как немое, бесполезное подношение.

– Мы здесь все Жидо, девочка, – усмехается он. – Жидо – имя, которое дали нам патрифиды, чтобы не запятнать свои патрифидские уста словами нашего языка.

А потом он закрывает дверь, не проронив больше ни слова. У меня подгибаются колени, когда я медленно поворачиваюсь к Гашпару. Лицо у меня горит, а горло сжимается от стыда и гнева.

– Почему ты мне не сказал? – требовательно спрашиваю я. – Хотел, чтобы я выглядела глупой простачкой, тупой волчицей, которую ты притащил из лесов, чтобы научить цивилизованности?

Некоторое время Гашпар не отвечает, лишь смотрит на меня, стиснув зубы. В его взгляде я вижу знакомый блеск печали.

– Я думал, ты знаешь, – наконец отвечает он. – Я и не подозревал, как мало тебе рассказывали о Йехули и о том, как они здесь живут.

Не хочу больше ничего слышать. Щёки у меня всё ещё горят, когда я поворачиваюсь на каблуках и направляюсь к следующему дому. Краска отслаивается от деревянных стен длинными красными языками, а у двери прибит какой-то предмет, похожий на серебряный свиток. На нём целая вязь букв Йехули, от которых слезятся глаза и мутнеет разум, словно я вглядываюсь в туманный силуэт на горизонте.

Дверь открывает другая женщина. У неё каштановые волосы, аккуратно заплетённые в косу, словно чеснок в связку, а цвет глаз неопределённый, орехово-зелёный. В её чертах я словно в расплывчатом зеркальном отражении различаю и свои – рыжеватый оттенок волос, вздёрнутый нос, маленький беспокойный рот. И в это застывшее мгновение мне удаётся убедить себя, что я нашла отчий дом, и что эта женщина приходится мне тётушкой или двоюродной сестрой, или, может, даже родной.

– Это дом Жигмонда? – спрашиваю я голосом, сдавленным от надежды.

Женщина грустно качает головой.

– Не в Шаббос, – шепчет она и закрывает дверь.

Её отпор проникает сквозь моё оцепенение. Мне приходится сделать ещё один быстрый вдох, чтобы не заскулить, хотя я знаю, что Гашпар видит боль, отразившуюся у меня на лице. Он тянется было ко мне, раскрыв затянутую в перчатку ладонь, но потом резко отстраняется. Этот отказ от проявления доброты почти рушит меня. Я обнимала его так горячо, была с ним так близко, что он никогда больше не прикоснётся ко мне – как бывает, когда срываешь яблоко слишком рано, и оно гниёт прежде, чем ты успеваешь его съесть.

Когда я оказываюсь на пороге следующего дома, то больше не слышу шаги Гашпара за спиной.

Человек, который открывает дверь, достаточно молод, чтобы приходиться мне братом, но я не различаю в нём ни единой своей черты. На нём странная белая шляпа, похожая на женский чепчик, и она чуть соскользнула набок, когда возле уха ослабла завязка. Молодой мужчина уставился на меня, глядя несколько секунд, прежде чем ответить на мой пронзительный голос и полный отчаяния взгляд.

– Прошу, – говорю я. – Вы знаете, где я могу найти Жигмонда?

Лицо юноши бледнеет.

– Разве ты не слышала? Жигмонда забрали на суд у королевского дворца. Нандор велел взять его под стражу за то, что он работал в священный для патрифидов день.

Я врываюсь обратно в процессию празднующих; над головой клубятся и кипят грозовые тучи. Оказываюсь в потоке людей, снующих от одного рыночного прилавка к другому. Праздник Святого Иштвана, должно быть, самый крупный базарный день в году. Люди толпятся вокруг меня, сжимая в грязных кулаках монеты. Вокруг руки с буханками хлеба и длинными кольцами копчёной колбасы. Моя бедная сбитая с толку кобыла лягается и сбрасывает на землю вонючее ведро с форельими головами, от чего торговец рыбой разражается проклятиями. Кто-то продаёт пузатые мешки с красной паприкой, и этот запах прорезается сквозь все остальные, жжёт, словно соль на ране.

Гашпар протискивается сквозь толпу и умудряется поймать меня за край волчьего плаща, сдёрнув его с моей спины.

– Совсем с ума сошла? – рявкает он. – Все люди этого города – богобоязненные патрифиды, и в этот святой день их вера доведена до исступления. Они выстроятся в очередь у ворот, только чтобы доказать истовость этой веры, особенно мужчины. Для них ты прежде всего язычница, а уже потом – женщина.

Даже без плаща в толпе я выгляжу чудачкой среди угрюмых патрифидок с покрытыми головами и опущенными взглядами. Я едва слышу собственный голос за рваным яростным стуком своего сердца, когда огрызаюсь:

– А что прикажешь делать? Мой отец у Нандора.

– Я бы предпочёл, чтобы ты не была дурой, – отвечает Гашпар сурово, но взгляд у него отчаянный, умоляющий, и это заставляет меня остановиться, судорожно вздохнуть. – Если ты ворвёшься вот так во дворец, то обречёшь на смерть и нас обоих, и своего отца.

«Нас обоих». Он боится, что я разоблачу его как неудачника, который привёл не ту волчицу. Или что хуже – как неудачника, который целовал волчицу и обнажил перед ней горло, чтоб она вцепилась в него зубами. Мои страх и боль перерастают в ярость, и я больше не забочусь о достоинстве – ни о своём, ни о его.

– Неужели для тебя нет ничего более ценного, чем твоя чистота? – сплёвываю я. – Ты провёл слишком много ночей, лёжа рядом с волчицей, чтобы теперь краснеть и волноваться об этом. Я не собираюсь раскрывать тебя, так что прибереги своё жалкое возмущение при себе. Если ты прав, один из твоих высокочтимых благочестивых убийц первым вонзит клинок мне в спину, и твоя тайна умрёт вместе со мной.

Гашпар держит мой плащ в ослабевшей руке, ветер треплет его волосы, бросая пряди в лицо. В отличие от тех случаев, когда я упоминала наше свидание или его пошатнувшееся целомудрие, на этот раз его щёки не краснеют. Глаз сузился, словно щель амбразуры.

– Ты всерьёз думаешь, что меня волнует только это? – требовательно спрашивает он. – Если ты действительно намерена обречь нас обоих…

– Нет, – перебиваю я, думая о вырезанных сердцах и маминой косе в кармане. – Не нас обоих. Ты – по-прежнему Охотник, принц. Его сын. Худшее, что с тобой сделал отец, – это забрал твой глаз.

С трудом поворачиваю лошадь и лавирую в толпе. Вдалеке вырисовывается замок, похожий на огромную тёмную птицу, но он не отбрасывает тени, потому что не видно солнца. Осыпающийся камень Расколотой Башни – тёмная полоса на фоне угольно-чёрного неба.

Узкая улочка выходит на открытый двор, обнесённый воротами из чёрного дерева. Здесь празднующие толпятся так тесно, вытягивая шеи, чтобы разглядеть что-то над головой друг друга, что я не могу продвинуть лошадь дальше. Соскальзываю с седла и проталкиваюсь плечом сквозь толпы, мимо добрых патрифидок в белых чепчиках и патрифидов с мрачными потными лицами. Запах поджаристого хлеба проносится мимо меня, смешанный с чем-то более отвратительным и страшным.

Оттесняю локтем ткачиху с шестью зубами, которая хмуро смотрит на меня и в отместку царапает мне руку. Почти не чувствую, как царапнули её ногти. Я проталкиваюсь и проталкиваюсь, пока не оказываюсь в самом начале толпы, глядя на квадратный двор, мощёный грязными серыми камнями. В центре – толпа Охотников, а между ними мужчина-Йехули, стоящий на трупе убитой свиньи.

Желудок у меня сжимается при виде этой сцены. Подношу ладонь ко рту, а к горлу подступает желчь.

Руки мужчины связаны за спиной длинной потрёпанной верёвкой, натянутой от его рывков. На нём такая же странная белая шляпа, как и на том юноше, которого я видела на Улице Йехули. Отсюда я вижу край его лица, бледного, как убывающая луна. У него длинный нос и кустистые седые брови, а подбородок вызывающе вскинут, словно он не в силах даже смотреть на спёкшуюся кровь под ногами.

Во дворе стоят ещё двое мужчин. Один – сгорбленный от старости, закутанный в унылые рыжевато-коричневые одежды патрифидского святого. Он моргает своими маленькими блестящими глазками, словно коричневый крот, а пальцы сжимают железную подвеску на шее.

Второй слишком молод, чтобы быть королём, но не эта мысль занимает меня сильнее всего. Всё, что приходит на ум, – это что передо мной самый прекрасный мужчина, какого мне только доводилось видеть. Он не старше Гашпара, с красивым, почти мальчишеским лицом, а его доломан цвета бархатного тёмного вечера. Его каштановые волосы свободными кудрями ниспадают на шею, словно в насмешку над остриженными головами Охотников вокруг него. Его кожа похожа на блестящий отполированный опал, а под пушистыми золотистыми ресницами сверкают голубые глаза. Когда он улыбается, на щеках появляются неровные ямочки – крохотный изъян на идеальном лице, при взгляде на которое перехватывает дыхание. И все остальные его черты рядом с этим маленьким несовершенством кажутся лишь прелестнее.

Этот мужчина прохаживается вокруг моего отца с грацией ястреба, который вот-вот схватит свою добычу.

– Тебе есть что сказать, Жидо Жигмонд, в ответ на эти обвинения? – спрашивает он чрезвычайно учтиво, словно осведомляется о цене какого-то желанного товара. – Признаёшься, что работал в последний День Господень?

– Мне платят за работу в День Господень, – отвечает Жигмонд. – По поручению твоего собственного отца я…

Я не слышу остальное. Гашпар толкает меня в бок, и его пальцы смыкаются на моём запястье.

– Ты должна уйти, – хрипло говорит он. – Хоть раз прислушайся к моему предупреждению, волчица. Прошу, сейчас же спрячь когти.

Мои четыре пальца сжимаются в кулак. Магия Эрдёга рядом – свернулась, как змея, готовая нанести удар. Но рваное отчаяние в голосе Гашпара останавливает меня – всего на мгновение, пока толпа не толкается вокруг нас.

– Такого рода судебные процессы не являются чем-то необычным, – быстро продолжает он, пока ему удаётся меня задержать. – Но они – насмешка над самими понятиями справедливости. Мужчины и женщины Йехули обвиняются в ряде преступлений, выдуманных, надуманных, а затем шествуют в цепях, чтобы толпа скрежетала зубами. Это – простой способ завоевать расположение крестьян, которые презирают Йехули.

Мои вены наливаются льдом.

– А свинья?..

Гашпар выдыхает.

– Писание Йехули запрещает им есть свинину или прикасаться к свиньям.

И в тот миг мне кажется, что меня действительно стошнит от запаха свиной крови и внутренностей, вьющегося в воздухе тяжёлым шлейфом. Злорадный тон Нандора касается меня, словно вода в холодном ручье, и я хватаюсь за руку Гашпара, чтобы не упасть. Под моим прикосновением он напрягается, но не отшатывается.

– Он не может, – выдавливаю я. – Прошу, ты должен что-то сказать. Должен остановить его.

– Твоему отцу не угрожает ничего серьёзного, по крайней мере пока, – отвечает Гашпар, но его голос чуть дрожит. – Наше несогласие с происходящим лучше выразить у подножия трона короля или позже, когда не будет публики, перед которой можно покрасоваться. Нандор не откажется от развлечения, пока полсотни крестьян наблюдают за унижением Йехули.

То, как ровно звучит его голос, как скупо разумно его предложение, заставляют мой взор помутиться от ярости. Нандор вполне мог бы быть Вираг, нависшей надо мной со своим тростниковым хлыстом, или Котолин – в них в глазах плещется тот же яд ликования. Выпускаю руку Гашпара со всей возможной резкостью, надеясь, что оставила следы.

– А ты способен пошевелиться и предотвратить несправедливость, только когда никто не смотрит? – спрашиваю я со всей возможной злостью, какую только могу из себя выжать. – Неудивительно, что народ предпочитает Нандора… он хотя бы не трус.

– Я полагаю, трус – это любой, кто действует предусмотрительно, а не бросается в пасть зверя, чтобы только доказать свой героизм? – Глаз Гашпара чёрный как смоль. – Выживание в Кирай Секе – это испытание на хитроумие, а не на храбрость. Ты не протянешь здесь долго, если не поймёшь этого.

Его слова пронизаны отчаянием, искренним беспокойством, но я слишком зла, чтобы это тронуло меня. Слишком долго я ползала на коленях, и за это никогда не получала милосердия. Бормотание толпы становится всё громче – словно стая птиц, взмывающих в серое небо. А Нандор всё улыбается и улыбается, пока свиная кровь пропитывает сапоги моего отца.

– Хватит! – слово срывается непроизвольно, прежде чем я успеваю подумать и остановиться. И, поскольку я уже начала, то повторяю: – Хватит! Отпусти его.

Зрители замолкают. Нандор поднимает взгляд, оглядывая толпу, пока наконец не натыкается на меня. Его глаза сияющие, смеющиеся. Миг он рассматривает меня, сморгнув, а затем переводит взгляд на Гашпара.

– Это иллюзия Танатоса? – спрашивает он, делая паузу, хотя на этот вопрос никто не должен отвечать. – Или мой брат вернулся, да не один, а с волчицей?

Нандор отходит от моего отца и направляется к нам. Инстинктивно моя рука тянется к ножу, но в следующий миг я вспоминаю, что нет ни ножа, ни косы, ни монеты.

Мои четыре пальца раскрываются, словно лепестки цветка, когда Нандор приближается. Если он потянется ко мне, я схвачу его первой и посмотрю, на что способна сила Эрдёга. Но здесь, когда он под охраной четырёх Охотников, на глазах у толпы патрифидов, я вдруг понимаю, что этого будет недостаточно. Этого просто не может быть. Прекрасный мужчина приближается ко мне, его взгляд словно пронзает мою кожу, и наконец я понимаю все страшные предупреждения Гашпара.

И всё же, когда Нандор останавливается перед нами, он, кажется, вообще не смотрит в мою сторону. Вместо этого он обнимает Гашпара.

– Добро пожаловать домой, – говорит он. Его голос приглушён из-за меха шаубе брата.

Гашпар ничего не говорит. Он застыл в объятиях Нандора. Рот его брата – слишком близко от синяка на шее. В груди становится тяжело, дыхание делается быстрым и прерывистым. Гашпар высвобождается из рук брата так быстро, как только может.

– Должно быть, это та самая волчица, которую хотел получить отец, – произносит Нандор. Он берёт меня за подбородок, проводит длинными пальцами по щеке. – Грубовата, как все волчицы, да и на вид не то чтобы красива.

Его большой палец скользит по моей губе. Я не в силах смотреть в сторону, лишь слежу за его чарующим змеиным взглядом. Думаю о том, не откусить ли ему большой палец, как я откусила ухо Пехти. Представляю, как он кричит и ищет потерянный палец среди брызг крови, заикаясь от боли. Но именно это глупое порывистое и торопливое действие убьёт меня быстрее.

Тем не менее я отшатываюсь от него, сжав четыре пальца.

– Ты же знаешь, отец хочет, чтобы его волчицы были нетронуты, – говорит Гашпар своим ровным царственным голосом, тем же тоном, который всегда заставлял меня мрачнеть и вздыбливать шерсть. В его взгляде лишь мельком отразилось беспокойство.

– Я также знаю, что отец хочет, чтобы его волчицы были молчаливы и запуганы, – говорит Нандор и указывает на меня взглядом. – Ты ворвалась во двор перед замком в самый разгар нашего празднования Дня Святого Иштвана, само воплощение варварства. Больше волчица, чем девушка. Скажи мне, какое тебе дело до судьбы этого Йехули?

Я бы могла его убить – или по меньшей мере попытаться. Нити Эрдёга обвивают моё запястье. Но даже если бы мне это удалось, если бы он сгорел, словно дерево, поражённое молнией, от одного моего касания, я бы не сбежала из города живой. И что тогда? Кехси покарают за моё преступление, а потом и Йехули, как только король узнает, что я – одна из них.

В этот миг я – ничто для этого блистательного будущего принца. В его глазах я стою меньше, чем грязь на его сапогах, – но мой следующий шаг решит судьбу двух народов, целого селения и каждого дома на той длинной серой улице.

Мой рот безмолвно открывается, потом снова закрывается. После всех недель, которые я провела, упрекая Гашпара за его почтительность, за то, как легко у него подгибаются колени и склоняется голова, я понимаю теперь, что на самом деле он умнее меня. Что за дурная птица станет клевать своего хозяина между прутьями клетки?

Меня опутывает ужас, тяжёлый, как пропавший волчий плащ.

– Что ж, хорошо, – говорит Нандор. – С волчицами мы поступаем так же, как с мразью из торговцев Йехули.

Толпа скандирует, ликует, кричит, и слюна пенится на их открытых ртах. Я вспоминаю чёрные щёлкающие пасти волков, шныряющих по окрестностям Кехси в самые холодные дни глубокой зимы. Они наблюдают, рычат, ожидают, пока кто-нибудь не забредёт слишком далеко в лес.

Я колеблюсь между тем, чтобы отступить, и тем, чтобы прыгнуть вперёд, и в этот дикий захватывающий момент нерешительности вдруг встречаюсь взглядом с отцом, через широкое плечо Нандора. Его глаза пустые, словно два озерца на морском берегу в полночь, во время отлива – в них нет даже крохотной звёздочки узнавания. Я смотрю на незнакомца. Я собираюсь погибнуть за человека, который даже не узнал меня.

Голос Гашпара перекрывает шум.

– Волчица – добыча отца. Он сам решит, что с ней делать.

Но Нандор лишь поднимает руку и подзывает кого-то. Охотники спускаются все сразу – словно вороньё, слетающееся к трупу. Всё, что происходит дальше, я вижу вспышками. Взмах чёрного шаубе – не Гашпара – и металлический блеск топора. Ослепительная улыбка Нандора. Моя перепуганная лошадь бросается в толпу с оглушительным ржанием, вздымая бока. Рука Охотника, затянутая в перчатку, упирается мне в горло, заставляя опуститься на землю, и мои волосы задевают грязные булыжники.

С усилием поднимаю взгляд. Нандор подходит к моей кобыле, успокаивая её. Та замирает, позволяя ему погладить её морду, потом широкую шею.

– Какое прелестное животное, – тихо говорит он. – И шкура белоснежная. В наших конюшнях нет лошадей такой масти. Я ценю уникальную незапятнанную красоту.

Топор Охотника скользит меж моих лопаток.

– Куда её отвести, милорд?

Если они называют его лордом, то как же обращаются к королю?

– Туда же, куда мы отводим всех волчиц, – отвечает Нандор срывающимся от нетерпения голосом.

Толпа всё ещё скандирует, слова сливаются воедино, но я не слышу ничего, кроме приглушённого шума, вводящего в забытье. Сквозь спутанные волосы смотрю, как Нандор берёт поводья моей лошади и ведёт её к дверям дворца. Над головой бурлят грозовые тучи, хмурясь, словно они – огромный чёрный лоб Иштена. Тусклый луч проникает сквозь завесу облаков, запутавшись в волосах Нандора, очертив его красивый профиль, что белее шкуры моей кобылы. Я помню, как Сабин рассказывала, что он выкарабкался из-подо льда, а затем снова поднялся, словно его сердце никогда не останавливалось.

Сейчас я почти готова в это поверить. В его глазах до сих пор стынет лёд, словно смерть жила с ним все эти годы.

Я не могу изогнуть шею настолько, чтобы увидеть лицо Гашпара, но он стоит рядом со мной, неподвижный и молчаливый. Ниже пояса он выглядит как любой другой Охотник, укутанный в свой чёрный шаубе, обутый в кожаные сапоги с шитьём. Над трупом свиньи вьются мухи, кружат над окровавленными бороздами у выколотых глаз. И тут я слышу шаги отца, затихающие, словно кто-то уводит и его.

Охотник набрасывает мне на голову капюшон, закрывая глаза, и уводит в путешествие по подземельям, от которого кружится голова. Мне почти хочется расхохотаться, когда он срывает покров – подземелья тёмные и сырые, потолки скользкие от протухшей воды, а стены покрыты сине-белыми пятнами плесени. Но я не вижу ничего хуже этого. Я представляла себе какие-то особенные пытки, предназначавшиеся специально для волчиц.

Охотник толкает меня в камеру и запирает ржавую решётку. Слышу, как его шаубе скользит по грязным лужам, как он поднимается по кривым ступеням, оставляя меня одну в маслянистом пятне тусклого света факелов.

Оскальзываюсь и падаю на колени, в грязь и копоть, прижимаясь щекой к покрытой плесенью стене. Даже после всего я удивляюсь тому, как легко заплакать. Плачу так горько, что уверена – кто-то вот-вот придёт и перережет мне горло, только чтобы я заткнулась. А когда успокаиваюсь, то почти молю, чтобы кто-то в самом деле пришёл и сделал это, потому что представляю маму в этой самой камере. Мой разум вызывает к жизни смутные воспоминания о её теле, искажая форму так, что она становится моей. Маленькая, запуганная, стоящая на коленях. Мне кажется, что я вот-вот нащупаю прядь её мягких рыжих волос, закопанных в грязи, или белую ключицу.

Так я и засыпаю, свернувшись калачиком вокруг призрака моей матери.

Глава четырнадцатая

– Ивике.

Просыпаюсь от звука своего имени; Гашпар стоит снаружи моей камеры. На локте у него висит мой плащ; волк смотрится обмякшим и ещё более мёртвым, чем обычно. Отираю грязь с лица и поднимаюсь, чувствуя, как подгибаются колени.

– Вот, я тебе принёс, – говорит он, просовывая мой плащ сквозь прутья.

В маслянистом свете фонаря его лицо кажется расколотым надвое: одна половина – золотая, другая сокрыта во тьме. Его здоровый глаз скрыт в тенях, так что мне приходится читать выражение его лица по сжатым челюстям и линии побелевших губ.

Свет факелов пляшет на лезвии его топора, влажно поблёскивающего.

Очень медленно забираю у него свой плащ. Обыскиваю карманы, но ножа там нет.

– Мне пришлось его забрать. – Его голос такой резкий и острый, что кажется способен рассечь прутья решётки. – Я не хочу волноваться о том, что ты снова попытаешься сделать что-нибудь ужасно глупое.

– Как безумно благородно с твоей стороны.

Мои слова отскакивают от него, как стрелы от стального нагрудника. Он не двигается. Мои коса и монета всё ещё лежат в карманах, но из них словно выпито всё тепло. Когда я провожу пальцем по рельефному краю монеты, то вспоминаю лишь пустой взгляд отца и чуждую форму его носа и рта. В толпе мы бы даже не заметили друг друга.

– Значит, ты покончила со своим рычанием и возмущением? – спрашивает Гашпар, но в его голосе нет доброты. – Я говорил тебе, что произойдёт, если ты явишься в город. Если спровоцируешь Нандора.

– Ты всё равно собирался привести меня сюда! – выпаливаю я. – Если бы твоих людей не убили, если бы ты не понял, что я – не видящая, ты привёл бы меня и бросил к ногам своего отца, и позволил бы ему делать всё, что ему вздумается. С каких это пор ты стал испытывать угрызения совести за то, что хватал девушек и связывал, привозил их к своему королю, как овец на бойню? С тех пор, как почувствовал вкус моих губ или как ощутил моё тело под плащом?

Я рассчитываю, что это выбьет его из колеи. Так и происходит, но лишь на мгновение. Стиснутые зубы сгоняют румянец с его щёк.

– Если бы я хотел, чтоб ты погибла, я бы позволил Пехти убить тебя. Позволил бы тебе утонуть подо льдом. И не стал бы останавливать тебя, когда ты пожелала вмешаться в лживый суд, затеянный Нандором, – говорит он. – Я мог бы передать тебя Миклошу и Фарентсу. Если б их не связывала вассальная клятва моему отцу, знаешь, что они бы с тобой сделали?

Сердца и печень на городских воротах. Вспоминаю, как толпа плотно обступала меня, как пенилась слюна на их распахнутых ртах. Моя пятипалая рука сжимает железные прутья. Неважно, насколько остры мои когти – тысячу глоток мне перерезать не под силу.

– У тебя нет ни толики здравого смысла, – продолжает Гашпар своим тоном заносчивого принца. Несмотря ни на что, я вижу, что часть его наслаждается этой возможностью наказать меня. – Разве не понимаешь, что ты натворила? Половина Кирай Сека теперь видит в тебе злобную волчицу, и ненависть Нандора кажется им куда более оправданной, чем когда-либо.

Я знаю, что его слова правдивы, но всё, что я испытываю, – это боль и беззубый гнев. С таким же успехом я могла бы вернуться в хижину Вираг, и мои бёдра снова бы горели под ударами её плети.

– Ты мог бы сделать хоть что-то, – цежу я. Когда я вспоминаю его окаменевшее молчание, то, как он смотрел, когда Охотники утаскивали меня, и даже руку не поднял, чтоб остановить их, – это обжигает меня сильнее, чем сотня вспышек синего пламени. – Ты не сказал Нандору ни слова против, когда он заполучил меня. Ты говорил, что я погубила тебя, но ты явно всё тот же самовлюбленный принц, которым всегда был, облачённый в свои иллюзии о благочестии. Что ж, прошу прощения, милорд. Я бы вернула каждый поцелуй, если бы могла. К счастью для тебя, как только я умру, тайна твоего нарушенного обета умрёт вместе со мной, и ты снова сможешь притворяться, что ты – самый чистый и благородный Охотник из всех ныне живущих.

Я не уверена, сколько из сказанного мной – правда, а сколько – мои горькие сомнения и надежда, что хоть одно из этих жестоких колких слов попадёт в цель. Гашпар делает короткий вдох, его кадык подёргивается, а затем он ступает в свет. Его взгляд полон яда, но это плохое прикрытие для горя. И хотя я должна быть удовлетворена тем, что мои шипы вонзились в него, моя кровь леденеет.

– Ты не понимаешь, – каждое слово даётся ему с трудом, словно он правда думает, что я слишком глупа, чтобы понять их смысл. – Если б у Нандора было хоть малейшее подозрение, что ты вообще можешь быть мне небезразлична, он бы замучил тебя до смерти или довёл до безумия, просто чтобы насладиться, что что-то у меня забирает.

Я смотрю на него долгим взглядом, сглатывая ярость. Вспоминаю, как он обнимал меня долгими ночами в Калеве, о том, как его губы нежно касались моей шеи, но от этого всего мне снова хочется плакать, когда я вижу, как он смотрит на меня сейчас – словно я безнадёжно обречена.

– У тебя хорошо получилось притворяться, – говорю я. – Даже я вполне поверила.

Его губы кривятся с горечью.

– Тебе будет намного легче отстоять своё дело перед моим отцом. Он терпим к язычникам, в отличие от Нандора.

Слово «отец» пронзает меня, словно меч.

– Где Жигмонд?

Гашпар отводит взгляд. Мерцающий свет факела скачет по стенам, прыгая за тенями. Наконец он отвечает:

– Нандор всё ещё развлекается.

Меня захлёстывает слепая ярость, словно удар бледной молнии. Бросаюсь к нему. Прутья тщетно гремят между нами, и в уголках моих глаз скапливаются слёзы.

– Зачем вообще возвращаться, раз всё равно не высовываешься и выполняешь приказы, как какой-нибудь слабый никчёмный Охотник? – рычу я. – Что за принц подчиняется воле своего брата-бастарда? И что за принц будет бездействовать и молчать, как побитая собака, когда его люди – и да, Йехули – это тоже твои люди, во что бы они ни верили! – страдают? Ты ничем не лучше любого солдата, который разлучает матерей и детей.

– Хватит, – выплёвывает Гашпар. – Ты была бы уже мертва, волчица, если б я не…

Он осекается, замолкает. Пока он говорил, я протянула руку и схватила его за запястье. Под моими пальцами его голая кожа, покрытая белыми шрамами, – между краем рукава и перчаткой.

– Мне не нужен нож, чтобы ранить тебя, – шепчу я.

Гашпар не двигается, встречается взглядом с моим, чёрный глаз смотрит пристально. Вижу тень человека, которого знала во льдах и в лесу, – этот обузданный пыл и подавленная боль.

– Так сделай это, – говорит он без тени страха. И это – первый раз, когда я вижу его смелость с того самого момента, как мы добрались до города.

В кратчайший миг я испытываю неосознанное желание потянуться к его горлу, где всё ещё пульсирует фиолетовая печать моего поцелуя, но я не уверена, хочу ли я задушить его своей нежностью или своей ненавистью. Выпускаю его запястье, чувствуя, как кожу покалывает.

– Сдержи одно обещание. – Мой голос так сильно дрожит, что мне приходится сглотнуть, прежде чем я могу продолжить. – Расскажи мне, что твой отец делает с волчицами, которых забирает.

Гашпар опускает взгляд; отблески факела больше не горят в его глазу. Долгое время слышен лишь звук воды, капающей с покрытых плесенью стен, и отдалённый звон цепей другого заключённого. Укутанная своим волчьим плащом, обхватываю себя руками, словно могу удержать себя от распада, словно могу удержать то, что рвётся наружу.

– Прости, – наконец произносит Гашпар. И именно его отказ, это крохотное предательство ранит больнее всего.

Не знаю, сколько часов прошло, когда за мной приходит ещё один Охотник, но я уже смирилась с тем, что умру. Это тот самый Охотник из двора, лысый, как подгнивший персик, с кривым полусрезанным носом. Рядом с ним – трясущаяся, худенькая как сосулька девица в домотканом платье служанки. Она кротко смотрит на меня поверх края ведра; половина её лица похожа на восходящую бледную луну.

– Ты хуже всех, что мне попадались, – говорит Охотник.

И я не знаю, что он имеет в виду под «хуже» – безобразнее? Грязнее? Безнравственнее? Или всё вместе? У меня едва хватает сил, чтобы оскалиться в ответ.

– Лойош, не зли её, – протестует служанка. Я вижу, что она беспокоится не о том, чтобы ранить мои чувства, а о том, что я могу наброситься на неё в гневе. И за это я едва ли могу её винить – выгляжу я, наверное, ещё хуже, чем пахну, и я чувствую себя скованным, преследуемым и голодным созданием.

– Волчиц невозможно ранить, Рика, – упрекает Охотник. – Это бездушные твари, не мягче и не мудрее, чем те, чьи шкуры они носят.

Но Рика по-прежнему смотрит на меня широко распахнутыми глазами. У неё северное имя и лицо северянки, бледное, как очищенное яблоко. Калева далеко отсюда, и мне невольно жаль её – в основном потому, что ей выпала неудача пререкаться со мной.

– Мыть её – пустая трата воды, – говорит Лойош. – Но было бы большим оскорблением для короля представить её ему в таком виде.

Я подумываю ранить его или убить, но эта мысль мимолётна. Такой шаг не поможет мне сбежать, а лишь докажет, насколько я отвратительна, тем, кто уже и так питает ко мне отвращение. Я сижу в своей камере неподвижно, молча, когда Лойош распахивает дверь. Рика подходит ко мне с храбростью не большей, чем у пугливой лесной мыши. Я почти вижу, как подёргиваются усики.

– Пожалуйста, – пищит девушка. – Он будет в ярости, если ты этого не сделаешь…

Рика ставит ведро передо мной и прячется за спиной Лойоша. Я опускаю руки, наблюдая, как кусочки грязи отслаиваются с моих пальцев и плывут по воде, точно дохлые мухи. Вода такая холодная, что жжётся, но я вытираю щёки и нос, и даже смываю грязь, засохшую за ушами. Почему бы не умереть с сияющим розовым лицом?

Был ли у мамы шанс умыть лицо перед тем, как её убили?

Мне принесли костяной гребень, чтобы я расчесала спутанные волосы, и новую тунику из колючей шерсти, которая, как я знаю, будет мне слишком тесной, поэтому я качаю головой. Рика закусывает губу, глядя на меня так, словно вот-вот расплачется, так что я всё равно надеваю тунику, оцепенело сморгнув, когда на бедре разрывается шов.

– Ты не похожа на чудовище, – шепчет она себе под нос.

Я вспоминаю, сколько раз просыпалась в поту с криками, когда мне снились кошмары об Охотниках с блестящими острыми когтями под чёрными перчатками и не менее острыми клыками, и задаюсь вопросом, видят ли добрые патрифидские девушки вроде Рики такие же сны о волчицах, пожирающих их.

– Пошли, – коротко говорит Лойош, тыкая меня обухом своего топора.

На этот раз никто не натягивает мне на глаза капюшон, когда Лойош выводит меня, босую, из подземелья. Мы сворачиваем в длинные коридоры, изгибающиеся зловеще, словно змеиные языки. Маленькие квадратные окошки подмигивают звёздным светом – за то время, что я провела в подземелье, вечер уже сменился ночью. Наконец арочный дверной проём открывается, словно мрачно искривлённый рот, и мы оказываемся в Большом Зале.

На пиршественных столах уже поданы запечённые лебеди – шеи у них изогнуты, словно руки в белых перчатках, а клювы нетронуты. На блюде – жареный кабан с зелёным яблоком во рту; его бок вскрыт, обнажая начинку из сушёных вишен и цепочки сосисок. В центре два огромных пирога, вылепленные в форме двойных корон, и тарелки супа из красной смородины цвета озера на рассвете. Гашпар был прав – здесь нет крестьянской еды.

Гости-патрифиды поднимаются, когда я вхожу, и перешёптываются – словно прилив шелестит. У всех женщин покрыты волосы, а на головах платки или прозрачные вуали или дурацкие, похожие на коробки, шляпки, а каждый мужчина одет в шёлковый доломан, стянутый тканым красным поясом. Мужчины в Кехси носят такие же вышитые пояса, чтобы отпугивать лесных демонов, которые путают красное с кровью и думают, что их возможные жертвы уже мертвы. И в тот миг мне хочется смеяться при виде того, что эти набожные патрифиды тоже носят такие пояса, пока я не осознаю, что я и есть то зло, которое они пытаются держать в страхе.

Я, должно быть, замедлила шаг, потому что Лойош ещё раз резко меня толкает.

Над головой покачиваются железные люстры; пламя свечей мигает, словно тысяча глаз Эзер Сема во тьме. Моё сердце в смятении, когда я устремляю взгляд на помост впереди, где стоит длинный стол, накрытый белой скатертью. Вокруг – шесть стульев, а в самом центре, возвышаясь над белым покровом, словно дерево в снегу, стоит резной деревянный трон.

Сейчас трон пуст, но на пороге за помостом появляется группа фигур – сначала трое мальчиков, самому младшему из которых – не больше двенадцати. Все они одеты в изумрудно-зелёные доломаны. У одного из них светлые, словно покрытые инеем, волосы северянина; он нервничает, как оленёнок-альбинос, трепещущий под пристальным взглядом охотника. У другого – такие же каштановые волосы, как у меня, завивающиеся вокруг чересчур больших ушей. У последнего волосы цвета бука, с более тёмными каштановыми прядями. Это – юные внебрачные сыновья короля, все рождённые от разных матерей.

Нандор вышагивает за ними, и при виде его все гости вскакивают так быстро, что спотыкаются и наталкиваются друг на друга, словно стая украшенных драгоценностями птиц, когда выкрикивают свои благословения и молитвы. Нандор одет в доломан цвета слоновой кости с золотом. Интересно, он надел его уже после того, как омыл руки от крови моего отца?

Я не позволяю себе думать, что увижу здесь Гашпара, но он входит через арку последним, склонив голову, глядя на какую-то невидимую тропу, ведущую к помосту. Его чёрный доломан застёгнут до самого подбородка, скрывая синяк, который я оставила ему на шее. Он садится на самый дальний от кресла стул, рядом с мальчиком с волосами цвета бука, и улыбается младшему брату так нежно, что у меня перехватывает дыхание.

Я хочу, чтобы он поднял взгляд и увидел меня в толпе, с топором Лойоша, приставленным к моей спине. Не осмеливаюсь издать ни звука, но смотрю на него так пристально, словно могу заставить его посмотреть на меня, увидеть, что сделала его трусость.

Лойош подталкивает меня в угол зала, где я могу спрятаться за кованым железным канделябром. Снова задаюсь вопросом, стояла ли мама на этом самом месте в Большом Зале короля, с дрожащими коленями, в ожидании смерти. Эта мысль проносится словно ветер, раздувающий полог шатра, и оставляет меня раненой, поверженной.

Хочется плакать, чтобы кто-то успокоил меня – пусть это даже будет небрежное утешение от Вираг, когда её шесть пальцев грубо гладили меня по волосам, – но я не позволю всем этим патрифидам увидеть мои слёзы.

Нандор поднимается, и хихикающие гости тут же замолкают – словно кто-то задул свечу.

– Его Величество король, – провозглашает он. – Наследник престола Аве Иштвана, кровный вождь Племени Белого Сокола и всех его земель, благословлённый милосердной дланью Принцепатрия. Преклоните колени перед ним и перед вашим богом. Кирай Иш Сентшег.

– Кирай Иш Сентшег, – тихо повторяют все гости и опускаются на колени.

Всю жизнь я провела, питая к королю яростную слепую ненависть, и когда наконец вижу его, то не знаю, что думать и чувствовать. Он мог бы оказаться не таким чудовищным, как рисовало моё воображение, потому что даже самые ужасные чудовища, вроде драконов, выглядят всего лишь как люди. Король Янош не высокий и не низкий, не толстый и не худой. Он выглядит как человек, который отрастил длинную седую бороду именно для того, чтобы скрыть слабый подбородок. На нём изысканный доломан, расшитый золотом, а поверх надет бархатный ментик с меховой оторочкой, рукава которого спускаются до каменного пола.

Я почти не замечаю его корону. Это нелепая, странно перекошенная штука, выбеленная до оттенка между жёлтым и белым, – не грандиозная корона, усыпанная драгоценными камнями. Она состоит из тысячи крошечных кусочков, скреплённых между собой, и я не могу сказать, из чего она точно сделана, пока не смотрю на свою руку, лихорадочно сжимающую край слишком тесной туники.

Король Янош носит корону из ногтей.

В дымке света свечей я неотрывно смотрю на ногти в короне короля. Между ними тончайшие полоски крови, в тех местах, где кость отделили от кожи. Пытаюсь найти среди них мамины ногти, но сейчас слишком темно, да и я забыла, как выглядели её руки, не говоря уже о ногтях. Они были длинные и элегантные, как у Котолин? Или короткие, обгрызенные до кончиков пальцев, как мои? Эти люди сначала убили её, прежде чем вырвать её ногти, или сдирали их, пока она была всё ещё жива, сбрасывали их, точно панцири насекомых, слушая, как она скулит?

Король Янош поднимает руку; пальцы унизаны золотыми кольцами. Холодные свечи на праздничных столах вспыхивают пламенем, фитили чернеют. Среди гостей поднимается рокот шепотков – кто-то говорит одобрительно, кто-то – сдержанно, как воин, восхищённый особенно ужасным убийством, совершённым его соратником. Король складывает ладони – кольца звенят, а ножи, вилки и ложки на столах перед нами сияют. Серебряная посуда блестит ярко, как лезвия клинка.

Он куёт.

Я никогда раньше не видела, чтобы это делал Охотник, а с уст короля не слетел даже приглушённый шёпот молитвы. Гости теперь сверкают глазами, словно хищные звери из своих нор.

Зал начинает сужаться, огоньки свеч кружатся передо мной, и перед глазами темнеет. Моё сердце колотится – как пульсация крови под синяком. Я пытаюсь сосчитать, сколько волчиц забрали из Кехси. По одной раз в два-три года, за все годы, что Янош был королём. Получается двенадцать девушек, не считая меня.

Двенадцать девушек. У каждой – по десять ногтей. Достаточно ли этого, чтобы склеить костяную корону короля Яноша? Достаточно, чтобы высосать магию из холодной кожи жертв и дать королю силу, которой он так жаждет?

Король садится и кашляет в роскошный рукав своего ментика. Закончив, он произносит флегматично:

– А теперь пусть войдут графы.

Встаю на цыпочки, всё ещё чувствуя топор Лойоша между лопатками, и ожидаю, когда появятся ещё мужчины, укутанные в шёлк и бархат. Но первый вошедший одет просто, в коричневую языческую тунику и шерстяной плащ. Узнавание сменяется ужасной горечью, словно откусываешь от яблока за миг до того, как почувствуешь гниль внутри. Голову мужчины венчает убор из рогов, а двое мужчин рядом с ним ведут крупного оленя, чьи собственные рога спилены до печальных пеньков. Олень напрягается в своих путах; его шерсть липкая от крови там, где в шкуру врезается верёвка.

Мой желудок наполняется льдом. Сарвашвар когда-то был землёй Племени Оленя, и его граф приходится правнучатым племянником вождю. Сейчас он одет в точности как вождь племени, хотя с тех пор было принято так много законов, запрещающих поклонение нашим богам.

Оленя подводят к помосту, ставят перед королём. Его глаза – два озера, чёрных, словно безлунная ночь, и в них отражается пламя свечей. Охотник с отрезанным ухом отступает от стены с топором наготове.

Кровь брызгает на белую скатерть, едва не задев самого короля. Брызги касаются рукава доломана Нандора, оставляя след как на салфетке, смоченной в вине. Когда олень падает, гости снова оживают – словно чаша весов падает, а потом снова поднимается под весом второго точно такого же камня. В воздухе чувствуется их одобрение.

Охотник утаскивает оленя. У меня щиплет в глазах и горит горло, но вот входит следующий гость – граф Калевы, одетый в чёрный медвежий плащ, в сопровождении какого-то несчастного побритого создания, которое могло бы быть братом или сестрой Биэрдны. Медведь издаёт отчаянные стоны, сопротивляясь до тех пор, пока на него не опускается топор Охотника. А после он задыхается в крови, раскинув жалко подёргивающиеся лапы.

Следующим входит граф Форкошвара. Его лицо я узнаю, хотя никогда не видела раньше. Он укутан в красновато-коричневый волчий плащ. Я едва могу смотреть на остриженного скулящего пса, которого тащат за собой солдаты, – на создание, которое любой зрячий не мог бы назвать волком. Лысый хвост хлещет из стороны в сторону, зубы скрежещут по кожаному наморднику.

Я видела, как умирают звери. Я сама убивала их – птиц и кроликов, и подлых шипящих барсуков с белыми мордами, которые имели наглость воровать еду из наших зимних овощных кладовых. Я даже видела, как убивают человека, как меркнет свет в его безумных глазах. Но на это я смотреть не могу. Зажмуриваюсь, но когда хочу отвернуться, Лойош резко толкает меня в спину, а затем сжимает мою голову рукой, затянутой в перчатку, и поворачивает моё лицо к помосту.

Волк умирает с воем. К этому времени кровь так сильно пропитала каменный пол, что какой-нибудь служанке, видимо, потребуется полтора дня, чтобы вычистить пятна, а потом ещё столько же, чтобы оттереть собственные вымокшие в крови ладони. Пытаюсь встретиться взглядом с Гашпаром, но он неотрывно смотрит на свой кубок, на свою пустую тарелку, закрыв ладонью глаза младшего брата.

И хотя я знаю, что будет дальше, мне приходится поднять руку, прикусить костяшки пальцев, чтобы не закричать. В зал врывается граф Акошвара в плаще из белых перьев, сверкающих в свете свеч. Он сам несёт золотую клетку, внутри которой сидит ощипанный сокол, вздрагивающий, тощий, похожий на чей-то ужин. Я рыдаю, зажав рот ладонью, чувствуя вкус своей солёной влажной кожи.

Граф Акошвара не является истинным наследником Племени Белого Сокола. Мало кто помнит, что святой Иштван родился с языческим именем (которое ныне вымарано из всех архивов и которое закон Рийар запрещает произносить вслух), потому что его дед, язычник, был кровным вождём.

Король откашливается, но ничего не говорит, только кивает.

Нандор наблюдает за всем блестящими стеклянными глазами, голубыми с более бледным ободком – словно иней, наросший вдоль оконной рамы. Он берёт со стола нож, выкованный королём несколько минут назад, и легко сходит с помоста. Сокол бьёт лысыми крыльями, хрипло крича.

Нандор просовывает нож сквозь прутья клетки и вонзает в обнажённую грудь птицы.

Сокол умирает медленно, заливая пол клетки розовым – словно птенец в гнезде, снова ставший маленьким после смерти. Слёзы текут по моим щекам. Нандор бросает нож на пол, и тот стучит по камню, впитавшему кровь. Подняв голову к Верхнему Миру, он произносит:

– Да умрут старые традиции, а вместе с ними и ложные боги.

Глава пятнадцатая

В гуле одобрения, полного слезливых молитв, Нандор поворачивается и устремляет взгляд на меня. Его глаза, жуткие в своей двухцветной голубизне, бледные и яркие, как кварц, блестящий в устье пещеры, – словно лёд никогда не покидал его. Лойош наносит мне жёсткий удар обухом топора, я спотыкаюсь и падаю на колени перед помостом – перед Нандором. Где-то на краю восприятия жужжат голоса, гнусавые и разрозненные, словно гул насекомых. Пытаюсь выхватить слово, фразу, хоть что-то.

– Чудовище, – говорит женщина в белой, похожей на коробку, шляпе.

– Язычница, – говорит мужчина в пепельно-сером доломане.

И ещё дюжина голосов повторяет: «правосудие, правосудие, правосудие».

Крёстный Смерти вспорет меня, как ворона на ритуальном столе авгура.

– Твой народ требует правосудия, – говорит Нандор, глядя на отца. – Ты ответишь им?

Король несколько мгновений смотрит на меня, но вместо того, чтобы кивнуть в знак согласия, произносит:

– Подойди сюда, сын мой.

Расслабив плечи, Нандор возвращается на своё место за столом, и я замечаю, как уголки его рта мрачно подрагивают. Палец поглаживает край пустой тарелки. Я вспоминаю, как Гашпар говорил, что Нандор сделает ход против отца на пиру в честь Святого Иштвана, и ловлю себя на том, что соизмеряю расстояние между рукой Нандора и его ножом.

– Гашпар привёз эту волчицу из своего дальнего путешествия в Кехси, – говорит король и делает паузу, вытирая со лба влажный пот. – Мне сказали, что она – не видящая, но может статься, она наделена силой в одном из трёх других даров.

Некоторые ногти в короне короля трескаются, желтеют. В конце концов они рассыпятся в пыль, и тогда ему потребуется больше тёплых тел волчиц.

– Отец… – начинает Нандор, но король вскидывает руку.

– Принесите мне кусок угля и немного растопки, – изрекает он.

Охотник с отрезанным ухом на миг исчезает, а возвращается уже нагруженный углём и дровами. Теперь я узнаю в нём того самого Охотника, который говорил с Гашпаром: Фарентса. Он мрачно бросает дрова передо мной, а потом хватает меня за руку и открывает, вкладывая уголь в мою ладонь. На его щеках и лбу пролегают складки отвращения.

– Что ж, давай, – король Янош распрямляется, моргает, глядя на меня. – Покажи мне, какой магией наделили тебя твои боги. Разожги огонь этими дровами.

Глаза у короля карие, а не голубые, а лицо – почти такое же уродливое и постаревшее, как у Вираг. Но в этот миг я готова поклясться, что он похож на Котолин, нависшую надо мной с угрозой смерти и требующую невозможного.

Беру какой-то расщеплённый кусок древесины и провожу пальцем по всей длине. Я делаю это дважды, трижды, пока король не издаёт недовольный звук и не качает головой.

– Очевидно, не огнетворица, – говорит он. – Тогда возьми этот уголь, волчица, и преврати его в железо или в серебро.

Сжимаю уголь в своей четырёхпалой руке, и на ладони остаются чёрные ручейки. Король Янош уже видел языческую магию; видел, как дюжина волчиц жалась перед ним, словно скот на базаре, корчилась, чтобы доказать ценность своей смерти. И потому я начинаю петь тихо – ровно настолько, чтобы мои слова достигли длинного стола короля.

«Первым пришёл Король Иштван. Плащ его бел, точно снег.

Следом был сын его, Тудор. Пламя на Север принёс.

После был Геза, он – третий. С длинной седой бородой.

Янош – король наш последний… Сын его – Фекете, принц».

Пропевая эти слова, я смотрю на Гашпара, и мой взгляд непоколебим – я словно бросаю ему вызов, чтобы он отвёл взгляд. Он обнимает своего младшего брата, стискивая в кулаке ткань зелёного доломана мальчика. На его лице нет фальши, нет притворного придворного равнодушия. Его глаз блестит от тоски, но он всё ещё не говорит ни слова. Интересно, когда я буду умирать, он вспомнит, как нежно целовал мою шею – ту самую шею, которая раскроется под клинком его отца кровавым цветком.

Когда я заканчиваю песнь, уголь всё ещё закопченный и чёрный.

– Нет таланта к ковке, – бормочет король. – Ну что ж, может быть, ты целительница. Эй, Охотник, подойди.

Он жестом подзывает к себе Лойоша, который стоит у стены, похожий на тень. Охотник выступает вперёд и склоняется перед королём в низком безмолвном поклоне.

– Твоё лицо, – говорит король.

Мне кажется, меня сейчас стошнит, когда я прижимаю почерневшую ладонь к щеке Лойоша, к багровому остатку его носа, к шраму, рассекающему его лоб надвое. Всё это время Лойош дышит, как разъярённый бык. Его кадык дёргается, руки сжаты в кулаки, и он, конечно же, мечтает вместо этого стиснуть мне горло.

Но не нарастают новые мышцы, чтобы снова сделать его нос целым, и новая кожа не натягивается поверх ужасного шрама. Лойош отстраняется от меня, сплёвывая и тяжело дыша, а я отшатываюсь на глазах у всех этих гостей-патрифидов.

Король резко выдыхает:

– Так в чём же твоя магия, волчица?

– Какое это имеет значение? – Мой голос хриплый, бесполезный. – Ты ведь всё равно меня убьёшь.

По толпе пробегает ропот надежды. Они все хотят, чтобы меня зарезали, как оленя, птицу и волка. Девушку.

– Я не могу допустить, чтобы обман язычников остался безнаказанным, – говорит король Янош. – Кехси обещал мне видящую, а взамен мне доставили какое-то бесплодное создание. Ты бы предпочла, чтобы я отомстил твоему селению?

Снова ропот одобрения. Нандор подаётся вперёд на своём стуле, его глаза бегают, как вода подо льдом.

Я почти смеюсь. Помню, как Гашпар угрожал мне теми же словами на берегу Чёрного Озера, когда с нас обоих были сорваны маски. Если мне ничего другого не остаётся – я заставлю его говорить, прежде чем умру.

– Это твой сын сказал тебе? – спрашиваю я. – Он сказал тебе, что я не могу видеть?

– Мой сын… – затуманенный взгляд короля обращается к Гашпару, а затем Янош обращается ко мне, глядя на него. – Мой сын наделён всей мудростью Гезы, но лишён пламени Иштвана.

Геза приходился королю родным отцом, но умер молодым от болезни, и потому о нём мало что помнят. Даже сейчас слова короля всё ещё вызывают во мне муку – словно несуществующая ноющая боль в отсечённых конечностях. Гашпар сглатывает, и мне кажется, что он наконец откроет рот, но он лишь смотрит в свою тарелку.

Осознание предательства пронзает боль, разбивая её, словно стекло.

Нандор трясёт головой.

– Отец, она же волчица, – говорит он с ноткой раздражения. – Если она откажется покаяться перед единым истинным Богом и отречься от своих ложных, убей её здесь и сейчас, докажи, что требования твоего народа о правосудии не остались неуслышанными. Это – великое оскорбление памяти короля Иштвана, приютить язычника здесь, в этом самом дворце, который он построил в день своих именин.

К концу этой тирады его голос звучит громко и хрипло, вызывая новые шепотки в толпе. «Правосудие, правосудие, правосудие».

Король чуть дёргается, словно пытается исправить внутри себя что-то, что вот-вот пошатнётся.

– Это правда, волчица? У тебя нет магии?

И «да», и «нет» обрекут меня на смерть, потому я не говорю ни слова.

Король Янош снова поворачивается к Гашпару.

– Ты когда-нибудь видел, как эта девушка сама совершает магическое действо?

Челюсти Гашпара сжимаются. Я знаю этот его взгляд, жалкое усилие – как у беззубого пса, понимающего тщетность собственного укуса. Пусть он сидит за королевским столом, но здесь у него едва ли больше власти, чем у меня. И с приливом проклятой предательской нежности, нахлынувшей так внезапно, что это пугает меня, я отмечаю, как он прямо встречает взгляд человека, выколовшего ему глаз.

– Отец, – говорит он тихо, с мольбой, – есть и другие пути…

– Хватит об этом, – перебивает Нандор. – Мой мягкосердечный безвольный брат слишком сдружился с язычниками за время своего отсутствия, и потому его мнению нет доверия. Памяти короля Иштвана должно быть достаточно, чтобы направить твой клинок, не говоря уже о воле твоих подданных, твоего народа. Эта волчица должна умереть.

Гости одобрительно урчат, и в тот миг я ненавижу их так сильно, что едва могу дышать – ненавижу даже больше, чем когда-либо ненавидела чудовищных Охотников. Они ведь видят меня перед собой, видят, что я – жалкий человек, такой же человек, как они, – но по-прежнему жаждут моей смерти. И больше, чем когда-либо, я хочу в ярости закричать на Гашпара – за всё его глупое благородство, его бессильную мудрость, его желание спасти свой народ от Нандора. Если Нандор – в самом деле тот король, которого они так жаждут видеть, значит, этого короля они и заслуживают.

И может быть, я такая же дура, что хочу спасти Кехси. Может быть, даже сейчас я всё ещё ем с рук, которые били меня.

Король Янош рассеянно смотрит куда-то вдаль остекленевшим взором, а затем произносит:

– Принесите мне мой меч.

Взвиваюсь на ноги, но Лойош и Фарентс тут же оказываются у меня за спиной с топорами наготове. Именно Нандор спускается с помоста, чтобы взять королевский меч – огромный тяжёлый клинок с рукоятью, покрытой жемчужной эмалью. Его ножны украшены замысловатым узором из листьев и лоз, которые я сначала принимаю за кольцо из сотни змей, пожирающих друг друга. Шипы ощетинены вокруг печати великого королевского дома. Нандор вкладывает клинок в руки короля.

– Отец… – начинает Гашпар, поднимаясь со своего места. Быстрый, как удар хлыста, Нандор тоже вскакивает, держа в руке один из выкованных королём ножей. Ниже линии стола, где я едва вижу отблеск лезвия, он прижимает этот нож к внутренней стороне запястья Гашпара.

– Ни один истинный наследник Святого Иштвана, – тихо произносит Нандор, – не поднимется, чтобы помешать язычнице умереть от его святого клинка.

Сердце колотится, к горлу подступает желчь. Я думаю сбежать, но мышцы сжимаются, словно я снова оказалась в холодной воде, и лёд сомкнулся у меня над головой. Я хочу закричать, но губы лишь безмолвно размыкаются, а на лбу выступает пот. Хочу потянуться к своей магии, но едва чувствую собственные руки, и эта ложная боль исчезает. Я хочу хотя бы умереть как истинная волчица, злобно рыча в ярости до пены у рта, но лезвия уже вонзились мне в спину.

– Я, – начинает король, потом останавливается, судорожно вздыхает. – Я, король Янош из Дома Барэнъя, кровный вождь Акошвара, наследник престола Святого Иштвана, властитель королевства Ригорзаг, настоящим приговариваю тебя к смерти.

Я и вполовину не была так напугана, когда меня схватили Охотники, или когда надо мной навис Пехти с перекошенным лицом, или когда я смотрела, как плащ моей матери скрывается в лесной чаще. Но затем этот страх прорезает клинок чего-то яркого – словно луч солнечного света. Не что иное, как животное чутьё, то самое природное дикое желание жить. Королевский меч устремляется ко мне, и я вскидываю свою четырёхпалую руку; чёрные нити обвиваются вокруг моего запястья.

Лезвие останавливается на кончике моего пальца, нанося крохотную ранку, из которой вытекает единственная капля крови, красная, как алеющая летом роза. Когда меч замирает там, в этом замершем мгновении он вдруг начинает ржаветь: сталь теряет весь свой блеск и приобретает тусклый зернистый оттенок янтаря, прежде чем рассыпаться в ничто.

Затупившаяся рукоять королевского меча падает на пол.

– Ты, волчица, – шепчет король. – Кто ты?

– Ты сам это сказал. Волчица.

Я ступаю вперёд, слишком быстро, чтобы поражённые благоговейным трепетом Охотники успели за мной. И прежде чем кто-либо из них успевает подумать о том, чтобы убить меня, моя рука сжимает запястье короля. Его плоть на ощупь словно сухая бумага, без шрамов. Позволяю магии вырваться из-под покрова моей кожи и царапнуть его – всего лишь небольшая рана, но этого достаточно, чтобы он вскрикнул.

– Ты не посмеешь, – хрипло произносит король. – Мои солдаты сразят тебя, даже если ты это сделаешь.

– В конце концов я погибну, – отвечаю я, – но умру, изгоняя тебя из этого мира, потому что успею убить тебя первой.

Король Янош сглатывает. Он похож на профиль, выгравированный на моей монете, если б её снова бросили в горнило – черты его лица рябят, челюсть отвисает от жара, а лоб сминается, точно гнилой фрукт. Я представляю, каково было бы, если б моя магия забралась ему в горло, содрав всю кожу с его тела, и как он безвольно упал бы на землю, как каждое из тех животных, которых он повелел убить.

Король знает, что я могу убить его. Я знаю, что если сделаю это – то умру. Весы в сознании каждого из нас колеблются между нашими такими одинаковыми желаниями: мы оба хотим жить.

– Возможно, – тихо произносит король, поднимая руку, чтобы остановить неуклюже спешащих ко мне Охотников, – никому из нас не нужно сегодня умирать.

Нандор издаёт сдавленный звук, но от него не ускользает ни слова.

– Что ты предложишь мне, чтобы я пощадила твою жизнь?

– Безопасность твоего селения, – отвечает король. – Ни один из моих солдат не пойдёт против Кехси.

– Недостаточно. – Моё нутро бурлит от этой новообретённой необузданной силы. Теперь я – хранительница судьбы Кехси. – Я хочу, чтобы Жигмонда отпустили целым и невредимым.

– Кого?

– Жидо Жигмонда. Мужчину из Йехули, которого Нандор привлёк к суду и заключил в темницу по ложным обвинениям. Ты должен освободить его и пообещать, что никто не попытается причинить вред ни одному Йехули в вашем городе.

– Я уже издал приказы, запрещающие насилие против Йехули в Кирай Секе.

– Очевидно, их недостаточно, – огрызаюсь я, краснея от гнева. – Не когда твой собственный сын подрывает их.

Король ненадолго закрывает глаза. Веки у него тонкие, словно луковичная шелуха; я вижу, как под ними двигаются зрачки. Потом он снова открывает глаза.

– Я освобожу этого Йехули и сделаю всё, что в моих силах, чтобы защитить Йехули этого города. Но теперь и ты должна мне что-то предложить. Не думаю, что сумею убедить тебя отдать мне свои ногти.

– Нет, – отвечаю я, и желудок сжимается от отвращения. Я думаю о Нандоре; его пальцы всё ближе к ножу. Вспоминаю о том, что сказал мне Гашпар в ту самую первую ночь у Чёрного Озера: «Силы он желает больше, чем чистоты, и хочет найти способ выиграть войну». Я вспоминаю отца, стоящего по колено в свиной крови. На миг вспоминаю Котолин, её лицо, озарённое синим пламенем. Это докажет её правоту навсегда. – Но ты всё ещё можешь получить мою силу. Мою магию.

Смятение тенью покрывает лицо короля, и в следующий миг это лицо светлеет озарением.

– Ты присягнёшь на верность короне.

– Да. – Рокот крови в висках так громок, что я едва слышу, как произношу это слово. – Моя сила принадлежит тебе, покуда ты выполняешь свою часть нашей сделки.

– Клянусь Принцепатрием, единым истинным и всемогущим Богом, что пока ты на моей службе, ни Кехси, ни Йехули Жигмонду не причинят вреда, – рука короля Яноша вздрагивает в моей хватке. – Как тебя зовут, волчица?

Помню, как Гашпар спрашивал меня о том же, когда озёрная вода плескалась у наших сапог. И когда я называю имя королю, такое чувство, будто я вручаю ему что-то хрупкое и драгоценное, как собственный отрезанный язык.

– Ивике, – говорю я. – Меня зовут Ивике.

Король опускает голову, заглатывая моё имя.

– Клянёшься ли ты, Ивике из Кехси, защищать корону Ригорзага? Стать моим мечом, когда в моей руке нет клинка, и говорить моим голосом, когда я буду молчать?

– Да. – Меня удивляет, как легко этот обет слетает с моих губ – словно тлеющий уголь из очага. – Клянусь.

– Чтобы превратить эту клятву в истинный патрифидский обет, ты должна преклонить колени.

Бросаю взгляд на Лойоша, чей взгляд буравит мою спину.

– Сначала отзови своих псов.

– Отставить, – приказывает король Охотникам.

Очень медленно Лойош опускает клинок. Фарентс рядом с ним делает то же самое, но я слышу, как он бормочет что-то похожее на проклятие, близкое к предательству.

Ослабляю хватку на запястье короля, и нити Эрдёга отпускают его. Кожа Яноша скользкая от пота и покраснела в том месте, где я его держала; там остались четыре следа ожога длиной и шириной с мои пальцы. Останавливая взглядом и короля и Охотников, я опускаюсь перед ним.

– Отец, это безумие, – раздаётся голос Нандора. Слова выскальзывают сквозь белоснежные зубы.

Раздаётся одобрительный ропот гостей – тех, у кого не отвисла челюсть настолько, чтобы не лишиться дара речи.

Король наклоняется, чтобы поднять украшенную жемчужной эмалью рукоять клинка; длинные рукава метут по каменному полу. Он закрывает глаза, и другой клинок, мерцая, вылетает из рукояти – словно дерево, стремящееся к солнцу. Интересно, что бы подумала Вираг, увидев ненавистного короля, пронизанного языческой магией. Интересно, что бы она подумала, если б увидела меня, коленопреклонённую под его клинком. Впрочем, последнее бы её не смутило. Если она меня чему-то и научила, так это тому, как стоять на коленях.

Король Янош кладёт свой меч сначала на одно моё плечо, потом на другое. Я едва чувствую касание клинка. Всё, что я ощущаю, – это успокаивающееся сердцебиение, словно колесо нашло свою колею. Меня изгнали к Охотникам, но я выжила. Я прибыла в столицу, но не встретила судьбу своей матери. Я жива, несмотря на то что многие желали мне смерти – и язычники и патрифиды. Я чувствую себя так, словно выползла из какой-то чёрной бездны – глаза сверкают и дико горят, когда их впервые заливает свет. Тяжесть чужого отвращения спадает с меня, как распахнутый плащ. Здесь, в столице, их слова и удары их плетей не достанут меня, и это я удерживаю волков подальше от дверей Кехси. Даже с этим обетом, связывающим меня с королём, моя жизнь теперь принадлежит мне больше, чем когда-либо прежде. Она – моя, чтобы распоряжаться ею по своему усмотрению. Она – моя, чтобы потерять её по глупости, если я того пожелаю.

Гашпар смотрит на меня, потрясённо побледнев, но его больше не должно волновать, чем я занимаюсь. Нандор вскакивает со своего места и выходит из комнаты; звук его быстрых шагов гулко отдаётся по холодному камню. Когда я снова поднимаюсь, то едва слышу плач патрифидов.

Лойош снова ведёт меня в темницу, где держат моего отца.

Достаю из своей старой камеры волчий плащ – он сырой и грязный, волчьи зубы почернели, словно от копоти. Но я не надеваю его. Мне кажется неправильным носить его после того, что я сделала – он словно платье или кукла, из которых я уже выросла. Вместо этого набрасываю его на руку; голова волка безвольно свисает, глаза остекленели, кажется, даже сильнее. Никто не останавливает меня, когда я выхожу и иду вдоль других камер. Лойош даже руку не поднимает. Мой обет королю стал мне доспехом, но что ещё лучше, проявление моей магии явно напугало его. Я могу превратить его топор в ничто одним касанием. Он смотрит на меня, как карп на удочке, открыв рот, и вздрагивает каждый раз, когда я делаю резкое движение. Он выглядит ровно так, как я всегда хотела, чтобы выглядели Охотники: напуганным. Лойош кажется уже достаточно взрослым, чтобы быть тем, кто забрал мою мать.

Мой отец в самой последней камере, очень далеко от моей. Может, он провёл там всю ночь, как и я, – мы оба могли лежать, как моллюски, прижавшись к мокрому грязному полу, даже не ведая, что повторяем позы друг друга. Эта мысль в равной мере и отрезвляет и ободряет меня. Плохое воспоминание, разделённое между двумя, несёт в себе лишь половину боли. Теперь мой отец аккуратно сидит в дальнем левом углу своей камеры, скрестив ноги, лицом к сырому потолку. Когда Лойош отпирает дверь, он не вскакивает на ноги – только странно смотрит на меня и моргает.

Глядя на него сейчас, даже в неверном свете факелов я различаю его черты лучше, чем во дворе. Глаза у него тёплого карего оттенка, проницательные и яркие, и они словно притягивают тот немногий свет, что есть. Нос у него гордый и царственный – он прекрасно бы смотрелся на чеканной монете, как и упрямый треугольник его подбородка. Губы тонкие, выразительные. Волосы у него совсем седые, что меня расстраивает, – я бы хотела посмотреть, такого ли они каштанового цвета, как у меня. Жигмонду, кажется, неуютно под моим изучающим взглядом; он втягивает голову в плечи, спрашивает:

– Кто ты?

Внезапно мой язык стал сухим, как хлопок. Не могу придумать, что ему ответить, поэтому лезу в карман волчьего плаща, нашариваю монету и дрожащими пальцами протягиваю ему.

Жигмонд поднимается на ноги, пошатываясь. Дойдя до меня, он берёт монету так осторожно, что даже подушечки наших больших пальцев не соприкасаются. Я стараюсь не чувствовать себя опустошённой его вежливой отстранённостью. Он изучает монету в скудном свете факела, наблюдая за моей реакцией, потом спрашивает:

– Откуда это у тебя?

– Ты подарил мне. – В моём голосе нет и половины той уверенности, которую я хочу вложить в свои слова. Интересно, поверит ли он мне вообще? – Ты подарил это моей матери, а потом она отдала монету мне.

– Ты дочь Рахиль?

Какое-то имя, которого я не знаю, незнакомая женщина. Внутри у меня пустота.

– Нет, – отвечаю я. – Твоя.

Жигмонд смотрит на меня долгим тяжёлым взглядом. Он ненамного выше меня, и я вижу, как на виске у него пульсирует голубая жилка, напоминающая мне, к моей горечи, о Вираг. Прогоняю эту мысль. Его густые брови сходятся над переносицей.

– Это невозможно, – говорит он. – Да, правда, когда-то у меня была дочь, но…

– Она не умерла, – шепчу я. – Охотники пришли к Могде и забрали её, но Вираг… она спасла меня.

– Вираг?

Я моргаю, сбитая с толку тем, что он ухватился за её имя, что зацепился именно за эту часть моей истории.

– Да. Видящая. У неё белые волосы и двенадцать пальцев.

Когда мне было двенадцать или тринадцать, я решила, что ненавижу его, моего безликого отца, который проклял меня своей чужеземной родословной. И потому я сочинила для себя какую-то историю, что он не пытался остановить Охотников, потому что был Йехули, рабом короля, и всё такое. Если бы Вираг насадила мне больше своих суеверий, я решила бы, что какой-то бог-трикстер решил наказать меня за мои извращённые мысли, и теперь Жигмонд будет видеть во мне лишь безликую девушку, а не свою дочь. Эта насмешливая справедливость была вплетена во все истории Вираг. Меня и сейчас тошнит от чувства вины, особенно в тот миг, когда лицо Жигмонда вдруг сморщивается, как чей-то изношенный носовой платок.

– Ивике, – говорит он. – Теперь я помню. Мы назвали тебя Ивике.

Я хочу, чтоб он сказал что-то вроде: «Когда-то я сказал твоей маме, что мне нравится это имя, все три грубых звука», но он этого не делает – лишь хмурится, и его подбородок дрожит.

Я должна спросить его про маму. Хочу знать, будут ли наши воспоминания отражать друг друга, как луна и её отражение в тёмных водах озера, но не спрашиваю. С моих губ срывается более себялюбивый вопрос:

– Почему ты не вернулся?

Жигмонд смотрит на меня спокойно, но его пальцы сжимают монету так сильно, что белеют костяшки пальцев.

– Я думал, что ты мертва. Что тебя забрали с Могдой или…

Он даже не в силах этого сказать. Разве он не прокручивал эти слова в голове достаточно, чтобы суметь произнести вслух? Разве картина моей предполагаемой смерти не вставала годами перед его мысленным взором всякий раз, как он ложился спать? Моё горло горит.

– Нет, – говорю я. – Я здесь, – бросаю взгляд на его сжатый кулак. – Моя мать всегда говорила, что ты сам отчеканил эту монету. Правда?

– Да, правда, – говорит Жигмонд, и на его лице отражается нечто вроде облегчения. – Мой отец был ювелиром и научил меня этому искусству. Я работал в королевском казначейском совете над созданием новой формы и тиснения монет, сделанных с портретом Яноша. Эта монета была ранней моделью, но никогда не ходила в обращении. Им, конечно же, не понравилось, что там есть письмена Йехули, хотя я гнул спину над станком часами. Наверное, эта монета – последняя. Остальные были переплавлены и перелиты в форму настоящей королевской монеты арэнъя.

Эта нотка горечи в его голосе успокаивает меня больше всего. Я почти готова забыть о наших непохожих чертах, о том, что он даже не протянул руку, чтобы обнять меня. Он говорит с тем же негодованием, что и я, с той же язвительностью и без скромного почтения. Думаю, Котолин ошибалась насчёт Йехули.

Пока он говорит, я замечаю, что он, морщась, потирает левое плечо. Из-под ворота рубахи виднеется пурпурный синяк, и сердце у меня сжимается.

– Что Нандор с тобой сделал?

– Ничего худшего, чем он сделал с другими, – быстро отвечает Жигмонд, хотя его глаза сузились. – Ему нравится делать свою работу в Шаббос или в другие наши святые дни.

Мне почти хочется рассмеяться над тем, как он называет то, что сделал Нандор, «работой» – так сухо и скромно, совсем не похоже на драматичные предсказания Вираг и её мрачные знамения. Мне хочется представить, как от её драматизма он бы покачал головой и закатил глаза, как всегда делала я.

– Надеюсь, тебе не пришлось сделать ничего ужасного, чтобы завоевать мою свободу, – продолжает Жигмонд, глядя мне в глаза.

– Только поклясться в верности королю, – говорю я и чуть улыбаюсь.

Котолин бы ухмылялась без остановки, если б услышала, как я признаюсь в этом, если б узнала, что я доказала её правоту. Вираг бы сердито смотрела и подняла свой хлыст, разочарованная тем, что я доказала ей неправоту. Жигмонд ободряюще кивает, ни разочарованный, ни шокированный, а потом нерешительно кладёт ладонь на мою руку.

Его прикосновение разъедает некоторые из моих самых старых страхов, сужая пространство различий между нашими чертами. Я так долго хотела, чтобы наше воображаемое сходство проявилось в моей внешности: я невысокая и крепко сложённая, с волосами, путающимися в зубцах гребня Вираг с костяной ручкой, с маленькими прищуренными глазами, которые слезятся в любую погоду, и вечно чешущимся носом. Меня смущали моя низкая грудь и ширина плеч. Я хотела поставить моего отца, наше существование и нашу общую кровь как щит против их злых слов, как оправдание. Сейчас всё это не имеет значения. Я – в нескольких милях от Кехси, и мой отец держит меня за локоть.

Между нами вползает тишина. Жигмонд выпускает мою руку. Отчаявшись заполнить тишину и удержать его, я спрашиваю:

– А что написано на монете?

Жигмонд хмурит брови:

– Ты не умеешь читать?

Он говорит это небрежно, с любопытством, и я вижу, что он не хочет обидеть меня, но всё равно обижает, ведь это доказывает, что он не знает меня достаточно хорошо, что ему неизвестно, что я знаю, а чего нет. Что будет меня ранить, а что – нет. Тяжело сглатываю и стараюсь не показывать, что это вообще меня задело.

– Нет, – говорю я, качая головой. – Никто в Кехси не умеет читать.

– Даже на рийарском или древнерийарском?

Снова качаю головой.

– Ну что ж, – через мгновение говорит он. – Нелегко тебе придётся в Кирай Секе.

Я не позволяю себе думать так далеко. Я настолько поглощена своей внезапной свободой, что пока не представляю себе её последствий. И вдруг я вижу, что моя жизнь простирается передо мной, как тропа в темноте, окружённая тысячами чёрных деревьев, а между ними горит там много жёлтых глаз. Кирай Сек тоже полон чудовищ, и все они выглядят как люди. Я не сумею распознать их, пока их руки не сомкнутся на моём горле.

– Символы Йехули… – начинаю я.

– Да, это наш алфавит, – говорит он, приходя мне на выручку, когда я запуталась. Взгляд у него ласковый, голос – тихий, и в этот миг я позволяю себе поверить, что под «нашим» он имеет в виду только нас двоих, здесь, в подземелье, вместе. Он поворачивает монету той стороной, где выгравированы буквы Йехули: их три. – Это слово означает истину. Эмет. Что есть сама вещь, само её существование. А это, – он вкладывает монету в мою ладонь, потом кладёт большой палец на одну из букв, закрывая её, – мет. Мертво.

Буквы исчезают, словно он стёр их пальцем, а потом исчезает и монета – тускнеет до серебряного, потом ржавеет и обращается в ничто. Так же, как лезвие королевского меча, обратившееся в пыль у меня в руке. Я смотрю на его ладонь, теперь пустую.

– Как ты это сделал?

– Когда что-то более не истинно, оно перестаёт быть реальным, – отвечает Жигмонд. – Когда мы пишем что-то нашими письменами, это способ сделать что-то истинным и, следовательно, реальным. Когда мы их стираем… ну, ты видела, что произошло. Если бы ты выучила наши письмена, то тоже смогла бы так.

Думаю, Вираг назвала бы это магией, Гашпар и патрифиды – силой. Сжимаю пустой кулак, больше не чувствуя отсутствия монеты. Есть лишь призрачное ощущение ладони Жигмонда в моей, её успокаивающее касание. Память о его монете и о королевском мече, уничтоженных – наши способности слились, пусть наши лица не похожи. Меня вдруг наполняет надежда, словно яркий свет, сияющий в конце тёмной тропы, смывающий все тени.

– Если бы я постучалась в твою дверь, – медленно спрашиваю я, – ты бы открыл?

Жигмонд встречается со мной взглядом. Пурпурный синяк пульсирует на его плече, и волчий плащ на моей руке кажется внезапно очень тяжёлым. Но в этот миг я вижу лишь, как он кивает мне и говорит:

– Да.

Глава шестнадцатая

После того как Лойош выводит моего отца из замка, он ведёт меня в одну из маленьких комнат в Расколотой Башне, белым шрамом прорезающей угольно-чёрное небо. Расколотая Башня – старейшая часть замка, камни которой побелели за сто с лишним лет суровой непогоды. Когда-то она была крепостью деда Святого Иштвана, вождя Акошвара. На полу засохла старая кровь – я чую память о забитом скоте и печени, стынущей на алтарях. Конечно, патрифиды не проводят сейчас таких ритуалов, но Расколотую Башню оставили рассыпаться под тяжестью своего постыдного безмолвного прошлого. Камни в стенах за изголовьем кровати ходят слишком свободно – я подталкиваю один, и он со стуком падает на пол. В углу – холодный очаг и единственное окно, стекло которого всё в мраморных разводах от дождя.

– Я здесь в ловушке? – спрашиваю я, невесело смеясь. – Или мне позволено уходить?

– Конечно, – резко отвечает Лойош, не отвечая на мой вопрос, и захлопывает дверь за собой.

Какой вообще смысл запирать меня? Король хочет, чтобы я служила ему. У него уже достаточно немых беззубых волчиц, скованных своей смертью, с прищуром наблюдающих за ним из Подземного Мира.

Сплю урывками, и ночь пронизана снами. Пурпурные и зелёные миазмы, клубы дыма и звон костяных колокольчиков. Мне снится турул в золотой клетке с ощипанными перьями, и моя стрела пронзает его голую грудь. Снятся сосны в снегу. Лицо Гашпара, его заиндевевшие ресницы, его обнажённая грудь под моими ладонями. А когда я просыпаюсь, то слышу стук собственного сердца, и свет гребнем ложится на щёку. Оконное стекло стало жёлтым и ярким.

В ушах звенит, словно кто-то бьёт по наковальне в недрах моего черепа. Качнув головой, я прогоняю сны, но лицо Гашпара задерживается на мгновение дольше, вызывая между бёдрами всплеск желания. Я растапливаю очаг, сжав кулаки, и когда мне удаётся высечь искру, сажусь на корточки, переводя дыхание.

Я пережила худшее из того, что считала возможным, – меня забрали Охотники, я сжималась от ужаса перед королём. Теперь я должна придать некую форму этому невообразимому «после», определить границы моей новой жизни. Достаю волчий плащ Котолин с маминой косой, всё ещё надёжно спрятанной в кармане, и прячу его в сундук в изножье кровати. Выговор Гашпара остался в памяти – я не буду навлекать на себя ещё большую опасность, разгуливая по Кирай Секу в этом плаще.

Где-то среди ночи, должно быть, приходила служанка и оставила мне новую одежду. Простое платье из сливового шёлка, плотно облегающее руки и грудь, с рукавами, которые раскрываются, как два плачущих рта. Я вношу свои исправления, отрывая зубами лишнюю ткань и распуская шов внутри лифа, чтобы было легче дышать. Одеваясь, представляю тонкую ухмылку Котолин, насмешливый блеск её ярких голубых глаз. Она ещё не настоящая тальтош, но её пророчество всё же сбылось: до кончиков пальцев я похожа на патрифидку, луноликую прислужницу короля. Я выгляжу не свирепее, чем Рика. Ищу отцовскую монету, чтобы ободриться, но потом вспоминаю, что она исчезла, обратилась в пыль под действием йехульской магии моего отца. В любом случае мысли о Жигмонде немного меня успокаивают.

Прежде чем оседает моё огорчение, дверь в комнату распахивается. Я разрываюсь между восторгом и страхом, почти надеясь, что это Гашпар, а затем упрекая себя за такое глупое желание. Скорее уж это убийца или кровожадный Охотник, готовый взбунтоваться против недавней сделки короля. Как оказалось, гость хуже любого из них. На пороге стоит Нандор в бледно-голубом доломане, улыбаясь чрезвычайно учтиво.

– Волчица, – говорит он. – Прогуляешься со мной?

Его тон холоден и вежлив, выражение лица открытое, глаза – стеклянные, блестящие. На миг я представляю, что он мог бы быть мужчиной без льда в сердце и крови моего отца на руках. Он так прелестен, что я почти готова в это поверить. Но Котолин тоже красавица, да и замёрзшее озеро прекрасно – до того, как треснет прямо у тебя под ногами.

– Ты не стучишься? – спрашиваю я, сжимая четыре пальца в кулак.

– Разве фермер стучится в дверь амбара? – Нандор склоняет голову набок. Его голос такой лёгкий, что я едва замечаю оскорбление, а когда замечаю, моё лицо вспыхивает. – Конечно же нет. А теперь, пойдём со мной.

– Это ещё зачем? – огрызаюсь я. – Чтобы ты пытал меня, как Жигмонда?

– Я никого не пытал. Тот мужчина Йехули был виновен. Я предал его соответствующему наказанию.

– По законам короля он невиновен.

– Зато по Божьим законам – да, – отвечает Нандор. – Без Принцепатрия у нас не было бы никакого королевства, и даже земли, по которой мы ходим, не было бы. Самое меньшее, что мы можем сделать, – это следовать его заветам.

Как легко было смеяться над благочестивой болтовнёй Гашпара, когда мы были в лесу только вдвоём. И ещё легче, когда я узнала ощущение его тела, прижатого к моему, и сладостный вкус его губ. Но сейчас, когда я нахожусь в самом сердце столицы, окружённая всеми этими патрифидами, слова Нандора наполняют меня холодом.

– Ты не можешь навредить мне, – говорю я. – Я под защитой твоего отца.

– Я не причиню тебе вреда, – говорит Нандор. Его губы изгибаются, и на щеке появляется кривая ямочка. – Сейчас ты выглядишь такой же милой и хорошенькой, как любая патрифидка. Я лишь хотел показать тебе мой любимый вид на нашу славную столицу.

Пытаюсь представить, каким может быть любимый вид Нандора: может быть, место, где Святой Иштван прибил сердца и печень к воротам? Или то место, где он зарезал свинью перед моим отцом? Я думаю о сапогах Жигмонда на груде вонючей плоти, запутавшихся во внутренностях, и судорожно вдыхаю.

– Меня не интересует то, что интересно тебе, – отвечаю я.

– Но ты заинтересована в защите короля, – веско замечает Нандор. – По крайней мере, в этом ты поклялась, когда приносила обет. Но как ты можешь надеяться исполнить эту клятву, если не понимаешь жизнь здесь, в столице?

Он наверняка попытается провести меня, но в чём-то он прав. Я чувствую, как его взгляд пронзает меня насквозь, быстрый и чистый, как удар серпом. В нём нет ни тени жёсткого придворного красноречия Гашпара, суровой речи принца. Он больше похож на Котолин, постоянно изобретающую новые способы приукрасить свою жестокость, замаскировать её так, чтобы поняла только я, и осыпать меня оскорблениями прямо под носом у Вираг. И, как и Котолин, он явно не собирается сдаваться.

– Хорошо, – говорю я. – Какие бы ужасы ты ни собирался показать мне, это не может быть хуже того, что ты уже сделал с Жигмондом.

Нандор сияет. Страх и отвращение, сплетённые в узел, заставляют мои губы скривиться, когда я сопровождаю его по извилистым коридорам замка, узким и зловещим, которые наконец выводят нас во двор.

Все следы зрелища стёрты, погребённые под слоем кажущегося чистым снега. На брусчатке нет крови, в воздухе не витают пары гнили. Всё, о чём я думаю, – это замёрзшее озеро, лёд, тихо смыкающийся над моей головой. Нандор ведёт меня дальше по двору; шея у него гибкая и бледная, как у лебедя, под перьями его каштановых волос.

Наконец он останавливается. За замком возвышается ряд мраморных статуй, наблюдающих за двором, словно холодные часовые. Если б я увидела их лишь краем глаза, возможно, даже поверила бы, что это живые люди, солдаты. Они выточены удивительно детально, словно вытащены из-под земли самим Иштеном.

– Это – Святой Иштван, – говорит Нандор, указывая на самую большую статую. Первый истинный король Ригорзага. Он объединил три племени и изгнал язычество в самые дальние уголки страны.

Статуя Святого Иштвана вырезана из чистейшего белого мрамора. Его длинный плащ падает на землю за его спиной драпированными складками, словно вода, застывшая в холодном совершенном мгновении. Меч, который он держит в руке, настоящий – простой, с бронзовой рукоятью и серебряным лезвием, тронутым ржавчиной. Должно быть, это действительно меч короля Иштвана, иначе его заменили бы новым и сияющим клинком.

Старый король держит что-то ещё в левой руке искривлённой формы, выпирающее между его скрюченными пальцами. Мне требуется мгновение, чтобы понять, что это – человеческое сердце.

– Сердце вождя Племени Волка, – говорит Нандор. – Он приказал расчленить их, а части тел прибить к воротам крепости в его недавно объединённом городе.

Мне почти хочется смеяться над такой бесхитростной попыткой напугать меня.

– Я знаю эту историю. Каждый мальчик и девочка в Кехси впитывают её с молоком матери. Не думаешь же ты, что можешь испугать меня рассказами о зверствах вековой давности? Кормилица рассказывала бы мне и кое-что похуже.

Нандор не принимает мой вызов, но его глаза едва заметно сужаются – словно ночь приближается к горизонту. Следующая статуя вырезана из более тёмного мрамора, но она цепляет и удерживает утренний свет солнца, отчего скулы короля блестят, словно два ножа. У этого человека нет меча, но в протянутой руке он сжимает железный кулон – такой же, как тот, что носит Гашпар, с выгравированной печатью Охотников.

– Барэнъя Тудор, – говорит Нандор. – Завоеватель Калевы, основатель Священного Ордена Охотников. Но ты ведь уже довольно хорошо знакома с Охотниками, не так ли?

Я чувствую скрытую насмешку в его голосе, что-то такое, что должно ранить меня глубже. Внутри чувствую трепет неопределённости. Лицо Нандора было так близко к синяку на горле Гашпара. Его рука касалась моих губ. Интересно, удалось ли ему провести связь между ними и что он будет делать с этим знанием, если удалось? Нандор выжидающе смотрит на меня, словно видит, как я обдумываю эту идею.

Я решаю не доставлять ему удовольствие своим ответом. Вместо этого смотрю на статую Тудора, разглядываю пальцы цвета слоновой кости, держащие кулон – как когти ястреба, сжимающие несчастную добычу. Резные очертания турула едва видны, их заслоняет мраморный большой палец Тудора.

– Его тоже возвели в ранг святого, – продолжает Нандор, прищурившись. – Во всех отношениях он был сыном своего отца.

На этот раз уже я не могу удержаться от шутки:

– Он был законным сыном?

Прелестный розовый цвет меркнет на лице Нандора, и теперь его черёд безмолвствовать. На миг я беспокоюсь, не обрекла ли себя на участь ещё более худшую, но потом решаю, что едва ли Нандор может ненавидеть меня сильнее, чем уже есть. Он желал мне смерти, когда я была нема под клинком его отца, и по-прежнему хочет моей погибели, когда я рычу и скалюсь на него в ответ.

Миг он мрачно смотрит на меня, потом, не проронив ни слова, идёт дальше.

Следующая статуя – старший сын Тудора, Геза Серый. Статуя Гезы изображает его стариком, маленьким и сутулым, тяжело опирающимся на трость, наполовину поглощённым своей тёмной мантией. Но всё это неправильно – Геза никогда не был стариком. Он дожил лишь до среднего возраста, прежде чем слёг с той же лихорадкой, которая позже убила мерзанскую невесту его сына, мать Гашпара. Вираг рассказывала нам истории о королях Ригорзага с большой неохотой, и каждое слово было горьким предупреждением.

– Геза был слабым королём, – тихо говорит Нандор. – Он забыл о божественной миссии своего отца и деда. Позволил стране примириться со своими врагами-язычниками и даже устроил женитьбу своего сына с мерзанской отступницей. Это благословение, что он умер прежде, чем причинил ещё больше вреда.

Статуя Гезы мутно-серого цвета, точно такого же, как тучи, сгущающиеся перед бурей. Пустота его святости почему-то кажется очевидной, как пелена бессолнечного дня.

– Если Геза был таким ужасным правителем, зачем ставить его статую здесь, рядом с вашими драгоценными героями?

– Потому что это служит напоминанием, – отвечает Нандор, – напоминанием о том, во что мы не должны позволить нашему народу превратиться. Ты была на пиру в честь Святого Иштвана, волчица. Ты, конечно, видишь, что жители Кирай Сека хотят жить в патрифидском королевстве, как наши соседи на востоке и на западе.

– О, если бы всё королевство состояло только из твоих обожателей, – говорю я.

Улыбка Нандора возвращается, на этот раз острая, как клинок.

– До Патрифидии не было никакого королевства Ригорзаг, волчица. Ты это понимаешь, не так ли? Лишь горстка разрозненных племён Малой Степи, которые рубились друг с другом до смерти, едва способные понимать наречие своих врагов. Если ты и твои языческие братья и сёстры осмеливаетесь называть себя народом Рийар, вы должны смириться с этим, иначе вам придётся выскребать наш язык из ваших ртов и возвращаться к извращённым старым наречиям ваших кровных вождей.

Его доводы пронизаны вычурными понятиями, в которых я почти ничего не смыслю, словами, которые почти заставляют меня чувствовать, что этот язык мне чужой. Это напоминает мне, что он годами учился, сидя на коленях у королевских наставников, а я – волчица из крохотной деревеньки, которая даже не может написать своё имя по буквам. Комок стыда подступает к горлу. Я сопротивляюсь с помощью единственного оружия, которое мне доступно.

– Твоя мать – северянка, – говорю я, вспоминая историю Сабин. – Слова Рийар, должно быть, кривовато звучат с её калевийским акцентом. Раз уж я чужая в этой стране, то и ты наполовину чужой.

Ожидаю, что он воспротивится, бросит на меня ещё один злобный взгляд, но Нандор почти не моргает. Его улыбка становится шире – улыбка уверенной победы.

– Ты думаешь, дело в крови, волчица? – Он изгибает бровь. – Святой Иштван родился язычником, как тебе хорошо известно. Некоторые из моих соотечественников хотят забыть этот факт, но я не вижу смысла замалчивать правду. В конце концов, это был его выбор – отказаться от ложных богов. И вам, язычникам, Йувви, Йехули… всем вам было дано столько шансов поступить так же.

Прикусываю губу от смеха.

– Я видела, что ты сделал с Жигмондом. Ты бы не приветствовал Йехули с распростёртыми объятиями, даже если бы они поклялись в своей абсолютной преданности Принцепатрию.

Это та же самая логика, которую меня заставляли глотать всю жизнь. Точно так же Борока пыталась уговорить меня всегда опускать взгляд и смотреть в землю, не встречаться глазами с Котолин и униженно бормотать почтительные слова. Но я уже испробовала доброту. Я пыталась прятать когти. Это лишь облегчало ей задачу, когда она снова наносила мне удары.

– Разумеется, приветствовал бы, – говорит Нандор, – если бы его душа действительно раскаялась. Даже тебя я приветствовал бы с распростёртыми объятиями, волчица… ты уже выглядишь почти как настоящая патрифидка. Если ты пробудешь в этом городе достаточно долго, возможно, я сумею поставить тебя на колени.

Его небрежное замечание на миг ослепляет меня, словно игра света. Нандор настолько красив, что, думаю, даже у Котолин пересохло бы в горле от такого завуалированного предложения. Я тоже могла бы соблазниться его предложением, если бы не видела, как он облил отца свиной кровью, и если бы все слова, заключавшие в себе его коварное предложение, не были настолько безобразны. Интересно, сколько девушек в Кирай Секе уже упали перед ним на колени, благоговейно бормоча что-то, ублажая его своими обещаниями? Я не позволяю себе развивать эту мысль. Улыбка Нандора слишком невинна, но мы оба прекрасно осведомлены о румянце на моих щеках.

Теперь, отчаянно желая сменить тему, я поворачиваюсь к последней статуе. Она грубо вытесана по форме человека, но его лицо лишено черт, а его мантия лишь намечена нечёткими линиями.

– Это, должно быть, король Янош?

– Да, – отвечает Нандор, чрезвычайно довольный собой. Он явно заметил дрожь в моём голосе. – Его наследие ещё не написано. Статуя будет завершена лишь после его смерти, когда мы сможем должным образом судить о том, каким он оставил после себя королевство. Ты, разумеется, видишь, что народ Ригорзага желает получить короля, который будет продвигать их страну дальше по пути патрифидских идеалов, а не якшаться с язычниками и Йехули, наполняя своё естество языческой магией.

Его слова граничат с предательством. Я стараюсь во всех деталях запомнить их точный ритм, чтобы доложить Яношу, когда увижу его, но мой план умирает, не родившись. Вспоминаю слезящиеся глаза короля, рассеянно смотрящие вдаль. Он не увидит мятежа своего сына, пока нож Нандора не вонзится ему в горло.

Пока что это угроза лишь для моих ушей. Сжимаю и разжимаю пальцы, обдумывая одни и те же мрачные возможности. Я могла бы схватить его запястье и посмотреть, что с ним сделает моя магия, но Гашпар прав – я никогда не покину Кирай Сек живой, и последователи Нандора найдут способ отомстить за него, скорее всего, устремив свой взор на Улицу Йехули.

Поднимается ветер, и мои обнажённые руки покрываются мурашками. Стоя совершенно неподвижно в лучах холодного солнца, Нандор сам почти похож на статую, вырезанную рукой какой-то одинокой непристойной женщины – мраморный слепок самых жарких её фантазий. Моргаю и на мгновение вижу, что он всё-таки Вильмёттен – златовласый, с сапфировыми глазами, с длинными пальцами, созданными специально для струн лютни. Пожалуй, он бы тоже мог с помощью своего пения выбраться из Подземного Мира.

Снова моргаю, и иллюзия трескается точно стекло. Нандор – мой герой не больше, чем Святой Иштван.

Словно услышав мои мысли, он пересекает двор, направляясь обратно к статуе своего прапрадеда, и проводит кончиками пальцев по святой скуле мёртвого короля.

– Это – больше, чем просто статуи, – говорит Нандор, поворачиваясь ко мне. – Кусок камня выдолблен, и внутри хранятся останки наших королей. У нас есть кости пальцев короля Гезы и прядь волос короля Тудора. У нас даже есть правое око короля Иштвана. Благословение Принцепатрия удерживает их от разложения, и наши молитвы направляются через эти сосуды, тысячекратно умножая их силу.

Не знаю, как он может верить в такое – что в волосах и костях некоторых давно умерших святых есть сила. Но король Янош доказал, что магия течёт в венах каждой волчицы, проникая даже до ногтей. Возможно, их святые ничем не отличаются, хотя Нандор первым назвал это силой.

– Вам следует сделать корону из ногтей ваших прежних королей, – говорю я, – раз уж вы, патрифиды, так любите поклоняться мертвецам.

Нандор смеётся так воздушно, что у меня внутри что-то переворачивается.

– Ты тоже должна приучить себя поклоняться им теперь, когда ты преклонила колени перед моим отцом.

– Скорее уж я проглочу костяшку твоего мёртвого святого, – со смехом говорю я, но сама вспоминаю Пехти. Думаю о «Кирай Иш Сентшег», словах, вплетающихся в ткань разума. Воспоминание о магии Жигмонда всплывает в ответ, словно вызванное наспех. Что будет, если я научусь писать эти слова на пергаменте, а затем сотру их большим пальцем? Не сотрёт ли это и их истинность?

– Как это зверски с твоей стороны, – высокомерно отвечает Нандор. Его глаза в тот момент – идеальное зеркало взгляда Котолин: сияющие, злорадствующие. – Может быть, ты и связана с моим отцом обетом, но я бы предостерёг тебя: не забывай, кто ты есть. Язычница вдали от дома, одна в городе, полном патрифидов – крестьян и солдат, а на каждом углу и в каждом длинном коридоре ночью здесь Охотники. Патрифидия жила здесь задолго до тебя и будет жить ещё много после. Ты – ничто, волчица, и недостойна даже труда убить тебя.

Он хочет напугать меня, но не знает, что я всю жизнь провела под угрозой холодного синего огня.

– Я тебе не верю, – отвечаю я, встречаясь с ним взглядом. – Ты говоришь, что я – ничто, но ты уже приложил усилия, чтобы заставить меня бояться за свою жизнь. Это Иршек вложил в твои уста те слова или ты придумал их сам? В любом случае ты мог бы оставить меня наедине с моей тихой близящейся кончиной, бросить барахтаться и терпеть неудачи. Но вместо этого решил попытаться напугать меня пытками моего отца…

Осекаю себя, и в груди сжимается. Только что я совершила ужасную ошибку. Замешательство омрачает лицо Нандора, а затем оно озаряется торжествующим откровением.

– Твоего отца, – эхом повторяет он, прищёлкивая языком. – Я в самом деле задавался вопросом, отчего ты так печёшься о судьбе этого Йехули.

В этот миг я ближе, чем когда-либо, к тому, чтобы убить его – эта возможность в моём сознании горит ясно и ярко, как если смотреть широко раскрытыми глазами на солнце в безоблачном небе. Я знаю, что этим я только обреку на смерть и всех Йехули, и Жигмонда, но я всё ещё не могу поверить, что сама же глупо сболтнула лишнее. Сама вручила Нандору отполированный отточенный клинок. Нити Эрдёга подрагивают, мои пальцы жаждут обвиться вокруг его изящного запястья. Я знаю, что он видит отразившееся на моём лице поражение, видит, что я замерла, как добыча.

Прежде чем я успеваю ответить, я слышу со двора звук – словно дерево сталкивается с металлом. Спешу на шум, и Нандор следует за мной по пятам. Мы огибаем барбакан[6] и оказываемся в другом дворе, меньшем, с трёх сторон защищённом стенами замка. Мишени для стрельбы настолько усеяны стрелами, что похожи на раненых мучеников. В центре площадки стоит Гашпар, сжимая в руке деревянный меч. Его младший единокровный брат – тот, с волосами цвета бука – свободно держит в руке свой собственный тренировочный меч.

– Пользуйся правой рукой, Матьи, – говорит Гашпар. – Правая нога – ведущая.

Мальчик перекладывает меч в другую руку, хмурит брови.

– Я не хочу тебя ранить.

– Думаю, прежде чем ты сумеешь меня ранить, пройдёт довольно много времени, – отвечает Гашпар. Его лицо озаряет лёгкая улыбка, а на щеке появляется небольшая ямочка. Эта нежность заставляет меня застыть, и внутри что-то невольно переворачивается. Я оставила след этой нежности где-то во льдах, в Калеве или в ивовой роще Сарвашвара. Пульсация гнева возвращается – Гашпар готов был наблюдать, как я умираю.

Но я выжила, и теперь, когда Гашпар видит меня, его улыбка исчезает, словно её унесло ветром. Он окидывает меня взглядом с головы до ног, отмечая моё платье с рваными рукавами и слишком узким лифом. Интересно, отреагирует ли он на внутреннюю неправильность этого зрелища, как я бы содрогнулась, увидев его в волчьей шкуре. Но он лишь краснеет и отворачивается, а я пытаюсь убедить себя, что мне лучше без него и его взволнованного набожного румянца. Если оставленный мной синяк всё ещё виден на его шее, то я его не вижу – Гашпар застегнул свой доломан до самого подбородка.

Матьи неприкрыто изучает меня, чуть приоткрыв рот. Когда он замечает, что я смотрю на него в ответ, он на несколько дюймов приближается к Гашпару и шепчет:

– Волчица наблюдает.

– Я знаю, – отвечает Гашпар и быстро добавляет: – Её зовут Ивике. Она для тебя неопасна.

Я противлюсь желанию оскалить зубы и рыкнуть, просто чтоб доказать ему, что он неправ. Я уже так устала от скудных проявлений патрифидской доброты с их уродливым подбрюшьем – как блестящая горсть ягод остролиста, которые кажутся сладкими, но убьют тебя, если их проглотишь. То, что я не опасна для Матьи, значит, что я хорошая волчица, не такая, как прочие, или что я вовсе не волчица, и потому вообще никто: просто призрак девушки в слишком тесном шёлковом платье.

Нандор выступает вперёд, широко улыбаясь:

– Ты учишь Матьи фехтованию? Наверняка в Кирай Секе найдётся наставник получше.

Рука Гашпара, сжимающая меч, напрягается, и чёрная кожа перчаток морщится.

– Ты действительно считаешь, что с одним глазом справляешься лучше, чем большинство мужчин с двумя? – добавляет Нандор.

И хотя я не простила Гашпара, от этих слов у меня жжёт в горле от обиды за него.

– Не знаю, – говорит Гашпар. Меня удивляет лёгкость в его голосе, почти игриво изогнутая бровь. – Почему бы нам не узнать?

С этими словами он бросает свой меч Нандору, который вскидывает руку, ловя его. Потом он выжидающе смотрит на Матьи, и мальчик передаёт ему свой тренировочный клинок. При этом лицо Матьи выражает недоумение, усталую заботу, которая, кажется, больше подходит человеку раза в три старше его. Неудивительно, что Гашпар больше всего любит брата с таким же угрюмым невесёлым характером.

– Что ж, брат, – говорит Нандор, ослепительно подмигивая, – я – не большинство мужчин.

Их клинки сталкиваются со звуком, напоминающим мне треск льда под ногами. Нандор бросается вперёд, его меч бешено вращается, словно он надеется нанести удар просто наугад. Гашпар отступает, уверенно блокируя каждый нанесённый удар. Всё его неуклюжее обращение с топором кажется расплывчатым и далёким, и моё лицо пылает, когда я вспоминаю, как издевалась над ним за это. Теперь он сражается как настоящий солдат со стальными костями и железом вместо крови, разве что сильно отклоняется вправо и крутит головой, чтобы прикрыть слепую сторону.

Нандор отступает, слепо вращая мечом у бедра. Он ведёт правой ногой и снова прыгает, целясь в левый бок Гашпара, в ту сторону, которую Гашпар с трудом видит. Сам Гашпар назвал бы это грязным трюком, низкой тактикой человека без чести. Но подозреваю, Нандор не счёл бы, что запятнал свою честь из-за какой-то игры в бой с затупленным тренировочным мечом.

Особенно учитывая, что он победил. Матьи встал рядом со мной, держась на безопасном расстоянии от рассекающих воздух клинков своих братьев. Его взгляд беспокойно мечется между мной и сражающимися, как будто он пытается определить, кто представляет бо́льшую опасность.

– Ты должен верить брату на слово, – говорю я, пытаясь заставить свой голос звучать чуть мягче, выжать из себя хоть немного доброты, какой-нибудь глубоко запрятанный материнский инстинкт. Но, глядя на Матьи, я вижу лишь мальчика, который вырастет и станет мужчиной или, что хуже, – Охотником. – Это твой отец вредит волчицам, а не наоборот.

– Гашпар говорит, ты бы его убила. – Матьи внимательно смотрит на меня.

Мне кажется, глупо и грубо спорить с ребёнком, но во мне всё равно разгорается чёрная злость.

– Это твой отец убил бы меня. И тогда Нандор забрал бы себе корону, и…

– Нет, – перебивает Матьи с твёрдой уверенностью, которая делает его похожим на Гашпара. – Это языческий способ, когда король выбирает себе преемника, как вожди племён выбирали одного из своих сыновей, которого хотели видеть правителем после своей смерти. Мой наставник из Фолькстата рассказывал. Но во всех прочих патрифидских королевствах старший сын, законный, должен править, согласно Божьему завету.

Мой взгляд снова устремляется к Нандору и Гашпару, к их рассекающим воздух клинкам. Теперь я понимаю, почему Нандор сразу же отступил, увидев в толпе Гашпара. Почему само его присутствие, казалось, заставило Нандора поколебаться в исполнении своих планов.

– Значит, он лицемер, – говорю я, довольная своим выводом. – Если он хочет претендовать на трон, ему придётся признать, что есть что-то правильное в наших языческих обычаях и неправильное – в его патрифидских.

Матьи чуть пожимает плечами, делает небольшой шаг влево. Возможно, мой энтузиазм показался ему более пугающим, а улыбка обнажила клыки.

– Некоторые говорят, что брак моего отца никогда не был законным, – бормочет Матьи, напуганный моей ухмылкой. – Потому что Алиф Хатун так и не обратилась в веру, как должно.

– Мать Гашпара?

Он кивает.

Вспоминаю, что Гашпар рассказывал мне о своей матери, об осыпающейся колонне в своих дворцовых покоях, которую день за днём размывает волна тысяч иностранных наречий. Сохраняла ли она свою веру из немого упрямства? Или когда она попыталась принести обет, рийарские слова сыпались у неё изо рта, как гнилые зубы? Возможно, это и стало проклятием Гашпара больше, чем что-либо ещё: наследие тихого бунта его матери.

Скрип дерева на миг стихает, и я снова смотрю на бой. Мечи прижаты друг к другу, лица сближаются – они всё толкают и толкают, и каждый пытается заставить противника рухнуть. Но уступает наконец Гашпар. Он позволяет клинку Нандора соскользнуть со своего, и хотя делает шаг назад, его брат не медлит. Он наносит Гашпару удар с его слепой левой стороны, в бок, и тот, спотыкаясь, падает навзничь. Меч Нандора воздет, словно боевое знамя.

– Отличный бой, – говорит Нандор, выпуская клинок, и тот со звоном отлетает на землю. Его каштановые волосы изысканно растрёпаны, словно ветер ласкал их своими пальцами. – Но вряд ли я могу притвориться, что удивлён результатом. Монстры – это одно, Гашпар, но люди – гораздо более сложная задача. Для того чтобы сражаться со своими смертными врагами и побеждать, нужны оба глаза.

– Тебя услышали, – резко отвечает Гашпар. Его грудь под чёрным доломаном тяжело вздымается, и я чувствую предательский укол нежности. – По крайней мере, Матьи увидел демонстрацию правильного фехтования.

Заслышав своё имя, Матьи бежит к братьям, бросив на меня последний взгляд, исполненный глубокого недоверия. В напряжённой тишине я смотрю на них троих. Ветер доносит запах золы от чьего-то очага и аромат жгучей паприки с рынка. И я задаюсь вопросом, возможно ли, что никто другой не увидел то, что увидела я? Гашпар позволил своему брату победить.

Когда я наконец возвращаюсь к себе в комнату, уже поздно; небо блестит точно чёрный шёлк. Я выдержала обед с королём – небольшой пир, в ходе которого он принимал двух эмиссаров из Фолькстата. Оба были одеты в яркий атлас, воротники украшены кружевом, словно хохолки экзотических птиц. Король отчаянно пытался потчевать их вином, едой и лестью, но они, казалось, больше скучали и дерзко разговаривали друг с другом на своём родном языке. Язык фолькенов казался мелодичным, словно они рассказывали загадки и стишки, а потом вдруг делался резким, слишком странным и гортанным, чтобы его можно было имитировать. Но в конце концов они всё же предложили королю по тысяче человек каждый для помощи в борьбе с мерзанскими захватчиками, и король всё улыбался, хотя в зубах у него застряло семечко красной смородины. Нандор выглядел разочарованным результатом, и я не могла понять почему. Возможно, он надеялся на большее число людей или на более выгодную сделку, при которой мы не потеряем золото и серебро, потому как король быстро согласился сдать им внаём пару рудников в Сарвашваре, которые в любом случае находились на границе с Фолькстатом.

Мои мысли блуждали, и я слишком часто бросала взгляды на Гашпара, тщетно пытаясь привлечь его взгляд к себе. Недели, проведённые вместе, научили меня читать его мрачность и хмурые морщинки, научили отличать его настоящий гнев от притворного, научили выманивать его мягкость, словно аккуратно вытаскивать иголкой, и его улыбки, редкие и драгоценные, как капли крови. Теперь выражение его лица для меня стало ещё непонятнее, чем слова фолькенов, бахвалящихся у самого моего локтя. Но Гашпар даже не поднимал взгляд от своей тарелки, а его губы покраснели от вина.

Когда фолькены наконец достали договор, чтобы король подписал, я посмотрела на него, но это были лишь чернила, разбрызганные на странице. Король мог отправить всю страну в рабство или продать меня эмиссарам Фолькстата, а я бы даже не узнала об этом, пока на меня не надели бы цепи.

А потом, после всего этого, я нахожу под дверью записку.

Она короткая, и чернила ещё не успели высохнуть. Они окрашивают подушечку моего большого пальца, когда я разворачиваю её. Я даже не могу прочесть, кто подписал её, если она вообще подписана. Мой разум отчаянно пытается соединить петли и линии, но чем дольше я тщетно смотрю, тем больше хочется расплакаться, как ребёнку.

Решаю, что это наверняка написал Нандор. Его предупреждение во дворе не возымело эффекта, и он хотел ещё больше запугать меня, а может – наказать за то, что я посмела настаивать на своём, противиться ему, беспечно улыбаясь его колкостям. Слёзы щиплют уголки глаз, а потом падают на листок горячими брызгами, разбавляя чёрные чернила до серовато-серого.

Я думаю, что умру здесь, совсем как Алиф Хатун, глухая к угрозам, которые нашёптывали ей в ухо. При этой мысли что-то во мне твердеет, и весь мой страх и унижение застывают, переплавляясь в яростную смелость. Комкаю записку в кулаке и бегу по коридорам, миную барбакан и направляюсь к Улице Йехули.

Глава семнадцатая

Дом Жигмонда совсем не такой, как я ожидала. На самом деле, часть меня всё ещё думает о нём просто как о мужчине Йехули и гадает, в каком доме будет жить этот Йехули, в то время как другая часть меня думает о нём как об отце, и мой разум рисует свои туманные картины о том, в каком доме мой отец мог бы жить. Интересно, буду ли я когда-нибудь думать о нём как о моём отце-Йехули. О Йехули, который приходится мне отцом.

Здесь только одна комната с кроватью, очагом и столом со стульями. Немного даже похоже на хижину Вираг, но вещи Жигмонда более качественные, скорее ремесленного производства, чем домашнего. Кованые канделябры, увитые железным плющом по всей высоте. Тканая скатерть, вышитая цветами и листьями, и края её не побиты молью. Ощущение узнавания скорее бросает меня в дрожь, чем утешает. Я впервые понимаю, что хочу, чтобы Жигмонд отличался от всего, что я знала раньше. Новый отец для моей новой жизни.

– Благодарю тебя, – бормочу я, сжимая и разжимая пальцы, пока Жигмонд разжигает огонь. – Прости, что так поздно. Надеюсь, я не разбудила тебя.

Огонь приятно потрескивает, языки пламени облизывают почерневший камень. Жигмонд поднимается, стряхивая пепел с колен, и говорит:

– Разбудила. Но я просил тебя прийти и не назначал время, так что должен был ждать тебя в любое время дня.

Смаргиваю, глядя на него, всё ещё втянув голову в плечи. Только теперь я понимаю, насколько я готова к брани и ударам плетью, вздрагивая при малейшем изменении интонации или внезапном сжимании кулака. Но Жигмонд смотрит на меня спокойно, и его густые брови сдвинуты скорее с тревогой, чем с испугом.

– Мне нужна твоя помощь, – говорю я, ободрённая мягким выражением лица. – Кто-то во дворце оставил мне записку. Я не могу прочесть её.

Жигмонд издаёт вздох – кажется, облегчения. Я понимаю, что он тоже готовился к чему-то худшему.

– Дай взглянуть, – говорит он. И затем, словно подумав, добавляет: – Ивике.

Когда я слышу, как он произносит моё имя, лёд внутри меня тает. В складках своей юбки нащупываю клочок пергамента, сейчас сложенный в маленький тугой квадратик размером не больше жёлудя. Пытаюсь снова разглядеть его, прежде чем передать Жигмонду, но даже я вижу, что чернила размазались в причудливые очертания, словно на картах, в беспорядочный узор. Жигмонд всё равно разглядывает, щурясь, поднося к свету свечи. Подушечки его пальцев чуть темнеют от чернил.

– Прости, – через мгновение говорит он. – Я могу разобрать несколько букв, но остальные слишком размыты.

Киваю, и к горлу подступает комок.

– Спасибо, что попытался.

Жигмонд кивает в ответ. Он кладёт обрывок пергамента на стол, и я, как безумная, почти смеюсь над абсурдностью ситуации: моя записка у него на столе. И вот я, без волчьего плаща, стою в доме моего отца и смотрю ему в глаза. В детстве это казалось бы мечтой ещё более несбыточной, чем снова увидеть маму или радостно наблюдать, как Котолин заклёвана тысячью воронов. Я хранила эти непостижимые мечты бережно, как косу и монету, полируя их в уме, словно зеркало, кипя внутри, выжидая.

– Ты её помнишь? – слова вырываются почти без моего желания. – Маму.

Лицо Жигмонда печально сморщивается – уголки рта опускаются, и я слышу, как он сглатывает. На мгновение с немалой тревогой ловлю себя на мысли, что он может заплакать.

– Конечно же помню, – отвечает он. – Ты, должно быть, считаешь меня чудовищем или, по крайней мере, особенно холодным и чёрствым человеком. Ты, должно быть, задавалась вопросом, почему я так и не вернулся за тобой и не пытался помешать им забрать Могду.

Когда я слышу эти слова, они вызывают в памяти старую боль – ту самую боль, которая, я знаю, делает меня злой, как хромая собака.

– Да, – говорю я, и мой голос пропитывается ядом. – Я в самом деле удивлялась, почему моему собственному отцу, казалось, моя судьба вообще безразлична.

Жигмонд молчит, в его взгляде смятение. Я рада, хоть на мгновение, что испугала его. Много лет я жила так, пытаясь избавиться от своей боли, вполовину убеждённая в том, что вообще не имею права её чувствовать. Боясь, что у меня отнимут даже это, и все воспоминания, с этим связанные.

– Знаешь, это ведь я дал тебе имя, – наконец говорит Жигмонд. Голос его звучит напряжённо, тихо, словно чья-то нежная рука обхватила горло. – Ивике. На языке Йехули это означает «жизнь». Я ездил в Кехси каждый год шесть лет подряд и каждый раз проводил семь дней с Могдой. Это не так уж много, и никто из моих родных и друзей здесь, в Кирай Секе, не мог понять, почему я так увлечён женщиной, которую, казалось, совсем не знал, и чья жизнь настолько отличалась от моей. Но на самом деле мне понадобился всего один день, чтобы понять, что я люблю её. Я действительно любил её.

– Тогда почему ты ушёл от неё?

В груди ноет от тупой боли, словно пульсация крови под синяком.

– Она не захотела пойти со мной. Какая жизнь может быть у язычницы в Кирай Секе? – на этих его словах я прищуриваюсь, и лицо Жигмонда бледнеет от печали. – Дело не в патрифидах… когда мужчина Йехули женится на женщине, не принадлежащей общине, у нас на это не очень хорошо смотрят. А когда король снял меня с должности, я не смог вернуться в Кехси один. Было слишком опасно идти по лесу без сопровождения Охотников. Эта женщина, Вираг, предупредила меня, что ребёнок Могды – наш ребёнок – тоже будет в Кехси изгоем. Но Могда хотела оставить тебя. Я ничего не мог сделать.

Его голос прерывается, окрашенный отчаянием. Глаза у него мечтательные и влажные, затуманенные отблесками свечей. Я пытаюсь запомнить его черты, каждую складочку на лбу, форму подбородка, чтобы сохранить в себе и знать: я так долго думала, что несу тяжесть маминой смерти в одиночку, но в тот миг, когда король взмахнул клинком, он разрубил эту боль надвое. Мой отец носил свою часть страдания все эти годы, как камень, расколотый посередине, и зазубренные края его половины идеально сочетались с краями моей.

– Расскажи мне что-нибудь о ней, – прошу я, кусая губы. – Что-то, чего я не знаю.

– Она хотела научиться читать, – говорит Жигмонд. Несколько раз он медленно моргает, вытирает глаза. – Когда я ездил к ней, то всегда брал с собой книгу, чтобы показать ей письмена. К тому времени, как она умерла, я успел научить её алфавиту. И она могла записать своё имя по буквам.

Это было бы слишком, справляться с этим горем в одиночку. Но Жигмонд по-прежнему смотрит на меня взглядом, теперь ясным и беззвёздным, и очаг заливает комнату таким чудесным дымным теплом, что мне не хочется уходить, совсем. Слова всплывают сами.

– А меня научишь?

Я не слишком быстро учусь. Ночь разворачивается вокруг нас, как бесконечные свитки пергамента Жигмонда. Перо кажется в руке таким странным – слишком маленькое и тонкое. И совсем никакого смысла не имеет, что две начертанные линии, сходящиеся в нижней точке, означают звук «ви», который, как объяснил Жигмонд, является вторым слогом моего имени, но он говорит, что это не имеет значения. Давным-давно кто-то сел и решил, что эти начертанные линии что-то значат, а потом все остальные согласились с этим и решили, что так и будет. Моё перо кропотливо скользит по пергаменту, вычерчивая букву за буквой, пока я не узнаю их все, даже вверх ногами.

На это уходят часы, но как только я запоминаю знаки, всё кажется таким простым, что у меня вскипает кровь. Как и в случае с моей магией, мне кажется, словно только что я узнала секрет, который мир так жестоко пытался скрыть от меня. Я снова и снова пишу своё имя, пять букв и три слога, которые держат меня, как сложенная чашечкой ладонь. И-В-И-К-Е.

Жигмонд не самый терпеливый наставник. После того как я исчерпала три часа его времени, он со вздохом возвращается к своим книгам. Мне нравится эта его раздражительность и то, что он доверяет мне достаточно, чтобы показать её. Книги, над которыми он корпит, – священные тексты Йехули, и он тратит на их изучение столько же часов, сколько я трачу на то, чтобы впервые изучить буквы рийарского языка.

Мне кажется странным, что нужно учиться по книге, как правильно поклоняться богу Йехули. Никто в Кехси не умеет читать, а патрифиды говорят так, словно их бог – это то, о чём ты должен просто знать и не задавать слишком много вопросов. Жигмонд пишет вопросы на полях своих свитков, подчёркивая отрывки, с которыми он согласен, и помечая те, с которыми не согласен. Всё это сбивает меня с толку. Разве можно верить во что-то, пытаясь ощупать каждый контур, все шишки и синяки, словно фермер, пытающийся выбрать лучший, самый круглый персик?

– Только так и можно верить во что-то, – говорит Жигмонд. – Когда сам всё взвесишь и измеришь.

Думаю – глупо, постыдно, – что бы на это сказал Гашпар. Думаю, он сказал бы, что Бог слишком велик, чтобы его могла удержать одна смертная рука. Что понадобится тысяча рук, чтобы нести его, и тысяча глаз, чтобы разглядеть его. Или что-то в таком духе – и всё, конечно, напыщенным принцевым голосом.

Тонкая полоска оранжевого рождается на горизонте, и невнятные слова долетают в окно Жигмонда, словно растение, тянущее свои длинные лозы. В конце концов раздаётся стук в дверь. Из-за стола смотрю, как Жигмонд отпирает, и на пороге оказывается та самая полная женщина, которая упрекнула меня на пороге всего два дня назад. Она замирает, когда видит меня, и её широкий рот распахивается, словно люк.

– Жигмонд, кто э… – начинает она.

– Это моя дочь, – легко говорит Жигмонд, словно эти слова он практиковал всю жизнь. И когда я слышу это, меня наполняет тёплое удовольствие. – Ивике.

Женщина трёт глаза, разглядывает меня так, словно лучше бы я была пятном на оконном стекле, чем чем-то, что она предпочла бы видеть в прошлом. Помню, что сказал Жигмонд: община нехорошо смотрит на то, когда мужчина Йехули становится отцом ребёнка от женщины чужой крови.

– А ты и не подумал нас… ой, да ладно. – Женщина проходит мимо Жигмонда и кладёт что-то на стол. Это буханка плетёного хлеба, блестящая, медово-золотистая. Она протягивает мне руку, по-прежнему не встречаясь со мной взглядом. – Я – Батъя. Я кормила твоего отца последние двадцать лет.

Губы Жигмонда размыкаются, словно он хочет возразить, но ястребиный взгляд Батъи заставляет его замолчать. Я беру её за руку, и она трижды пожимает мою ладонь, словно пытаясь оценить её вес. Она уже напоминает мне Вираг. Её взгляд скользит по пергаменту, лежащему передо мной, снова и снова исчерченному пятью буквами моего имени.

– Ивике, – отзываюсь я. Мои пальцы уже почти онемели, когда она наконец выпускает мою руку.

– А ты присоединишься к нам на нашем праздновании на следующей неделе? – спрашивает Батъя, уперев руку в бок. Когда я лишь непонимающе смотрю на неё, она снова поворачивается к Жигмонду. – Ну уж мог бы и пригласить её. Вижу, ты уже учишь её читать. Она могла бы также послушать некоторые из наших историй и попробовать что-нибудь из нашей еды.

Она снова смеряет меня взглядом с головы до ног, а потом говорит Жигмонду на языке Йехули что-то, чего я не понимаю, и я улавливаю только слово zaftig.

Что бы это ни было, Жигмонд хмурится. Когда Батъя снова уходит, отец садится напротив меня и предлагает мне хлеб так резко, словно ожидает, что я откажусь. Я беру ломоть и пробую. Каждый кусочек сладко растворяется на языке. Жигмонд, кажется, испытывает облегчение.

– Что она сказала обо мне? – настаиваю я. – Батъя.

– Язык Йехули подобен длинному коридору с запертыми со всех сторон дверьми, – отвечает он. Впервые он так уклончив, и это огорчает меня. Я не откусываю следующий кусочек хлеба и снова беру перо. Когда рассвет озаряет Кирай Сек, я вдруг понимаю, что вообще не спала, и внезапная усталость затуманивает разум.

– Тогда научи меня их открывать, – говорю я наконец скорее с раздражённым вызовом, чем с искренней мольбой. Если язык Йехули – дуб, ветвящийся между нами, то я хочу перелезть через него или срубить его под корень. Интересно, беспокоит ли его, что подумает Батъя и остальные, когда увидят его дочь-полукровку, говорящую на их языке и записывающую их слова.

– Возможно, – говорит Жигмонд. Я просто смотрю на него не мигая, и в конце концов он уступает лишь несколько слов, хотя они ужасно меня раздражают. Не знаю, что хуже – говорить или писать. Звуки разрывают мне гортань, а в словах отсутствует половина букв, которые я выучила на рийарском. На слове ohr мне кажется, будто я давлюсь едой, но когда отец выводит эти буквы в основании подсвечника, фитиль вспыхивает идеальным светом.

Мой взгляд сосредотачивается на капле пламени.

– Можешь его тоже потушить?

– Конечно, – отвечает Жигмонд. – Созидание и разрушение – две стороны одной медали.

Подобно Иштену в Верхнем Мире и Эрдёгу в Нижнем.

– И все Йехули умеют так колдовать?

– Все, у кого хватит терпения этому научиться. Наши дети учатся читать и писать на Йехули одновременно с изучением рийарского, чтобы изучать священные тексты.

Это кажется менее хлопотным, чем отрубить себе мизинец или слушать бесконечные сказания Вираг, пытаясь безупречно запечатлеть в памяти каждую деталь подвигов Вильмёттена. Сердце у меня трепещет, как зверь, затаившийся в кустах. Я боюсь, что, если слишком сильно буду дёргать Жигмонда, он от меня отвернётся или почувствует, что иметь дочь больше бремя, чем благо. И всё же я пробую задать ещё один вопрос:

– А то празднование, о котором говорила Батъя…

Жигмонд медленно кивает.

– Это праздник. Не то чтобы большой, но мы пойдём в храм и послушаем историю, которую расскажет равви. Если хочешь пойти, позволь мне просить Батъю одолжить тебе платье у одной из её дочерей.

То, с какой лёгкостью он уступает, шокирует и волнует меня, но я чувствую, что под этим скрывается неуверенность. Возможно, само моё присутствие поставит под угрозу его положение среди Йехули – по этой же причине мама с самого начала никогда не брала меня с собой в Кирай Сек. Чтобы пойти в храм с отцом, потребуется столько же тонкости и хитрости, как и на пиру у короля. Я до сих пор не одна из них, и не знаю, стану ли однажды. Борюсь с этими тревогами, сжимая перепачканные чернилами пальцы в кулак, и напоминаю себе, зачем пришла к Жигмонду прошлой ночью. Если я не буду осторожна, то получу нож в спину прежде, чем успею решить, быть мне Йехули или нет.

И всё же мне не хочется уходить с Улицы Йехули. Когда Жигмонд открывает передо мной дверь, я протягиваю руку и порывисто сжимаю его ладонь, с усилием сглатываю, ожидая, сожмёт ли он мою в ответ. Его большой палец касается выступа, где когда-то был мой мизинец, а потом другая его ладонь накрывает наши переплетённые пальцы – у них идеальный вес.

Король собрал всех своих графов на совет и, конечно же, я вынуждена находиться в зале вместе с ним. Мы все сидим за дубовым столом, король – во главе в своей короне из ногтей. Свитки пергамента перед ним разворачиваются, словно сброшенная змеиная кожа. Теперь я узнаю буквы на них, но перед глазами у меня мутнеет, когда я пытаюсь связать эти буквы в слова. Боюсь, немало времени пройдёт, прежде чем я смогу читать на Рийар и расшифровывать безмолвные угрозы, свёрнутые на столе передо мной.

Хотя я видела их на королевском пиру, сейчас графов едва можно узнать. Теперь они одеты в свои шёлковые доломаны, аккуратные и яркие, как ящерицы, греющиеся на солнышке на камне. Я могу различить их лишь по небольшим украшениям на груди, символам их региона: осколок рога у графа Сарвашвара, белое перо – у графа Акошвара, пучок волчьей шерсти – у графа Форкошвара, и длинный медвежий коготь, приколотый к груди графа Калевы. Граф Фуреди, правящий Форкошваром из огромной крепости на западной стороне Эзер Сема, бросает на меня ледяной взгляд. Мы, волчицы, – величайший позор его региона.

Смотрю на него в ответ, сузив глаза. Интересно, это он оставил записку у моей двери? Лицо его не выдаёт. Если в этом городе и есть кто-то, кроме Нандора, кто желает мне смерти, так это граф Фуреди. Нандора и Гашпара на заседания королевского совета не пускают, но их имена тихо вплетаются в каждую нить беседы, словно отдалённые раскаты грома. Достаточно быстро становится ясно, какую сторону выбрал каждый граф.

– Мы перехватили послание мерзанского бея к его солдатам, – говорит граф Фуреди, отрывая от меня взгляд. – Как только им удастся пересечь границу и вступить в Акошвар, им приказано сжечь посевы, чтобы голодом заставить нас подчиниться. Они прекрасно знают, что зима близко.

– Конечно. – Граф Ремини, правящий Акошваром, сжимает руку в большой кулак. – Простите, милорд, но я предупреждал вас именно об этом. Жители Акошвара уже начали покидать свои деревни и бегут на север, ища убежища за стенами моей крепости. Мы больше не можем принимать беженцев, и уж точно не сможем их прокормить с наступлением зимы.

Вспоминаю слова Гашпара: с каждым солдатом Рийар, погибшим от рук армии Мерзана, растёт привлекательность Нандора. Потом вспоминаю о крестьянах, которых я видела на празднестве, с грязными руками, без зубов. Они казались едва ли менее отчаявшимися, чем жители деревни Койетана, и стали лёгкой добычей очень красивого мужчины, дающего пустые обещания.

– Нас в Калеве ожидает суровая зима, – говорит граф Коронен со своим мелодичным северным акцентом. – Но мы верим, что добрая воля Крёстного Жизни направляет нас и поможет нам пережить эти трудные месяцы.

– Истинно так, – раздаётся голос графа Нимета из Сарвашвара, занятого тем, что поглаживает своё украшение из оленьего рога. – Мы должны поблагодарить Крёстного Жизни за его благословение и, возможно, умилостивить Крёстного Смерти большей жертвой. Что скажете, милорд?

Хотя это – собрание его совета, а я – его личный страж, так легко забыть, что король вообще сидит рядом со мной. Он ошеломлённо моргает, словно его только что разбудили.

– Ну, мы, конечно же, должны драться, – отвечает он. – У нас есть приток солдат из Фолькстата, и на данный момент это насытит нашу армию, но…

– Простите, милорд, но никакие солдаты не помогут нам, если Сам Господь не на нашей стороне, – вмешивается граф Ремини. – Принцепатрий оставит наши земли на милость Танатоса и мерзанских безбожников, если мы продолжим привечать язычников… даже в сердце нашего дворца. И я не могу притвориться, что не видел этого.

Он бросает на стол свиток пергамента. Граф Фуреди быстро хватает его – слишком быстро, чтоб я успела расшифровать хоть одну букву, не говоря уже о том, чтоб связать эти буквы в слова.

– Это висит почти на каждом прилавке на рынке, – говорит граф Ремини. – Послание от некоторых сынов и дочерей Патрифидии в столице, и многие крестьяне и торговцы тоже подписали. Они недовольны тем, что вы позволяете язычникам процветать в Кехси и даже пригласили одну из них сидеть за столом нашего совета.

Когда я слышу, как он говорит это с пером Племени Белого Сокола на груди, заявляя права на свою крепость и землю через родословную кровного вождя, у меня кровь вскипает в жилах.

– Мы едва ли процветаем, – огрызаюсь я. – Мы терпим те же суровые зимы, что и вы, только хуже, потому что лес становится слишком густым и подступает слишком близко к нашим границам, чтобы мы могли сажать и собирать щедрый урожай. Не говоря уже о чудовищах и Охотниках. И если вы думаете, что ваша нация без нас чиста, должна сообщить вам, что древняя магия всё ещё жива в каждом лесу Форкошвара, в каждом холме и долине Сарвашвара, и на каждом поле Акошвара. На нашем пути сюда мы встретили безымянных призраков и ведьм, а ваш собственный отряд Охотников был сожран чудовищами буквально в двух шагах от Малой Степи.

– И почему мы должны верить вашим языческим сказочкам? – с вызовом спрашивает граф Ремини.

К моему удивлению, с другого конца стола доносится прохладный голос графа Нимета:

– Волчица права, Ремини. В Сарвашваре я видел крестьян, которых выгоняли из зимних деревень женщины из камня и болотной травы, а охотников и лесорубов находили с вырванными из груди сердцами. Что ещё может быть причиной, если не чудовища и не древняя магия?

– Во всяком случае, это ещё одно доказательство того, что Господь наказывает Ригорзаг за то, что здесь продолжают укрывать язычников.

– Чудовища убивают и нас тоже, – замечаю я; мой голос дрожит, и я едва сдерживаюсь от крика. – И возможно, если бы Охотники как следует охотились на них, а не прятались по городу и не лизали сапоги вашему принцу-бастарду, лесорубов с вырванными сердцами было бы меньше.

Рука графа Ремини сжимает край стола; слышу, как его стул скрипит по каменному полу, словно он собирается встать.

– Это позор для нашего Бога, что тебе позволено жить в этом городе, не говоря уже о том, чтобы находиться в зале наших советов. Нераскаявшиеся язычники вроде тебя станут погибелью всего Ригорзага.

Я вижу, как он вскакивает со своего места, но не успевает отойти далеко, как металлическая полоса стягивает оба его запястья, прижимая к столу. Король поднялся, удерживая ладонь на своей короне из ногтей. Весь румянец сошёл с его щёк, и даже усы выглядят вялыми.

– Сядь, – хрипит он, и граф Ремини садится. Несмотря на его отвратительную корону, ковка что-то у него отняла. В следующий миг металл расслаивается и ржавеет, обращаясь в ничто. Я напрягаю мышцы, готовая прыгнуть между королём и графом Ремини; четыре пальца сжаты в кулак. От этого инстинктивного животного движения мне становится совестно. Неужели я стала не больше, чем собакой на поводке?

– Я уже принял решение насчёт язычников и этой волчицы, – говорит король, возвращаясь на своё место. – Она послушно сидит рядом со мной, облачённая в подобающее патрифидское платье. Вы бы вряд ли вообще узнали, что она – волчица. И вы видели, какая у неё сила и какую силу даёт мне эта корона. Иршек покарает Сыновей и Дочерей, написавших это послание вопреки воле своего короля.

Взгляд графа Ремини останавливается на мне, когда он поднимает руку, чтобы потереть запястье. Для такого крупного мужчины у него маленькие глазки-бусинки, как у хорька, на которых я охотилась бы ради забавы – на костях у них слишком мало мяса, чтобы тратить силы на свежевание и попытки его приготовить.

– Есть ещё Йехули, – говорит утихомиренный граф. – Они наводнили этот город, как паразиты. И они в той же степени оскорбляют Принцепатрия своими чёрными ритуалами и своим ложным богом.

Я сразу же понимаю, что это – не его собственные слова. Эти слова вложил в его уста Нандор, просто чтобы разозлить меня. Я сохраняю спокойствие, стараясь не выдать себя, хотя внутри всё кипит. Если вскроется правда о моей крови, это будет лишь ещё одним ударом по мне и обречёт Жигмонда и других Йехули ещё сильнее.

– Йехули ведь оказывают нам важные услуги, не так ли? – граф Коронен склоняет голову набок. – Они умеют обращаться с монетами, чтобы нам не приходилось марать свои руки, и они могут работать в День Господень, спасая патрифидов от нарушения наших обетов перед Богом.

– Бог Йехули может быть ложным, но, по крайней мере, он у них один, – неохотно добавляет граф Нимет.

Я делаю вдох и стараюсь говорить ровно:

– Язычники и Йехули живут мирно. Они не представляют для вас угрозы.

Граф Ремини лающе смеётся:

– Полагаю, ты не слишком обучена фолькенскому, но наши гости на банкете вполне ясно обозначили свои требования. Ригорзаг – это щит между ними и Мерзанской Империей. Если враг победит нас, весь континент будет захвачен Мерзаном, а патрифиды будут раздавлены под сапогами его солдат. Не слишком мы хороший щит, когда не можем сохранить даже нашу собственную страну единой и чистой – вот в чём угроза от Йехули. И что же держит здесь Йехули? Лишь их желание использовать наше несчастье против нас же, ведь ростовщичество наиболее выгодно во времена величайшего отчаяния. Родинъя выделила большой участок своих земель, где Йехули могут жить в мире, вдали от патрифидов. У них могут быть свои собственные деревни и города, Фолькстат и другие государства на западе уже начали отсылать своих Йехули в этот регион. Почему мы не можем поступить так же с нашими?

Остальные графы замолкают, качая головами, задумчиво моргая. Словно воодушевлённый их молчанием, граф Ремини продолжает:

– Ригорзаг – земля Рийар. Земля патрифидов. Если мы хотим противостоять Мерзану, мы не можем рисковать и разделять нашу нацию. Наши соседи уже и так плохо отзываются о Ригорзаге и хотят представить нас восточными варварами. Если мы последуем их примеру и изгоним наших Йехули, это улучшит положение нашей страны в их глазах.

Я знаю, что это тоже слова Нандора. В его доводах есть какая-то гладкость, которая задевает даже некую часть меня, заставляя мой разум трепетать от такой возможности. Будет ли Жигмонд счастлив, живя где-то ещё, в городе или селении только для Йехули? Откажется ли он от своего дома, своей улицы, даже от своего рийарского имени? Эта мысль застыла внутри, словно камень. Если б я действительно была одной из Йехули, я бы уже знала ответ.

– Я подумаю об этом, – говорит король. Его глаза полуприкрыты. – А до тех пор мне нужно, чтобы вы все отправили к границе побольше солдат.

Среди графов проходит общий ропот – словно ветер шепчет в камышах. Граф Ремини вздыхает.

– Вы очень беспокоитесь об угрозе за пределами наших границ, но внутри угроз не меньше. – Его голос звучит ровно, хотя брови насуплены. – То, что язычники и Йехули существуют по-прежнему, может погрузить весь Ригорзаг в еретическую тьму. И всё же вы просите всех нас, ваших доверенных советников, просто стоять и смотреть? На следующей неделе Йехули отмечают праздник и наполнят улицы своими нечестивыми ритуалами. Что подумают наши фолькенские гости, когда увидят это?

Меня охватывает страх, холодный, удушающий. Слова графа Ремини почти изменнические, но король лишь чуть распрямляется, сидя на своём месте, и поправляет корону из ногтей. Когда он говорит, в нём не так много пыла.

– Это Святой Иштван даровал тебе свою крепость и все окружающие её зелёные земли, а ты сейчас говоришь с его наследником. Ты дашь мне людей, которые нужны мне сейчас.

Ремини, наконец, замолкает; его рука напряжённо замирает на краю стола. Белое перо на груди, кажется, топорщится, хотя воздух в зале неподвижен. Я знаю, что он думает о другом наследнике Святого Иштвана – о том, кого он хотел бы видеть на троне вместо нынешнего короля.

– Пойдём со мной, – резко говорит король. – Я должен посоветоваться с Принцепатрием.

После моей бессонной ночи у Жигмонда собрание совета особенно утомило меня, и у меня нет сил отказываться, даже если бы мой обет позволял это. В голове вертится всё, что я узнала, и всё, что ещё не успела узнать. Это похоже на пустые места, где должны быть гласные языка Йехули – что-то, чему тебя должен научить кто-то более старший и мудрый, если ты когда-нибудь захочешь понять, как заполнить пробелы.

Часовня изумляет меня тем, что она высечена прямо в скале. Дубовая дверь зажата между двумя скальными выступами и едва ли достаточно широкая, чтобы мы с королём сумели пройти через неё одновременно. На почерневших камнях закреплены факелы, а во многих маленьких выступах пещеры стоят свечи, испускающие круги туманного света. Потолок покрыт зелёным мхом, словно влажным дышащим ковром. Сыновья и Дочери Патрифидии снуют между скамьями, похожие на маленьких коричневых мышей. Их бритые головы блестят в свете свечей, словно жемчуг. Интересно, кто из них составил послание, призывающее к моей смерти?

Гашпар и Нандор оба присоединились к нам, выглядя должным образом покаянно. После того как я услышала бессвязные речи графа Ремини, мне ещё противнее встречаться с Нандором глазами, хотя он буравит меня ястребиным взглядом. В его глазах отражается бледный свет свечей. Гашпар старается не смотреть на меня вообще, но я замечаю, как он бросил на меня единственный взгляд – мельком, мне могло и показаться.

– Некоторые говорят, что трёхконечное копьё – на самом деле трезубец. – Голос Гашпара, хоть и звучит приглушённо, эхом разносится по почти опустевшей церкви. Слова царапают скалистый потолок. – Говорят, что Патрифидия зародилась как культ морского бога в Ионике, но трансформировалась и изменялась по мере продвижения дальше на север.

– Так говорят недоброжелатели и неверные, – прямо отвечает Нандор. – А ещё принцы, которые тратят слишком много времени на чтение безумной писанины еретиков в дворцовых архивах.

– О таких вещах не следует говорить в святом месте, – замечает король; кажется, ему нехорошо.

Между скамьями бежит узкий проход, поднимаясь по скале к большому каменному алтарю. Тающие свечи громоздятся на нём, как грязный снег. Они остыли и затвердели, превратившись в единую насыпь; иглы застывшего воска стекают с края помоста. Над ним установлено трёхконечное копьё – или трезубец – Принцепатрия, оправленное в золото, под которым располагается мраморная статуя, приобретшая бледно-зелёный цвет за сто лет воздействия влажного воздуха. Статуя изображает мужчину, полностью обнажённого, чьи мускулистые руки обвивают горло огромного быка. На пальцах его босых ног растёт мох. Длинные рога быка увиты плющом.

Статуя настолько любопытна, что я не могу удержаться от вопроса, сорвавшегося с губ:

– Кто это?

– Митрос, – к моему удивлению, отвечает Гашпар. – Он был смертным, получившим благосклонность Принцепатрия. Показал себя величайшим героем, и Принцепатрий сделал его бессмертным. А потом он шагнул в море и исчез, присоединившись к Богу на небесах.

Мне совсем не нравится, что Митрос в этой истории похож на Вильмёттена. Когда мы приближаемся к алтарю, я вижу выпирающие сухожилия на нагих бёдрах Митроса и свисающий между ними уд. Это заставляет меня задуматься, как Гашпар стал таким ужасным ханжой, когда он всю жизнь провёл, поклоняясь божеству у ног какого-то похотливого обнажённого мужчины.

Король и его сыновья преклоняют колени перед алтарём, сложив ладони. Сзади я вижу только их согнутые спины и сгорбленные плечи, их волосы. У короля волосы поседели с возрастом; тёмные кудри Гашпара ниспадают на шею; волосы Нандора похожи на завитки жидкого золота. Несколько мгновений они неподвижны и молчаливы, пока из-за алтаря не появляется Иршек, закутанный в кокон из коричневого муслина. Он неуверенно ковыляет по помосту и моргает влажными глазками. Теперь я вспомнила его – тот самый человек, что застыл рядом с Нандором во дворе, без тени колебаний наблюдавший, как мой отец стоит в свиной крови.

– Милорды, зачем вы пришли сюда сегодня? – спрашивает Иршек.

Голос у него низкий, гнусавый, и он напоминает мне злого вельможу из рассказа Жигмонда, который повелел убить всех Йехули. По правде говоря, я с трудом могу представить себе, чтобы Иршек совершил такое, – хотя бы потому, что я полагаю, Нандор со всех ног побежал бы исполнять это первым.

– Сегодня я молюсь о мудрости, – отвечает король. – Дабы я мог научиться исправлять ошибки прошлого.

– Тогда мудрость да пребудет с вами, – отвечает Иршек и проводит большим пальцем по лбу короля. Затем он поворачивается к Нандору. – О чём ты молишься сегодня, сын мой?

– Сегодня я молюсь о силе, – отвечает Нандор. – Дабы я мог совершить то, чего слабые люди не могут.

– Тогда сила да пребудет с тобой, – отвечает Иршек, проводя большим пальцем по лбу Нандора. Его ладонь застывает дольше, чем должна была бы, и Нандор закрывает глаза с судорожным вдохом. Вспоминаю историю Сабин, что он всю жизнь прожил со священником, который нашёптывал ему на ухо, и что-то прорезается сквозь мою ненависть: неожиданная выстраданная жалость. Можно ли винить охотничью собаку за то, что она кусается, когда её лишь научили пользоваться своими зубами?

Моя жалость иссыхает, когда Иршек обращается к Гашпару:

– О чём молишься сегодня ты, сын мой?

– Я хотел бы покаяться в грехе, – отвечает он.

Мне кажется, что воздух в пещере сгущается; чувствую, как напрягаются мои мышцы. Иршек кивает.

– Говори, сын мой.

– Я забрал жизнь человека. Двоих людей. Оба они были виновны в ужасных преступлениях, но были добрыми патрифидами, благочестивыми и набожными. Я хотел бы очистить свою душу от греха.

Он не признался, что целовал меня, что касался моей груди и гладил меня между бёдер. Я не вижу лица Гашпара, вижу лишь, как его плечи вздымаются от тяжёлого дыхания. Иршек быстро проводит большим пальцем по его лбу, едва касаясь бронзовой кожи.

– Крёстный Жизни дарует тебе свою милость, – говорит он. – Ты полностью исповедался, и твои грехи отпущены.

Когда король и его сыновья встают, идеально повторяя движение друг друга, я смотрю на Иршека. Сколько бы Гашпар ни болтал о душах и справедливости, разве достаточно лишь одного касания пальца священника, чтобы отпустить грехи? Интересно, как отнеслись бы к этому люди, которых он убил. Прежде чем я успеваю выразить своё недоумение, каждый из них достаёт маленький кожаный мешочек, затянутый шнурком. Из мешочков они высыпают по небольшой стопке золотых монет; на каждой блестит гравированный профиль Святого Иштвана. Мужчины держат монеты в сложенных чашей ладонях, и Иршек берёт их, засовывая каждую монету в свой кошель. Он дёргает шнурок, закрывая кошель, и монеты звенят, когда он прячет мешочек в складки своей мантии. Кошель бугром торчит у него на боку под коричневым муслином – ответ на мой невысказанный вопрос.

– Принцепатрий принимает ваше подношение, – говорит Иршек, склонив голову. – Где есть жертва – там непременно свершатся великие дела.

Иршек неторопливо направляется к затенённому дверному проёму. Теперь его походка чуть перекошена из-за тяжести монет. Нандор вскакивает на помост, следует за ним. Они обсуждают что-то шёпотом, сблизив головы. Возможно, записку у моей двери оставил сам Иршек, ещё один из лизоблюдов Нандора. Король бесцельно бродит среди скамей, что-то бормоча себе под нос. А я оказываюсь наедине с Гашпаром.

Возможность поговорить представилась нам впервые с тех пор, как он приходил навестить меня в моей камере, и воспоминание об этом отдаётся болью. И всё же во мне возникает слабый порыв рассказать ему обо всём случившемся: о заседании совета, о Жигмонде. Как будто Гашпар может помочь мне заполнить некоторые пустоты. Но я подавила этот порыв к тому моменту, как он открыл рот.

– Ты всё же выжила, – тихо говорит он.

– Уж не благодаря тебе, – огрызаюсь я. Вспоминаю, как он молча сидел за пиршественным столом, когда король занёс меч над моей головой, и чувствую себя несчастной как никогда.

Гашпар выдерживает мой взгляд; его кадык дёргается.

– Я пытался.

– Если ты имеешь в виду свои жалкие протесты на пиру…

– Нет, – отвечает он с ноткой упрямого раздражения, по которому я, как ни странно, скучала. – Перед пиром. Я умолял отца сохранить тебе жизнь, хотя и знал, что ты можешь стать моей погибелью.

Я помню, как Нандор просто коснулся меня, приложив палец к моим губам, явно не боясь, что я могу угрожать его святости. Интересно, что бы сделал Гашпар, если бы не боялся? Но он не исповедался обо мне как о грехе. Он не пытался искупить то, что сделал… то, что мы сделали вместе.

– Ты преклонял перед ним колени? – неуклюже спрашиваю я.

Это не тот вопрос, на который полагается отвечать, и я почти готова, что Гашпар помрачнеет и отвернётся. В это застывшее мгновение в часовне не слышно ни звука, кроме унисона нашего дыхания; даже капанье воды и шаги короля стихли. Гашпар смотрит на меня не моргая, так долго, что мои глаза становятся горячими и влажными. И наконец отвечает:

– Да.

Глава восемнадцатая

После того первого раза я провожу пять ночей подряд в доме Жигмонда, изучая буквы. Кажется, не совсем правильно будет назвать то, что я делаю, написанием – пока нет. Я могу лишь скопировать то, что вижу на пергаментах Жигмонда, и не могу придумать ни одного слова.

Жигмонд наблюдает за мной поверх своей книги, пока я не начинаю зевать на каждом втором вздохе, а перед глазами не мутнеет настолько, чтобы что-либо читать. Тогда он укладывает меня спать в свою постель, накрыв одеялом, пахнущим свечным воском, чернилами и старой бумагой, пахнущей им.

Когда розовый рассвет проникает в окно и падает на моё сонное лицо, я знаю, что пора вернуться в замок и сидеть с мутным взглядом рядом с королём, словно какой-нибудь исключительно преданный сторожевой пёс. Собрания совета, пиры и посещения церкви проходят мимо меня однообразной литанией. Весь день я не могу думать ни о чём ином, кроме как о том, как вечером вернусь к Жигмонду.

Он рассказывает мне истории о маме, только хорошие, когда она была живой и розовощёкой, с округлившимся животом, мечтающей обо мне. Я рассказываю ему о Вираг и её драматично-мрачных предсказаниях, стараясь никогда не упоминать о побоях, пытаясь выжать маленькие кусочки юмора из моей в целом невесёлой жизни. Жигмонд в этом особенно хорош – он не жалеет себя, как Вираг. Даже когда он рассказывает о жестоком обращении со стороны Нандора, он заставляет меня смеяться, изображая Охотников в виде только что остриженных овец, смущённых своей наготой, блеющих вслед своему более красивому и пушистому хозяину. Только тогда я чувствую себя достаточно смелой, чтобы вспомнить слова графа Ремини.

– В ходе заседания совета, – начинаю я тихо, неуверенно, – был один граф – граф Акошвара – который сказал, что для Йехули есть место, где у них могут быть свои собственные города и селения. Полоса земли в Родинъе, отведённая им. Сказал, что другие западные государства уже отсылают туда своих Йехули.

Свет веселья в глазах Жигмонда угасает.

– Это место называют Столб. Он скроен из худших участков земли Родинской империи, неровных и холодных, где мало что может расти. Йехули живут там в своих городах и сёлах, это правда, но существуют законы, запрещающие им владеть землёй и торговать, работать в определённые дни, отправлять детей в школу. А потом из близлежащих городов приезжают патрифиды – жечь дома Йехули, убивать. Они не щадят даже женщин и детей.

К горлу подступает горячий ком.

– Но разве всё это не происходит и здесь? Нандор приказал арестовать тебя и подвергнуть пыткам в священный для патрифидов день, а теперь угрожает Йехули расправой…

– Моя семья, – начинает Жигмонд, а потом откашливается, поправляя себя. – Наша семья жила в Кирай Секе уже шесть поколений. Мы служили королям и графам. Занимались всем, от ювелирного дела до подметания улиц. Мы видели, как городские врата пали перед врагами короля Иштвана, а затем вновь были отстроены. Мы видели его коронацию и перешёптывались о ней на древнерийарском со всеми остальными. Это – наш дом, так же как Кехси – твой.

– Но там не мой дом, – говорю я, чувствуя, как что-то внутри переворачивается. – Больше нет. Они изгнали меня, отправили на верную смерть.

Жигмонд переводит дыхание. Я вижу, что он сожалеет о своих словах, но не успевает извиниться, когда раздаётся стук в дверь. Это Батъя, несущая две огромные полные корзины и шёлковую ткань, перекинутую через руку.

Невольно кривлю губы при виде её, словно надкусила кислый цитрус. Теперь я достаточно уже выучила язык Йехули, чтобы знать, что при нашей первой встрече она назвала меня пухлой.

– Ну, я ведь велела тебе пригласить её, не так ли? – Батъя суёт мне шёлк; когда ткань разворачивается на столе, я понимаю, что это платье. – А вот и твоя еда. Словно я не готовлю для тебя во все остальные дни года.

Моргая, касаюсь рукава платья, не зная, что и сказать. Жигмонд забирает у Батъи корзины, нагруженные свежими буханками сладкого хлеба и мешочками с твёрдым печеньем, усеянным маком.

– Благодарю тебя, – говорит он, целуя женщину в щёку, и его лицо чуть розовеет. – Твои дочери с мужьями уже пошли в храм?

– Да, – отвечает она. – Я сказала им, что позабочусь о том, чтоб вы встали с постели и оделись. И что ты просил меня принести твоей дочери что-нибудь из одежды.

– А зачем подарки? – спрашиваю я.

Жигмонд открывает было рот, но Батъя отвечает первая:

– Две порции еды в праздник мы должны отдать друзьям, и по крайней мере две – тем, кому нужно чем-то наполнить животы. Мы ходили по самым бедным улицам Кирай Сека и отдавали им хлеб, но они не рады были принимать добро от Йехули, а потом король всё равно запретил это. Жигмонд, ты вообще ничего не рассказывал своей дочери? Ты учишь её читать – так почему б тебе не научить её читать священные писания? Она выглядит потерянной, как новорождённый оленёнок.

Это сравнение добрее, чем я ожидала, и, несмотря на всю её угрюмость, Батъя, кажется, не испытывает никаких угрызений совести по поводу того, что пригласила меня в храм. Чувствую укол вины за то, что сравниваю её с Вираг.

– А вы не боитесь? – вопрос срывается почти непрошено. – Нандор хочет, чтобы вы ушли, и графы хотят того же… Вам не кажется опасным праздновать что бы то ни было?

Интересно, сочтёт ли Батъя мои слова неучтивыми. Если б она и правда была похожа на Вираг, меня б уже ударили или отругали. Но Батъя только смеётся.

– О, если б мы праздновали лишь в те дни, когда опасности нет, у нас вообще не осталось бы поводов для празднования, – говорит она. – Давай-ка, пойдём, Жигмонд, и дочку свою приводи. Думаю, ей захочется услышать эту историю.

Храм тоже оказывается совсем не таким, как я думала. Жигмонд сказал мне, что на языке Йехули он называется шул[7]. После того как я увидела серые дома на Улице Йехули, я ожидала увидеть маленькое здание из дерева или крошащегося камня, в котором с трудом могла бы разместиться кучка молящихся стоя. Но храм больше, чем даже королевская часовня с её скалами, мхом и журчащей водой, и, возможно, даже величественнее. Куполообразный потолок окрашен в ярко-голубой цвет, словно широкая щека неба, усеянная звёздами. Целые ряды полированных деревянных скамей ведут к алтарю из резного мрамора, но обнажённой статуи там нет – только аналой с лежащей на нём раскрытой книгой. Дюжина люстр покачивается, распространяя вокруг прозрачный свечной свет. Золотые завитки поднимаются по высоким колоннам цвета слоновой кости, устремлённым к потолку, словно крепкие древние дубы. Даже переполненный людьми храм кажется таким огромным, что я знаю – мой голос эхом разнёсся бы по всему залу до самого аналоя, если б я решилась заговорить.

Платье, которое мне одолжила Батъя, сидит на мне на удивление хорошо, и лиф довольно просторный. Оно застёгивается до самого горла – пожалуй, самый целомудренный наряд, который я когда-либо носила. Большинство других женщин моего возраста повязали головы платками, и это сбивает меня с толку, пока я не вижу, как они садятся рядом со своими суровыми мужьями, сажая на колени своих непоседливых детей. Чувство ужасного одиночества прошивает меня, и невольно я задаюсь вопросом, испытывает ли Жигмонд то же самое. Или он уже успел приучить себя после стольких лет к тому, что сидит в целом море других семей. Он ведёт меня к скамье, где сидит Батъя, а рядом с ней, словно вороны на насесте, устроились три её черноволосых дочери.

Младшая бросает на меня испепеляющий взгляд:

– Мама, на ней моё платье.

– Хватит, Йозефа, – осекает Батъя. – Можешь считать это милосердным поступком.

Йозефа хмуро смотрит на мать, но когда снова поворачивается ко мне, её лицо выражает лишь любопытство, а розовые губы складываются в улыбку.

– Ты дочь Жигмонда?

Молча киваю.

– Тогда тебя, видимо, не обратили? Ты не замужем. – Она окидывает меня взглядом с головы до ног, словно торговец, осматривающий фарфоровую вазу на предмет трещин. – Ты выглядишь старше, чем я. Если ты хочешь замуж…

– Йозефа, – вмешивается Батъя. – Равви уже вот-вот начнёт.

Йозефа поджимает губы и снова поворачивается к аналою. Щёки у меня горят, но это совсем слабое волнение. Внутри нет чувства стыда. Я давно научилась различать, какие вопросы задаются просто чтобы что-то узнать, а какие – чтобы ранить. Любопытство Йозефы – простое, не злобное. Котолин посмеялась бы над такой простотой и наглостью. Я думаю, она могла бы задать их любой девушке-Йехули, оставшейся незамужней в свои двадцать пять, и при этой мысли внутри теснится, расцветает надежда, словно я сжимаю в кулаке монету.

Ожидаю, что равви окажется кем-то вроде Иршека, но он моложе, с густой жёсткой вьющейся бородой, чёрной, как мокрая ежевика. На аналое стоят две свечи, и когда равви проводит чем-то по подсвечникам, оба фитиля вспыхивают. У меня перехватывает дыхание, как и когда это сделал Жигмонд.

Он начинает говорить, и я испытываю огромное облегчение, слыша рийарский, а не йехульский. Кожу покалывает при воспоминании о словах графа Ремини о том, с какой лёгкостью он представлял себе, будто Йехули могут отказаться от своих домов и своей истории, связанной с Ригорзагом, и как я сама пусть и недолго, но разделяла ту же фантазию. Сейчас это кажется невозможным даже представить – рийарские слова струятся с губ равви так же легко, как вода из горного источника.

История, которую он рассказывает, мне знакома – имена и места вспыхивают в моей голове, как сигнальные огни. Есть осиротевшая девушка-Йехули, Эсфирь, которая вышла замуж за царя. Царь не знал, что его новая жена – Йехули; не знал о том и злой вельможа, который замышлял убить всех Йехули в царстве. Когда Жигмонд рассказывал мне эту историю вот уже столько лет назад, он изображал вельможу высоким голосом, заставлявшим меня хохотать. Теперь каждый раз, когда равви произносит имя вельможи, храм наполняется криками и кукареканьем, звуками, которые вычёркивают вельможу из сказки, как большой палец, стирающий чернила. Я вспоминаю Жигмонда, затемнившего первую букву слова «эмет», превратив «истину» в «смерть».

– Эсфирь знала, что её сделали царицей, чтобы она могла помочь своему народу, но обращение к царю с такой просьбой было бы нарушением закона, которое навлекло бы на неё смерть, – говорит равви. – Итак, три дня Эсфирь молилась и постилась, и оттачивала свой ум, а потом всё же пошла к царю.

Я уже знаю, что история заканчивается торжеством Эсфирь, спасением Йехули и убийством злого вельможи. Также я знаю, что в этой истории есть урок, как и во всех страшных сказаниях Вираг, но никак не могу понять, в чём именно. Была ли Эсфирь храброй или хитрой? Был ли царь жестоким или просто глупым? Думаю, Вираг сказала бы, что Эсфирь была трусихой просто потому, что вообще вышла замуж за царя, или потому, что прежде не перерезала ему горло, пока он крепко спал на их брачном ложе.

Толика горя просачивается в моё сердце, как дождевая вода сквозь корни. Вокруг меня сидят Йехули со своими семьями, соприкасаясь плечами, соединив руки, а мы с Жигмондом сидим на некотором расстоянии, едва касаясь ногами. Йехульские слова шёпотом плывут по воздуху, тонкие и бледные, как пылинки, по большей части всё ещё чуждые мне. Я могу сидеть в их храме, носить их одежду и даже пытаться постичь их язык, но я всё равно не одна из них.

И вдруг, как ни странно, Жигмонд накрывает ладонью мою руку. Чувствую, как дрожь сомнений пробегает по его ладони, но потом он переплетает свои пальцы с моими. Меня окутывает тепло. Йозефа протягивает руку над коленями матери и почти рассеянно разглаживает одну из складок моего платья – своего платья, – словно поправляет собственную растрепавшуюся причёску. Жигмонд по-прежнему смотрит прямо перед собой, наблюдая за равви, но когда бросает на меня взгляд, я вижу в его глазах чудесное умиротворение.

После чтений люди хлынули из храма на улицу. На праздничных столах – огромные тарелки с треугольными пельменями, тонкие блинчики с завёрнутым внутрь сладким сыром, посыпанные последней летней ежевикой, графины с вином и те самые твёрдые печенья, которые Батъя приносила отцу в корзине с подарками, с капелькой вишнёвого варенья в центре. Жигмонд сказал, что это небольшой праздник, но он выглядит таким же большим, как любой праздник из тех, что устраивали в Кехси. Дальше по улице мужчина разыгрывает непристойную кукольную пьесу, рассказывая историю с Эсфирь с некоторыми добавлениями, не предназначенными для детских ушей. Дети всё равно не слушают – бегают, хватаясь за юбки матерей, перемазанные ягодным соком. Девушки носят бумажные короны, воображая себя царицей Эсфирь. Закатное небо переливается оранжевым и золотым.

Я задерживаюсь у праздничного стола, едва удерживаюсь от того, чтобы не прижаться к Жигмонду, как ребёнок. В основном он тихо общается с Батъей, сжимая в руке чашу с вином. Я вижу, что каждая семья Йехули – словно созвездие, а Жигмонд – одинокая звезда, излучающая свой неповторимый свет. Так и я жила в Кехси, дочь без матери, и ничто не держало меня, кроме косы в одном кармане и монеты в другом. Наполняю чашу вином и выпиваю залпом.

– Мама обидится, если ты не попробуешь её пельмени, – говорит Йозефа.

Отставляю чашу.

– Твоя мама назвала меня пухлой.

Йозефа смотрит на меня, хмуря брови, словно пытаясь оценить, насколько правдивы слова её матери.

– Она всё равно обидится. А если ты пухленькая, то и я тоже. Мы же влезаем в одно и то же платье.

Она берёт печенье и съедает в два укуса, по-волчьи ухмыляясь. С некоторой тревогой наблюдаю за ней. Другие дочери Батъи старше, замужем, и глаза у каждой тускло поблёскивают усталостью от троих детей. У Йозефы глаза яркие, как у матери, и лицо усыпано веснушками, словно их разбросала чья-то ленивая рука. Она красива, как острый нож – проведя столько лет бок о бок с Котолин и другими девушками Кехси, мучившими меня, мне трудно смотреть на красивых девушек и не думать о лезвиях, прячущихся за их улыбками. Если б мы были в Кехси, Йозефа, кажется, из тех, кто дёргал бы меня за волосы и насмехался б надо мной. Но сейчас она лишь наполняет мою чашу вином, а затем доливает в свою.

– Спасибо, – говорю я.

Мой голос пропитан подозрением, и Йозефа это понимает, поджимает губы.

– Мама говорит, что ты родом из языческих селений в Форкошваре и что твоя мать была язычницей. Почему ты в Кирай Секе?

Проглатываю вино.

– Долгая история.

– Мы, Йехули, любим истории, если ты ещё не поняла. – Её глаза светятся, смеются. – Придётся тебе привыкнуть рассказывать истории, если хочешь быть одной из нас.

Я почти говорю, что зато умею хорошо слушать, но мало рассказывала сама.

– Но я не могу быть одной из вас, не так ли? Я почти не знаю ни ваш язык, ни ваши молитвы, ни…

– Ты можешь научиться. – Йозефа пожимает плечами. – Ты же не дурочка, да? Вот мой маленький двоюродный брат умеет читать священную книгу, и то до сих пор думает, что чёрные куры несут чёрные яйца. И хотя твоя мать не была Йехули, ты ведь можешь пройти обращение.

– Это часто случается? – с интересом спрашиваю я. – Обращения.

– Уже не очень. Но давным-давно, ещё до прихода в Ригорзаг Патрифидии, было много мужчин и женщин Йехули, заключавших браки с чужаками. Эти чужаки потом обращались и воспитывали здесь своих детей, и никто даже не знал, что они другие. Конечно, это было ещё в те времена, когда мы могли жить, где желали, и не было никакой Улицы Йехули.

– До Патрифидии?

Хотя Вираг утверждает, что помнит времена, когда не сверкали трёхконечные копья или топоры Охотников, я не могу себе этого представить.

– Конечно, – отвечает Йозефа. – Йехули жили в этом городе, когда король Иштван не был даже мечтой в мыслях своей матери. Иначе почему, ты думаешь, наш храм такой великолепный, хотя сейчас мы можем работать только в те дни и на тех должностях, которые позволяют нам патрифиды? Наш храм стоял здесь до Расколотой Башни и задолго до того, как король вырубил свою часовню в склоне холма.

Это откровение шокирует меня. Всё, что я знаю об истории Рийар, я узнала, сидя у ног Вираг, и она, конечно же, никогда не упоминала о Йехули. Йозефа наблюдает, как лицо у меня краснеет сначала от недоумения, а потом от гнева, когда я думаю о Патрифидии как о некой волне, пожирающей бледный древний камень.

– Почему вы так добры ко мне? – Это не тот вопрос, который я собиралась задать, но он родился без моего ведома.

– Почему нет? – удивляется Йозефа, хмурясь. – Жигмонд был один почти всю жизнь; на это тяжело смотреть. Теперь он узнал, что дочь, которую он считал мёртвой, всё-таки жива – так почему мы должны обижаться, что её мать была язычницей?

– Потому что я лишь наполовину… – начинаю было я и осекаю себя, потому что Йозефа смотрит на меня так, словно я и правда дурочка.

– Некоторым на этой улице такое может не понравиться, – говорит она. – Но я думаю, это патрифиды больше заботятся о том, чтобы мериться кровью.

Не только патрифиды. Мои мысли возвращаются к Котолин, к её лицу в отблесках синего пламени. Несмотря на все её красноречивые заверения, Йозефа могла чувствовать себя защищённой, как лисёнок в своей берлоге. Кровь имеет силу. Я видела, как она струится по запястью Гашпара, чувствовала, как она высыхает на задней стороне моих бёдер. Я вкушала эту правду всю свою жизнь, ещё до того, как узнала, что можно рассечь себе руку, чтобы разжечь огонь, или отрубить мизинец, чтобы впустить в себя магию Эрдёга.

В нескольких футах от нас Батъя, запрокинув голову, смеётся над чем-то, что сказал мой отец. Глаза у неё блестят. Я помню, как она сидела с дочерьми в храме – отсутствие у неё мужа стало очевидным для меня только сейчас.

– А как насчёт твоего отца? – с интересом спрашиваю я, уже не пытаясь быть тактичной. – Где он?

– Умер, когда я была ещё ребёнком. – Йозефа безмятежно моргает. – Я его совсем не помню. Но знаю, каково это – быть без него.

Её смелый ответ почти вызывает во мне смущение за то, что я спросила, и вдвойне мне совестно за то, что я подумала, что она мягкая, как щенок, и не ведает никаких невзгод. Теперь я вижу другой смысл в улыбке Батъи и по-новому смотрю на то, как Жигмонд положил ладонь на её руку.

Открываю рот, чтоб ответить, но ветер усиливается, донося голоса дальше по Улице Йехули. На фасадах домов пляшут огни, а на брусчатку ложатся движущиеся тени. Теперь моя кровь стынет.

Разум рождает в воображении образы столбов и факелов, тел на улице. Но я не вижу сверкающих лезвий – лишь толпу, собравшуюся в самом конце дороги, в основном состоящую из крестьян в домотканых одеждах. Они бормочут, покачивая головами, словно степные мыши, но есть один голос, сладкий и знакомый, который прорезается сквозь остальные.

– Смотрите, как они празднуют, пока наших солдат поражает мерзанская сталь, – говорит Нандор. – Посмотрите, с каким аппетитом они едят, пока армия мерзанского бея сжигает наши посевы в Акошваре. Если вы, как и я, веруете, что Принцепатрий вознаграждает за непоколебимую веру и наказывает за отступничество, то как можете не верить, что он карает нас за то, что мы приютили безбожников в своём городе?

Толпа отзывается одобрительным хором. Йозефа замерла рядом со мной, одной рукой вцепившись в край праздничного стола так, что костяшки пальцев побелели. За мной Жигмонд смотрит то на меня, то на Нандора, и винный румянец на его щеках блекнет.

– Всё это время король искал силу, чтобы победить мерзанцев и положить конец войне, – продолжает Нандор. Он расхаживает перед толпой, и шаги его сапог лёгкие, точно пёрышко. – Крал волшебство из ногтей язычниц, словно какой-то нечестивый расхититель могил. Но, возможно, решение всё это время было перед нами: выслать Йехули из нашего города, а язычников стереть с лица земли.

Его слова откровенно мятежны. Оглядываю толпу, ища Гашпара или любого, кто мог бы стать свидетелем измены Нандора. Сердце замирает, когда я вижу чёрный шаубе, но это не Гашпар – всего лишь безымянный Охотник, чьё лицо мне незнакомо. Мой взгляд останавливается на другом Охотнике и ещё на одном – их топоры висят на поясе, а глаза благоговейно следят за Нандором. Перед глазами у меня мутится, а к горлу подступает тошнота – вот-вот вырвет.

Толпа собирается вокруг Нандора, продвигаясь дальше по дороге. Все звуки нашего пира смолкли. Дети цепляются за ноги отцов, перья их масок развеваются на ветру. Равви молча баюкает чашу в одной руке и недоеденное печенье в другой. В данный момент все мы являемся частью одного и того же созвездия – десятки звёзд, сгрудившиеся в одном и том же ужасе.

Нандор вырывается вперёд. В вечернем свете его лицо сияет, и огни факелов поблёскивают, отражаясь на щеках. Он подходит ко мне, и Йозефа тихонько ахает от страха, отступая. Я держу себя в руках, хотя сердце заходится в бешеном стуке. Когда Нандор наконец останавливается, наши носы буквально в волоске друг от друга. Я вижу крохотную несовершенную родинку у него над левой бровью.

– Ивике, – говорит он. – Какое ужасное разочарование. В тебе почти не осталось и следа язычницы. Какое разочарование для моего отца… он хотел себе яростную волчицу, а получил раболепную йехульскую псину.

Он хочет, чтобы его слова оставили во мне глубокие раны, достаточно глубокие, чтобы заставить меня испугаться или же взорваться от ярости, как волк со стрелой в заду. Боль делает животных злыми, но теперь я должна быть больше, чем просто животное. Толпа гудит в обузданной ярости за его спиной – так много лиц, пустых от отвращения. В основном это крестьяне с посеревшими лицами, горстка Охотников и даже несколько дворян в сверкающих драгоценностями доломанах. Из толпы вырисовывается знакомое лицо: граф Ремини, чьи маленькие, как у хорька, глазки сузились, словно лезвие ножа.

– Волчица или Йехули, я знаю, что делать с мятежными бастардами, – говорю я, хотя мой голос звучит не так уверенно, как мне бы хотелось. – Я знаю, что сковывает тебя сейчас, Нандор. Ты хочешь быть королём-патрифидом патрифидской страны, но по закону патрифидов корона достаётся первенцу. Законно рождённому.

Ожидаю, что Нандор вздрогнет, хоть чуть-чуть, но он на меня почти не смотрит. Его взгляд поднимается над моим плечом, останавливается на Жигмонде. Моё сердце замирает.

– Так и есть, – отвечает Нандор, переводя взгляд обратно на меня. – Покуда первенец жив. И ты, и твой народ можете пользоваться защитой моего отца на данный момент. Но слово одного человека, пусть даже короля, не может устоять перед волей целого города.

Не сразу, но я сумела распутать тройную цепочку его угрозы, и моё нутро сжимается от ужаса. Он хочет забрать жизнь Гашпара, а не их отца? Он собирается изгнать Йехули сам, в одиночку, со своей группой неверных Охотников? А потом – поведёт их на Кехси?

Мои четыре пальца сжимаются в кулак. Мне рассказывали о силе Нандора, но я никогда её не видела. Я слышала, как он зачаровывает толпу своим голосом, но голоса можно заглушить. Инстинктивная ненависть пронзает меня, и я почти хватаю его за горло.

Останавливаю себя прежде, чем успеваю поднять руку. Это точно навлечёт беду на Жигмонда, на Йозефу, на Батъю и всех Йехули за моей спиной. Сколько я поносила Гашпара за его раболепное молчание, сколько боролась с жестокостью Котолин, но сейчас я не восстаю против Нандора. Я позволяю его словам упасть на мои плечи, словно хрупким зимним листьям. Он вырывает чашу с вином из моей руки, осушает её, и алый окрашивает уголки его губ. Затем он разбивает ее о брусчатку, разворачивается и уводит свою толпу.

Глава девятнадцатая

У лица пустеет спустя какие-то мгновения после ухода Нандора. Еда сметается со всех праздничных столов. Детей загоняют домой, успокаивая материнскими поцелуями. Всё, что осталось, – это красные пятна на брусчатке и осколки моей чаши. Сумерки перешли в ночь, и прохладный воздух щипает мои щёки и нос, пока я помогаю Батъе и Йозефе переносить их подносы через порог. Жигмонд следует за нами.

Когда дверь закрывается, Батъя падает в кресло. Йозефа молча вытирает лоб. А Жигмонд садится за стол, сложив перед собой руки, устремив вдаль невидящий взгляд. Гулкое молчание громче, чем церковные колокола Кирай Сека.

– Что вы будете делать? – наконец спрашиваю я, больше не в силах выдерживать тишину. Мой голос сдаёт, похожий на писк лесной мыши.

– То же, что делали всегда. – Батъя потирает подбородок. – Больше делать нечего. Мы сталкивались с угрозами и похуже. Особенно плохо стало в последние годы, из-за войны, но как только мерзанцев снова оттеснят от границы, Нандор обуздает свой нрав.

– Дело не только в Нандоре, – мягко замечает Жигмонд. – Там было около сотни крестьян, а также Охотники и дворяне. Является ли Нандор устами для их молитв или ответом на эти молитвы?

Я не знаю, что ответить. Если огонь сжигает твою хижину дотла, будешь ли ты винить того, кто растопил твой очаг, или бога, который сделал зиму холодной?

– Да, и всё же мы переживали худшее, – повторяет Батъя, но я вижу, как её взгляд мечется между моим отцом и дверью. – Мы должны держаться тихо, пока всё не пройдёт как всегда.

Как и король Янош, который, я думаю, пытался залатать дыры в разбитом корабле. В этом проблема патрифидов – они заботятся о своём наследии больше, чем о своей жизни. Король позволил бы Кехси сгореть дотла, позволил бы моему отцу истекать кровью, позволил бы умереть даже самому себе, лишь бы его статуя была выточена из золота. Лишь бы он тоже смог остаться в том дворе тонкой косточкой пальца, прядью волос или побелевшим глазом.

Жигмонд кивает и больше не говорит ни слова. Йозефа убирает с лица матери упавшую прядь волос. А потом я чувствую, как в груди тяжелеет, и на глаза наворачиваются слёзы. Батъя делает резкий вздох, и я краснею от стыда за свою слабость – как легко Нандор довёл меня до слёз! Но Жигмонд встаёт со стула и обнимает меня, уткнувшись подбородком в мои волосы.

Я чуть не рассмеялась в недоумении и отчаянии. Всю жизнь я хотела лишь, чтобы мой отец обнимал меня, но теперь, когда он наконец это делает, мне кажется, он защищает меня от волков у порога. Я вытираю слёзы о ворот его рубахи и говорю:

– Вираг сказала бы вам, что я стала плохим предзнаменованием.

Жигмонд смеётся – я чувствую эхо его смеха щекой.

– Бог вернул мне мою дочь, а всё прочее, что пришло с ней, – пыль на ветру. Я рассказывал тебе басню о раввине и големе?

С другой стороны комнаты стонет Йозефа.

– Пожалуйста, мать рассказывала это уже тысячу раз. Неужели опять!

Батъя бросает на неё испепеляющий взгляд, заставляя замолчать, хотя я думаю, что столько раз чувствовала то же самое. Я узнала, что у Йехули есть столько же историй, сколько и у Вираг. Есть пепельные басни для похорон, винные басни – для свадеб, лунные басни – чтобы уложить детей спать. Нитяные басни – истории, которые матери рассказывают своим дочерям, когда учат их вышивать, но у меня нет мамы, поэтому я никогда не слышала ни одной такой истории.

– Это – соляная басня, – говорит Жигмонд, выпуская меня из рук. – Её рассказывают в Шаббос, когда макают хлеб в соль. Это история о равви, который жил в городе, очень похожем на Кирай Сек, но где к Йехули относились куда хуже. Они закрывали окна и запирали дверь, но патрифиды всё равно приходили по ночам, чтобы сжигать их дома и грабить. Так равви потерял свою жену, а его дочь забрали и вырастили как патрифидку в доме одного бездетного лорда. Он смотрел на её тёмную голову в толпе патрифидов с льняными волосами, смотрел, как она растёт и теряет свои молочные зубы, и даже не знает, что её настоящая семья живёт за воротами городского квартала Йехули.

Равви молился Богу, чтобы тот дал ответ, и поскольку он был хорошим и преданным человеком, любившим свой народ, Бог ему этот ответ нашептал. Он назвал равви своё истинное имя. Равви записал истинное имя Бога на клочке пергамента и спрятал в рукаве, чтобы не забыть. А потом он покинул город и спустился к руслу реки, где стал копаться в грязи. Голыми руками он полез в землю и вылепил из глины человека – лишь грубый набросок человека, с двумя отверстиями для глаз и одним отверстием для рта. В рот равви вложил свиток с именем Бога. И тогда глиняный человек сел.

Глиняный человек последовал за раввином обратно в город. Он был в два раза больше обычного мужчины и в четыре раза сильнее, а поскольку он был сделан из глины, его нельзя было ранить. Когда той же ночью пришли патрифиды с вилами и факелами, глиняный человек ждал их. Их вилы гнулись и ломались о его глиняное тело, и он гасил все их факелы своими огромными твёрдыми пальцами.

«Йехули были так благодарны за глиняного человека, и благодарны раввину, который его сделал. И говорят, что когда равви захотел, чтобы глиняный человек снова стал глиной, он засунул руку в рот этого создания и вынул имя Бога обратно».

Это похоже на историю Эсфирь: я знаю, что в ней есть урок, но не понимаю какой. Всё, о чём я могу думать, это о Нандоре, поднимающемся из-подо льда, словно какое-то бледное видение, и о всех тех патрифидах, упавших перед ним на колени. Я думаю, что он одновременно и уста для их молитв, и ответ на эти молитвы.

– Но теперь глиняного человека нет, – говорю я. – Никто не защитит вас от Нандора и остальных.

– Защитник не всегда выглядит как создание, вылепленное из грязи, – отвечает Жигмонд. Его тёмные глаза отражают пламя свечи, как чёрный пруд, отражающий луну в её зените. – Ты могла бы стать одной из нас, если захочешь.

Йозефа сокрушённо кивает:

– Я разве так и не сказала?

Я думаю о том, как писала собственное имя, практикуя каждую букву, пока движения не стали естественными, как дыхание. Резкие линии «И», округлые щиты «В», ещё одна жёсткая «И» и более жёсткие, быстрые штрихи для «К» и «Е». Я держала клочок пергамента с написанным на нём моим именем так близко и крепко, что чернила отпечатались у меня на ладони, но это наконец было что-то такое, что принадлежало только мне одной.

Нандор заберёт его у меня, а затем отсечёт мне голову от тела. Он даже не сохранит мои ногти и ту толику силы, которую мог бы из них вытянуть – нет, он уничтожит любую память обо мне и отправит всех Йехули на холод.

– Думаю, хочу, – говорю я, даже если это кажется последними словами, которые я скажу в этом мире.

Жигмонд улыбается мне так твёрдо, словно сжимает лезвие. А потом наклоняется и шепчет мне на ухо имя Бога.

Когда я ухожу с Улицы Йехули, во дворе замка звонят колокола.

Моё сердце звонит вместе с ними, эхом отдаваясь в грудной клетке и вверх по позвоночнику. Я не оставила короля слишком надолго, но задаюсь вопросом, не воспользовался ли Нандор моментом моего отсутствия. А если звон колоколов – погребальный? Что, если он всё-таки забрал жизнь своего законно рождённого брата? Слова его угрозы всё ещё крутятся у меня в голове.

Но толпа, собравшаяся во дворе, не проявляет признаков траура. Многие из них – те самые крестьяне, которые последовали за Нандором на Улицу Йехули. Интересно, узнают ли они меня в платье из бледно-зелёного шёлка, с лицом, розоватым от слёз. Однако никто из них, кажется, даже не замечает меня – люди толкаются, встают на цыпочки, вытягивая шеи, чтобы увидеть, что происходит в центре толпы. Серое небо тоже кажется беспокойным – по нему взад-вперёд катятся облака, словно пленник, расхаживающий по своей камере. Проталкиваюсь мимо торговца в красном доломане и нищего с серебряной монетой во рту и оказываюсь перед толпой.

Перед глазами у меня плывёт из-за клубов дыма с рынка и резкого запаха специй, разлитого в воздухе. Вижу тёмные очертания шаубе Охотника, мчащегося к барбакану на своём чёрном коне. А рядом с ним – невозможно! – белая дымка волчьего плаща и девушка с волосами цвета снега.

Моргаю один раз, надеясь, что очнусь от кошмара.

Снова моргаю, молясь, чтобы это был мираж, игра бледного солнечного света Кирай Сека.

Моргаю в третий раз и тошнотворным ужасом понимаю, что это – правда.

Переворачивается чья-то телега с капустой, и кочаны катятся по грязной брусчатке. Воспользовавшись завязавшейся потасовкой, бросаюсь через двор к Охотнику. Останавливаюсь между ним и барбаканом.

Это – тот самый Охотник с ужасным изуродованным носом, Лойош. Он смотрит на меня свысока и усмехается.

– Прочь с дороги, волчица, – говорит он. – Что бы ты ни сказала, что бы ни сделала – это не спасёт твою сестру.

– Она мне не сестра, – фыркает Котолин.

В этот миг я не могу решать, кого лучше прибить – её или Лойоша. Она сидит верхом на серебристой кобыле. Голубые глаза сверкают упрямым упрёком, но я замечаю, что руки у неё связаны, а на щеке виднеется пурпурный след синяка. Этого недостаточно, чтобы заставить меня пожалеть её, но внутри скручивается ярость.

– Король поклялся, – говорю я, сдерживая дрожь в голосе. – Поклялся, что никто не причинит Кехси вреда!

– Я не заключаю сделок с волчицами, – говорит Лойош и пришпоривает своего коня так, что тот грубо толкает меня плечом. – Я лишь выполняю приказы короля.

Сейчас, когда я смотрю на Котолин, она едва ли кажется настоящей. Я так беспокоилась о предательстве Нандора, что забыла, что король тоже по-своему тиран. После стольких бессонных ночей, когда внутри бурлил страх за Йехули, я чуть было не забыла о Кехси.

Поворачиваюсь к Котолин:

– Слезай с лошади.

Взгляд девушки неуверенно мечется между мной и Лойошем. Она, конечно, не беспокоится о том, что может спровоцировать Лойоша – её больше заботит, как оскорбить меня и убедиться, что я это замечу. И всё же она перекидывает одну ногу через седло и соскальзывает с него. Сапожки с приглушённым стуком ударяются о землю.

– Ты тут не раздаёшь приказы, волчица, – сплёвывает Лойош, спрыгивая с коня одним яростным движением. Ладонь уже лежит на рукояти топора. – Мне плевать, какую сделку ты заключила с королём – ты сможешь служить ему, даже если я вырежу твой дьявольский язык.

Но сделка уже нарушена, а воздух – холоден и чист. Весь мой страх утекает, оставляя лишь гнев.

– Ты можешь попробовать.

Лайош замахивается. Это предупреждающий удар, нерешительный, но я тянусь к его оружию правой рукой, как только движение становится медленным настолько, что я не рискую потерять пальцы. Металл в моей руке покрывается ржавчиной, отслаивается длинными полосами, как железные языки, пока весь клинок не крошится вплоть до блестящей рукояти. Лойош отступает, распахнув глаза.

– Как ты это сделала? – требовательно спрашивает Котолин.

– Король покарает тебя! – кричит Лойош, а толпа вздрагивает, как перепуганные цыплята. – Ты напала на одного из его верных Охотников!

– Это ты напал на меня, – горячо напоминаю ему я. Возможно, я растеряла весь свой здравый смысл, нарушила данные себе обещания молчать и бояться. Но король первым нарушил свою часть сделки.

Невольно вздрагиваю, когда ворота барбакана с грохотом открываются. Я ожидаю Нандора или кого хуже, но это Гашпар. Ненавижу то чувство облегчения, которое охватывает меня при виде его – как тепло очага заставляет тебя чувствовать себя сыто и сонно, оседая в костях. С Гашпаром ещё два Охотника – Миклош и Фарентс – но мой взгляд прикован к нему, лишь к нему одному, и я вспоминаю, как он выглядел в тусклом свете свечей часовни. Вспоминаю, как он рассказал мне, что преклонял колени перед королём.

Гашпар смотрит на всю эту сцену, на мои дрожащие руки и вздыхает.

– Что ты делаешь?

– Что я делаю? – Я смотрю то на него, то на Лойоша, раскрыв рот. – Твой отец нарушил сделку. Он обещал, что, если я буду служить ему, Кехси будет в безопасности. А теперь ему всё равно привели ещё одну волчицу!

Я вижу тень, покрывающую его лицо, но не могу понять, что это значит. Гашпар поворачивается к Лойошу.

– Когда король приказал тебе отправиться в Кехси?

– Сразу после пира в честь Святого Иштвана, – бормочет тот. – После того, как волчица…

Остальное я не слышу. Кровь стучит в висках, словно близящийся гром. Король даже не моргнул, предав меня. Он, должно быть, знал, что все его обещания – ложь, сразу, как те сорвались с его уст, а я – наивная дура, поверившая им. Сила вскружила мне голову после того, как я выторговала себе жизнь и самодовольно радовалась, пока король сковывал меня новыми цепями.

Пока я дивлюсь собственной жалкой глупости, Лойош хватает Котолин за руку. В самых моих подлых тайных фантазиях я представляла иногда, как её схватят Охотники или растерзают чудовища Эзер Сема, или – ещё лучше! – что она падёт под ударом королевского меча. Теперь мне тошно от ужаса, когда я вижу, как Лойош тащит её. Я представляю себе, как король отрывает ей ногти, один за другим – словно белые перья у лебедя.

– Ивике, – голос Гашпара рассекает туман в моём разуме. – Не делай ничего безрассудного.

Встречаюсь с ним взглядом, руки дрожат.

– Я хочу поговорить с королём.

У меня нет никакого плана, когда я шагаю в королевские покои – меня поддерживает лишь гнев. Гашпар отстаёт на шаг, и его слова преследуют меня, словно выпущенные стрелы.

– Подумай, чего ты хочешь добиться, прежде чем войдёшь в покои, – говорит он с мольбой в голосе. – Нет смысла противостоять ему с ядом и яростью – ты лишь снова окажешься в подземельях.

Резко разворачиваюсь к нему.

– Вместо этого я должна быть как ты? Глотаешь каждое жестокое слово, кланяешься тому самому человеку, который вырвал тебе глаз. Позволяешь своему незаконнорождённому брату растаптывать твоё право по рождению.

Я так разъярена, что даже не забочусь о том, как сильно его раню. Но Гашпар лишь пристально смотрит на меня своим чёрным глазом, не мигая.

– Ты тоже принесла обет моему отцу, – напоминает он.

– Да, и это мой величайший позор, – огрызаюсь я, краснея.

– И ты думаешь, что для меня это не такой же позор? – Я вижу, как тяжело вздымается его грудь. На миг мне кажется, что он сократит расстояние между нами. – Но ты уже успела понять, как и я: выживание – не та битва, которую выигрываешь только один раз. Ты должна бороться за это снова, каждый день. И приходится принимать небольшие поражения, чтобы выжить и назавтра сражаться вновь. Ты знаешь, что мой отец – более медленно действующий и мягкий яд.

Его слова колят меня, как заноза под ногтем. Замедляю шаг, ярость стихает, и вместо неё поднимается отчаяние.

– Но что же мне тогда делать? Я должна снова и снова позволять твоему отцу ускользать от меня, убеждая себя, что он, по крайней мере, лучше своего ублюдка, пока однажды, без моего ведома, все девушки в Кехси не погибнут?

Гашпар переводит дыхание.

– Разве Кехси не сможет пережить потерю лишь одной девушки раз в несколько лет, как это было за всё время правления моего отца?

Я обдумываю его слова, хотя внутри всё переворачивается. Вираг проживёт ещё лет десять – она крепкая, как старое дерево, которое с годами лишь становится сильнее. За это время, скорее всего, родится ещё одна видящая, и её белые волосы станут добрым знаком. А пока она не разовьёт свой дар, Кехси придётся научиться жить без неё, пусть люди не будут знать, когда придут морозы, убивающие наши посевы, или когда Охотники появятся у нашего порога.

Неосознанно сую руку в карман, чтобы нащупать мамину косу, но вспоминаю, что на мне платье Йозефы, а не мой волчий плащ.

– Я тоже была лишь одной девушкой, – шепчу я. – И моя мама.

Гашпар открывает было рот, чтобы ответить, но снова закрывает. На его лице отражается чувство вины, хотя на самом деле я не хотела, чтобы мои слова ранили его. Я знаю, что он вспоминает, как впервые увидел меня на поляне – связанную дрожащую жертву.

Прежде чем воспоминание заставит меня дрогнуть, я разворачиваюсь на каблуках и врываюсь в королевские покои.

Король Янош стоит на коленях у своей кровати, соединив ладони. При виде меня он вскакивает, тянется поправить корону из ногтей на голове. Молча он смотрит на меня; в уголках губ у него осталась присохшая корочка какой-то пищи.

– Я здесь не для того, чтобы убить вас, – говорю я. – Хотя это было бы справедливо, ведь вы нарушили нашу сделку.

Король возмущённо вскидывает голову:

– Я ничего не нарушал. Твоё селение не пострадало, просто лишилось одной девушки.

– Это и есть моё селение! – выпаливаю я. – Девушки и женщины, юноши и мужчины. Люди. Вы сказали бы, что я оставила вас невредимым, если б я отрубила вам руку или ногу?

Король Янош отступает от меня на шаг, всё ещё удерживая руку на короне.

– Ты не посмеешь, волчица. Моя кровь просочилась бы под дверь, и это раскрыло бы тебя. Тебе бы не удалось покинуть дворец живой.

Но это всегда было так. В тот момент, когда я вошла в Кирай Сек, облачённая в волчий плащ, я поняла, что умру прежде, чем снова выйду за городские ворота. Вспоминаю, как Эсфирь хитро поговорила с царём, убеждая его так бережно, что тот смог бы съесть потемневшее пятно на яблоке. Я могу попытаться сделать то же самое сейчас.

– Стало быть, ты убьёшь её. – Мой голос звучит мягко, осторожно. Гашпар бы похвалил меня за то, что я цежу так мало яда. – Как и остальных. Добавишь её ногти к своей короне.

– Она не такая, как остальные, – отвечает король. – Она – видящая.

– И какую же силу, по-твоему, тебе подарит её смерть? – В моём сознании возникают образы Вираг, корчащейся на земляном полу. – Магия видящих – это не то, что ты думаешь. Их видения приходят непредсказуемо, и то, что они видят, никогда не совпадает с тем, что ты действительно хочешь увидеть. Ты считаешь, её сила позволит тебе проникнуть в разум бея, предугадать его действия до того, как он их совершит, но это не так. Совсем не как с…

Осекаюсь, почти упомянув турула, захлопываю рот.

Глаза короля Яноша покрываются пеленой. Он идёт к длинному зарешёченному окну, и его лицо сереет в квадратах влажного света. Я не могу не думать о статуе его отца во дворе, сгорбленного наследием своих промахов.

– Если я сумею положить конец войне, – говорит он, – то сумею покончить и с тем, что тревожит нас здесь. Когда не хватает пищи, а сыновья погибают, народ всегда ищет виноватых. Нандор указал им на Йехули и на язычников. Теперь меня обвиняют в том, что я их защищаю. – Его взгляд перемещается на меня, мутный, как вода в пруду, в котором бьётся какая-то рыба. – В самом деле, волчица, что я, по-твоему, должен делать? Ответь мне… твой совет может быть не менее полезен, чем совет моих скучных вельмож, которые пекутся только о своих сокровищах.

Его слова ошеломляют меня, не говоря уже о мольбе в голосе. Он вовсе не такой шут, как я думала, – потягивающий вино, не обращающий внимания на ножи, нацеленные ему в спину. Я помню лицо графа Ремини в толпе и всех этих Охотников, чёрных, словно тени. Возможно, король так же скован, как и я, так же скован, как и Гашпар, и готов выжить любой ценой, как бы та ни была постыдна. Правда о том, каков король по своей сути, не приносит мне утешения. Мне почти хочется, чтобы я всё ещё могла представлять его чудовищем, каким-то семиголовым зверем с хлещущими языками, пожирающим волчиц на ужин. Теперь я вижу лишь тощего пса, грызущего старую кость, уже давно лишённую всех самых сочных кусочков.

– Тогда почему ты их защищаешь? – спрашиваю я, когда наконец могу с собой справиться. – Почему не завершишь то, что начал Святой Иштван?

– Ты уже знаешь, – отвечает король.

И в тот миг меня озаряет, что я в самом деле знаю. Знаю с тех пор, как впервые увидела его ужасную корону, с тех пор как увидела графов в их языческих облачениях, украшенных перьями, укутанных в медвежьи плащи. Они не могут полностью уничтожить древние традиции, иначе потеряют свою власть. Они будут забирать лишь то, что им нравится – ногти и титулы, дающие им право по языческой крови; одну девушку раз в несколько лет, а не всё селение. Нандор сказал мне, что Патрифидия создала Ригорзаг, но это не так. Ригорзаг состоит из тысяч различных нитей, сплетающихся воедино, как корни деревьев, делающихся всё выше и толще, стремящихся к некоему невозможному целому. Митрос и Вильмёттен подобны двухглавой статуе или монете с разными лицами с обеих сторон.

Я отсекла себе палец, чтобы выжить. Гашпар позволил отцу вырвать у него глаз, чтобы тот не перерезал ему горло. И теперь Котолин должна погибнуть, чтобы остальные люди в Кехси могли жить.

– Значит, вот оно как, – говорю я голосом, охрипшим от боли. – Ещё одна девушка умрёт, чтобы удержать волков за порогом.

Король чуть пожимает плечами, смотрит прямо. На миг я вижу в нём Гашпара – словно игра света.

– Я знаю, ты, должно быть, ненавидишь меня, волчица. Но я уверен, что моего сына ты ненавидишь ещё больше.

Мне больше некуда идти, поэтому я возвращаюсь в свои покои. Разум и тело обременены грузом тысячи непринятых решений. Сейчас небо уже чёрное, бездонное и беззвёздное. Прошло несколько часов с тех пор, как мы с отцом задержались в доме Батъи, но воспоминание кажется таким невероятно далёким. И хотя я пытаюсь вернуть его, я не могу вернуть это чувство тепла. Всё, что я вижу перед мысленным взором, – это Котолин, исчезающая в коридоре, словно белый камень, брошенный в колодец. Всё, что я вижу, – это лицо Нандора, багрово-золотое в отблесках факелов.

Ворот платья Йозефы кажется теперь слишком тесным; от накрахмаленного шерстяного воротника на горле сыпь. Словно движимая какой-то невидимой рукой, подхожу к сундуку у изножья кровати и достаю свой волчий плащ. Волчий плащ Котолин. Зубы волка кажутся сейчас желтее, чем я помню. Когда я касаюсь одного из них, от него откалывается крохотный осколок кости и остаётся у меня на пальцах. Обыскиваю карманы и нахожу мамину косу, свернувшуюся, словно холодная змея. Крепко сжимаю её в кулаке.

Помню, как я ругала Вираг за её решение отправить меня к Охотникам, как меня терзало её предательство. Каждый день это казалось свежей раной, и разум постоянно изыскивал какой-нибудь новый способ, чтобы она болела. Глядя, как Вираг красит мне волосы в серебристый у себя в хижине, Котолин наконец замолчала. Даже она была напугана невообразимой холодностью Вираг – такой боли даже она никогда не могла мне причинить.

Если сейчас я позволю Котолин погибнуть, то с тем же успехом могу признать, что Вираг была права, когда изгнала меня. Что жизнь одной волчицы – не более чем хрупкий щит, который можно поднять при малейшей угрозе или подстрекательстве. Что всех нас растили и воспитывали, лишь чтобы бросить под топоры Охотников.

Тихий стук в дверь заставляет меня вздрогнуть. Но за дверью оказывается лишь дрожащая служанка Рика, протягивающая мне рулон тёмно-сливового шёлка. Когда девушка разворачивает его, это оказывается платье с длинными рукавами и золотым шитьём на лифе.

– Король повелел сшить это для тебя, – говорит она. – Чтобы ты могла посещать пиры, не привлекая столько внимания, как…

Слово «волчица» застревает у неё в горле. Меня охватывает гнев, и я вырываю платье у неё из рук. Бросаю его в неопределённом направлении – к очагу, хотя тот не горит. Оно падает на пол, словно бестелесный призрак.

– Скажи ему, что мне не нужны его платья, – сплёвываю я. – Если он считает, что я выполню свою часть нашей сделки, когда он сам не…

Внезапная тугая боль прошивает мою руку, разрывая хрящ на плече. Медленно оборачиваюсь; вся комната наклоняется в сторону. Рика выронила маленький кинжал, лезвие которого залито моей кровью.

– Прости, – шепчет она. – Он не хотел, чтобы мне пришлось так поступить.

Я пошатываюсь, пол качается мне навстречу, потом снова отскакивает. Нет нужды спрашивать – я и так знаю, что она имеет в виду не короля.

– Что он тебе предложил? – цежу я. Перед глазами рябит и меркнет.

Взгляд Рики затуманивается. Нижняя губа дрожит под белыми льдистыми зубами.

– Ничего, – тихо отвечает она, но её голос звучит выше, словно в вопросе. – Он сказал лишь, что от этого будет очень счастлив и что, если я помогу ему, Крёстный Жизни меня вознаградит.

Слышу сладостную мелодию её голоса, то, как она почти пропевает эти слова; вижу румянец на её щеках и понимаю, что она влюблена в Нандора. Мне хочется кричать, трясти её, сказать, какая она дура, эта жалкая северянка, если думает, что Нандор может ответить ей взаимностью. Но у меня слишком кружится голова, чтобы говорить.

Зажав рану правой ладонью, проталкиваюсь мимо неё. От давления на рану становится только хуже, поэтому я отрываю полоску ткани с платья Йозефы и перевязываю им руку скользкими дрожащими пальцами. Я должна убить Рику, но не могу себя заставить. Я такая же глупая, как она – потому что вообще поехала в столицу, потому что верила, что я достаточно сильна и умна, чтобы выжить здесь.

Целый сонм мыслей проносится у меня в голове, каждая – ужаснее предыдущей. Падаю на колени и нащупываю кинжал, прежде чем Рика снова до него дотянется. Сжимаю окровавленными пальцами рукоять как раз в тот миг, когда дверь распахивается, и сапоги Нандора мягко ступают по полу.

Глава двадцатая

Я пытаюсь подняться на ноги, но Нандор нежно кладёт руку мне на плечо и сжимает рану с такой силой, что я задыхаюсь. Боль застилает зрение белым покрывалом.

– Оставайся так, – говорит он. – Мне нравится, как ты выглядишь на коленях.

Его ногти кажутся острыми, словно ножи. Делаю вдох и тянусь к нему, но прежде, чем я успеваю обхватить его запястье, он отступает. Не удержавшись, я падаю вперёд, успеваю опереться на руки. Пол скользкий от моей крови.

– Как ужасно героично, – цежу я, – послать служанку сделать за тебя твою грязную работу.

Нандор поднимается и направляется к Рике; девушка дрожит, прижавшись к стене. Он проводит окрашенным в алый пальцем по её щеке, и её лицо смягчается, как хала[8], которую только что достали из печи.

– У меня друзья повсюду, волчица, – говорит он, глядя на меня, беря Рику за подбородок. – Ты уж могла бы догадаться.

Друзья в казармах Охотников и в зале королевского совета. Помню острый взгляд графа Ремини, который стал лишь острее, когда он увидел меня в темноте. Помню, как Жигмонд дрожал под взглядом Нандора, а раввин замер, словно перепуганный олень, и все дети Йехули плакали. Гнев прорезается сквозь боль.

– Почему же ты так долго не мог убить меня? – сумела произнести я.

– Ты была бы мертва в первый же день своего пребывания в городе, если б сумела прочитать мою записку, – отвечает Нандор. – Я оставил это у тебя под дверью, но забыл, что волчицы тупы, словно дохлая рыба, и не могут даже написать собственное имя.

Издаю звук, похожий на смешок: моя собственная неграмотность спасла меня, или по меньшей мере продлила мне жизнь. Должно быть, Нандор пригласил меня куда-то – может, сделал вид, что записка от короля, а сам ждал в темноте с ножом, чтобы перерезать мне горло. А если он приходил ко мне в комнату в любой другой вечер, пока я спала, то нашёл бы покои пустыми, потому что последние пять ночей я провела дома у Жигмонда.

– Это тебе не поможет, – говорю я. Вся комната и его лицо мерцают бледными звёздами. – Даже если я умру, король никогда не провозгласит тебя наследником. Пока у него есть законный сын…

Замолкаю, задыхаясь в агонии. Нандор отходит от стены и приседает передо мной; глаза у него такие ясные и холодные, что я почти различаю в них лёд.

– Может, и так, – говорит он. – А может, и нет. В любом случае тебя уже не будет в живых, и ты этого не увидишь. И не доживёшь до того, как Улица Йехули будет разграблена и опустошена, а твоё селение обратится в пепел.

Я не сомневаюсь, что он хочет мне сказать: он направит холодный огонь своего гнева на Улицу Йехули и на Кехси, как только представится возможность. Пытаюсь вспомнить, сколько Охотников я видела в толпе, и сосчитать, сколько их ещё осталось на стороне короля, но мой разум похож на изношенную верёвку, которая вот-вот порвётся.

– Истинный наследник короля всё ещё жив, – возражаю я, хотя мой язык на вкус словно медь, а глаза слезятся. – И пока он жив, у тебя нет шансов когда-либо занять трон, если только ты не стремишься править по языческому праву.

Я надеюсь увидеть хотя бы след смущения на лице Нандора, но он лишь улыбается такой красивой белоснежной улыбкой, что на миг я верю в слова Сабин: будто он может заставить курицу строить ему глазки, пока он разделывает ту на ужин.

– Я знаю, ты пристально следила за моим братом, как и он за тобой, – говорит Нандор. – Меня не особенно интересовало почему, с тех пор, как он вернулся в Кирай Сек с синяком на горле по форме твоих губ.

Он знает. Конечно же, он знает! Страх слабо пробегает по моему позвоночнику.

– Как считаешь, что сделает мой братец, когда увидит твоё тело? – очень спокойно спрашивает Нандор, начиная развязывать самодельную повязку у меня на плече. – Как думаешь, на какие уступки он пойдёт для меня?

– Может, он поблагодарит тебя за это, – говорю я хрипло, почти беззвучно. – Тогда ему никогда не придётся каяться в своём грехе. Ты позаботился о его позоре за него.

– Я так не думаю, волчица, – возражает Нандор. – Я думаю, мой братец будет плакать.

А потом он вонзает пальцы в мою рану, глубоко продавливая плоть и сухожилия почти до кости. Горячая волна боли, от которой перехватывает дыхание, пронзает меня, ослепляет. Я кричу, но захлёбываюсь кровью во рту.

Гашпар был прав. Нандор замучает меня до смерти или до безумия, в зависимости от того, что наступит раньше, – лишь бы заставить его отступить. Даже после моей смерти я погублю Гашпара. Возможно, мой труп станет тем последним, что погубит его.

Нандор отводит руку. Его ладонь до самого запястья словно одета в алую перчатку, но, кроме этого, кожа белая, безупречная, чистая, как первый снег. Он проводит рукой по моему плечу вдоль ключицы и сжимает мою левую грудь в кулак.

– Ты промахнулась, – говорит он, и я не сразу понимаю, что говорит он с Рикой, а не со мной. – Я говорил, чтобы ты метила ей в сердце. Но думаю, она всё равно умрёт… на моей рубахе определённо достаточно крови.

Передняя часть его доломана окрашена в алый. У стены Рика заплакала, зажмурившись.

– Прости, – шепчет она, и я не знаю, обращается ли она к Нандору.

Четыре пальца моей правой руки скользят по каменному полу. Бледная шея Нандора над воротом – всего в нескольких дюймах от моего лица. Вижу трепещущие мышцы.

– Или, возможно, ты сдохнешь первым, – говорю я, скалясь.

Поднимаю руку и разрываю его доломан, рассекаю шёлк, словно у меня когти. Я прорываюсь прямо к его обнажённой груди, такой же бледной и блистательной, как он сам; синие вены бугрятся под его кожей, как вода подо льдом. Нити Эрдёга стягивают мне запястье. Чёрные отметины в форме моих пальцев расплываются по его коже; моё касание прожигает его до костей. Рана достаточно глубока, чтобы убить.

Рика кричит. Нандор падает навзничь, с его губ срывается тихий вздох. Кровь омывает его истерзанный доломан, проливается на пол, словно разбросанные цветочные лепестки или капли разлитого вина. Свет в его глазах начинает меркнуть, словно гаснет белая луна, и он поднимает руки. Кажется, сейчас он будет молить о пощаде, и я улыбаюсь в предвкушении, несмотря на головокружительную боль.

Вместо этого он соединяет ладони и шепчет тихую молитву.

Рана у него на груди затягивается, словно сшитая невидимой иглой с невидимой нитью. Если прежде его лицо посерело от потери крови, сейчас оно снова становится розовым, бледным, но живым. Его кожа безупречна, как замёрзшее озеро самым холодным зимним утром. Медленно Нандор поднимается на ноги.

– Разве я не говорил тебе, что я – святой? – хрипло спрашивает он, словно смерть ещё не отпустила его горло. – Хочешь снова попытаться убить меня?

Я рыскаю взглядом по его телу – по всему, что только могу разглядеть, – в поисках доказательства жертв, любых мелких несовершенств, которые помогут мне понять то, что я только что увидела. Но я ничего не нахожу – ни вырванного глаза, как у его брата, ни шрамов, как у Сабин, ни отрубленного пальца, как у меня. Он не тронут той ценой, которую обычно приходится заплатить за силу.

И видеть это – страшнее, чем видеть тысячу шрамов.

Падаю на четвереньки, раздавленная страхом и болью, когда Нандор приближается ко мне. Схватив меня за ворот платья, он отбрасывает меня на спину, и я прижимаюсь раной к каменному полу. Сердце стучит так громко, отдаваясь в ушах, что я даже не слышу собственного крика.

– Я вернусь, когда твоё тело похолодеет, волчица. – Голос Нандора парит надо мной, его лицо расплывается и двоится сквозь пелену перед моими глазами. – А потом приведу своего брата оплакивать твой труп. Или, может, сначала убью его – если так пожелает Крёстный Смерти.

Пытаюсь издать хоть какой-нибудь звук протеста, но мои лёгкие похожи на увядшие фиалки. Я слышу стук сапог Нандора, приближающийся к двери, а затем более тихие шаги – Рика бежит следом. Перед глазами у меня чернеет. А потом щёлкает засов.

Не знаю, сколько прошло времени; жизнь вытекает из меня. С каждым вдохом я ощущаю металлический привкус собственной крови, и воздух наполняется алым туманом. Сквозь решётку мокрых ресниц вижу очаг, каменный пол, свой брошенный волчий плащ и сливовое платье. Вижу мою руку, безвольно вытянутую, словно упавшая ветка, обмотанную бледно-зелёным шёлком.

С того мига, как Вираг получила своё видение, я знала, что умру здесь, в Кирай Секе, в холоде и одиночестве. Но как я могла знать, что случится прежде? Заснеженная дорога между Кехси и столицей пестрит яркими моментами, словно огнями в темноте. Гашпар, который обнимает меня в колыбели из корней, и я чувствую его дыхание у самого уха. Все те ночи, которые мы провели во льдах, его рука на моей талии, когда он вытаскивал меня из воды. Его губы на моих, и красный сок на наших языках. То, как он целовал меня в шею так нежно, словно извинялся за всю боль, которую я когда-либо испытывала, по его вине или нет. Жигмонд, обнимающий меня. Йозефа, разглаживающая юбку у меня на коленях. Батъя, угощающая меня халой. И то, как я впервые вижу своё имя, начертанное на пергаменте.

Я пытаюсь удержать каждое из этих воспоминаний, заключить их, словно бабочку в янтаре, в неподвластное времени мгновение. Но когда я умру, они умрут вместе со мной. И это кажется таким несправедливым – оставить Жигмонда и Гашпара, оставить Батъю и Йозефу, наедине с их горькими воспоминаниями, с бременем боли, предназначенным для двоих.

И в следующий миг сквозь все эти предсмертные размышления прорезается чистый животный порыв: я не хочу умирать. Не теперь, когда мне только двадцать пять.

Эта упрямая ожесточённая сила заставляет меня сначала подняться на колени, потом встать на ноги. Спотыкаясь, бреду к двери. Боль тянет меня вниз, как намокшее платье. Дверь заперта снаружи, чтобы удержать меня внутри, словно корову в хлеву. Нашариваю железную ручку, собирая всю свою волю, как дрова для растопки, которые затем поджигаю. Ручка крошится, а с ней и засов на другой стороне двери. Дверь со скрипом открывается.

Облегчение от этой магии победы грозит сломить меня. Прислоняюсь к стене, переводя дыхание, стараясь, чтобы зрение прояснилось. Коридор впереди расплывается в чёрных нитях.

Мой план обретает форму в теле прежде, чем обретает форму в разуме. Спотыкаясь, бреду по коридору, упершись одной рукой в стену, оставляя на полу за собой кровавую полосу. Путь к комнате Гашпара я помню смутно, словно узнала его во сне. И когда я добираюсь до его двери, то едва ли не падаю на неё, потому что колени подгибаются.

Какой-то миг я не слышу ничего за дверью. Может быть, его нет в комнате. Может, Нандор уже пришёл за ним. Каждая ужасная вероятность проносится рваными мыслями, и я уже почти ничего не вижу, когда дверь вдруг распахивается. Гашпар стоит на пороге, открыв рот.

– Ивике, – говорит он, ловя меня, прежде чем я успеваю упасть.

Он заводит меня к себе в комнату, и я падаю на его кровать. Если бы мой разум не был настолько затуманен болью, а лёгкие не тратили все силы на каждый вдох, я бы пошутила, что кто-то может обнаружить в постели у законного принца волчицу. Даже у меня в голове эта шутка и вполовину не такая смешная, как хотелось бы.

Кровь пропитывает его простыни. Гашпар держит мою руку на коленях, касаясь раны затянутыми в перчатки ладонями.

– Скажи, что мне сделать, – просит он, и беспомощность в его голосе почти рушит меня. – Скажи, что…

– Сними перчатки, – с усилием говорю я, чувствуя, как подрагивают мои веки.

Смотрю, как он стягивает каждую перчатку, и те опадают на пол, словно чёрные перья.

– Зачем? – спрашивает он. – И что теперь?

– Ни за чем, – бормочу я. – Мне просто надоело, что ты их носишь.

Он выдыхает с долей раздражения и веселья. Когда его голые пальцы касаются моей кожи сквозь платье, я чувствую, как у него дрожат руки.

– Я должен остановить кровотечение, – говорит он. Его ладонь с силой зажимает мою рану, и я всхлипываю от боли. – Прости. Будет больно. Пожалуйста, потерпи.

Ткань платья настолько пропиталась кровью, что я вижу форму раны под ней, широкой, разошедшейся. Гашпар тянет шёлк, но швы держатся крепко. Слышу, как его дыхание прерывается от паники, а затем он наклоняется надо мной. Его губы так близко к моему горлу, что на миг я испуганно думаю, не прикоснётся ли он снова к моему старому шраму. Вместо этого он хватает ткань зубами, чуть задев клыком моё плечо, и тянет, пока рукав моего платья не расходится.

Помню, как Имре сунул рукоять ножа в рот Пехти и велел ему закусить, когда Гашпар отсекал руку Охотника. Даже тогда, даже учитывая, что для меня он был всего лишь Охотником, я прочитала ужас и сожаления в его глазах. Теперь Гашпар работает с мрачной решимостью; всё его внимание сосредоточено лишь на его руках и моём окровавленном плече перед ним. Он отрывает полосы ткани от своего постельного белья и туго оборачивает вокруг моего плеча. Боль утихает, пусть и незначительно.

– Не знаю, – с усилием говорит он. – Ты уже потеряла так много крови…

– Это моя охотничья рука, – тихо отвечаю я. – Даже если выживу, я уже не смогу натянуть лук.

Гашпар морщится. В этот миг он выглядит таким несчастным, что мне хочется попросить прощения за каждый небольшой укол, который я нанесла, за каждую капельку крови, которую выпустили из него мои слова.

– Что случилось? – шепчет он.

И я рассказываю Гашпару всё: и о празднике Йехули, и о толпе, которую привёл Нандор, и о Рике, и о кинжале, и обо всех угрозах его брата, а что хуже всего – о его ужасающей силе. Пока я рассказываю, Гашпар хмурит брови всё сильнее и поджимает губы, пока те не становятся почти белыми. По мере того как отступает боль – словно приливная волна от берега, – я чувствую его ладонь на плече, его пальцы на коже.

– Он хочет тебя убить, – хриплым от усталости голосом говорю я. – А потом он изгонит всех Йехули и уничтожит Кехси.

Гашпар стискивает зубы:

– Это будет не так легко, как он думает.

– О чём ты?

– Я не настолько слабоумен, как ты думаешь, Ивике, – говорит он, но его голос мягок. – Я приказал Миклошу и Фарентсу охранять дверь в мою комнату по очереди, пока я сплю. Я не ем ничего, что не добыл сам. А когда я должен присутствовать на пирах, то позволяю вину лишь коснуться моих губ, но никогда не глотаю его. Я знаю, что между Нандором и короной стою только я и что он сделает всё, чтобы вцепиться мне в горло.

У меня пересыхает во рту.

– Он думал, что, убив меня, заставит тебя усыпить бдительность.

Гашпар коротко кивает, не глядя мне в глаза.

– Всё это уже не имеет значения, – вспышка боли пронзает меня, и я вздрагиваю. – Он слишком силён. Нет никакого способа остановить его. Даже моя магия оказалась против него бессильна.

– Тогда ты должна позволить королю получить её, – говорит Гашпар. – Вашу видящую. Это – не сила турула, но её достаточно, чтобы мой отец сумел удержать корону.

– Котолин, – говорю я, и это имя падает, словно камень, сброшенный со скалы. – Её зовут Котолин.

Вижу, как замешательство на лице Гашпара сменяется пониманием, и сразу же становится жёстче.

– Девушка, которая мучила тебя. Та, что оставила тебе этот шрам.

Его большой палец касается моей левой брови, рассечённой белым шрамом. Воспоминания о синем пламени вспыхивают, но не ранят меня, как прежде, сейчас, когда я знаю, что Котолин сидит в королевской темнице, возможно даже, в той же камере, где была я.

– Если я позволю ей погибнуть, то признаю, что Вираг была права, – говорю я. Это признание кажется постыдным, ядовитым, но выражение лица Гашпара не меняется. – Что она оказалась права, когда изгнала меня, и что все мы, волчицы, – не более чем тёплые тела. И к тому же я уже говорила твоему отцу: магия видящих – это не то, что ты думаешь. Это даст королю лишь часть силы турула.

– Ивике, подумай, что ты говоришь.

– Я и думаю, – огрызаюсь я. Гнев и отчаяние смывают всю боль. – Разве не понимаешь, как много я об этом думала? Если я спасу Котолин, то потеряю всю свою власть в этом городе, всю власть над решениями короля, и всякую возможность защищать Йехули. Защищать моего отца, и… – я не могу заставить себя признать, о чём ещё я думаю: когда Жигмонд рассказал мне историю о глиняном человеке, он умолял, чтобы в этот раз их спасла я. – Ты не представляешь, как тщательно я пыталась взвесить свои слова.

Гашпар отстраняется, вскинув голову. На миг его взгляд стал твёрдым, как обсидиан.

– Думаешь, я не понимаю? Именно ты когда-то – вот уже так давно – сказала, что мы похожи. Ты использовала это откровение как оружие против меня. Каждое моё действие – это выбор между почитанием памяти матери и служением отцу. Вряд ли ты найдёшь кого-то, кто понимает эту борьбу лучше.

В ужасе сжимаю губы. Я не думала, что он так хорошо запомнит мои слова – слова, которые я бросила ему в гневе, не зная, как сильно они будут жалить.

– Прости меня, – говорю я, глядя в пол. – И за это, и за тысячу других мелких жестокостей.

Гашпар не отвечает, но я слышу, как меняется его дыхание. Я чувствую себя кузнецом – передо мной всё разложено по кусочкам, и я как-то должна выковать из них оружие. Но любое лезвие, которое я выкую, будет обоюдоострым. Я не могу помочь Котолин, не навредив отцу. И я не могу спасти язычников, не обрекая на смерть Йехули. Единственное, что может оказаться достаточно могучим, чтобы остановить Нандора, лежит в сотне миль отсюда, в Калеве – крохотное оранжевое пятнышко на сером горизонте.

Не знаю, когда вдруг я стала настолько обременена чужими надеждами, привязанностями и жизнями. Мне почти хочется плакать от осознания того, сколько людей погибнет или будет изгнано, если я совершу неправильный выбор. Моя голова склоняется над согнутыми коленями, боль всё ещё ползёт по моему плечу, словно стая мошек.

– Худшее, что Нандор сделает с Йехули, – это изгонит их. – Мои слова на вкус такие горькие, что кажется, я могу умереть прежде, чем закончу фразу. – Но Кехси он хочет сжечь дотла.

Гашпар медленно кивает. Его рука приближается к моей, но лишь чуть касается того места, где был мизинец. Пространство между нами кажется меньше, чем когда-либо. Раз он преклонил колени перед отцом, чтобы молить о моей жизни, мне кажется справедливым, если я преклонюсь перед ним сейчас.

– Пожалуйста, – прошу я, но когда поднимаю голову, то по выражению его лица вижу, что он уже согласился.

Длинные тени преследуют нас по коридору, призрачные пальцы цепляются за мой волчий плащ. Я не знаю, успел ли Нандор понять, что меня нет, но у меня нет времени обернуться и проверить. Я не останавливаюсь, пока мы не оказываемся на вершине лестницы, ведущей вниз, в подземелье, но даже тогда – лишь затем, чтоб отдышаться. Рана у меня на плече горит клеймом. Я иду, спотыкаясь, по ступенькам, опираясь на Гашпара, чтобы удержаться на ногах. Перед глазами то и дело мутнеет от отблесков факела на стене.

Котолин сидит в той же камере, что и я, прижавшись к скользкой от плесени стене. Светлые волосы – влажные и спутанные, а на идеальной скуле пульсирует ещё один синяк. При виде меня она поднимается; глаза горят словно сапфиры и полны сдерживаемого отвращения.

– Что ты здесь делаешь? – тихо спрашивает она. – Пришла, чтобы доставить меня к королю? Как долго ты пробыла в столице, прежде чем встать перед ним на колени?

Её жестокость заставляет меня пожалеть о своём решении, но лишь на мгновение. Я не могу смотреть, как умирает ещё одна волчица, пусть даже это – Котолин. Делаю шаг вперёд и обхватываю железную решётку её камеры; нити Эрдёга туго натягиваются на моём запястье. Закрываю глаза, а когда открываю – прута решётки уже нет. Я ни за что не держусь, но моя ладонь стала оранжевой от ржавчины.

– Как? – заикаясь, спрашивает Котолин. – Ты всегда могла…

– Думаешь, я бы стала терпеть даже половину твоих злобных шуток? Если бы могла, – перебиваю я, стискивая зубы, когда меня пронзает новая волна боли. – Пойдём за мной.

– Куда? – Её взгляд мечется между Гашпаром и мной. – Я никуда не пойду ни с тобой, ни с Охотником.

Внутри скручивается ярость. Несмотря на головокружение, я протягиваю здоровую руку через решётку, хватаю её и вытаскиваю из камеры.

– Я спасаю тебе жизнь, – огрызаюсь я. – Ещё хоть слово – и я передумаю.

Котолин окидывает меня холодным взглядом. Потом медленно высвобождается из моей хватки и отирает свой одолженный волчий плащ.

– У тебя рука в крови, – говорит она.

На этот раз я с трудом противлюсь желанию придушить её, чтобы королю Яношу не пришлось напрягаться. Смотрю на Гашпара, словно собираясь с духом – решимость на его лице придаёт мне сил. Когда мы поворачиваемся, чтобы подняться по лестнице в подземелье, я слышу тихие шаги Котолин за спиной. Она больше не произносит ни слова, пока мы не доходим до вершины.

– Ты в самом деле истекаешь кровью, – говорит она, распахнув глаза.

Я лишь киваю, не особо стремясь объяснять, что проиграла битву на клинках миниатюрной служанке.

– Вот. – Котолин откидывает край моего волчьего плаща – своего волчьего плаща – и развязывает под ним самодельные повязки Гашпара. Глубоко вздыхаю, прежде чем посмотреть на рану – уродливую дыру, похожую на почерневший рот старухи. Но Котолин лишь поводит над ней ладонью, и рана сама зашивается.

Думаю, стоит ли её поблагодарить, когда Гашпар рывком притягивает меня обратно за порог. Тень Охотника проходит по освещённой факелами стене.

– Какой у вас план, как будем выбираться? – требовательно спрашивает Котолин, как только тень исчезает.

– Есть ещё один выход из города, – отвечает Гашпар. – Через казармы Охотников.

Я смеюсь над ним, даже не скрываясь.

– Ты, наверное, шутишь.

– Это он-то шутит? – усмехается Котолин. – Так какой план?

В моём теле осталось достаточно крови, чтобы я могла покраснеть.

– Они все ушли, – говорит Гашпар прежде, чем Котолин успевает высмеять меня ещё больше. – Остались только Охотники в свите моего отца, которые стоят дозором по дворцу, и те, кто верен Нандору, кто всё ещё на его стороне. Казармы пусты.

Котолин издаёт насмешливый звук, но не спорит. А потом Гашпар ведёт нас через дворцовые залы и вниз в другой подвал, на этот раз со стенами, обитыми деревом, и битком набитый койками. Мутные пузыри факельного света золотят стены, освещая стойки с оружием. Лезвия топоров сверкают слепыми полумесяцами. Каждая возвышающаяся тень похожа на Охотника в чёрном шаубе, но на полу нет никаких следов, кроме наших собственных. Вдалеке я слышу журчание воды и вижу, как деревянные половицы сменяются скользким серым камнем. Как и церковь, казармы были пристроены к скале.

Собираем, что можем – лук и колчан для меня, меч для Гашпара. Губы Котолин поджимаются, когда она наблюдает за нами. Вижу, что её отталкивает даже возможность владеть клинком Охотника. К счастью, она так и не упомянула о волчьем плаще на моей спине, который когда-то принадлежал ей. Я постаралась забрать его до того, как мы спустимся в подземелье; белый мех пропитался моей кровью. Может, теперь Котолин считает меня более достойной его.

Моё дыхание вырывается белыми облачками, когда мы останавливаемся у входа в туннель. Теперь, когда боль утихла и разум прояснился, меня охватывают все мои опасения, всё моё замешательство и отчаяние. Вспоминаю Улицу Йехули и вкус халы. Вспоминаю усеянный звёздами потолок храма и то, как отец прижимал меня к груди. Возможно, сейчас я обрекла на смерть их всех.

– Ивике. – Голос Гашпара суров, но не лишён нежности. – Нужно уходить, сейчас же. Ты уже сделала свой выбор.

Он прав, хотя при мысли об этом мне хочется плакать. Я иду за ним через туннель и выхожу с другой стороны, ступая в прохладные волны лунного света. Волосы и плащ Котолин бледны, как жемчужная роса.

Цепенея, идём к конюшням, седлаем трёх чёрных скакунов Охотников. Они ступают по земле со звуком, похожим на отдалённые раскаты грома. Пока мы взбираемся в сёдла, я всё смотрю на раскинувшийся перед нами пейзаж, на гладкие луга Акошвара и скалы Сарвашвара. За ними – дальше, чем я могу увидеть отсюда, – зима удерживает Калеву в своей белозубой пасти.

Над нами начинают звонить городские колокола. Они определённо разносят весть о нашем побеге – о пропавшей видящей, о хитрой волчице, о вероломном принце. Горячий комок подступает к горлу.

Лоб Гашпара хмурый, как грозовая туча, зубы стиснуты. Он пришпоривает коня, и мы с Котолин едем следом, оставив Кирай Сек за спиной.

Глава двадцать первая

Мы едем быстро до самого рассвета, и вот утренняя заря скользит по жёлтым холмам Сарвашвара, а мы и наши кони слишком устали, чтобы сделать ещё хоть один шаг. Я почти сваливаюсь с лошади и опускаюсь на колени на мягкую прохладную траву. Поток серебристо-голубой воды течёт по склону гор, и когда я собираюсь с силами, то подхожу к нему и делаю большой глоток. Ветер яростно дует мне в лицо, обжигая кожу, иссечённую слезами.

Котолин, надо отдать ей должное, ничего не говорит. Она не проронила ни слова с тех пор, как мы покинули Кирай Сек, хотя я чувствую, что её недовольство нарастает с каждым мгновением, а глаза сузились, стали как лезвия ножа. Она присоединяется ко мне у воды, чтобы попить и вымыть руки, докрасна обожжённые поводьями, которые она стискивала слишком крепко. Её взгляд останавливается на моём отсутствующем мизинце.

– Так вот что ты сделала, – говорит она. – Изуродовала себя, как какой-то Охотник.

Сжимаю руку в кулак, краснея.

– С чего ты взяла, что это я с собой сделала?

– Просто похоже на тебя.

– Ну, ты много раз учила меня терпеть боль, – отвечаю я, но уже не могу нацедить в слова столько яда, сколько бы хотелось. – Ты знала всё это время, что есть такой способ получить магию?

– Я догадывалась. – Котолин чуть пожимает плечами под своим волчьим плащом; под её глазами от недосыпа залегли синяки. – Наша магия всегда что-то у нас забирает, но я вижу, что приемы Эрдёга немного более опасны.

Вспоминаю, как Вираг билась у меня на коленях, как Борока погружалась в свой долгий непроницаемый сон. Конечно, Вираг никогда не стала бы подчёркивать, чего нам стоит наша магия, – говорила лишь, что мы можем получить и как эта магия нас защищает. Она рассказывала правду, окутывая её историями о Вильмёттене и его великих подвигах. Но когда я думаю о Вильмёттене, это заставляет меня вспомнить Нандора, и внутри что-то само собой сжимается, а грудь словно сдавливает тисками.

Гашпар склоняется над потоком рядом с нами и наполняет одну из фляг из телячьей кожи, притороченных к седлу его коня. Котолин снова распрямляется, отирая рот, и смотрит на него с угрозой.

– Итак, Охотник, – начинает она. – Что тебе предложили в обмен на помощь волчице? Не думаю, что Ивике есть особо чем торговаться, кроме как собственным телом.

Не знаю, говорит ли она о моём мизинце или о чём-то ещё, но Гашпар краснеет от лба до подбородка. В любом случае её колкие слова заставляют меня на миг пожалеть, что я не бросила её умирать в Кирай Секе.

– Он – не Охотник, – огрызаюсь я. – Он – принц. Барэнъя Гашпар. И знаешь, что бы сделал с тобой его отец, если бы Гашпар не помог мне спасти твою жизнь? Он вырвал бы тебе все ногти, чтобы украсить свою корону, а потом перерезал бы тебе горло на полу своего пиршественного зала.

Котолин судорожно вздыхает; она выглядит не настолько подавленной, но это лучше, чем ничего.

– И всё же, какая выгода принцу от спасения волчицы?

Меня мутит, но я рассказываю ей всё: о том, как принесла королю обет, о графах и Охотниках, о Нандоре. В своём рассказе я опускаю всё о Йехули и моём отце – слишком больно говорить об этом вслух, и к тому же, расскажи я, это было бы предательством. Эти мгновения предназначены для меня одной, драгоценные, как последний уголёк на ложе из пепла. И я не могу проглотить стыд оттого, что оставила их за спиной. Когда я говорю о Нандоре, Котолин поджимает губы.

– Я пыталась убить его, – говорю я, поднимая свою четырёхпалую руку. Голос у меня дрожит. – Его кожа была сожжена до самых костей. Его кровь пролилась на пол. Но он просто помолился – и снова стал целым и невредимым.

И у него не было ни шрамов, ни следов жертвы, которые могли бы даровать ему такую силу. Всё, о чём я могу думать, – это его глаза, края которых всё ещё льдистые, белые, сияющие памятью о его смерти. Возможно, тот чёрный безмолвный миг, в который его сердце перестало биться, прежде чем Иршек вытащил его из воды, даровал ему большее благословение, чем любая пролитая кровь. Возможно, то, во что он верит о себе самом, – правда. Когда Вильмёттен обманул смерть, это тоже сделало его бессмертным, почти божеством.

– Если он настолько могущественный, не очень удачное решение – оставлять короля без охраны в ваше отсутствие, – замечает Котолин. – Что помешает Нандору занять трон прямо сейчас?

– Я, – отвечает Гашпар. – Если он займёт трон, пока я ещё дышу, он подорвёт сами основы всего того, за что борется. Патрифидский закон постановляет, что трон должен занять старший сын, законный. Но даже если он убьёт меня, его правление будет запятнано сомнениями и неуверенностью. Чего он действительно желает – так это того, чтобы я добровольно отступил, а затем прожил остаток жизни в изгнании и безвестности, пока он не убьёт меня уже позже, когда все забудут обо мне.

Чувствую себя так, будто из меня выскоблили гнев и ненависть, и все прочие чувства, кроме изнеможения. И страха.

– И тогда он сможет убивать язычников, как ему только заблагорассудится.

Гашпар кивает. Тишина окутывает нас, ветер ощетинивается мёртвой травой. Наконец Котолин говорит:

– Было бы намного проще, если б вы оставили меня умирать.

Сдавленно смеюсь.

– Ты всерьёз говоришь, что лучше бы король перерезал тебе горло?

– Нет, – говорит Котолин. Синяк на её щеке пульсирует фиолетовым. – Я говорю лишь, что вы легко могли бы меня бросить. Так бы поступила Вираг.

Мой рот безмолвно открывается, потом закрывается. Котолин отвернулась от меня, глядя куда-то вдаль, на облака, собирающиеся на горизонте словно толстые белые птицы. Думаю, что это – самое близкое к благодарности, что она вообще способна мне выразить.

– Король всё равно не сумел бы положить конец войне с помощью твоей магии, – говорю я. – Он не понимал, что видящая не может выбирать свои видения.

Губы Котолин дрожат.

– Это не совсем так.

– В каком смысле?

– Ну, иногда видения приходят, когда мы меньше всего их ожидаем, – медленно продолжает она. – Но есть способы призвать их насильно. Вот как отрезать себе мизинец… ты ведь помнишь, как Вираг иногда спускалась к реке.

Хмуро смотрю на неё, пытаясь вызвать воспоминание. Оно возвращается ко мне рваными кусками – лишь мелькание шести пальцев Вираг, её колени, почерневшие от речного ила. Белые волосы, паутиной разметавшиеся по воде. Чья-то рука на затылке.

– Да, – отвечаю я, чувствуя, как желудок скручивается от скользкой тошноты.

– Ну да, это не совершенный метод, но разве хоть что-то в магии богов работает совершенно? – Котолин проводит рукой по волосам. – Ты можешь задать вопрос, и, если предложишь достаточно себя в обмен – боги дадут тебе какой-то туманный ответ.

– Но не то всеведение, которое представляет себе мой отец, – говорит Гашпар, переводя беспокойный взгляд с Котолин на меня. – И этого недостаточно, чтобы остановить Нандора.

– Недостаточно, – соглашается Котолин, скривив губы, явно недовольная тем, что пришлось согласиться с Охотником.

Я опускаю взгляд, смотря на воду, на серое небо, отражённое в её мутной поверхности. Облака смывает вниз по реке. Тихо я говорю:

– Но турула – достаточно.

Ожидаю, что Котолин нахмурится, выругается, посмеётся над моим предположением. Но она лишь удивлённо изгибает бровь.

– Я думала, истории Вираг тебе отвратительны до мозга костей.

– Нет, я не испытывала отвращения к её рассказам. Только к тому, что приходилось их слушать раз за разом. И что они исходили из злого рта Вираг, – но, говоря это, сама не знаю, искренна ли я. Я ненавидела истории Вираг, потому что никогда не чувствовала, что они мне родные. – Как бы то ни было, это не имеет значения. Турул даст нам достаточно силы, чтобы остановить Нандора, если мы сможем найти птицу и убить.

Дыхание Гашпара учащается. Знаю, он хочет со мной поспорить, сказать, что Охотники искали веками, но так и не нашли ни следа, напомнить мне, как мы уже пытались найти турула и потерпели неудачу. Однако он молчит. Котолин недоверчиво моргает.

– Даже если это было бы правдой, почему ты считаешь, что сможешь найти турула? – Она раздувает ноздри, и на миг кажется, что снова пришли старые времена: её самодовольство, моя мрачность, вся связывающая нас история, полная оскорблений и вспышек синего пламени.

– Я не могу, – отвечаю я, переводя дыхание. – Но ты – можешь.

Идеальное лицо Котолин искажается от замешательства. Ей требуется мгновение, чтобы взгляд скользнул ко мне и вниз к воде, затем снова ко мне. Потом её черты становятся твёрже, а глаза похожи на кусочки льда.

– Не дай мне утонуть, – говорит она.

Я испытываю такое облегчение, что почти смеюсь.

– Что, если таков и был мой великолепный план – спасти тебя из рук короля, чтобы убить самой? Мне, может, и свойственна извращённость для такого дела, но никак не подобная предусмотрительность.

Котолин фыркает:

– Я едва ли могу винить тебя за желание отомстить.

И я подозреваю, что это – самое близкое к извинениям, что она способна мне выразить. Гашпар с каменным лицом наблюдает, как Котолин расстёгивает свой волчий плащ, позволяя тому соскользнуть на землю. Она закручивает волосы в пучок, обнажая бледную шею.

– Что вы собираетесь делать? – спрашивает Гашпар.

– Есть способ вызвать видение, – отвечаю я. Руки у меня дрожат, когда я тянусь к шее Котолин. – Раньше я не понимала этого, но я знаю, как это делается. Ей придётся держать вопрос в уме.

Котолин кивает, вонзая пальцы в речной ил у берега:

– Я готова.

Киваю ей в ответ, собираясь с духом. Что-то проходит между нами, протягивая нить от её груди к моей – нить хрупкого доверия. А затем я обхватываю рукой её шею и опускаю её голову под воду.

Котолин погружается без сопротивления, её волосы падают бледными ручейками. Вокруг пенятся пузыри. Я удерживаю её под водой так долго, что даже рука начинает болеть, чувствую, как напрягается её горло в моих пальцах. А потом наконец-то – наконец-то! – выдёргиваю её из воды.

Она хватает ртом воздух, отплёвывается. Её глаза затуманены, всё ещё белёсые, а тело содрогается в конвульсии угасающего видения. К её щеке приклеился стебель тростника, и мне хочется отереть её лицо, но я подавляю непрошеный позыв к нежности.

Лицо Котолин мокрое, она стонет. Гашпар смотрит на неё, обуздав свою тревогу, его глаз горит. Через несколько ударов дрожь Котолин прекращается.

– Я видела его, – хрипит она. – Турула. Он летает меж чёрных сосен, на фоне белоснежного неба.

Ритм моего сердца ускоряется.

– Ты уверена? Ты знаешь, куда идти?

– Конечно же уверена, – отрезает Котолин. – Ты – не видящая, тебе не понять, что видение – это не то, что можно забыть. Каждое видение, которое у меня когда-либо было, прокручивается на внутренней стороне моих век, когда я пытаюсь заснуть ночью.

Несмотря на резкость её тона, на этот раз мне по-настоящему жаль Котолин. Она выжимает воду из волос. Пальцы между белыми прядями всё ещё дрожат. Гашпар поднимается с флягой в руке.

– Тогда ты веди нас, – говорит он. – Но мы должны поторопиться. Люди Нандора не слишком от нас отстанут.

Медленно Котолин тоже поднимается. Я выжидаю ещё мгновение, прежде чем последовать их примеру, и смотрю в небо. Красное око солнца похоже на каплю крови в реке, а вокруг струятся болезненно-розовые облака. Мои мысли возвращаются к дому Жигмонда, и я представляю, как сижу там, тренируясь в написании букв на рийарском и йехульском. Я позволяю этому образу наполнить меня, а затем отпускаю, разбрасывая его, словно лепестки цветка по ветру.

В тот же день позже начинает падать снег, и небо становится гладким, серым. Земля снова покрывается изморозью, хрустящей под копытами наших коней. Холмы понемногу переходят в равнину, устремляющуюся к далёкому белому горизонту. Где-то дальше на севере калевийцы замерли в ожидании настоящей зимы, и среди них – Туула и Сабин. Представляю, как Биэрдна выбегает нам навстречу, стряхивая с ушей снежинки. И я следую за её тёмной фигурой, невидимой для всех, кроме меня, с яростной непоколебимой решимостью.

Меня беспокоит возможная буря, но снегопад ослабевает, а затем и вовсе прекращается. Тонкие ленты облаков обвивают солнце, и свет просачивается сквозь них, как молоко сквозь марлю. Котолин направляет коня ближе ко мне, чуть подталкивает меня и безмолвно указывает за плечо. Я оборачиваюсь. Наши следы замёрзли в снегу, оставив за собой вереницу на много миль. Отчаяние волной накрывает меня. Гашпар, должно быть, видит, что отражается у меня на лице, потому что говорит:

– Давайте пока остановимся.

Невозможно стереть оставленный нами след, и снег не настолько сильный, чтобы замести его, а значит, перед людьми Нандора будет путь, который приведёт их прямо к нам. Чувствую, как во мне разрастается безнадёжная тоска. Слезаю с коня и немеющими пальцами привязываю его к ближайшему дереву.

Я думаю, что расплакаться было бы сейчас облегчением, но все мои слёзы вылились в тишине нашей поездки, когда капюшон был надвинут так глубоко, что ни Гашпар, ни Котолин не видели их. Вместо этого я тянусь к луку, притороченному к седлу. Знакомое напряжение мышц и звон тетивы утешат меня лучше всего.

– Пойду поохочусь, – говорю я.

Гашпар и Котолин кивают в знак согласия; у обоих лица порозовели и помрачнели. Я иду через рощицу голых покрытых инеем деревьев, прислушиваясь к возне в снегу, высматривая поблёскивающие мигающие глаза. Ловлю двух игривых кроликов – их пятнистый мех остаётся у меня на ладонях. Когда я возвращаюсь, солнце превратилось в золотую полосу на горизонте, а Котолин разожгла костёр. Гашпар что-то шепчет ей, его губы – почти у самого её уха. Её черты посуровели, а меж бровей пролегла крохотная морщинка.

Бросаю дохлых кроликов у костра и сажусь погреть руки. Котолин подходит ко мне, её одолженный волчий плащ подметает землю, поднимая небольшие шквалы свежего снега.

– Что он тебе сказал? – спрашиваю я.

– Сказал, что просит прощения, – отвечает она.

– За что?

– За то, что вызывал у нас ужас всю нашу жизнь, – говорит Котолин. – Полагаю, ему и правда положено за это извиниться, раз уж он принц. Впрочем, я могла бы обойтись и без его мечтательных глаз. Ну, гла́за.

Что-то, похожее на смех, рождается внутри, но я слишком измождена, чтобы смеяться. Кроме того, я не хочу, чтобы Котолин думала, будто я так легко её прощу или что спасение её жизни означает, будто я заинтересована в нашей дружбе.

Перевожу рассеянный взгляд на Гашпара, который всё ещё стоит рядом с нашими конями. Мы уже недалеко от леса, где встретили прекрасную девушку, оказавшуюся чудовищем. Интересно, он тоже вспоминает? Моё плечо всё ещё пульсирует непостоянной ложной болью, которую успокаивали его ладони, нежно зажимавшие рану.

Мы с Котолин молча свежуем и потрошим кроликов, а Гашпар держится на расстоянии. Возможно, он пожалел, что согласился на этот план; возможно, сомневается в видении Котолин. Я не могу позволить себе думать, что случится, если мы потерпим неудачу, но в желудке у меня бурлит, словно пенистый поток, и я могу съесть лишь несколько кусочков кролика. Лицо Жигмонда то и дело всплывает перед моим мысленным взором.

Ночь накрывает наш клочок леса, словно в отместку, быстро накидывая на нас непроглядный чёрный покров. Как только солнце садится, мы согреваемся, ещё несколько пьянящих, украденных мгновений, прежде чем приходится затушить огонь. Люди Нандора увидят его свет за много миль. Котолин предлагает нести дозор первой, так что я устраиваюсь под изгрызенным зимними холодами деревом и прижимаюсь спиной к его замёрзшей коре. Сон кажется одновременно неизбежно заманчивым и совершенно невозможным.

Не знаю, сколько проходит времени, пока Гашпар не присоединяется ко мне. Его сапоги хрустят по инею. Над нами лишь россыпь драгоценных камней звёзд и бледный рог луны. Его лицо сохраняет этот скудный свет, насколько возможно, – серебро на щеках, изгиб носа, жёстко очерченная челюсть. Он стоит передо мной и не говорит ни слова. Я поднимаюсь, стряхивая снег с юбок.

Мне так много нужно ему сказать, и в то же время – совсем нечего. Наше дыхание вырывается кружащимися облачками. Слова складываются в моём сознании, звучные и яркие.

– Хочешь послушать историю?

Истории всегда начинались в темноте. Шестипалые руки Вираг создавали марионеток из теней, которых не умели делать остальные: ястребов-турулов, овец рацка, оленей с огромными костяными коронами. Мы смотрели, как их силуэты танцуют на тростниковой крыше её хижины, огонь согревал наши щёки. Волосы у нас были растрёпаны, глаза дико блестели, а из носа текло от холода. Воспоминание на миг пугает меня, заставляя что-то глубоко внутри сжаться от боли.

Гашпар медленно моргает:

– Хорошо.

– Я расскажу тебе о Вильмёттене и его пылающем мече.

Даже само имя «Вильмёттен» оставляет кислый привкус, когда я вспоминаю о теле Нандора, всплывающем из-подо льда – точно так же, как бард выбрался из Подземного Мира.

– Мне кажется, я эту историю уже знаю, – говорит он. – Моя кормилица знала бессчётное число историй, и это была одна из её самых любимых.

– Твоя кормилица была язычницей?

– Конечно нет, – отвечает он. – В её рассказе Вильмёттен молился Принцепатрию об оружии, с помощью которого можно победить всех врагов-язычников Ригорзага и всех неверующих в мире. И тогда Крёстный Жизни даровал ему нерушимый клинок, который загорался, если поднять его к свету солнца.

В тот миг мне хочется сказать ему, что так неправильно, что Вильмёттен был нашим героем, а не их. Но я вспоминаю о графах в медвежьих плащах и мантиях с перьями и о короле в короне из ногтей. Истории нельзя копить, как золото, что бы там ни говорила Вираг. Ничто не мешает никому брать понравившиеся фрагменты и изменять или стирать остальные – как палец, размазывающий чернила. Как крики, заглушающие звук имени злобного вельможи.

Я должна спросить его, как он считает, сумеем ли мы найти турула, достигнем ли цели там, где прежде потерпели неудачу. Но другой вопрос горит в моём горле, как затаённое дыхание.

– Ты помнишь те ночи во льдах? – спрашиваю я. – Когда мы чуть не замёрзли насмерть под беспроглядно-чёрным небом? Ты любил меня тогда или ненавидел?

Кадык Гашпара вздрагивает в темноте.

– Тогда я ненавидел тебя, – отвечает он. – За то, что ты была единственным источником тепла и света на много миль.

– А в Малой Степи? – спрашиваю я. – Когда ты убил Койетана, чтобы спасти меня.

– Должно быть, тогда я тоже тебя ненавидел, – отвечает он. – За то, что заставила меня обменять мою душу на твою жизнь.

Я киваю, но в груди горит. Не уверена, сколько ещё я смогу играть в эту игру, даже если больше всего на свете жажду знать правду. Во всех историях всегда есть три задания, три вопроса, три шанса обречь себя или обмануть смерть, или победить в сделке с богом-трикстером.

– А когда ты вытащил меня из воды? – спрашиваю я. – Когда я провалилась в замёрзшее озеро.

Гашпар сжимает своё запястье, прикрывая ладонью бледный узор шрамов. Тишина парит над нами. На миг невольно задаюсь вопросом, ответит ли он вообще.

– Мне кажется, тогда я любил тебя, – отвечает он. – И ненавидел себя за это.

Его голос подрагивает, как пламя на ветру, то вспыхивая, то снова угасая. Я точно помню тот миг, когда осознала, насколько же он прекрасен, когда мы оба дрожали, мокрые, залитые холодным белым светом. Теперь я чувствую, как тьма изгибается и оборачивается вокруг нас, чёрная, как шаубе Охотника.

– Но ты последовал за мной сюда, – слышу я собственный шёпот. – Какая глупость для благочестивого принца.

Он судорожно вздыхает:

– Ты уже много раз делала из меня дурака.

Неосознанно мне хочется рассмеяться. Вся его глупость – в верности и смирении, в его упрямых добродетелях и крепких благородных обещаниях. Хотела бы я сказать о себе то же самое. Я делаю шаг к нему, мой нос оказывается на уровне его подбородка. Поскольку мы уже целовались раньше, я точно знаю, насколько мне пришлось бы придвинуться, чтобы встретиться с его губами, и как они бы разомкнулись, если б я это сделала. И как мне удалось бы выманить из него тихий стон, когда он обнял бы меня за талию. Вместо этого я говорю:

– А сейчас ты любишь меня?

– Да, – говорит он. В этом слове есть что-то от его раздражённого нетерпения принца, словно он пытается удержаться от мрачного взгляда, когда говорит это. А за этим я слышу нежность – ту же нежность, как когда его губы коснулись шрама на моём горле.

– Ты желаешь меня?

Прежде чем мы отправились в подземелья, я вернулась к себе в комнату, чтобы забрать свой волчий плащ и сменить испорченное платье Йозефы на новое – то, которое король повелел сшить для меня. Гашпар тогда повернулся спиной, когда я сняла бледный шёлк, обнажая кожу и грудь перед каменной стеной. Но когда он снова обернулся, я видела, как он покраснел до кончиков ушей и прикусил нижнюю губу до крови.

– Да, – говорит он.

Сглатываю:

– И ты последуешь за мной дальше в холод?

Гашпар вскидывает голову, устремляя взгляд к усыпанному звёздами небу, а потом снова смотрит на меня. Он сглатывает, бронзовая кожа на его горле чуть дрожит в морозном свете.

– Да, – наконец говорит он.

Что-то тёплое разливается по всему моему телу, проникая глубже, в кости и кровь. Это быстрая и яркая вспышка, как радость, внезапная искра на кремне, касающемся трута; это больше похоже на старое дерево, подожжённое летом, когда огонь потихоньку ползёт по сучкам и неровностям почерневшей древесины. Во мне чуть поднимается моё собственное раздражённое нетерпение.

– Я не поверю тебе, – говорю я, – пока ты не преклонишь колени.

Очень медленно Гашпар опускается на землю. Его сапоги оставляют длинные следы на снегу. Он поднимает взгляд на меня, его плечи вздымаются и опускаются в ожидании.

Я делаю ещё один шаг к нему, достаточно близко, чтобы шёлк моего платья касался его щеки. Обхватываю ладонями его лицо, и мой большой палец задевает край повязки на его глазу. Гашпар едва заметно вздрагивает, но не отстраняется.

Его руки тоже блуждают – проскальзывают мне под юбку, пробегают вверх по бёдрам сзади. Пальцы очерчивают сетку шрамов. Я напрягаюсь, и он чувствует это, останавливается, прижимая ладони к моей коже.

– Откуда они у тебя? – тихо спрашивает он.

– Меня часто наказывали, – говорю я. – За то, что спорила, за то, что убегала. Я была ужасная, грубая, и ты, наверное, подумал бы, что я заслужила большинство этих шрамов.

Он с усилием смеётся, и его смех рассеивается бледным дымом в холодном воздухе.

– Похоже на наказание, которое мог бы придумать патрифид.

Закрываю глаза. Гашпар задирает платье, и я тихо ахаю, когда его губы скользят по внутренней стороне бедра. Волна удовольствия прокатывается по мне, когда его губы скользят всё выше, находя себе место меж ног. Издаю тихий стон, всхлип. Его язык горячо проходит сквозь меня. А потом я падаю на колени рядом с ним, зажимаю ладонями его лицо и жарко целую в губы.

Не прерывая поцелуя, я заставляю его лечь вниз, в снег, и его плащ веером распахивается по замёрзшей земле. Я могу думать лишь о том, как же сильно хочу быть ближе к нему, чтобы он защитил меня от холода, как делал много ночей в Калеве. Он целует мой подбородок, шею. Интересно, думает ли он о своём обете Охотника, когда я оседлала его и его руки скользят под моим платьем, по моей груди. Большим пальцем он касается моего соска, и я издаю стон, не отрываясь от его губ, отчаянно нуждаясь в нём, задыхаясь.

– Ты отречёшься от меня и на этот раз? – спрашиваю я. Мои волосы накрывают нас обоих, словно мягкие ветви ивы. – Оттолкнёшь меня и попросишь больше не говорить об этом, будешь болтать снова и снова, как прикосновение к моему телу очернило твою душу?

Я не ожидала, что во мне снова вспыхнет эта старая боль и что мой голос будет дрожать при каждом слове. Лицо Гашпара искажается печалью.

– Ты убила во мне всё, что ещё оставалось от набожного истово верующего Охотника, – отвечает он. В его голосе сквозит боль. Я представляю, как образ Принцепатрия растворяется в его разуме, словно луна, исчезающая в черноте неба. Он убирает руку с моей груди, сжимает кулак рядом с моим сердцем. – Это – всё, что осталось.

Никто, кроме мамы, никогда не говорил со мной так нежно – даже Вираг в её самые тёплые дни. И уж конечно, никто из мужчин, с которыми я возлежала на берегу реки и которые лишь нашёптывали в темноте заученную лесть. Почему-то теперь мне хочется плакать. Прижимаюсь лбом к его лбу, пока мои пальцы проскальзывают под пояс его штанов.

– Ты ещё молишься?

Он вздрагивает, когда я сжимаю его; в глазу отражается огонь.

– Иногда.

– Тогда помолись обо мне, – говорю я, чувствуя, как тесно в груди. – И о моём отце, и обо всех на Улице Йехули, и обо всех в Кехси тоже.

Это предательство – просить о таком, даже предполагать, что его бог так же реален, как и мои. Но с тех пор, как я покинула Кехси, я увидела столько видов силы и магии, которые раньше даже представить не могла. Я научилась писать буквы, из которых складывается моё имя. Кроме того, худшим предательством было бы целовать Охотника, а я уже сделала и это, и многое другое.

– Помолюсь, – отвечает Гашпар. Его губы вскользь касаются моего виска, и я слышу его тяжёлое дыхание, когда опускаюсь на него. Он запускает пальцы мне в волосы. – Помолюсь.

Когда наступает утро, мои влажные ресницы слиплись от инея. Гашпара рядом нет. Я резко сажусь, скованная страхом, но в следующий миг вижу его – он сидит, склонившись над огнём, в нескольких ярдах от меня. Тонкий слой снега собрался на щетинистой траве, сверкая, как украшенная драгоценностями вуаль патрифидки. Я надеюсь, что второго снегопада оказалось достаточно, чтобы замести наши следы.

Котолин примостилась на остром сером камне; иней покрывает его, словно белёсый лишайник. В одной руке она держит длинный сияющий меч. Его серебристое лезвие – ослепительное зеркало, отражающее весь снег вокруг. Должно быть, она выковала оружие прошлой ночью, завернув в свою ритмичную песнь.

– Что такое? – говорит она, замечая мой взгляд. – Я не собираюсь поручать убийство турула тебе.

Закатываю глаза и отворачиваюсь.

– Потому что боги непременно разгневаются на того, кто это сделает, – продолжает Котолин. – Я могу вынести немного ярости Иштена, но ты уже и так наполовину проклята, и я не пожелала бы тебе нести бо́льшее бремя.

Моё тело напрягается, но я не сплёвываю в ответ и не мрачнею. Насколько я могу судить, это – такой её способ выразить доброту.

Пока Гашпар поит и седлает лошадей, я ломаю большую палку с искалеченного дерева и натачиваю один из её концов. Затем нахожу чистый участок снега и начинаю выписывать на нём буквы. Начинаю со своего имени, и узнавание пропитывает меня до костей, как хорошее вино. Затем пробую ещё рийарский. Я никогда не видела большинство слов, но могу сопоставить звуки с буквами. Котолин наблюдает за мной с холодным сдержанным интересом, но Гашпар подходит и смотрит на слова мне через плечо.

– Это тебя отец научил? – спрашивает он.

Киваю. Сосредоточившись, выцарапываю его имя на снегу. Г-А-Ш-П-А-Р. Кажется, я правильно написала.

Гашпар улыбается, закусывая губу.

– Ты пишешь почти так же хорошо, как мой младший брат.

С силой толкаю его локтем в бок.

– Если ты научишь меня, как писать правильно, я научу тебя стрелять из лука не хуже любого неуклюжего однорукого ребёнка в Кирай Секе. А это, пожалуй, лучшее, на что ты способен.

Гашпар смеётся. Котолин тоже смеётся, как самодовольная белая птичка на ветке.

Мы собираем наш лагерь, закапываем оставшийся от костра пепел, засыпаем снегом тёмные пятна, оставленные нашими спящими телами. Но я медлю, прежде чем стереть слова, нацарапанные в инее. Некоторое время я стою там, и ветер гонит с севера лёд и резкий сосновый аромат. Смотрю на наши имена, написанные рядом, и они – ярче и яснее всего на свете.

Глава двадцать вторая

Тундра простирается перед нами, словно длинная полоса серебряного неба с облачными холмами снега. Я насчитала шесть дней с тех пор, как мы покинули Кирай Сек, и настоящее небо над головой – серого цвета, похожего на воду, слитую от чьего-то грязного белья, плоское, как зеркало, без малейшего зеркального блеска. Маленькие пучки ломкой травы выглядывают из-под инея, но наши лошади объедают их на ходу или вырывают с корнем. Лошади голоднее, чем мы. Я могу находить набравших жирок перед зимой кроликов и дремлющих белок, но зелени здесь не будет до весны.

Я пытаюсь отмечать места, которые мы проходили раньше, вспоминая скалистый выступ, где мы с Гашпаром укрылись однажды ночью, свернувшись рядом для тепла, или небольшой овраг, который когда-то был рекой, где старый поток выточил в земле постоянное неглубокое русло. Если я вглядываюсь в горизонт, то различаю тёмную полосу соснового леса и деревья, ощетинившиеся на ветру. Гашпар держится рядом со мной, мы едем в ровном темпе. Я то и дело смотрю на него, неосознанно, как зверь, просто чтобы убедиться, что он всё ещё рядом. Лучше смотреть на него, чем думать о том, что мы оставили за спиной, в Кирай Секе, или о людях Нандора, рыскающих за нами по снегу, или об опасностях леса впереди. Присутствие Гашпара успокаивает меня, хоть и ненамного.

Котолин взяла на себя роль нашего провожатого и исполняет её со стальной решимостью истинной тальтош. Её конь шагает впереди, в нескольких ярдах от нас, взгляд устремлён вперёд, словно направленная точно в цель стрела. Как только скудный дневной свет рассеивается, небо темнеет, и снег начинает падать так яростно, словно его швыряет в нас горстями сам Иштен. По крайней мере, снегопад заметает наши следы, и мы упрямо едем сквозь бурю, но я начинаю думать, что это всё-таки какое-то наказание свыше. Если Иштен может прочитать наши намерения, он, должно быть, пытается нас остановить. Котолин не особенно прикладывает усилия, чтобы развеять это впечатление.

– За его убийство будет некое возмездие, – говорит Котолин, когда мы ложимся спать, чтобы украсть несколько драгоценных часов сна, прежде чем поедем дальше. – Так должно быть. Боги ничего не даруют просто так.

– Ты видела это в своём видении? – спрашиваю я отчасти с надеждой, отчасти с отчаянием.

– Нет, – отвечает она. – Только тропку в сосновом лесу, где деревья широкие, словно хижины, и такие высокие, что касаются самых высоких облаков.

– Какая сила стоит того, чтобы рисковать получить возмездие ваших богов? – Голос Гашпара звучит ровно, но я вижу огонёк в его взгляде.

– Сила видеть, – отвечает Котолин. – Видеть всё. Что было и что есть сейчас, даже в самых отдалённых местах, какие только можешь представить. Что произойдёт через день, через год или даже через мгновение. Можно даже читать мысли в умах людей. За такую силу твой отец собирался убить меня, хотя я ею не наделена. Ни один видящий не наделён. Только турул.

Гашпар прислоняется спиной к скале, под которой мы укрылись. Мне хочется уткнуться ему в грудь, но я опасаюсь раскрывать свои чувства перед Котолин. Хотя сейчас она ничего бы не добилась, причиняя мне боль, но по её резкому взгляду я вижу, что она считает меня предательницей, рабыней Охотников и короны. Вместо этого я тяжело сглатываю.

– Это всё равно что сжечь дотла вашу часовню, – говорю я. – Или ограбить труп Святого Иштвана. Убить турула – всё равно что осквернить нечто священное, то, что направляет всех нас, как стрелка компаса.

Котолин издаёт насмешливый звук. Я знаю, она обижается на то, что я сравниваю турула с любым из священных символов Патрифидии.

Небо над головой расцвечивается буйством красок; зелёные и пурпурные ленты колеблются по нему. Йувви верят, что когда киты Полуморя вырываются на поверхность тёмных вод, они так ликуют при виде звёзд над ними, что испускают потоки радужного света через отверстия для дыхания, и те отражаются сиянием в ночи. Йувви считают это добрым предзнаменованием, предвещающим обильный рыболовный сезон, изобилие среброспинной рыбы, извивающейся в их плетёных сетях. Я не знаю, что этот знак предвещает мне.

– Долго мы отдыхать не можем, – говорит Гашпар. – Люди Нандора близко.

Я киваю, глаза слезятся от укусов ветра. Cобираюсь лечь на спину, подложив руки под голову, когда слышу тихое аханье Котолин. Она падает навзничь в снег – не больше чем куча волчьей шерсти и мечущихся конечностей. Её зрачки становятся пустыми и белыми.

Мною движет простой инстинкт, отточенный за годы наблюдений за тем, как Вираг отдаётся своим видениям. Опускаюсь на колени рядом с Котолин и устраиваю её голову у себя на коленях, пока она бьётся. Её рот открывается и закрывается, словно ей не хватает воздуха.

Гашпар судорожно вздыхает:

– И так каждый раз?

– Да, – говорю я, когда призрачная рука Котолин царапает меня по щеке, срезая крохотный кусочек кожи, застрявший у неё под ногтем. Я вспоминаю, как так же держала Вираг, а потом хранила тайну её мучительной слабости, чтобы никто другой не узнал правду о том, что происходило за стенами её хижины в темноте. Мои пальцы смыкаются на запястьях Котолин, и я прижимаю её руки к земле. Гашпар хватает её за лодыжки, пока конвульсии не прекращаются и она не закрывает глаза.

Когда Котолин снова открывает их, они голубые, только широко распахнуты и холоднее, чем прежде, словно ледяной воздух проник в неё, когда её захлестнуло видение.

– Котолин, – с усилием зову я. – Что ты видела?

Она резко садится и откатывается от меня, тяжело дыша.

– Дерево, его ствол, пропитанный кровью. И ты… Ивике, это тебе предстоит убить его. Турула.

Осознание захлёстывает меня, как ледяная озёрная вода. Я хочу сопротивляться, защитить себя от этой правды, но видения провидца ещё никогда не были ошибочными. Гашпар приобнимает меня за талию.

– Прости, – говорю я.

Глаза Котолин сузились. Пряди белых волос пристали ко лбу, липкому от холодного пота.

– За что ты извиняешься?

– Ну… – начинаю было я, но затем останавливаюсь, потому что тоже не совсем уверена.

– Я никогда не извинялась перед тобой, – говорит она.

Напрягшись, я говорю:

– И я не думаю, что ты сделаешь это теперь.

– Нет, – соглашается она и садится, притянув колени к груди. При этом ей каким-то образом всё ещё удаётся смотреть на меня свысока. – Но я не стану насмехаться над тобой за то, что ты строишь глазки Охотнику, или даже за то, что ты возлежишь с ним – если это правда так, как я думаю. Что в Верхнем Мире, то и в Подземном.

Гашпар хмурится:

– Что?

– Просто поговорка, – устало объясняю я. – Одна из пословиц Вираг. Это означает, что между некими двумя вещами есть баланс. Что-то вроде сделки.

Имя Вираг прожигает мне язык. В свои лучшие дни она укладывала меня к себе на колени и нашёптывала на ухо свои истории. И в те минуты, когда они были только для меня, только для нас двоих, я не ненавидела их так сильно, потому что они не становились отточенным клинком, которым Котолин и другие могли причинить мне боль. Если ещё и остались нити, связывающие меня с Вираг и Кехси, я чувствую, как они рвутся с каждым мгновением, с каждым шагом, который приближает меня к сосновому лесу и к турулу. Видение Котолин – словно взмах меча.

Гашпар, должно быть, замечает, что я мучаюсь, и говорит:

– Поспи. Я буду нести дозор первым.

Онемело киваю. Я опускаюсь, кладу голову ему на колени и закрываю глаза. Плывут сны – охотничьи псы, щёлкающие зубами, и турул в золотой клетке. Грудь Нандора снова затягивается, его рана исчезает без единой капли крови. Лёд, застывший вокруг зрачков. Мой отец обнимает меня и шепчет мне на ухо истинное имя Бога. Он просит меня спасти их, быть такой же хитрой, как царица Эсфирь, или такой же сильной, как глиняный человек, но я – не то и не другое, а просто девушка, дрожащая в темноте.

Когда я просыпаюсь, небо всё ещё мутное и чёрное, а ладонь Гашпара обхватывает мою щёку. Я просыпаюсь быстро, сбрасывая остатки сна. Котолин уже не спит и ведёт своего коня к небольшому участку колючей травы, сметая с неё иней носком сапога. Гашпар поднимается и седлает своего коня; усталость отпечаталась фиолетовым кругом вокруг его глаза. Что-то внутри у меня сжимается.

– Прости, что тебе пришлось так долго не спать из-за меня, – искренне говорю ему. Надеюсь, тебе понравилась хотя бы одна из твоих бессонных ночей.

Я лишь хочу увидеть, как он краснеет, и он в самом деле заливается краской – щёки и кончики ушей чуть розовеют.

– Это не только ради тебя, – говорит он. – Нандор тоже хочет мне смерти, или по крайней мере, чтобы я был закован в цепи. Сложно спать, зная, что можешь проснуться с ножом в горле.

Я рада слышать, что он говорит о том, как страх перед Нандором не даёт ему спать, а не выражает сожаление о том, что мы сделали. Пусть он и лишён своего топора и шаубе Охотника, нас всё равно разделяет столетие кровавой ненависти, и так много богов омрачают небо своим недовольством нашей связью.

– А ты когда-нибудь думал о том, чтобы позволить ему получить всё это? – спрашиваю я. – Я имею в виду эту уродливую проклятую страну. Иногда я думаю, что Нандор – именно то, что заслуживает королевство.

Гашпар сжимает губы, задумываясь.

– Ты имеешь в виду, что мне стоит оставить ему трон и отправиться пасти оленей на край света?

– Тебе не пришлось бы пасти оленей. – Я пытаюсь представить, какое занятие могло бы подойти ему, с его красноречием и острым умом, со всеми его твёрдыми принципами. – Ты мог бы писать трактаты и баловаться поэзией, пребывая в безопасности в отшельничестве где-нибудь в Фолькстате.

Он весело прищуривается:

– А что бы ты сделала?

Когда-то я бы очень хотела покинуть Ригорзаг насовсем, если бы мне только представилась такая возможность. Но эти горькие извращённые желания, кажется, остались позади. Я чувствовала, как руки отца обнимают меня, и слышала, как храм наполняется молитвами Йехули. У меня есть мужчина, который оберегал меня от холода и обещал следовать за мной, куда бы я ни направлялась. Она пригибает меня к земле, эта любовь, приковывает меня к моей ужасной судьбе. Я думаю о пророчестве Котолин.

– Не знаю, – говорю я. – Возможно, в итоге я всё-таки стану твоей судомойкой.

Гашпар фыркает, но за этим скрывается искренний смех.

– Я бы предпочёл, чтобы ты стала моей женой.

Мы позволяем этой прекрасной невозможной мечте задержаться в холоде, в тишине. Наша судьба всегда будет омрачена кровавой историей. Я помню, чем это обернулось, когда его отец женился на женщине другой веры, и хотя я знаю себя не так уж хорошо, но чувствую, что мне не понравилось бы проводить целые дни напролёт взаперти, за стенами замка. И всё же Гашпару несвойственно легкомыслие. Этот миг для него – то же, что сдаться в плен, как и встать на колени. Я так хочу снова поцеловать его, мои собственные колени подкашиваются, и я сама готова сдаться ему снова.

Голос Котолин прорезает воздух:

– Нам бы поторопиться. Мы уже очень близко, но и люди Нандора тоже.

Часть меня удивляется, почему нас всё ещё не догнали. Возможно, их задержали снег или холод, или какой-то другой непредвиденный несчастный случай, но, похоже, надеяться на это слишком опрометчиво. Я забираюсь в седло, и мы мчимся вперёд, вздымая за собой белизну.

В лесу тихо – никаких животных, снующих в подлеске или в ветвях над головой. Есть лишь ветер, от которого скрипят и стонут деревья, словно прогнившая крыша старого дома, и снег, мягко падающий сквозь щели в покрове ветвей, и трещины в стекле льда, обнажающие вспышки серого и белого. Волоски у меня на шее встали дыбом, а мой конь прижал уши.

– Помедленнее, – велит Котолин, и я пускаю лошадь рысью. – Мы уже близко. Ищите ствол, пропитанный кровью.

Гашпар резко поворачивает голову влево и вправо, а затем его взгляд устремляется вверх, к небу. Судя по ширине стволов и невозможной тишине, разлитой в воздухе, мы близки к тому самому лесу, куда охота на турула привела нас в прошлый раз. Здесь деревья выпростали корни из-под земли и погнали нас к озеру.

Мой взгляд останавливается на чём-то блестящем вдалеке. Озеро мерцает там, за сосновой решёткой, покрытое льдом – как огромный глаз без зрачка.

Поворачиваюсь к Котолин. Сердце колотится где-то в горле.

– Нам туда?

– Да, – отвечает она, стискивая поводья так, что побелели костяшки пальцев. – К воде.

Мы ловко объезжаем деревья в лабиринте леса и останавливаемся, только достигнув промёрзшего берега. Озеро идеально гладкое – настоящее зеркало, на поверхности которого собираются в белые кулаки ложные облака.

Гашпар направляет коня ближе ко мне. Я вижу, как напряжены его плечи, когда он вспоминает лёд и холодную воду, бурлящую под ним. И тут я вспоминаю, что Туула сказала нам, как это озеро называется.

– Что значит «Тайивас»? – спрашиваю я у Гашпара. – На северном наречии.

– «Небо», – отвечает он. – Но какое это имеет значение?

– Вот оно, – говорит Котолин. – Это должно быть оно, но…

Я сползаю с седла, в груди тесно. Думаю о том, как Иштен нашёл Эрдёга в Подземном Мире. Думаю о раввине, копавшем грязь на берегу реки, чтобы создать жизнь.

– Стойте!

Слово звенит, разносится над озером, но голос принадлежит не Гашпару. Я оборачиваюсь, подошвы сапог опасно скользят по берегу. Вижу Туулу и Сабин, спешащих к нам через лес. За ними – Биэрдна, вывалив язык набок. Ледяные брызги взмывают под их ногами.

– Туула, – говорит Гашпар, когда они останавливаются перед ним. – Почему ты здесь?

– Я? – Её голос наполнен ядом. – Это мой дом. Я знаю, почему здесь ты, почему приходили все те Охотники до тебя. И я не могу позволить тебе совершить это.

– Ты не понимаешь, – говорю я. – Силы турула… это единственный способ остановить Нандора. И если мы не остановим Нандора, он придёт за язычниками, в том числе и за Йувви. Какой ещё у нас есть выбор?

Мои слова – словно тупые стрелы, отскакивающие от неё и приземляющиеся в снег. Тёмные глаза Туулы сужаются, вспыхивают.

– Найдите другой способ, – говорит она. – Турул принадлежит всем нам. Вы не можете присвоить его.

– Это и есть для всех нас. Возможно, боги желают, чтобы мы оказались здесь. – Я произношу эти слова, но не особо верю им, представляя длинную красную нить отсюда к Кехси, тонкую, почти готовую разорваться.

– А возможно, боги желают, чтобы я оказалась здесь и остановила твою руку.

Интересно, мать Туулы тоже рассказывала ей истории о Вильмёттене, вплетая в её длинную тёмную косу? И возможно, когда патрифиды вырвали руку её матери из её ладони, она сохранила историю о туруле, бережно прижимая к груди, яркую и горячую, как маленький огонёк. Эта мысль почти разрушает меня. Я хочу сказать ей, что если бы был другой способ, я бы выбрала его, но видение Котолин нельзя изменить, а Улица Йехули уже почти разграблена и опустела.

Котолин соскальзывает с седла, сжимая рукоять клинка.

– Не думаю, что ты можешь остановить нас.

– Ты ничего не знаешь, волчица, – говорит Туула, и ветер играет с её словами. – Ты такая же, как все прочие голодные южане, считаешь, что можешь разорвать Север на части и съесть его самые нежные кусочки. Нельзя есть то, что ещё живо.

Медведица рычит, и из её ноздрей вырываются перья бледного воздуха.

– А что насчёт тебя? – спрашивает Гашпар, поворачиваясь к Сабин. Девушка смотрит на свои покрытые льдистой корочкой сапоги; её лицо скрыто под капюшоном. – Разве я всё ещё не твой принц? Ты предашь корону?

– Я уже в аду. – Сабин сбрасывает капюшон. – Ни мудрость, ни доводы рассудка не спасут меня сейчас. Так что я пойду за своим сердцем.

Биэрдна встаёт на задние лапы, издавая рёв, разносящийся по ветру. Этот рёв тысячекратно отзывается эхом в пустоте, словно отрез шёлка, снова и снова складывающийся сам в себя. Гашпар обнажает меч. Гигантская лапа медведя врезается в него и отбрасывает Охотника в снег. Он поднимается, снег налип на чёрную шерсть его плаща. Но клинок Котолин стремителен и рассекает плечо Биэрдны. Медведица почти не замечает этого. В её водянистых глазах – злобный блеск, но он какой-то человеческий и знакомый. В этих глазах я вижу ярость Туулы, свирепую, но расчётливую.

Я пытаюсь нашарить свой охотничий лук, хотя на таком близком расстоянии от него мало толку. Котолин снова бросается на Биэрдну, но медвежьи когти быстрее. Она оставляет три красные полосы на левой стороне лица Котолин, едва не попав в глаз. Крик девушки сдержан и поглощён ветром. Гашпар наносит влажный, тошнотворный удар в бок медведицы, и Туула тоже кричит.

Я едва замечаю, как Сабин, стоящая в стороне от боя, вытаскивает из-под плаща нож.

– Нет, – выдыхаю я, но она не слышит.

Сабин закатывает рукав и рассекает белые шрамы; по рваным лоскутам кожи струится кровь. Затем она размазывает кровь по щеке Туулы. Та не двигается. Её лоб покрыт жемчужинами пота, а взгляд твёрдый, как кремень.

Рана Биэрдны начинает затягиваться, и медленно в воздухе кружится туман крови. Я с трудом могу поверить в то, что вижу: патрифидская сила и магия Йувви работают как единое целое. Потрясение от этого заставляет Гашпара оступиться, и алый расцветает под разорванной тканью его доломана.

Биэрдна издаёт хриплый рык. В чёрных ямках её носа пузырится кровь. Холодный воздух стал густым и горячим от этого запаха. Я быстро оборачиваюсь к лесу и вижу кровь, на этот раз Гашпара, брызнувшую на ствол ближайшего дерева. Древесина впитывает её, вдыхает, пропитываясь ею вплоть до своих узловатых корней.

От страха внутри разверзается пропасть. Гашпар сплёвывает кровь. И тогда что-то встаёт на место в моём разуме, чётко, словно спущенная стрела.

Не оборачиваюсь, пока не делаю два шага по замёрзшей воде. Я с трудом могу смотреть на Гашпара, на его порванный в клочья доломан, на его грудь, плачущую алым. Он с усилием удерживает медведицу с её тяжёлыми лапами и ищет меня взглядом. Его глаз распахивается, когда он видит, как я медленно и уверенно двигаюсь к центру озера.

– Ивике, остановись! – кричит он.

Звук его голоса разбивает меня, как стекло, но я не могу повернуть назад. Я продолжаю идти, пока не чувствую, что лёд истончается. Пока не вижу, что его твёрдая матовая поверхность становится водянистой и полупрозрачной.

Делаю ещё один шаг.

Лёд содрогается, сдвигаясь у меня под ногами, и когда я снова погружаюсь в тёмную воду – всё, о чём я могу думать, это: «Что в Верхнем Мире, то и в Подземном».

На этот раз я подавляю свой отчаянный порыв и позволяю рукам и ногам расслабиться. Каждый дюйм моего тела пронизан холодом, словно в кожу мне впивается тысяча крошечных острых зубов. Я совершенно неподвижна в застывшем ледяном мгновении – даже звук струящейся воды смолк. Интересно, так ли чувствовал себя Нандор, когда чёрная вода поглотила его? Так ли чувствовала себя Котолин, когда я держала её голову под водой? Интересно, сумею ли я остаться такой же, если выживу?

«За его убийство будет некое возмездие, – говорила Котолин. – Так должно быть. Боги ничего не даруют просто так».

Может быть, я ошиблась… может быть, неправильно истолковала слова Туулы или упустила весь смысл историй Вираг. Может быть, когда дыхание в моём горле прогорит и холод скуёт руки и ноги, как белый мох, я просто умру. И куда я пойду? Эрдёг подарил мне свою магию, но примет ли он меня в своём царстве? Или я уже предала его своими устремлениями, своей любовью к Охотнику, своим знанием молитв Йехули?

Чувствую в груди давление, словно что-то пытается пронзить меня насквозь, и я почти позволяю неосознанному порыву взять верх, этому рычащему животному желанию жить. Мои ноги слабо подёргиваются, скованные холодом. А потом меня охватывает тепло, когда я думаю о Гашпаре. Если я хочу спасти его и спасти всех остальных, это – единственный способ.

Что-то дёргает меня снизу, едва ощутимо – словно нить обвивает мою лодыжку. Прохладная взвесь воды исчезла. На мгновение облегчение становится пьянящим, как проглоченное вино… а потом я лечу вниз, словно заточенный нож, всё ещё обёрнутый в мотки бархатной тьмы.

Свет резко возвращается ко мне. Сила его раздирает мне веки, и я вижу лишь пятно белого неба, заляпанное сгущающимися грозовыми тучами. Перед моим взором мелькает клубок сосновых ветвей, и наконец я с мучительным стуком приземляюсь на что-то твёрдое. Мои руки и ноги запутались в игольчатых ветвях высоченного дерева.

У меня нет времени на облегчение. Я неуверенно раскачиваюсь с каждым завыванием ветра, требующим, чтобы я выпрямила ноги и отползла в безопасное место, иначе рухну на землю бесформенной кучей. Я всё ещё мокрая. Холодная вода превращается в кристаллы на моих волосах и плаще. Счищая иголки с лица, замечаю, что кончики пальцев у меня уже распухли и посинели. Сердце сбивается с ритма, пропуская удары.

«Шевелись, – велю я себе, заставляя онемевшие пальцы сгибаться и сжимать опору. – Шевелись – или сдохнешь».

Очень осторожно выползаю из паутины ветвей, убаюкивающих меня, к широченному бастиону ствола. Достигнув, обхватываю и яростно цепляюсь за него. Ветер щиплет глаза.

Держусь за ствол, пока ветер бьёт меня со всех сторон, а холодная вода затвердевает на моей коже, и думаю, что совершила ужасную ошибку. Мне не дано найти турула – мне, с моей наполовину осквернённой кровью, с моей злобой к собственному народу. Сколько раз я бранила истории Вираг, а теперь прошу их спасти меня? Я чувствую себя опустошённой, как выпотрошенный зверь. Во мне не осталось ничего, кроме страха и сожаления о собственном безрассудном бахвальстве.

Но видение Котолин не может быть ошибкой. Я нахожу силы в этой мысли, выпивая её, как глоток вина, который хочется проглатывать снова и снова. Ветер проносится надо мной, проводя призрачными пальцами по моим жёстким заиндевелым волосам.

Вонзаюсь ногтями в кору, пытаясь найти свою цель. И в тот миг я вижу его: янтарное хвостовое перо, острый серп клюва, блестящий, как расплавленное золото.

Дыхание у меня перехватывает, и мои руки и ноги движутся только благодаря неизвестной мне внутренней силе. Тяжело дышу, напрягаюсь, пробираюсь вверх по стволу. Зрение пропадает, а затем с головокружением возвращается обратно. Я не знаю, на какой нахожусь высоте, но белые облака такие плотные, что кажется, будто это заснеженная земля и что дерево вкручивается в них по спирали, прорезая, словно ножом.

С каждым движением я напоминаю себе, что потеряю, если потерплю неудачу. Я представляю себе Улицу Йехули, усеянную крошечными огнями, а за распахнутыми дверями – чёрные опустевшие дома. Караван Йехули направляется к Столбу. Волчий плащ Бороки слипся от крови. Вираг сжалась, свернулась, словно раковина, жалкая и крошечная в своей смерти. Даже Котолин – посиневший труп, и кровь засыхает десятью совершенными мазками на кончиках её голых пальцев.

Но хуже всего – Гашпар: его горло рассечено ножом Нандора, а глаз – словно пустая чернильница, чёрная бездна. От этой мысли я схожу с ума от горя и рывком перебираюсь на следующую ветку, не обращая внимания на запёкшуюся корку крови на губах и на ноющую боль в мышцах.

И в следующий миг я смотрю в глаза турулу.

Я почти ожидаю, что он улетит или издаст клич, протестуя против моего вторжения. Чувствую себя глупым и неуклюжим человеком, потерянным чужаком в этом небесном мире. Но вместо этого турул восседает на тонкой ветке, склонив голову набок, изучая меня. Глаз у него чёрный и блестящий, и в нём я вижу себя – искривлённую, маленькую, словно отражение на дне колодца. Интересно, так ли турул смотрел и на Вильмёттена?

Ничего из моего снаряжения не уцелело – ни охотничий лук, ни даже мой кинжал. Безусловно, это самая жестокая шутка Иштена: мне придётся использовать свою магию, чтобы убить турула. Поднимаю руку и чувствую, как нити Эрдёга сопротивляются. Моя решимость вытекает из меня. Я не в силах это сделать.

Сказания должны жить дольше, чем люди, а турул – самое древнее из них. Горячие слёзы струятся по моему лицу. Может быть, его убийство спасёт это поколение язычников, но что насчёт следующего? Когда ткань наших историй истончится и износится, люди будут жить, но они больше не будут язычниками. И я понимаю, что именно этого Вираг всегда боялась больше всего – не наших смертей и даже не её собственной. Она боялась, что наша жизнь будет принадлежать лишь нам. Боялась, что наши нити оборвутся и мы станем просто девушками, а не волчицами.

Но я никогда не была одной из волчиц. Не полностью. Именно эта мысль направляет мою руку к груди турула. Он издаёт трель, особенно тихий звук, и его грудь вздымается, а перья шевелятся, словно танцующее пламя. Если кто-то и должен убить турула – то, возможно, это суждено мне, из-за моей осквернённой крови и совершённых мной предательств, а не вопреки им.

Кровь стекает по моим пальцам, внезапная, как весна. Турул увядает в моих протянутых руках. Далеко-далеко внизу кто-то кричит.

Я хочу вцепиться в дерево, пока моё тело не замёрзнет насмерть, словно жуткий смертный лишайник. Что-то во мне оборвалось – я чувствую это. В моём воображении я вхожу в хижину Вираг, где впервые услышала сказание о туруле, увидела лишь его смутную форму. А потом образ сворачивается и чернеет, словно кто-то поднёс спичку к пергаменту.

Но моё путешествие не закончено. Дрожащими пальцами я выдёргиваю нить из своего платья и использую её, чтобы обернуть когти турула, туго закрученные, застывшие после смерти, а затем накинуть его на шею. Он висит на моей груди, словно окровавленный талисман.

Отсюда я не вижу землю, только переплетение ветвей и топорщащиеся на ветру иглы. Слёзы наворачиваются на глаза, затуманивая зрение. Соляные следы остаются на моих щеках. Всё, что я могу сделать, – это один дрожащий шаг зараз, упираясь сапогом в обледенелые ветки. Ещё один порыв ветра проносится мимо меня, чуть не унося турула в небо. Я прижимаю птицу к груди, и горло сжимается от рыданий.

Вниз, вниз, вниз. Мгновения текут мимо меня, как вода. Даже мой путь через Эзер Сем не казался таким долгим. Мои плечи напряжены от осознания своего предназначения, от осознания, что каждый шаг приближает меня к смерти. Теперь моя судьба простирается передо мной, как тропа во тьме – без пятен факелов, без сигнальных огней. Я не знаю, что ждёт меня в конце этого спуска, и достаточно ли того, что я совершила.

Сосновые иглы прилипают к крови на лице. Земля и небо одного цвета, чисто-белого, и я не могу сказать, приближаюсь ли я к цели. Чувствую, как ствол начинает утолщаться, а сучья становятся жирнее от мха. Мои ноги приземляются на тонкую ветку, она ломается, и я обрушиваюсь вниз сквозь сосновые лапы. Перед глазами мелькают коричневые, зелёные и белые пятна, пока мне снова не удаётся удержаться. Сердце стучит рваной мелодией.

И вот, наконец, вижу фигуры вдалеке. Серебристая вуаль волос Котолин, коричневый капюшон плаща Сабин.

Юбки Туулы расплескались вокруг неё ярким пятном на снегу. Медведица. Лишь мельком вижу Гашпара – он стоит на ногах, двигается, и всё моё тело расслабляется от облегчения. Когда я вижу его, моя сосредоточенность возрастает, моё намерение становится твёрже. Крепко цепляясь за ствол, спускаюсь на следующий ряд ветвей; под ногами осыпается снег.

Что-то ещё: над озером плывут призрачные чёрные росчерки. Слышу тяжёлый галоп их коней, лязг цепей, и сапоги соскальзывают с ветки под ними. Сосновые иглы впиваются в меня, когда я падаю – хлещут по щеке, цепляются за мех волчьего плаща. Я едва успеваю испугаться, когда земля летит мне навстречу.

Приземляюсь, и боль эхом отдаётся в моих локтях и коленях. Я смотрю на чёрный шаубе Охотника.

Их двенадцать, и у них двенадцать коней. Верёвки, цепи, упряжка волов и деревянная телега с клеткой. Охотник, стоящий передо мной, наклоняется, и я узнаю изуродованный нос. Лойош. Он забирает турула, почти раздавленного у меня под грудью, и легко разрывает нить, привязывающую птицу ко мне. Я тихо протестую, но слова застревают у меня в горле, а под языком собирается кровь.

Биэрдна жалобно стонет, когда Охотники набрасывают цепи на её огромные плечи. Двое из них приближаются к Котолин с топорами наголо. Ищу взглядом Гашпара, и нутро скручивается от ужаса – вижу, что его подводят к телеге со связанными за спиной руками.

В мгновение ока дни наших поисков, наши ночи на морозе, Жигмонд и Улица Йехули исчезают у меня за спиной, обращаясь пеплом во рту. Лойош стряхивает снег с алых перьев турула, заворачивает его в мешковину и прячет.

Кровь капает мне в глаза – какая-то ветка, должно быть, хлестнула меня по лбу по пути вниз. Другой Охотник поднимает меня и обматывает верёвкой запястья. Всё моё тело пульсирует от боли после подъёма и падения.

– Что Нандор хочет сделать с турулом? – с усилием говорю я. Из-за крови во рту слова звучат невнятно.

– Нандор? – Лойош резко качает головой. – Мы здесь по приказу короля, волчица.

Не знаю, смеяться мне или плакать. Сквозь прутья клетки я вижу, как Гашпар взвивается на ноги и тянется ко мне. А потом перед глазами мутится, и меня окутывает чернота.

Глава двадцать третья

Шесть долгих дней и ночей спустя, когда мы добрались до Кирай Сека, я едва жива, я оглохла от грохота колёс телеги и топота дюжины коней. Их всадники, Охотники, торопили и хлестали их так жестоко, что крупы у них ободраны и изранены. Звуки нарастают вокруг меня, как давка сотен человек в толпе. Я вжалась в угол клетки, так далеко, как только сумела, избегая взглядов всех, кроме Гашпара. Он с мрачным видом едет рядом с телегой, хотя поначалу отказался от удобств ехать в седле. Когда я снова очнулась, то приложила все усилия, чтобы убедить Охотников, будто угрожала Гашпару мечом и заставила пойти со мной и что он не повинен ни в каких преступлениях против короля. Ложь на вкус была пустой, скользкой, как проглоченная вода.

– Ты не должна была так говорить, – возмущался Гашпар, и, конечно, злился он на меня не за ложь, а за то, что я каким-то обманом лишила его надлежащего искупления. Даже лишённый своего шаубе Охотника, он всё ещё цеплялся за свою патрифидскую мораль, но теперь я стала объектом его благородства, достойного лучшего применения. – Я не должен двигаться свободно, пока ты сидишь в клетке.

– Ты – принц, – тихо отвечала я. Ты не должен быть прикован к волчицам, Йувви и сбежавшей Дочери.

Туула одарила меня хмурым взглядом со своей стороны клетки.

– Какая часть бытия принцем, – спрашивал он, – означает, что нужно пытаться уклоняться от последствий своих ошибок?

– Спроси у своего отца, – сказала я. – Он всегда так делает, и он – король.

После этого Гашпар замолчал.

Теперь мне кажется, что я понимаю это истинное, разрушительное патрифидское чувство вины. Это меньше похоже на бремя, скорее – на отсутствие чего-то. Словно у Охотников, лишившихся глаз, ушей или носов, из меня тоже вырезали что-то жизненно важное.

А ещё – моя магия исчезла.

Конечно же, я пыталась убить Лойоша, когда он неохотно обошёл телегу, чтобы накормить меня. Но мне удалось лишь обхватить его запястье болящими пальцами и безвольно удерживать, словно ребёнок, приставший к матери. Никакие невидимые нити больше не впивались в мою кожу, никакая сила Подземного Мира не проходила сквозь меня. Лойош просто стряхнул мою ладонь и оттолкнул от себя, а я уставилась на свои жалкие связанные руки с немым недоверием. Котолин наблюдала, поджав дрожащие губы. Даже её глаз выглядел словно в ловушке трёх аккуратных ран, идущих ото лба к челюсти.

– Значит, ты лишилась своей магии? – с интересом спросила она, так же нетерпеливо, как Вираг, когда я приходила к ней, опечаленная какой-нибудь мелкой несправедливостью. – Я же говорила, что боги найдут способ наказать тебя.

– А ты? – цежу я. – Ты даже не пыталась исцелить себя.

– И не собираюсь, но не потому, что не могу, – ответила Котолин. – Я хочу, чтобы она чувствовала себя виноватой каждый раз, когда смотрит на меня.

Она кивнула на Туулу, но та лишь издала какой-то невнятный звук и проворчала:

– Кто сказал, что мне вообще интересно на тебя смотреть?

С тех пор больше никто в телеге не проронил ни слова, хотя за это время прошла буря, после которой мы промокли, дрожали и упрямо уставились в пол, отказываясь даже прижаться друг к другу в яростной тишине. Гашпар протянул мне мех сквозь прутья решётки, а Котолин разожгла в ладони крохотный огонёк, но когда мы достигаем ворот Кирай Сека, я почти испытываю облегчение хотя бы потому, что над головой – редкие спокойные облака.

Когда мы с грохотом проезжаем через главные ворота на рыночную площадь, Гашпар направляет коня к моей стороне клетки.

– Я не позволю отцу навредить тебе, – говорит он. – Только не снова, Ивике. Клянусь.

– Не думаю, что в твоей власти давать такое обещание, – говорю я, и всё внутри отзывается болью, когда я вижу, как меняется, мрачнеет его лицо.

Какая-то часть меня оцепенела, даже когда я думаю о своей судьбе, о том, что король может решить наказать меня за кражу его видящей и попытку забрать себе магию турула. Моя собственная жизнь кажется такой жалкой в сравнении с сотнями других, что окружают меня. Я – одна крохотная звёздочка в огромном ярком созвездии. Всё, на что я могу надеяться, – это что обладание турулом даст королю достаточно сил, чтобы выстоять против Нандора и обеспечить безопасность Йехули и язычников. Что нашей жертвы окажется достаточно.

Мимо проходят толпы людей, останавливаясь, чтобы поглазеть на нас, разинув рот. Крестьяне Кирай Сека выглядят ни богаче, ни чище после смерти турула, несмотря на все их протесты против тлетворного влияния нашей языческой магии. Двум Охотникам приходится слезть с коней, чтобы накинуть на Биэрдну новые верёвки. Они ожидают испуга медведицы, но та лишь, шаркая, идёт вперёд, и её глаза черны в зверином отсутствии разума, в них нет огня Туулы. Сама Туула сгорбилась в телеге, избегая взглядов патрифидов, и Сабин кладёт ладонь ей на плечо в знак поддержки.

Когда мы проезжаем через рыночную площадь, где воздух пропитан дымом и запахом паприки, я поднимаюсь на колени и смотрю сквозь решётку, надеясь мельком увидеть Улицу Йехули. Дом Жигмонда. Я не чую запаха свиной крови, а окна желтеют светом. Облегчения, которое прокатывается сквозь меня, достаточно, чтобы глаза у меня затуманились. С грохотом мы въезжаем во двор, прямо к выходу из барбакана, и телега внезапно останавливается.

Охотники вытаскивают нас из клетки одну за другой, проверяя, по-прежнему ли крепко стянуты наши верёвки. Я хочу сказать им, что нет смысла связывать мне руки, потому что я не могу ни выковать клинок, ни обратить их топоры в пыль, даже если бы считала, что это поможет, или просто если б меня охватила опрометчивая мстительность, но голос мне не подчиняется.

– Мы должны доставить волчиц прямо к королю, – говорит Лойош Гашпару. – Остальные могут отправляться в подземелья.

– Значит, мы можем гнить там, пока какой-нибудь суд, набитый патрифидами, не признает нас виновными, а король не снесёт нам головы? – спрашивает Туула. Она распрямляется, и Биэрдна издаёт низкое скованное рычание. – Такова справедливость твоего бога?

– Заткнись, Йуввийская шваль, – рычит Лойош, тыкая её обухом топора.

– Мой отец мог бы убедиться в вашей невиновности. – Гашпар говорит спокойно, хотя его брови нахмурены. – Как только у него будет турул, он…

Туула обрывает его со смехом:

– А ты, лживый принц, Фекете, думаешь, что сможешь меня утешить? Ты позволил им отнять у тебя силу, навесить на тебя шаубе Охотника и отправить в унылую глушь, пока король сидит у себя в замке и растит своих ублюдков, как хорошеньких овечек. Да я уж лучше умру с клинком в руке или, по крайней мере, с огнём в сердце, чем буду жить тенью тени.

Гашпар не отвечает, сжатые губы дрожат, но слова Туулы разжигают во мне кипящий гнев.

– Оставь его в покое! – рявкаю я. – Ты только сократишь свою жизнь здесь, в Кирай Секе, если будешь рычать, как зверь.

Шерсть на загривке Биэрдны встаёт дыбом. Губы Туулы искривляются в усмешке.

– Никогда не думала, что увижу тебя настолько беззубой, волчица, – говорит она. – Возлежание с Охотником погасило всё твоё пламя.

Прежде чем я успеваю ответить, Лойош коротко кивает. Остальная часть его свиты окружает Туулу и Сабин, как чёрные птицы, и оттесняет их к барбакану. Требуется ещё четыре Охотника, чтобы справиться с медведицей и затащить её в дворцовый зал. Её когти оставляют длинные борозды на каменном полу.

Мы не успеваем уйти далеко по коридору, когда в арке возникает фигура. Ворот голубого доломана расходится, словно два разбросанных тюльпана над бледным горлом. Нандор.

Когда я вижу его, сердце замирает. Он шагает к нам, гибкий, как горный кот, расталкивая собравшихся Охотников. В один полный паники миг мне кажется, что он приближается ко мне, но вместо этого он останавливается перед Сабин, сложив руки на груди.

– Как же давно не виделись, сестра, – говорит он. – Ты выглядишь менее святой, чем когда я оставил тебя.

Губы Сабин дрожат, но она не отвечает, лишь вскидывает голову, чтобы встретиться с ним взглядом.

– Я вижу, ты резвишься с Йувви. – Он переводит взгляд на медведицу, жалкую в своём наморднике. – Я думал о тебе лучше. Ты всегда казалась более истово верующей, чем остальные.

Нандор сбрасывает с неё капюшон и проводит костяшками пальцев по её щеке. В этом жесте смешаны отвращение и нежность. Сабин вздрагивает, и я вижу, как грудь Туулы вздымается, словно она хочет заговорить, но ей в спину всё ещё упирается топор Охотника. Во мне нарастает облегчение, когда я вижу её покорность. Хотя между нами мало приязни, я не хочу видеть, как она умирает. Биэрдна рычит, показав один жёлтый клык.

– А ты. – Нандор поворачивается ко мне. – Не знаю, как тебе удалось выжить, но подозреваю, что тебе помог мой брат-предатель. В любом случае теперь, когда ваша сделка нарушена, подозреваю, что ты ненадолго задержишься во дворце. Или вообще в мире смертных.

Я долго боялась Нандора, но этот страх был смутным, как мой детский страх перед Охотниками, прежде чем я узнала судьбу волчиц, которых они забрали. Теперь, глядя на него, я не могу не представлять, как рана на его груди снова затягивается и лоскуты кожи зашивают ужасную брешь, оставленную мной. Рану, которая должна была пресечь его жизнь. Я чувствую себя так, словно меня снова окунули в озеро Тайивас, но на этот раз я застываю в чёрной воде.

Гашпар приближается ко мне, но, прежде чем кто-то из нас успевает ответить, Нандор снова исчезает, его шаги затихают дальше по коридору. Судорожно вздыхаю. Раньше, когда у меня была магия, я могла хотя бы попытаться противиться ему. Теперь я не могу сделать ничего, пока лёд смыкается у меня над головой.

Охотники уводят Туулу, Сабин и медведицу в подземелья, а Лойош подталкивает Гашпара, Котолин и меня к Большому Залу. Я почти не чувствую пола под сапогами. Если Нандор прав – я не смогу выйти из этого зала живой, пусть даже Гашпар рядом со мной. Что он сможет сделать, чтобы остановить клинок своего отца?

Король Янош восседает на помосте; голова увенчана короной из ногтей, похожей на изношенные оленьи рога. Мой взгляд обращается к мазкам крови, засохшим в гребнях и бороздках – к мелким деталям, которые я узнала, хотя больше и не задаюсь вопросом, что это. Среди этих ногтей есть и мамины, но её больше нет, как и моей магии.

Борода у короля заплетена почти с любовью, и я не могу себе представить, кто это сделал. Уж точно не Нандор, который так открыто говорил о своей попытке убить меня на глазах у Лойоша и других Охотников. Меня пугает, что Нандора от трона отделяют лишь безвольный подбородок короля Яноша и отупевшие глаза.

Из угла комнаты доносится влажный вздох. Поворачиваю голову и вижу Иршека, скрытого тенями слева от помоста, почти невидимого, пока он не выходит на свет. В ворохе своих коричневых мантий он похож на заспанного, выглядывающего из своей норы зверя, голова которого покачивается на тонкой, как прут, шее. Он моргает, глядя сначала на короля, потом на Гашпара, потом на меня.

– Я видел во дворе медведя, милорд, – говорит он.

– Медведя? – эхом повторяет король.

– Не беспокойтесь о медведе, – говорит Лойош. – Милорд, мы нашли его. Турул у нас.

Он суёт руку в холщовую наплечную сумку и вытаскивает из неё турула. Янтарные перья птицы спутались после долгого путешествия, потеряли весь свой прежний блеск, стали жёсткими и холодными после шести долгих дней смерти. Лойош с поклоном кладёт турула к ногам короля.

У короля Яноша вид голодного, оказавшегося за пиршественным столом. Глаза влюблённого, оказавшегося у постели возлюбленной. Очень осторожно он наклоняется и поднимает турула, поднося к скудному свету свечей.

– Наконец-то, – шепчет он, а потом ещё тише, будто и не ожидая, что кто-нибудь услышит, добавляет: – В Кухале и обратно.

Он использует слово из древнерийарского для обозначения Подземного Мира. Древнерийарский – это язык, который когда-то разделяли южане и северяне, до того, как южное наречие отделилось, словно ветвь, упавшая с могучего дуба. Мы всё ещё знаем язык, или, по крайней мере, несколько пословиц и стихов, но древнерийарский на пути к исчезновению – к тому времени, как Вираг умрёт, он будет почти забыт. Король далеко не так стар, как Вираг, но мне интересно, пела ли ему кормилица на древнерийарском. Лет ему для этого достаточно.

– У вас сегодня будет пир, милорд? – спрашивает Иршек. – Чтобы отпраздновать этот дар.

– Да, – выдыхает король. – Да, великая сила почти снизошла на меня.

Он передаёт турула служанке, которая быстро выбегает с птицей из зала. Пелена, кажется, спала с глаз короля. Его взгляд сейчас яснее и острее, чем когда-либо, когда он поворачивается ко мне.

– Волчица, – говорит он. – Мои Охотники сказали мне, что это ты нашла турула.

Я смотрю на Лойоша, и он отвечает мне мрачным взглядом. Врать бесполезно.

– Да.

– И чтобы добыть турула, ты украла мою видящую и моего сына.

Гашпар открывает рот, чтобы возразить, но я отвечаю первой:

– Да.

Король переводит дыхание, потом поднимается со своего места, сходит с помоста и приближается ко мне. Я смотрю на его руки, ожидая, когда он выкует клинок и приставит к моему горлу. Ожидая, когда он использует свою украденную магию, чтобы убить меня.

– Отец, прошу… – начинает Гашпар.

– Тихо, – прерывает король. – Нет нужды молить за жизнь этой волчицы. Я не собираюсь её прерывать.

Я должна почувствовать облегчение, но могу лишь коротко, горько рассмеяться, вспоминая, как стояла в этом же зале прежде, и над моей головой был занесён королевский меч. Вспоминая, как клинок проржавел и рассыпался в прах в моей руке. Тогда я чувствовала, что меня переполняет сила, и я обезумела от этой силы, ощущая себя свободнее, чем когда-либо могла представить. Та девушка в моей памяти – жалкая дура, потому что не разглядела всех вложенных в ножны кинжалов и не сумела осторожно обойти ямы в полу.

По крайней мере, я покину эту комнату живой. Это всё, чего я желала, когда Охотники забрали меня, – выжить, но где-то на моём пути из Кехси я начала желать большего. Желать нежных объятий отца, желать перо и чернила, которыми могла написать своё имя, и историй, которые не заставляли меня краснеть и извиняться за то, что я осмелилась их рассказать. Желать мужчину, который преклонил передо мной колени с моим именем на устах. Я думаю, что предрешила судьбу турула в тот самый миг, когда начала желать всего этого. Я бы сделала всё возможное, чтобы только это не выпало из моих рук, словно листья.

– Возможно, твоё намерение не было таким изначально. – Голос короля возвращает меня обратно в полуосвещённый зал. – Но ты помогла доставить мне величайший дар. А за твою помощь, сын мой, я вознагражу тебя… место в зале подле меня будет твоим навсегда, и больше никаких поручений Охотника.

Кадык у Гашпара дёргается, когда он сглатывает. Король Янош отходит от меня и обхватывает лицо сына. Гашпар вздрагивает едва заметно. Интересно, вспоминает ли он сейчас, как над ним был занесён раскалённый клинок отца? Интересно, может ли утешить та же рука, что ударила тебя? Конечно же, я жаждала нежности Вираг так же, как ненавидела её жестокость.

Они стоят нос к носу, и Гашпар на несколько дюймов выше короля. Я не вижу в них зеркальных отражений друг друга. Гашпар, должно быть, похож лишь на свою мать.

Спустя долгое мгновение он произносит:

– Спасибо, отец.

Его слова, тихие и почтительные – больше, чем заслуживает король Янош. Старая ожесточённая часть меня хочет отбросить короля на пол и посмотреть, как он будет выглядеть, стоя на коленях, отданный на милость своего сурового сына и двух волчиц. Но у Гашпара нет тяги к мести, а у меня нет моей прежней извращённой злобы. Гашпар стоит неподвижно и молчит, пока ладони отца не соскальзывают с его лица.

– Значит, это всё? – спрашиваю я. – Теперь, когда у тебя есть турул, ты отпустишь видящую и перестанешь забирать волчиц?

Взгляд короля скользит по Котолин, останавливается на мне. Что-то вспыхивает в его глазах, словно кто-то чиркнул спичкой.

– Оставьте нас, – говорит он. – Я буду говорить с Ивике наедине.

– Милорд, – протестует Иршек, но король буравит его взглядом. Лойош выталкивает Котолин из зала, и Гашпар идёт за ними, нахмурив брови в тревоге. Подозреваю, что он будет нервно ждать по ту сторону двери. Лишь когда зал опустел, Янош произносит:

– Я не собирался становиться жестоким королём.

Это почти доводит меня до исступления.

– Нет? Твоё намерение не было таким, когда ты вырезал глаз собственному сыну? Когда убил двенадцать волчиц, чтобы украсть их магию?

– Осторожнее, волчица. Я всё ещё могу получить твою голову.

– Если бы не я, ты бы никогда не получил турула, – говорю я. Какой смысл быть послушной сейчас? Угодливая улыбка и услужливость не помешали королю предать меня. Между ястребом и мышью не может быть никакой сделки. – Теперь, когда у тебя есть сила, о которой ты так отчаянно мечтал, ты, наконец, оставишь Кехси в покое?

– Твоему селению больше нечего предложить мне, – отвечает король Янош.

– Кроме законности права на трон, которую дают вам наши языческие мифы и языческие обычаи. – Мой голос кислый, словно я попробовала персик с почерневшей косточкой. – И, конечно же, нашей магии. Как полагаешь, когда ты положишь конец войне с Мерзаном, крестьяне и графы снова будут на твоей стороне?

– Будут, – отвечает он. – Я в этом уверен. Я знаю, что ты также беспокоишься о судьбе Йехули, но я не желаю, чтобы их изгнали. Они оказывают городу важные услуги и уже очень давно живут в Кирай Секе.

Так и сказала Йозефа. Я вспоминаю потолок храма, усыпанный звёздами, и обитые золотом колонны. Вспоминаю Жигмонда. Если помощь королю, чтобы он сохранил трон, обеспечит безопасность отцу и всем на Улице Йехули, то моя магия – очень малая жертва. И если убийство турула защищает Кехси, то как боги могут винить меня за то, что я совершила? Лучше король Янош, чем Нандор. Лучше встать на колени, чем умереть.

Когда я думаю об этом, то понимаю, что это – мысль Йехули. Та, которую Вираг попыталась бы стереть с меня, как пятно с юбки.

Я молчу. Больше мне нечего сказать. Наконец король Янош снова поднимается на помост и возвращается на своё место.

– Я бы очень хотел, чтобы сегодня вечером ты бы посетила мой пир, волчица, – говорит он. – После мне не нужны будут твои услуги. Ты будешь свободна.

Я не проглатываю смех – пусть король наказывает меня за это, если захочет. Я пробыла в Кирай Секе достаточно, чтобы понять, когда у меня под ногами расставлена ловушка.

В тёмном коридоре, ведущем к Большому королевскому Залу, Котолин стоит, выпрямившись во весь рост, словно зимняя птица на ветке. В мутном свечном свете раны на её лице кажутся влажными и свежими, но серебристые волосы заплетены назад так, что ничего нельзя скрыть под прядями. Тонко очерченный подбородок поднят надменно, высоко. Её гордая уверенность должна бы утешить меня, но я лишь недавно начала думать о ней, как о союзнице, а не враге, и рядом с ней я чувствую себя скулящей и слабой, как побитая собака. Если она может войти на королевский пир со шрамами на лице и при этом смотреть на всех свысока, то я – трусиха, раз хочу спрятаться в волчьем плаще. Когда Котолин видит, что я накидываю капюшон, то подходит ко мне и обхватывает моё запястье.

– Хватит, – рявкает она. – Ты ведёшь себя как ребёнок.

– Как ещё мне себя вести, когда моя магия исчезла?

У меня нет слов, чтобы объяснить пустоту, которую я чувствую теперь, когда нити Эрдёга сморщились, словно цветы на морозе, оставив меня опустошённой. Я так же слаба, как и в тот день, когда покинула Кехси.

Котолин смотрит на меня ледяным взглядом. Один из порезов опустил уголок её левого глаза, окрасив белок капелькой крови.

– Ну нет у тебя своей магии, и что? – говорит она. – Раньше это не мешало тебе быть злобной и яростной.

Потираю шрам на брови:

– Это ты сделала меня такой, мучая при каждом удобном случае.

– Хорошо… ты просишь тебя снова помучить?

– Нет.

– Ну тогда прекрати ходить с таким лицом, словно Вираг тебя только что выпорола, – говорит она. – Нет причин мучиться чувством вины за то, что ты сделала. Я бы сделала то же самое.

– А если бы Иштен наказал тебя за это?

Она фыркает:

– Ты начинаешь говорить как патрифидка.

Краснея, начинаю придумывать, что ответить, но Котолин толкает двери в Большой Зал прежде, чем я успеваю произнести хоть слово. Онемевшая и запуганная, я следую за ней.

Этот пир совсем не такой, как я ожидала. Нет ни запечённой разделанной свиньи, ни ощипанных лебедей, ни супа из красной смородины с облаками сладких сливок, ни графинов вожделенного вина из Ионики. Есть лишь одно серебряное блюдо и один кубок, и оба они стоят перед королём. Его гости разбросаны вокруг пустых столов, словно драгоценные камни, сверкающие украшенными самоцветами шелками. Их взгляды устремляются наверх, к помосту, затем обратно к соседям, острые и яркие, как острия клинков. Я улавливаю их шепотки, пока иду к помосту.

«…не одобряем этого, ни капельки…»

«…забавляться с язычниками, ради всех святых…»

«…лучше уж Иршек, если что-то…»

Укол тревоги заставляет меня чуть сбиться с шага, но лишь на мгновение. Король Янош был уверен, что заставит своих недоброжелателей замолчать, как только получит силу турула. Но пока он не продемонстрирует эту магию, шепотки не прекратятся.

На помосте короля накрыт длинный стол, и Нандор сидит рядом с ним. Гашпар сидит слева от отца и при виде меня начинает было подниматься, но я быстро качаю головой, и он снова садится. Я не хочу, чтобы в мою сторону было обращено ещё больше взглядов. Младшие сыновья короля, и в их числе Матьи, стоят вдоль стола. Группа Охотников прислонилась к стене, а рядом с ними – Иршек, с тем же прищуром и непроницаемым лицом, как и всегда. Меня пробирает дрожь отвращения, что-то застарелое и поверхностное, едва ли менее привычное, чем потребность дышать. Эти патрифиды никогда, ни по какой причине не перестанут щериться на меня и туго затягивать свои красные пояса, чтобы защититься от меня.

Деревянные двери распахиваются. Миниатюрная светловолосая служанка несёт серебряный поднос, под тяжестью которого у неё дрожат руки. Девушка ставит поднос перед королём и снимает крышку. Там, украшенный веточками бузины и мясистыми красными ломтиками граната, лежит турул.

Он был щедро сдобрен травами, чтобы замаскировать слабый запах гниения, а его перья, кажется, снова засияли, хоть и искусственными красками. Тонкий слой сусального золота покрывает его крылья и грудь, что не совсем сочетается с его янтарным оперением. Птица лежит на спине с расправленными до самых кончиков перьев крыльями, словно его только что подстрелили в небе.

Когда я вижу турула в таком виде, желудок у меня становится твёрдым и тяжёлым, словно камень. Думаю, Вираг бы заплакала. Она бы бросилась к королю и умоляла забрать её жизнь вместо этого. Как бы я ни ругалась на неё, она любила всех нас больше, чем кого-то одного из нас, и намного больше, чем себя саму.

Я не делаю ничего из этого, лишь подхожу ближе к Котолин, и мех наших волчьих плащей соприкасается.

Король поднимает нож и вилку. Я вижу блеск столового серебра, блеск его голодного взгляда и понимаю, что он собирается сделать. Поднося руку ко рту, наклоняюсь, и меня едва не тошнит.

– Тихо, – шепчет Котолин, больше успокаивая, чем упрекая, чего я от неё никак не ожидала.

Распрямляюсь, хотя перед глазами чуть темнеет.

Король Янош не нарезает птицу, как кусок жареной свинины. Вместо этого тонкими зубцами своей вилки он выковыривает глаза турула один за другим и перекатывает к себе на тарелку. Глаза переливаются в свете свечей, словно насекомые в панцирях. Он пронзает один вилкой и удерживает в воздухе; кадык под седой бородой подёргивается.

И почему-то смотреть на это тяжелее, чем на то, как обритый волк воет, умирая; тяжелее, чем смотреть, как олень обмякает под клинком Охотника. Я устроила королю этот пир. У меня такое чувство, словно я предложила Яношу собственную руку и просила начать резать, где ему заблагорассудится.

Все в зале молчат, затаив дыхание. Вдруг Котолин хватает меня за руку; ногти врезаются мне в кожу, оставляя крошечные полумесяцы. Я подавляю удивление и отшатываюсь назад. Мы держимся друг за друга, пока король засовывает один из глаз турула себе в рот, давится и проглатывает. Я не вижу, жуёт ли он.

– С вами всё в порядке, милорд? – спрашивает Иршек своим резким голосом, когда лицо короля багровеет.

– Я чувствую, – хрипит он. – Чувствую эту силу, пробегающую сквозь меня.

Проткнув второй глаз вилкой, король кладёт его в рот и на этот раз проглатывает целиком.

Глаза короля распахнуты, словно полные луны, и такие же яркие. Он отталкивается от стола с такой силой, что переворачивает его, и тот падает на помост вместе с подносом и турулом. Гости вздрагивают. Король Янош спотыкается, безумно вращая головой; его взгляд следует за призраком, которого никто больше не может увидеть.

Ноги у меня дрожат так сильно, что кажется, вот-вот подкосятся. Котолин делает резкий вдох, крепче сжимая мою руку. Король мечется по Большому Залу с пеной на губах.

– Я вижу, – шепчет он, сверкая глазами. – Вижу всё это. Что будет. Что могло бы быть…

Он останавливается и содрогается от кашля; по подбородку стекает струйка розовой крови.

– Отец, – зовёт Нандор. Он тоже встаёт, возвышаясь над тем беспорядком на помосте, который оставил король Янош. – Что ты видишь?

– Слишком многое, – отвечает король.

И вдруг он издаёт крик, такой громкий и пронзительный, что звук рассекает воздух, словно лезвие – шёлк. И всеми силами я стараюсь не зажимать ладонями уши, потому что меньшее, что я могу предложить мёртвому турулу, – это слушать. Янош падает на колени, и крики переходят в скуление.

Как долго я хотела увидеть короля Яноша на коленях? Теперь это похоже на извращённую шутку бога-трикстера, потому что меня тошнит от этого зрелища. Гашпар подходит к отцу, но даже он не в силах сдержать выражение отвращения на лице. Слёзы застыли на щеках короля солевыми полосами, в бороде засохла слюна. Он воет и плачет, и я могу только гадать, случилось ли то же самое с Вильмёттеном, когда турул даровал ему ви́дение. Этого не было ни в одной из историй Вираг.

Внезапно рыдания короля прерываются смехом – пронзительным звонким смехом, который я узнаю где угодно, потому что он часто звенел у меня в ушах, пока я рычала и металась. Всё тело Котолин содрогается от этого хохота, а рот открыт так широко, что видны все жемчужины её идеальных зубов.

– Как ты смеешь… – начинает один из Охотников, но Котолин не обращает на него внимания.

Выпустив мою руку, она пересекает зал – всполох чистейшей белизны среди всего этого дерева, шёлка и камня. Улыбка озаряет её покрытое шрамами красивое лицо. Приблизившись к королю, она опускается рядом с его скрюченным телом.

– Ты слаб, – говорит она. В её глазах злобный удовлетворённый блеск, который, как я думала, был предназначен только для меня. – Ты не заслуживаешь этой силы, потому что слишком слаб, чтобы выжить с ней. Выдержишь ли ты это – новое видение каждую ночь? Никогда не зная, какой ужас оно принесёт? – Она снова смеётся, звонко, как колокольчик. – Ты слабее всех волчиц, которых когда-либо приводили к тебе в Кирай Сек. И ты намного, намного слабее меня.

– Пожалуйста! – кричит король. – Пожалуйста… Я просто хочу, чтобы это закончилось…

Несмотря на всю пролитую им языческую кровь, несмотря даже на мамины ногти на его голове, я чувствую укол жалости. В конце концов, король Янош – всё ещё человек, бесхитростно смертный, и в конце концов – не тиран, а просто дурак. Король протягивает дрожащие руки и начинает выцарапывать себе глаза. Пальцы проскальзывают в глазницы и тянут. Кто-то в толпе визжит, как ястреб-перепелятник. Я ищу взглядом Гашпара и вижу, как в его единственном глазу вспыхивает ужас, словно его постигло собственное видение.

А потом король вдруг падает вперёд с ножом Нандора в спине.

Глава двадцать четвёртая

С начала царит тишина, а потом слышен лишь звук обнажаемых клинков. Охотники устремляются вперёд с топорами наготове и поднимаются на помост, словно вороны, слетающиеся на падаль. Они приставляют оружие к глоткам принцев, в том числе Гашпара, ещё до того, как гости успевают столпиться у дверей. Чёрные тени вырастают на пороге – ещё больше Охотников, и их клинки сверкают, преграждая все пути.

Нандор изящным движением вынимает нож из спины отца.

– Мои дорогие друзья, – говорит он, повышая голос, чтобы тот перекрывал крики. Драгоценные камни на пальцах и шеях мерцают, пока гости мечутся по залу. – Не нужно бояться.

– Ты убил его! – восклицает кто-то. – Король мёртв!

– Да, – соглашается Нандор. Кровь сочится по каменному полу, словно притоки на карте, отмеченные алыми чернилами. – И теперь начинается новое правление.

– Но законы престолонаследия… – начинает другой гость.

Прежде чем он успевают закончить, Иршек ковыляет к помосту; его мантии волочатся по крови короля. Видя, как он обходит тело короля Яноша, словно лужу грязи на дороге, я наконец выхожу из оцепенения. Издаю приглушённые звуки протеста, но они не слышны за голосами гостей. Охотники схватили Котолин, заломив ей руки за спину.

– Патрифидские законы о престолонаследии подлежат толкованию церковными властями. – Иршек кашляет. – Принцепатрий избрал меня для толкования Его законов, и потому я избрал нового короля, что выведет наш народ из тьмы.

– Как это удобно, не правда ли? – с усилием произносит Гашпар, несмотря на нож, приставленный к его горлу. – Сам Крёстный Жизни поменял свои взгляды на законы престолонаследия, только чтобы даровать тебе власть.

Он обращается к Нандору, и его голос пробивается сквозь неуверенное хихиканье толпы. Из толпы вылетает слово, три твёрдых слога, словно брошенные камни. «Фекете».

Лицо Нандора бледное, как мраморная статуя Святого Иштвана, гладкая и не тронутая временем.

– Удобно? Нет. Это – бремя, которое Принцепатрий возложил на меня, брат. Я не берусь спорить с Его суждением. А ты? Или ты? – Он обращается к мужчинам и женщинам, собравшимся в зале. – Те, кто был верен мне, получат множество благословений и великое милосердие на небесах. А те, кто противится мне… что ж, вы противитесь воле Господа.

Когда он произносит эти слова, его взгляд вонзается прямо в Гашпара, словно кинжал. Толпа снова перешёптывается, кто-то сдавленно всхлипывает. Безымянная чёрная масса разливается у меня внутри – жуткая маслянистая смесь ужаса и полнейшего крайнего отчаяния. Турул лежит в луже крови короля Яноша, безглазый.

За шеренгой солдат, охраняющих порог, слышится шорох. Ряд Охотников размыкается, чтобы пропустить ещё одного. Его доломан изрезан спереди, лицо всё в пятнах крови. Он что-то тащит за собой – комок изуродованной плоти и изодранного шёлка, сухожилия, натянутые, как розовые канаты на выпотрошенный сундук. И, лишь увидев жёлтый изгиб медвежьего когтя, я узнаю графа Коронена.

– Простите, милорд, – выдыхает Охотник. – Фуреди и Нимету удалось сбежать в свои крепости.

Взгляд Нандора скользит по телу графа Коронена, по арке его выломанной грудной клетки. Глаза у него стеклянные, скользкие, как камни в русле реки.

– Неважно, – отвечает он. – Я пошлю Охотников, чтобы выскрести их из их нор и поставить передо мной на колени… или умереть.

– Других Охотников мы заковали в цепи, – продолжает запыхавшийся солдат. – Полагаю, через неделю в подземельях без еды и воды они будут жаждать принять своего нового короля.

«Солдаты, солдаты, где же другие солдаты»? – безмолвно с отчаянием спрашиваю я. Все Охотники воспитаны в удушающей хватке Патрифидии, но солдаты королевской армии – обычные люди, с жёнами, сыновьями и дочерями – вряд ли захотят проливать кровь за высокие идеалы принцев и королей. Но затем я вспоминаю, что все легионы, которые сумел собрать король Янош, находятся в Акошваре, преграждая путь армии Мерзана.

– Хорошо, – говорит Нандор. – Ибо если они этого не сделают, то пусть присоединятся к демону Танатосу.

На этом имени по толпе пробегает дрожь. Мужчины и женщины содрогаются, словно само имя – призрак, который нужно изгнать. Я зажмуриваюсь, желая лишь, чтобы пронизанная остриями звёзд чернота поглотила меня. Когда я снова открываю их, Нандор уже успел вскочить на помост и проводит рукой по краю отцовского трона, глядя голодным взглядом собаки в течке.

– Ах, милорд, – говорит Иршек. – Что такое король без короны?

Нандор моргает, затем снова смотрит на священника. Его взгляд останавливается на Иршеке один долгий миг.

– Конечно.

Спрыгнув с помоста, он хватает корону из ногтей. Моё сердце мечется, словно ветки ивы на ветру, внутри всё горит. Нандор делает знак ближайшему Охотнику – тому самому, который притащил тело графа Коронена.

– Прошу, господин.

Иршек протестующе хрипит – в конце концов, это его долг короновать короля, – но Охотник выступает вперёд и соединяет ладони.

– Мегвилагит, – шепчет он.

Кулак пламени смыкается вокруг тела короля, оранжевые пальцы цепляются за истерзанный доломан, вымокший в крови ментик. Огонь расползается болезненно, словно россыпь сверкающих алым и золотым лепестков. Запах горящих волос заполняет мой нос, смешиваясь с запахом обугливающихся костей. Меня почти рвёт.

Нандор бросает корону в огонь. Та захлёбывается и раскалывается, на мгновение вспыхивает яркой ослепительной синевой, полыхнувшей почти до самого потолка, где стонут и качаются люстры. А когда пламя успокаивается, снова съёживается до оранжевого, корона обращается в пепел. Печальные угли расползаются по каменному полу, как мерцающие светлячки.

Ногти моей матери, ногти одиннадцати других волчиц исчезли, а вместе с ними и вся их магия. Моя сделка с королём и его обещания обеспечить безопасность Йехули и Кехси – лишь дым в воздухе.

– Корона истинного короля – не какая-то отвратительная вещь, пропитанная языческой магией, – провозглашает Иршек со всей торжественностью, на какую способен его тонкий голос. – Корона истинного короля прекрасна на вид и выкована из чистого золота.

По всему залу люди хватаются за свои железные подвески. Голоса переплетаются, как тысячи тёмных нитей, обвиваются вокруг его лодыжек и выстреливают вверх, вверх, вверх сквозь его руку, извиваются в его рту, пока слова, которые слетают с его приоткрытых губ, не повторяет сотня других голосов.

– Приведите его, – велит Нандор. Улыбка на его лице блаженна и ужасающа.

Он подаёт знак Охотникам, охраняющим двери, и они снова расходятся, на этот раз для того, чтобы, спотыкаясь, вошёл ещё один человек. Он худощавый, одет в простую купеческую одежду, с обвисшими седыми кудрями и упрямым ртом, больше подходящим для мрачного выражения, чем для улыбки. Жигмонд.

До сего момента мой ужас был заперт в клетке, скованный осознанием того, что я окружена Охотниками со всех сторон и что моя магия исчезла. Что-то рвётся во мне, и я кричу; весь этот оцепеневший ужас вырывается наружу, как от кровопускания, прорывается сквозь толпу к помосту. Охотники бросаются на меня прежде, чем я успеваю приблизиться к Нандору. Лезвие топора упирается мне между лопатками, и кто-то заламывает мне руки за спину.

Гашпар бросается было вперёд, но нож Охотника оставляет на его горле полосу крови.

– Не трогайте её…

– Успокойся, волчица, – рявкает Иршек.

Лойош выступает вперёд и зажимает мне рот тяжёлой рукой в перчатке. Я всё равно продолжаю кричать, пока он не зажимает мне и нос, и у меня начинает кружиться голова. Слёзы затуманивают глаза. Всё, что я вижу, это как обречённо Жигмонд неверным шагом подходит к помосту. Там он склоняет голову и опускается на колени.

Нандор отвечает ему слабой улыбкой, затем поворачивается к толпе.

– Йехули – бич нашего города, друзья, – говорит он. Я задыхаюсь в горячей ладони Лойоша. – Но мне сказали, что во всём Кирай Секе не найти ювелира лучше.

Возможно, в этом есть доля правды, но правдивее всего вот что: Нандор хочет ранить меня любым возможным способом. Я всеми силами пытаюсь встретиться взглядом с Жигмондом, а когда мне это удаётся – вижу, что он тоже плачет. Тихие, достойные слёзы, совсем не похожие на мои.

– Что ж, будет корона, – тихо, хрипло отвечает он Нандору, – для нашего нового короля.

Ему приносят деревянный верстак, на котором лежит блестящий слиток золота. Инструментов нет, даже горячего котла с шипящим под ним пламенем, но Жигмонд о них и не просит. Он делает шаг вперёд и кладёт голые руки на слиток, упираясь в него ладонями, чувствуя его форму и вес. Затем, не говоря ни слова, пальцем он чертит что-то на поверхности золота, раз, ещё раз, и так трижды, прежде чем я узнаю этот знак: эмет. Истина.

Он водит и водит пальцем, пока золото в его руках не превращается во что-то вроде глины. Жигмонд держит его так, что это напоминает мне Вираг, месящую тесто. Капли пота у линии роста волос увлажняют его кудри. А потом в мягком золоте он чертит что-то ещё – буквы, которые я поначалу не узнаю. Но он прорисовывает их так много раз, что в конце концов я могу различить формы Каф, Тав и Реш, и маленькие точки и тире, заполняющие прочие звуки. На языке Йехули он выводит слово, означающее корону.

Кажется, будто предмет принимает форму почти сам по себе, словно Жигмонд наделил золото собственным разумом, неуклюжей ловкостью, как раввин, когда делал глиняного человека из ила в русле реки. Корона представляет собой широкий венец с куполообразным верхом, украшенный филигранными пластинами и свисающими нитями позолоченных бусин, а венчает её трёхконечный символ Принцепатрия. Мой отец выводит всё новые и новые слова, которых я не знаю, и те высекают тонкие узоры в золоте – головы и плечи святых, перистые очертания священного огня. Когда Жигмонд завершает свой труд, он тяжело дышит.

Нандор склоняется ближе к верстаку, свечи отбрасывают золотые отблески короны на черты его лица. Он проводит подушечкой большого пальца по краю венца, обводя очертания святых и каждую филигранную ветвь пламени, потом снова улыбается, но не надевает корону.

– Истории о мастерстве Йехули не преувеличены, – бормочет он. – А ты, Жидо Жигмонд, одарён даже по меркам своих.

– Да, – ровно отвечает Жигмонд, кладя дрожащую руку на верстак. – Я сдержал свою клятву и создал твою корону. Теперь ты должен сдержать свою: оставь Йехули в покое.

Слово «клятва» пронзает моё сердце словно стрела. Я вырываюсь из хватки Лойоша, но это бесполезно и к тому же – слишком поздно. Слишком поздно, чтобы сказать Жигмонду, что ему нужно было знать: никогда не следует заключать сделку с Барэнъя.

Взгляд Нандора лениво скользит по Охотникам у помоста.

– Солдаты, – протягивает он, – взять его.

Они заламывают Жигмонду руки за спину прежде, чем я успеваю снова закричать. К тому моменту, как они утаскивают моего отца, Лойош снова зажимает мне нос пальцами, отчего у меня перехватывает дыхание, в голове пульсирует, а перед глазами мутится – слёзы, струящиеся по щекам, обжигают солью. Довериться королю Яношу было всё равно что сесть на корабль, источенный зелёной гнилью, и понадеяться, что тот не утонет. Но заключать сделку с Нандором для Жигмонда – всё равно что просить пощады у реки, когда её чёрная вода уже наполняет твои лёгкие.

Я думаю об Улице Йехули, разграбленной и опустевшей, о бегущих Йозефе и Батъе, когда свет факелов ярко освещает их перепуганные лица.

Иршек неторопливо направляется к помосту.

– Но разве вы не позволите мне короновать вас сегодня, милорд, на глазах у всех ваших почётных гостей?

– Нет, – отвечает Нандор, и Иршек чуть вздрагивает, словно неповиновение сбило его с толку. – Нет, моя коронация состоится завтра, а возложит на моё чело корону мой дорогой брат.

Он держит всех четверых своих братьев на острие клинка, но обращается именно к Гашпару – к Гашпару, которого заставил подняться на помост, чтобы все видели. Нандор наклоняется к нему так близко, что их носы почти соприкасаются. Они выглядят словно перекошенные зеркальные отражения друг друга, и лицо Нандора размытое и бледное, не более чем расплывчатая рваная фигура подо льдом.

– Никогда, – отвечает Гашпар, и его горло чуть дрогнуло под лезвием клинка Охотника.

– Я догадывался, что ты можешь отказаться, – говорит Нандор. – Ты с лёгкостью отдал бы свою жизнь в оплату, будучи доблестным Охотником, но как насчёт жизни твоих братьев?

Он поворачивается к Матьи, дрожащему в своём ярко-зелёном доломане, крепко зажмурившему глаза. Гашпар вздрагивает, но не отвечает на угрозу Нандора. Кровь из полученного прежде пореза сверкает ярко-алым в углублении ключицы.

– Если сделаешь, как я скажу, и возложишь корону на моё чело, я отниму у тебя второй глаз, но сохраню тебе жизнь, с условием, что ты никогда больше не вернёшься в Ригорзаг. Возможно, мерзанцы примут дома своего слепого сына-полукровку.

Гашпар сглатывает.

– И волчица. Ивике. Ты не поднимешь на неё руку.

Когда Нандор поворачивает ко мне голову, все взгляды в зале обращаются в мою сторону. Улыбка озаряет его лицо, тонкая и алая, как ножевая рана.

– В этом я не поклянусь тебе, брат, – говорит он. – Завтра, во время моей коронации, эта волчица умрёт от моей руки. И за ней последуют ещё сотни смертей, ибо моим первым свершением как короля, будет уничтожение всех языческих селений Эзер Сема.

Во мне не осталось сил кричать, но из горла вырывается всхлип, и моё дыхание обжигает ладонь Лойоша.

– Теперь, – говорит Нандор, поднимаясь, – что касается нашего дорогого Иршека.

Иршек смаргивает, глядя на Нандора, абсолютно спокойный.

– Да, милорд?

– Что мне с тобой делать? – Нандор склоняет голову набок. – Когда я стану королём Ригорзага, что же мне делать с архиепископом, который помог убить двух последних королей Ригорзага?

На этот раз нет ни сонного моргания, ни медленных звериных подёргиваний. Иршек распрямляется, неожиданно высокий и твёрдый, и его глаза сверкают.

– Да, милорд, – говорит он, не кашляя и не хрипя. – Я ждал истинного короля, который заслуживает моей верности и благословения Принцепатрия. Того, кого я никогда не подумаю предать.

– И я уверен, в том же ты клялся моему отцу после того, как помог ему убить Гезу, – холодно отвечает Нандор.

Тишина накрывает Большой Зал, как свежевыпавший снег. Я вспоминаю статуи во дворе, вспоминаю Гезу с бородой, длинной, словно мох, и как его прозвали Сюрке Геза или Геза Серый, хотя он дожил лишь до средних лет.

– Никогда, милорд. – Голос Иршека словно шёлк. – Я был верен тебе всегда, и сейчас тоже. Я помог твоему отцу убить Гезу лишь потому, что чувствовал его слабость. И я помог убить Алиф Хатун, потому что король Янош просил меня об этом.

– Алиф? – Гашпар поднимается на ноги, несмотря на то, что клинок Охотника очерчивает вокруг его горла украшенный драгоценностями кровавый ошейник. – Алиф Хатун, королеву?

Иршек склоняет голову:

– Это был быстродействующий яд, купленный у аптекаря из Родинъи, который имитировал симптомы лихорадки. Король Янош просил, чтобы я отравил этим ядом его отца, а затем ещё раз – его жену.

– Хватит, – говорит Нандор. Румянец заливает его лицо, цвета рассветного неба в самый ранний час. – Думаешь, меня волнует жизнь моего безвольного деда или этой мерзанской собаки?

На миг я боюсь, что Гашпар бросится на него, и страх сжимает мне горло. «Пожалуйста, – хочу сказать я, хотя рука Лойоша всё ещё с силой давит мне на нос и рот. – Прошу, не веди себя как высокомерный мученик». Глаза Нандора бледны и тверды, как осколки льда, и весь зал содрогается от его набожности.

– Нандор, – нараспев произносит Иршек. Это ужасный звук, похожий на рёв мула. – Дитя моё, вспомни, что мы сделали вместе. Вспомни, кто вдохнул в тебя силу Принцепатрия, когда холод остановил твоё сердце…

– Ты не сделал ничего, – рычит Нандор. – Я был благословлён, и ты просто привёл меня в этот город, чтобы я мог освятить и его.

– Нет, Нандор, – отвечает Иршек. – Я привёл сюда перепуганного крестьянского мальчишку с кожей, мраморно-синей от холода, и сделал его народным героем. Ты вообще бы не выжил, но Крёстный Жизни смилостивился над тобой, а потом я взял Его милость и вылепил её в новой форме. Может ли быть святой святее того, кто посвятил его в этот сан?

Смелость Иршека почти достойна восхищения. Словно соглашаясь, Нандор не двигается, но на самом деле дрожь проходит по нему, словно молния, пронзающая неподвижное чёрное небо. В зале царит тяжёлая тишина, словно набухшая от дождя туча, которая вот-вот лопнет. Наконец Нандор поднимает голову.

– Боюсь, – говорит он, – что твоё время в качестве архиепископа подошло к концу.

Я узнаю этот взгляд, несмотря на льдистую остроту. Это взгляд ребёнка, который стал слишком большим и сильным, чтобы его можно было запугать кнутом отца; взгляд пса, которого слишком часто пороли плетью.

На одно застывшее мгновение я в самом деле верю, что он сохранит Иршеку жизнь. Возможно, лишит архиепископа титула и коричневых мантий и изгонит, как он собирается поступить с Гашпаром. Я убеждена, что в эту мимолётную секунду застывшего времени Нандор выберет милосердие.

Но в следующий миг шёпот молитвы срывается с его губ.

Раздаётся звук, похожий на треск льда и журчание высвобожденной воды. Шея Иршека изгибается под ужасным углом, но он всё ещё жив; в его глазах появляется затуманенный блеск ужаса, когда его поднимает над полом. Невидимая рука тащит его вперёд, прежде чем бросить на освобождённый трон, бескостного, обмякшего. Нандор произносит ещё одну молитву, на этот раз длиннее, в ритме песни, и голову Иршека венчает большая железная корона.

Иршек хнычет, возможно, пытается пробормотать собственную молитву, но лишь слюна пенится в уголках рта, окрашенная в бледно-красный цвет разбавленной крови.

Я пытаюсь закрыть глаза, но какое-то извращённое желание видеть всё заставляет меня держать их открытыми. Я знаю, что бы ни случилось сейчас, мои фантазии будут ужаснее. Корона сияет тлеющим жаром, рябя, словно стекло на солнце, и блестит так, что лицо Нандора, искажённое, улыбающееся, растекается по её поверхности. Иршек хрипло кричит, когда раскалённое железо прожигает его кожу до белого купола черепа. Кровь приливает к его горлу, пузырями выходит из ушей.

Зал наполняется звуками рвоты и рыданиями, сдавленными возгласами ужаса. Некоторые из гостей устремляются к дверям, но Охотники стоят плотно плечом к плечу, как часовые, с выражением пустой глупой преданности на лицах.

Кожа на лбу Иршека тает и сморщивается над его глазами. Из-за крови во рту он не может уже даже кричать.

В следующий миг всё заканчивается. Тело Иршека падает с трона грудой пропитанных кровью коричневых мантий и вонючей плоти, похожей на розоватый воск свечи. Нандор осторожно склоняется над трупом.

– Не бойтесь, добрые жители Ригорзага, – говорит он, снимая железную цепь Иршека с тела архиепископа и надевая себе на шею. – Теперь я – олицетворение власти и королевской и божественной.

Вода скользит по моей коже, как лезвие, – горячая и холодная одновременно.

Сквозь сетку влажных волос смотрю на Охотника, который держит уже пустое ведро. Этого Охотника я уже видела раньше, у него отсутствует ухо, и из-за этого голова кажется перекошенной. Как дерево с ветвями, но без корней.

– Зачем это? – спрашиваю я, стуча зубами. – Завтра я умру.

– Король хочет, чтобы ты была чистой, – отвечает Охотник. – Я не задаю вопросов, и тебе тоже не стоит.

– Он ещё не король, – отвечаю я.

Когда меня вымыли, на радость Нандору, и даже вычистили до блеска мой волчий плащ, меня отводят в мою старую спальню. Я пробую, безнадёжно, скорее для вида, железные прутья на окне, но они держатся крепко, а дверь наглухо заперта, и моя магия действительно исчезла.

Мне снова хочется плакать, лишь потому, что это сейчас кажется правильным. Но все мои слёзы были выскоблены из меня, как омертвевшая кожа, счищенная с раны. Вместо этого сажусь, свернувшись, у восточной стены, где завтра, в день моей казни, взойдёт солнце, и прижимаюсь лицом к прохладному камню.

Воспоминания о том, как мама утешала меня, далёкие, а её шёпот и прикосновение ладони ко лбу почти утеряны. Но я хорошо помню, как меня успокаивала Вираг. Её шестипалые руки скользили по моим волосам с ловкостью белки, прыгающей по ветвям. И в те дни, когда я приходила к её хижине в слезах, она усаживала меня у очага, расчёсывала и заплетала волосы, пока все мои слёзы не высыхали. Воспоминание кажется таким же бледным и пустым, как внутренняя часть ракушки, в нём уже нет тепла. Вспоминаю Жигмонда, прижимавшего меня к своей груди, но это воспоминание кажется далёким вдвойне, словно я вспоминаю призрака. Завтра он, скорее всего, тоже умрёт, и вся Улица Йехули опустеет.

В этом жалком состоянии пребывает мой рассудок, когда дверь распахивается. Входят двое Охотников, неся ещё одного мужчину. Его грудь обнажена, кровь стекает на каменный пол. Гашпар.

Взвиваюсь на ноги с бешено колотящимся сердцем, но прежде, чем я успеваю произнести хоть слово, Охотники бросают его на кровать. Затем они разворачиваются на каблуках и выходят; дверь с глухим стуком захлопывается за ними.

Гашпар лежит лицом вниз, не двигаясь. Вся его спина так старательно изрезана ранами плетей, что превратилась в месиво из плоти и крови; блестящие алые косы, прошитые розовым. И весь его вид, и бьющий в нос медный смрад, и слабый стон, срывающийся с его полуразомкнутых губ, – от всего этого у меня невыносимо болит в груди. Я наконец рыдаю, слёзы щиплют уголки глаз, когда я кладу голову Гашпара себе на колени и убираю вьющиеся пряди волос с его мокрого от пота лба.

Через несколько мгновений его ресницы подрагивают, и он смотрит на меня помутневшим взглядом.

– Он причинил тебе боль?

– Нет, – говорю я и невольно смеюсь над его нелепым бескорыстием – даже сейчас он думает не о себе. – Он не причинит мне вреда до самого утра.

Гашпар выдыхает, и очень медленно его руки обвивают мою талию. Боль высекает глубокие морщины на его лбу. Я никогда ещё не чувствовала себя такой безвольной и несчастной, парализованная своей любовью. Думаю, именно такое чувство заставляет мать-олениху бегать за своими слабыми и беззащитными оленятами. В самом деле, это безумие, которое делает тебя так тонко настроенным на всё смертоносное и смертное – на те мягкие шеи, которые встречаются с челюстями, на ястребов, кружащих над головой, и на волков, скрывающихся в чаще. Наклоняюсь и прижимаюсь губами к его волосам.

– Расскажешь мне историю, волчица? – невнятно бормочет он, уткнувшись мне в бедро. В его устах это прозвище не злое, даже нежное.

– Кажется, теперь у меня закончились истории, – признаюсь я.

Его мягкий смех согревает мою кожу сквозь ткань платья.

– Тогда давай просто поспим.

Но мы не спим. Пока нет. Мы просто сидим. Дышим. Говорим приглушённо, словно рядом с нами ещё кто-то, кого мы можем разбудить. В конце концов я рассказываю ему историю о раввине и глиняном человеке. А ещё о царице Эсфирь. Мы пытаемся вспомнить что-то на древнерийарском. Я позволяю Гашпару научить меня нескольким словам на мерзанском, и они обволакивают мой язык, как глоток хорошего вина. Мы обнимаем друг друга всю ночь, пока не восходит солнце.

Глава двадцать пятая

Просыпаюсь утром, когда небо розовое, как ушная раковина, нежное и сырое. Кровать рядом со мной холодная, простыни – в пятнах застарелой крови, а Гашпара нет. Во мне поднимается беспомощная паника. Сбрасываю покрывало и бегу сначала к окну, всё ещё забранному железной решёткой, потом к двери, запертой так же плотно, как и прежде. Когда последняя крупица умирающей надежды покидает меня, встаю в центре пустой комнаты и мечтаю лишь, чтобы каменные стены осыпались, пол рухнул, а крыша провалилась. Я бы похоронила себя в руинах, если бы только могла обрушить Расколотую Башню.

Дверь открывается с металлическим скрежетом – словно железная решётка царапает по каменному полу. Вижу изуродованный нос Лойоша раньше, чем лицо Котолин – её раны почернели и покрылись струпьями, синие глаза яростно сверкают. Охотник толкает её через порог, и она, спотыкаясь, падает в мои объятия.

– Король желает, чтобы волосы у вас обеих были заплетены в косы, – коротко говорит Лойош. Он кивает на меня и на Котолин, его подбородок – белёсые бугры рубцовой ткани.

– Зачем? – спрашиваю я. Голос у меня охрип от многочасового шёпота.

– По-язычески, – отвечает он, закрывая за собой дверь.

– А почему это мы должны? – спрашивает Котолин, приходя в себя, хотя Лойоша уже давно нет. – Если они собираются перерезать мне горло, мне всё равно, вплетены ли в мои волосы красивые ленточки.

Вспоминаю спину Гашпара, покрытую ужасными ранами от плетей.

– Знаешь, они найдут способ наказать тебя, если откажешься. Лучшее, на что ты можешь надеяться, – это лёгкая сладкая смерть.

Котолин разжимает зубы.

– Что они с тобой сделали, чтоб ты стала такой кроткой? Если б я знала как – давно б это сделала.

Её слова разжигают во мне старое пламя, и моё лицо вспыхивает.

– И за что? Почему ты так меня ненавидишь? Потому ли, что я не оставалась лежать, когда ты толкала меня, или потому, что я не глотала каждое твоё оскорбление? Ты спала спокойнее, зная, что я плачу в своей постели в трёх хижинах от тебя?

Котолин долго молчит. Щёки у неё чуть порозовели, и это, как я понимаю с угрюмым удовлетворением, – больше, чем мне когда-либо удавалось заставить её нервничать. Я готова считать это извращённой победой за несколько часов до моей смерти, но Котолин вдруг разворачивает меня и начинает пропускать мои волосы сквозь пальцы.

Я боюсь говорить, боюсь нарушить этот хрупкий момент, который, кажется, робко наполняется духом товарищества. Я вспоминаю руки Вираг, невероятно ловкие с её шестью пальцами, заплетающие мне волосы в десятки замысловатых косичек, тонких, словно рыбьи косточки. Вспоминаю Жофию, покрывающую меня серебряной краской. Вспоминаю, как они скручивали меня для Охотников, словно призовую свинью, разжиревшую, готовую к ножу фермера.

– Твои волосы невозможны, – фыркает Котолин, но заканчивает мою последнюю косу и завязывает полоской коричневой кожи.

– Наконец-то закончено, – говорю я, глядя в никуда. – Я умру в Кирай Секе, как и должна была.

Котолин издаёт какой-то запинающийся звук, её пальцы на моей голове напрягаются.

– Я никогда не хотела, чтобы ты умирала из-за меня, идиотка.

– А было очень похоже, будто хотела, – отвечаю я. – Учитывая, как сильно ты меня мучила.

– Я не была лучшей…

– Ты была ужасна, – прерываю я.

Котолин с достоинством качает головой:

– Знаешь, что Вираг всегда говорила мне, когда мы оставались одни? «Видящая никогда не дрожит», – говорила она. Глупая старая летучая мышь. Она всегда была добра ко мне, но только потому, что должна была. Я была следующей тальтош, должна была занять её место. Она заставляла меня глотать каждое видение, словно сладкое вино, а не яд, и говорила, что это – доброта. А с тобой у неё не было причин быть доброй, учитывая, что ты бесплодна и всё такое, но она всё равно проявляла к тебе доброту… по крайней мере, между порками. Я ненавидела тебя за это.

Коротко невесело смеюсь:

– Значит, ты была жестока со мной, потому что она была ко мне добра?

– Глупо, правда? Вираг говорила мне, что я должна быть готова на всё ради Кехси, даже умереть за своё племя. Ты была частью моего племени. Сестра-волчица. – Она пробует слово на вкус, закусывает губу. – Я должна была попытаться защитить и тебя тоже.

Что-то рвётся во мне, словно нить. Утыкаюсь лицом в её плечо, в мягкий белый мех её волчьего плаща, прямо под изгибом её застывшей челюсти.

– Знаешь, я могла бы сжечь всю эту башню, – говорит она. – И нас обеих внутри.

Я думаю о своём мимолётном желании увидеть, как рухнет Расколотая Башня. Но это был бы невесомый жест, крик без эха. Они бы только отстроили башню заново или создали что-то новое из её пепла. Даже разбить статую Святого Иштвана или сломать кости его пальцев – всё равно что столкнуть одинокий камень в тёмную бездну. Точно так же, как убийство турула не убило нас, не убило всех в Кехси, патрифиды переживут и расколотый мрамор, и разбитые камни.

– Думаю, я лучше умру от стали, – отвечаю я. – Это быстрее и чище, и мне не придётся нюхать запах собственной горящей кожи.

– Что ж, справедливо, – говорит Котолин.

Не отталкивая меня от своего плеча, она начинает петь. Песня тихая, нежная, короткая – Вираг часто пела её как колыбельную. На миг мне кажется, что она выковывает клинок, но тот бесполезен, как пламя. Мы могли бы убить одного, двух, трёх Охотников, но на всех этого не хватит.

Когда песня Котолин заканчивается, в её ладони лежит маленький серебряный диск, достаточно гладкий, чтобы служить зеркалом. Подняв его, вижу, что внутри колеблется отражение совершенно языческой девушки; мифы, сказания и магия вплетены в её волосы, в блеске её глаз и в резко очерченной челюсти – история. К добру или к худу, но никто не догадается, что моя кровь запятнана наследием моего отца.

Дверь снова открывается, и за ней стоят Лойош и ещё два Охотника. У них верёвка, которой они опутывают наши запястья достаточно туго, чтобы обжечь бледную кожу на внутренней стороне моих запястий. В последний раз Охотники ведут нас по извилистым коридорам замка, освещённого тлеющим светом тусклых факелов.

Над дворцовыми воротами не веет застоявшийся воздух с рыночной площади; все прилавки закрыты по случаю коронации Нандора. Брусчатка очищена от грязи и покрыта пышными ткаными коврами винного, тёмно-фиолетового, ярко-зелёного и золотого цветов. Гирлянды белых и лиловых цветов украшают импровизированный помост; их нежные лепестки скручиваются в поисках укутанного облаками солнца. Это ранние крокусы, которые цветут только на южном склоне единственного в Сарвашваре холма.

На возвышении установлен новый трон, только отлитый из полированного золота. Интересно, заставил ли Нандор моего отца создать это, стоя над ним с плетью в руке? Спинка трона отлита в форме трёхконечного копья, и каждый пик заострён до блеска, словно зазубренный золотой зуб. Он задрапирован огромным гобеленом с печатью Дома Барэнъя, так что Нандор может претендовать на престол под именем Барэнъя, хоть он и незаконнорождённый по законам патрифидов. Увидев всё это, я наполняюсь мутной скованной яростью, но она – ничто в сравнении с той, которую я испытываю, увидев самого Нандора.

Он поднимается на помост в ликовании и шуме толпы; лица его почитателей сияют так же ярко, как только что отчеканенные монеты. Они забрасывают Нандора плетёными лавровыми венками и букетами тюльпанов, за которые, должно быть, заплатили кровью, потому что мерзанцы сжигают все цветочные поля в Великой Степи. Доломан Нандора белоснежный, как небо глубокой зимой, а поверх надет красно-золотой ментик с меховыми рукавами, свисающими почти до земли. Они подметают лепестки тюльпанов, разбросанные по помосту, словно бледнобрюхие карпы, выброшенные на берег.

Группа Охотников окружает помост чёрным ошейником, отталкивая кишащую толпу. На возвышении стоит ещё один мужчина в тёмно-синем ментике, с одиноким пером, приколотым к груди.

Граф Ремини держит корону на красной атласной подушке. В слепой панике я оглядываю толпу, ища лицо моего отца среди сияющих сотен, и нахожу его в окружении двух Охотников. Я не могу понять, почему Нандор до сих пор не убил его, – возможно, он хочет, чтобы Жигмонд увидел, как король-патрифид наденет его корону. Прокатывается краткая волна облегчения, прежде чем я вспоминаю, что всё напрасно. Нандор перережет ему горло, как только толпа разойдётся; может быть, раньше, если захочет сделать из этого зрелище. Я ожидаю, что, когда буду умирать, на меня будет смотреть тысяча глаз.

И наконец я вижу его. Гашпар поднимается на помост в своём чёрном доломане и шаубе, снова истинное воплощение Охотника. Всё, чего ему не хватает, – это топора на поясе. Его движения скованные и взвешенные; я замечаю, как он вздрагивает, когда поднимает руки, чтобы забрать корону у графа Ремини. Чувствую уколы призрачной боли на задней стороне бёдер, где мои шрамы – лишь бледное отражение его свежих зловещих ран. Это так мучительно, глубоко неправильно, как Гашпар стоит рядом с Нандором, облачённым в сверкающее красное с золотом – словно я смотрю одновременно и на солнце, и на луну в небе. Иштен одной рукой рисует рассвет, другой – полночь.

Лойош проталкивается через толпу со мной и с Котолин, к самому основанию помоста – так близко, что я чувствую сладкий запах пыльцы весенних крокусов на языке. Встречаюсь взглядом с Гашпаром; его глаз влажно поблёскивает в скудном солнечном свете, и в нём я вижу отражение всей мой болезненной разрушительной любви. Есть какой-то другой мир, в котором мы могли бы остаться в колыбели корней деревьев навсегда, где наши слова поднимались бы холодным шёпотом, а наши руки и губы оставались бы тёплыми.

– Добрые люди Ригорзага! – провозглашает граф Ремини – раз, другой, пока шум толпы не стихает. – Мы собрались здесь, чтобы короновать следующего короля нашей страны. Он – наследник престола Аве Иштвана, кровного вождя Племени Белого Сокола и всех прилежащих земель, благословлённых милостивой дланью Принцепатрия. Преклоните колени перед ним и перед своим Господом.

Я узнаю слова с пира в честь Дня Святого Иштвана – так Нандор представлял своего отца. Говоря это, граф Ремини разворачивает свой плащ с белыми перьями – плащ Акошвара и Племени Белого Сокола, тот самый, в который сам Ремини был одет в ту ночь. Теперь он накидывает его на плечи Нандора, и я судорожно вздыхаю. Даже после всех его жарких рассуждений об извращении наших языческих обычаев он займёт трон согласно обряду Иштена.

Граф Ремини злобно толкает Гашпара локтем, наклоняется и шепчет слова, которые я едва слышу:

– Скажи это.

Гашпар выступает вперёд. Его лицо сурово, но руки, затянутые в перчатки, дрожат.

И вдруг Котолин кричит.

Она безвольно оседает на землю, бьётся и воет. Сразу забыв об угрозе топора Лойоша, опускаюсь на колени рядом с ней, пытаюсь неуклюже перевернуть её связанными руками. Её глаза стали пустыми и белыми.

– Что это значит? – кричит Нандор.

Толпа сперва подаётся к ней и снова откатывается; люди вытягивают шеи, чтобы разглядеть причину суматохи, и тут же с отвращением отскакивают.

– У неё видение, – цежу я сквозь зубы. – Всё закончится через минуту.

Лоб Нандора едва заметно блестит от выступившего пота; я никогда не видела его таким – чуть ли не встревоженным. Он снова поворачивается к толпе; их страх разрастается, как вспышка света факела, почти видимая.

– Разве вы не видите? – каркает он. – Языческое безумие и языческая магия! Когда я стану королём, не будет больше тёмных ужасов, укоренившихся на нашей патрифидской земле, и не будет больше замаскированных слуг Танатоса, ведущих нас на погибель!

Белая пелена исчезает с глаз Котолин. Она садится, распрямляется и устремляет свой лучезарный голубой взгляд на Нандора поверх встревоженной толпы.

– Они идут, – говорит Котолин. – Язычники. Все они, со всех селений. Они идут штурмовать столицу.

Единственное слово для происходящего – хаос. Нандор сразу же собирает вокруг себя Охотников, и они поднимаются на помост, создавая бастион вокруг своего почти-короля. Гашпар отбрасывает корону, и та с грохотом падает на булыжник. Лысый мужчина в грязной одежде прыгает на венец, закрывая своим телом, в то время как ещё дюжина измождённых отчаянных крестьян пробирается к нему, только чтобы иметь возможность прикоснуться к чему-то золотому.

Я потеряла из виду Гашпара, скрывшегося за бастионом Охотников, и чуть не потеряла Котолин в яростной толпе. Цепляюсь за нее так крепко, как только могу своими связанными руками, съёживаясь под сплетением размахивающих рук, изредка натыкаясь на чей-то локоть или носок кожаного сапога. Мой желудок сжимается, словно отражая бурление толпы.

Интересно, какое будущее увидела Вираг: Охотников, проносящихся по Эзер Сему, с топорами, рассекающими заросли папоротника и ежевики, а затем и человеческую плоть, прежде чем язычники успевают спеть себе клинки или наконечники стрел, или сотворить безнадёжный огонь. Нандор во главе, словно носовая фигура корабля, вырезанная из слоновой кости и золота; его бледная рука смыкается на её горле. Я знаю, что выбрала Вираг. Она хочет погибнуть, сражаясь.

Глухая ко всему, кроме стука крови в ушах, я вскакиваю на ноги, таща за собой Котолин. Продираюсь сквозь толпу почти со свирепостью настоящей волчицы, пытаясь отыскать отца. А нахожу, уже с силой врезавшись ему в спину, чуть не сбив с ног нас обоих.

– Ивике, – выдыхает он, стискивая мои связанные руки. – Мы должны немедленно бежать из этого города.

Я молча качаю головой, вспоминая усыпанный звёздами потолок храма, наполненный всеми своими историями. Вспоминаю белые колонны, похожие на треснувшие рёбра, и все бледные стёртые пятна на скамьях, где сидело так много мужчин, женщин и детей, поколение за поколением протиравших лак дерева.

– Нет ничего постыдного в бегстве, если выбирать между ним и смертью. Больше всего на свете Бог хочет, чтобы его дети жили. Чтобы они были хорошими и выжили.

От его слов у меня сжимается горло, и в нём поднимается что-то хриплое, горячее. Я помню, как отец прошептал мне на ухо истинное имя Бога, словно это была самая лучшая и самая правдивая история, которую он когда-либо рассказывал. Словно это был секрет, с которым ты готов был обращаться осторожно, как лань нюхает нос новорождённого оленёнка в самой мягкой траве.

– Иди, – шепчу я. – Я должна остаться.

– Куда ты, туда и я, – говорит отец.

– Пожалуйста, – прошу я. – Возьми Батъю, Йозефу и остальных. Покидайте Кирай Сек как можно быстрее.

Жигмонд не отвечает. Он начинает развязывать верёвки на моих руках. Я помню давление его пальцев, когда он учил меня держать перо. Затем он обхватывает моё лицо ладонями.

– Дочь моя, ты помнишь истинное имя Бога?

Я перекатываю его слоги на языке, пробуя их на вкус, как кусок хлеба или глоток вина, соизмеряя их вес.

– Помню.

– Тогда у тебя есть вся необходимая тебе сила.

Он целует меня в лоб, потом отпускает. Я смотрю, как он исчезает в толпе, смотрю на его удаляющуюся спину, и в глазах затуманивается. Протягиваю руку, чтобы утереть слёзы, всё ещё чувствуя на языке вкус имени Бога. В тех историях Эсфирь пошла к царю, хоть и знала, что рискует собственной жизнью, а раввин сделал своего глиняного человека, хотя знал, что может быть за это наказан. Какой бы силой и хитростью они ни обладали, эти качества есть и у меня, покуда я помню, как составлять буквы.

Когда Жигмонд ушёл, я вскидываю голову и пытаюсь заглянуть за городские ворота, на гребень самого высокого холма за ними. На горизонте мерцает полоса бледных волчьих плащей.

Должно быть, им потребовалось семь дней – всем этим воинам со всех селений Эзер Сема, ехавших к столице, устремлённых прямо, как удар кинжала. Путь был лёгким, как только они выбрались из леса, скользя по пожелтевшей траве Малой Степи, мимо деревень, где запирали двери и прятали детей, пока колонна проезжала мимо. Волосы, заплетённые в косы, и глаза, в которых горела зловещая цель.

Я не слышу этого, но знаю, что они поют, когда спускаются, пропевают свой путь в небытие.

Котолин всё ещё рядом со мной, низко склонила голову под решёткой протянутых рук. Ослабляю её путы и тащу сквозь толпу, прокладывая узкую тропу к барбакану.

– С ума сошла? – сплёвывает она. – Мы идём не туда!

– Я их не брошу, – говорю я, хотя мои слова почти поглощает шум.

Я помню путь в подземелья так хорошо, что могу пройти по нему с завязанными глазами. Даже сейчас замок пуст, а его коридоры тихие, как холодный очаг, пока мы не сворачиваем за угол. Следующий коридор окрашен кровью. Она размазана по стенам и каменному полу ужасающей тропой, ведущей к груде тел под резной аркой. Кровавые корки на чёрной шерсти плащей, свежие синяки на бритых головах. Охотники.

В моих венах лёд. Опускаюсь на колени рядом с ближайшим Охотником и осматриваю его раны. Его тело было несколько раз порезано сквозь ткань доломана. Широкие, глубокие раны, срезавшие целые куски плоти, были оставлены топором, а не мечом. Крошечные крупинки тёмного металла рассыпаны по всей разодранной коже. Должно быть, это – верные королю Охотники, те, кто отказался подчиниться Нандору. Но я не знаю, солгал ли он, что заключил их в темницу, или его мятежные Охотники всё равно убили их вопреки его приказу.

У одного из мужчин за спиной всё ещё висит лук, а поблизости я нахожу колчан со стрелами. Беру и то и другое, и прижимаю к груди трясущимися руками.

Мы спускаемся по лестнице в приглушённом свете факелов. Туула и Сабин ютятся в своей камере, а Биэрдна похожа на неподвижную массу спутанного меха, словно уже наполовину мертва. При виде меня Туула медленно поднимается, поднимая и свою медведицу.

– Ты здесь, чтобы казнить нас, волчица? Король наконец отдал приказ?

– Король мёртв, – говорю я.

Туула судорожно вздыхает, в глазах застыла неуверенность.

– Язычники идут сюда, – сообщаю я ей. – Все из Кехси и из других селений. Это безумие. Вы должны уходить.

– Они победят? – спрашивает Сабин.

Я так ошеломлена её вопросом, что не сразу успеваю ответить, но потом говорю резко, мучительно:

– Не знаю.

Смотрю на Котолин. Она качает головой. Видение, должно быть, не показало так далеко.

Выражение лица Туулы непроницаемо.

– Так ты здесь, чтобы освободить нас, волчица?

– Да, – отвечаю я, сглатывая ком в горле. – Котолин…

Выжидающе поворачиваюсь к ней, но она лишь хмурится.

– Я до сих пор не получила извинений от этой Йувви за то, что она натравила на меня своего дикого зверя.

– Пожалуйста, – цежу я. – Котолин, пожалуйста.

Мне безразлично, как жалко звучит моя просьба; отчаяние сковало меня, как лихорадка, и на лбу выступил холодный пот. Если я не могу спасти своего отца, если не могу спасти Вираг, Бороку или Гашпара, где бы он сейчас ни был, это я, по крайней мере, сделать могу.

Бормоча что-то неразборчивое, Котолин протискивается мимо меня и наклоняется к двери камеры, разглядывая замок. Она поёт то с резкими паузами, то скупым полушёпотом, а когда заканчивает, то держит в руке маленький латунный ключ.

– Вот, – фыркает она, вкладывая ключ мне в ладонь. – Теперь я больше не услышу упрёков в моей жестокости.

Моё облегчение мимолётно сладостно. Я проворачиваю ключ в замке и широко распахиваю дверь камеры, а затем и дверь камеры Биэрдны. В груди становится тесно, когда я смотрю, как Туула гладит пушистую голову медведицы, осторожно ослабляя цепи и снимая намордник, а Биэрдна удовлетворённо подёргивает своим мокрым носом.

– Спасибо, Ивике, – тихо говорит Сабин. Вспоминаю, как сильно ненавидела её тогда, в те дни в Калеве. Мой разум полнился подлыми мыслями о том, насколько же она слабоумная, раз думает, что может мирно жить с девушкой из Йувви, когда их разделяет сто лет безобразной истории и много свежей крови. Возможно, тогда я лишь бичевала саму себя, с горечью осознавая, что влюбляюсь в Охотника.

– Есть лёгкий путь из города, – говорю я им, качая головой. – Через казармы Охотников.

– Ни один путь не будет лёгким, – замечает Котолин. – Язычники окружили город с севера. Если хотите уйти, придётся пройти там.

Опускаю взгляд, смотря на лук, который забрала у Охотников; костяшки пальцев побелели.

– Стало быть, ты не уходишь.

– Нет, – говорит она. – Если мы не победим, возвращаться будет некуда – только к залитой кровью поляне в лесу и скоплению горящих хижин.

Я недостаточно умна и не настолько разбираюсь в тактике боя, чтобы понимать, каковы наши шансы. Я знаю лишь, что есть так много волчиц, которые погибнут, куда бы ни пришёлся взмах меча судьбы. Я знаю, что Гашпар всё ещё здесь, – я должна верить, что он жив, пока не увижу, как свет уходит из его глаз. И если я брошу его, то останусь без причала, словно корабль, отправившийся в плавание без капитана, с безумно вращающейся стрелкой компаса, так и не нашедшего свой истинный север. И я знаю, что Ригорзаг не будет безопасен ни для кого из тех, кого я люблю, если только Нандор не умрёт, а память о нём не потонет в сотнях криков.

Вкус имени Бога сладок у меня на языке. Я веду всех из темницы, иду по лабиринту коридоров к двери, ведущей в казармы Охотников. Туула, Сабин и Котолин берут мечи с оружейной стойки; лезвия сверкают серебром, словно рыбьи хвосты. Добавляю в свой колчан все стрелы, какие только нахожу. Дыхание на влажном воздухе вырывается облачками пара. В конце туннеля виднеется бледный свет, словно немигающий глаз, и, вооружившись железом, мы следуем на этот свет, навстречу рёву и рычанию битвы впереди.

Глава двадцать шестая

Устье туннеля выходит на склон холма, заросший ежевикой и кустиками полевых цветов, недалеко от конюшен Охотников. Не успели мы проложить себе путь через изгибающийся папоротник, как я почувствовала что-то мокрое и горячее, брызнувшее мне в лицо. Не более чем в ярде от нас тело Охотника соскальзывает с коня; его грудь вскрыта до красных изгибов мускулов и смятого каркаса костей. Поднимаю руку, чтобы коснуться лица, и когда снова смотрю на пальцы – они темнеют от крови.

Над ним стоит девушка в сером волчьем плаще, взмахивающая длинным тонким мечом. Её чёрные волосы развеваются, словно военное знамя, косы ниспадают на спину. Жофия. Я подаюсь было вперёд, к ней, первый слог её имени слетает с моих губ, но прежде, чем я успеваю произнести хоть слово, мимо проносится Охотник верхом на коне, и его топор отсекает ей голову.

Мгновения тянутся словно в вялой агонии, капая, как расплавленная сталь. Котолин устремляется вниз по склону холма, к Охотнику, быстрая, как брошенное копьё. Туула и Сабин следуют за ней, медведица продирается сквозь папоротники и терновник, оскалившись, обнажив длинные жёлтые зубы. В нескольких футах от меня – там, где упала её голова, – на меня смотрят глаза Жофии, всё ещё сияющие, жемчужные от застывшего ужаса.

Жофия, которая мучила меня, Жофия, которая пела про меня обидные песенки, Жофия, которая красила мне волосы в белый для Охотников, теперь погибла от их топора. Такое чувство, словно я навлекла на неё эту судьбу, словно вся ненависть, с которой я скрипела зубами по ночам, каким-то образом обрела реальную силу. Я открываю рот, чтобы застонать, закричать, но кто-то хлопает меня по лицу и тащит в кусты. Размахивая руками, высвобождаюсь и отползаю прочь, но когда оборачиваюсь, вижу, что «напала» на меня Борока.

– Ивике, – ахает она и крепко обнимает меня.

Я сжимаю её в объятиях так сильно, что кажется, мои ногти проткнут её рыжевато-коричневый волчий плащ, а когда мы снова отстраняемся, слёзы щиплют уголки моих глаз.

– Я думала, ты погибла, – шепчет она. – Когда я увидела тебя там, в плаще Котолин, с волосами, выкрашенными в белый… Я должна была попытаться остановить их.

Всё, что я могу, это покачать головой; это воспоминание кажется давно стёртым, как царапина, затянувшаяся и превратившаяся в небольшой синеватый шрам. Единственное, что сейчас реально, – это звон клинков, вихрь тел и железный привкус крови в воздухе.

– Пожалуйста, – говорю я. – Не высовывайся, пока бой не закончится…

Борока хрипло смеётся:

– Ты не можешь требовать от меня такого.

Я знала, что она так и ответит, но от этого всё равно невыносимо больно. Протягиваю руки и сжимаю её лицо своими окровавленными ладонями; она позволяет, на краткое болезненное мгновение. Но тут на нас бросается Охотник, чей суровый взгляд полон отвращения, и Борока вскакивает, выхватывает меч, чтобы сразить его. В следующий миг она исчезает в общей толчее.

На вершине холма цепочкой выстроились волчицы; огнетворицы бросают свои пламенные шары. Маленькие костры полыхают по всему полю боя, сквозь кусты мелькают пятна оранжевого света. Потом стоят ковательницы со своими созданными песнью клинками, у некоторых сразу по два. И среди пёстрых волчьих плащей мелькают Охотники; их плащи темнеют на фоне выгоревшей зимой травы. Напрасно я ищу среди них Гашпара, хотя знаю – он не стал бы убивать ни волчицу, ни одного из своих собратьев-Охотников. И всё же я не могу представить себе, чтобы он сбежал с поля боя, как трус, или мрачно наблюдал за битвой, как тактик, хладнокровно взвешивая шансы. Если он бросился в трясину боя, то лишь для того, чтобы найти своего брата.

Ниже по холму, вдалеке я нахожу свою цель: яркая белая вспышка среди бурлящих тел, кольчуга поверх доломана и золотой меч в руке. Нандор. Рукоять его меча усеяна жемчугом, словно клыками; каштановые волосы развеваются назад, когда он верхом на лошади прорывается сквозь заросли терновника. Это не его лошадь… моя. Ослепительно-белая кобыла, на которой я приехала из Кехси, с аккуратно расчёсанной гривой и позолоченным седлом королевского скакуна.

Взвиваюсь на ноги и выхватываю одну из своих стрел. В поле моего зрения проносятся Охотники – словно чёрные пятна сажи на коже. Выпускаю стрелу, и она пронзает грудь Охотника чуть ниже горла. Он кашляет кровью, но люди не умирают, как кролики и олени. Он спрыгивает с коня и ковыляет ко мне, нетвёрдо держась на ногах, и не падает, пока я не всаживаю в него ещё одну стрелу. Вторая пронзает его грудь прямо в центре, в сердце, окружённое лёгкими.

Среди безумия и дымящейся в воздухе крови невозможно сказать, куда склонится чаша весов. Невозможно сказать, побеждают ли язычники или патрифиды. Я вижу только волчиц, закутанных в окровавленные плащи, и безвольно лежащих Охотников, пронзённых мечами. Их тела почти одинаковые, один чёрный шаубе над другим. Снова падаю на колени и роюсь в ближайшей куче трупов, молясь любому богу, который только способен ответить, что не найду среди них Гашпара. Эти мёртвые Охотники безлики, изуродованы, с отсутствующими ушами, носами и глазами.

Когда я снова поднимаю голову, то вижу её, плывущую по склону холма в своём белом волчьем плаще, с развевающимися волосами цвета снега. Я никогда не видела, чтобы Вираг двигалась вот так, с ловкостью лисицы или, по крайней мере, женщины, вдвое моложе её. Её лоб испещряет ещё больше морщин, чем я помню – как затвердевшая грязь в высохшем русле реки – и всё же в её движениях юношеская сила. В последний раз, когда я видела её, она передавала меня Охотникам совершенно безмятежно, ни единая чёрточка не дрогнула. Но теперь мой разум переполняется другими воспоминаниями: Вираг сажает меня к себе на колени, и её истории веют над хижиной, как струйки дыма; Вираг заплетает мне волосы и закрывает уши своими шестипалыми ладонями, когда раскаты грома слишком громкие или раздаются так близко, что я не могу спать.

Это исковерканное подобие моего чувства к Гашпару, как изуродованный нос Охотника или мой отрубленный палец, маленький и уродливый в сравнении с остальными. Но всё же, я думаю, это тоже любовь. Уродливая, ужасная любовь, заставляющая меня, спотыкаясь, бежать по холму вслед за ней, как раз когда Нандор дёргает поводья своей лошади и поворачивает в сторону Вираг.

Их клинки встречаются, но за ударом Нандора таится сила, которую Вираг ещё не видела и не понимает. От силы удара она падает со своего коня и с глухим стуком ударяется о землю.

Я выкрикиваю её имя, но либо Вираг не слышит, либо не слишком хочет оборачиваться. Красивое лицо Нандора покрыто пятнами крови, а его взгляд блестит словно у полубезумного. Его глаза такие же белые, как волосы Вираг; зрачки сужены и бесцветны. Кажется, он даже не видит Вираг, когда спрыгивает с коня и, улыбаясь, заносит над ней свой меч. Сейчас он убьёт её, как Охотники убили всех тех волчиц, даже не зная их имён. Он никогда не узнает сказаний, живущих в её разуме и в её крови. Никогда не узнает, как однажды, когда в лесу меня укусила змея, Вираг сама высосала яд из раны, стиснув кожу на моём запястье своими дополнительными клыками.

Она погибнет, как погиб турул – словно он был обычной птицей, которую нужно съесть. Это всё, о чём я могу думать, когда бросаюсь между ней и мечом Нандора. Лезвие клинка глубоко вонзается в мышцы моего левого плеча.

Нандор моргает, вытаскивая из меня клинок, словно только что очнулся от глубокого сна.

– А, волчица, – почти мечтательно произносит он. – Должно быть, ты научилась такому глупому благородству у моего братца.

И он снова исчезает, поглощённый боем. Боль такая, словно меня лижут тысячи раскалённых лезвий; сердце упрямо, слабо подрагивает. Моё зрение то меркнет, то снова проясняется, погружая меня во тьму и возвращая обратно. Сквозь полусомкнутые ресницы вижу лицо Вираг, склонившееся надо мной.

– Зачем ты это сделала, глупая девчонка?

Кровь обжигает моё горло.

– А зачем ты спасла меня тогда, давно?

– Возможно, я увидела тот день, когда ты спасёшь меня, – отвечает она. Её лицо рябит, как отражение в воде.

Перед глазами снова темнеет.

– Тогда ты знаешь, зачем я это сделала.

Она всегда знала всё наперёд. Пока Вираг бормочет что-то неразборчивое, её ладонь покоится на моей ране. Давление сначала невыносимое, ещё одна пламенная лента боли. Затем боль начинает отступать, пульсируя, и перед глазами проясняется. Мне кажется, я слышу шёпот песни на её губах, но когда снова поднимаю голову и мир с рёвом обрушивается на меня, я понимаю, что это вовсе не песня.

– Благородная девчонка, глупая девчонка, – бормочет она почти в ритме молитвы. – Мы обе доживём до новой зимы.

В плече возникает странная напряжённость, когда невидимая игла Иштена проходит сквозь мою рану, направляемая рукой Вираг. Я пытаюсь выдавить из себя «спасибо», но рот Вираг лишь кривится в знакомой хмурой гримасе, которую она строила всякий раз, когда я ругалась, врала или сжигала её бульон.

– Вот, – говорит она. – То, что ты дала, не будет забыто.

Меня охватывает дрожь, боль мучительно угасает.

– Разве всё не будет забыто, если мы погибнем здесь сегодня?

– Мы не погибнем, – отвечает она. – Иштен этого не допустит.

Интересно, показало ли это её видение: как будут истощены Охотники, а язычники победят. Надеяться на это непозволительно – слишком это легко и изящно. Холм усеян телами в волчьих плащах. По моим поспешным подсчётам, нас всё ещё больше, а число Охотников уменьшилось.

Краем глаза вижу белый отблеск. Нандор, спотыкаясь, взбирается на холм, уже без меча, весь в крови; его доломан наполовину распахнут. Он доходит до устья туннеля и позволяет тьме поглотить его. Раненый, но живой. А после того, что я видела, как мало беспокоят его раны, я знаю, что он вернётся, чтобы сражаться вновь, если с ним что-то не сделать. Поднимаюсь на колени, потрясённая тем, какой лёгкой чувствую себя, какой сильной. Торопливо целую Вираг в щёку и взбираюсь на холм за Нандором.

Я иду по кровавому следу через пустые казармы Охотников, по коридорам дворца во двор, где всё подготовлено и украшено для коронации Нандора. Бледные лепестки цветов срываются с помоста и парят в воздухе, как слабый снег. Спинка полированного трона всё ещё задрапирована гобеленом с развевающимися на ветру кисточками, а плащ из белых перьев отброшен на брусчатку, гладкий и плоский, словно замёрзшая вода. Нандор хромает по сооружённому наскоро проходу, разбрызгивая кровь при каждом тяжёлом шаге. Я слышу, как он что-то шепчет себе под нос, слишком тихо, чтобы разобрать, а потом его спина распрямляется, словно в его позвоночник вливается жидкая сталь. Его поступь становится твёрже, по мере того, как Крёстный Жизни исцеляет его.

Затаив дыхание, накладываю стрелу и натягиваю тетиву. Я должна нанести смертельный удар.

Прежде чем я успеваю выстрелить, Нандор оборачивается. Его лицо треснуло, как фарфоровая чаша, разодранное ужасным оскалом.

– Я думал, что убил тебя, волчица, – произносит он.

Я стою ровно на том месте, где стоял мой отец в тот первый день в Кирай Секе, и его сапоги были скользкими от свиной крови.

– Я тоже думала, что однажды убила тебя. Ты – не единственный, кто может пережить верную смерть. Полагаю, я так же благословлена, как и ты.

Его глаза снова приобрели тот жутковатый белый блеск, и на миг это ошеломляет меня. Не думаю, что ему удалось изгнать свою смерть. С того дня на льду он, кажется, рос рядом со своим собственным призраком. Зачем ему истекать кровью, как Гашпар, если он уже принёс величайшую жертву из всех?

Нандор смеётся, но выходит у него коротко, сдавленно.

– Не думаешь же ты, что можешь убить меня сейчас. Какие бы боги или демоны ни отвечали на твои молитвы – они неровня моим.

Не знаю, имеет ли он в виду бога Йехули, или Иштена, или их обоих. Я проглатываю имя Бога во рту, пробуя его слоги, словно сладкий сок на языке.

– Нет, – говорю я. – Думаю, я смогу убить тебя и без их помощи.

В тот миг, когда я выпускаю стрелу, Нандор шепчет ещё одну молитву, и меня отбрасывает через весь двор. Я ударяюсь головой о камень так сильно, что чувствую, как у меня расшатываются коренные зубы, и чувствую вкус крови вдоль десны. Моя стрела летит куда-то далеко, а лук с грохотом падает на землю, вне досягаемости.

Нандор опускается на колени надо мной, оседлав мою грудь. Тянусь одной рукой, но он быстрее и сильнее, и его рука первой смыкается у меня на горле. Задыхаюсь, размыкаю губы, пытаясь сделать вдох, и он засовывает руку в мой открытый рот, двумя пальцами выдёргивая один из моих расшатавшихся зубов.

Я кричу, звук приглушён его крепкой хваткой на горле. Рука Нандора окровавлена до запястья. Он осматривает мой зуб, ярко жемчужный, зажатый между его большим и указательным пальцами, с почти невинным любопытством. Может быть, сейчас он думает то же самое, что прежде думал его отец: будто в этом зубе есть сила, подобная той, которую король получал в ногтях каждой волчицы. На миг вспоминаю свою мать, рыжие волосы которой сверкнули в последний раз, прежде чем Охотники увели её в пасть чащобы. Даже после всего я умру здесь, в столице, как и она, разорванная на мелкие кусочки. Нандор отбрасывает мой зуб, и тот летит по брусчатке.

– Я буду убивать тебя с наслаждением, – говорит он. – На этот раз так, чтобы запомнилось.

Он лезет ко мне в рот, чтобы вырвать ещё один зуб. Боль накатывает одним резким порывом, расцветая, словно роза. Кровь струится у меня изо рта, перед глазами пляшут тёмные пятна. Я до сих пор чувствую на языке имя бога. Нандор, возможно, сильнее и чище меня, но этого он никогда не узнает.

Нандор подносит второй мой зуб на свет, не переставая улыбаться. Он не замечает, что моя правая четырёхпалая рука начала медленно ползти по брусчатке, не замечает, как я вычерчиваю на языке Йехули слово «мёртвый» на тыльной стороне его окровавленной ладони.

Мерцающий жар срывается с кончиков моих пальцев, ползёт вверх по его запястью, по руке, по изгибу плеча. Этот жар прожигает белый шёлк его доломана и сдирает с него кожу, словно с бледного фрукта. Нандор кричит и падает с меня, прижимая руку к груди. По всей длине она чернеет, настолько обожжена плоть, и шелушится, словно скрученные края подожжённого пергамента.

– Ведьма! – выдыхает он, отшатываясь.

Целые куски мышц и сухожилий отпадают, обнажая длинные участки обугленной кости.

Я не могу приподняться и едва могу дышать из-за крови во рту. Даже магия Йехули, со всем её знанием и уверенностью, которая расчистила полосу в черноте моего разума, теперь кажется недостижимой и далёкой. Мерцает, как умирающая звезда.

Прежде чем Нандор успевает снова наклониться надо мной, его имя звенит в воздухе.

– Нандор!

Он поворачивается, пошатываясь. Гашпар шагает по двору, всё ещё в своём облачении Охотника. Облегчение захлёстывает меня, как чистая родниковая вода, и я почти полностью отдаюсь темноте, опьянённая радостью оттого, что вижу его живым. Он невредим, но безоружен. У него на поясе не блестит топор.

– Братец, – отзывается Нандор. На его лице играет полуулыбка, а глаза снова блестят слишком ярко. – Если ты здесь, чтобы спасти свою наложницу-язычницу, боюсь, ты совершенно не готов к этой битве.

– Оставь её, – приказывает Гашпар, бросает на меня взгляд – всего на один миг, от которого перехватывает дыхание, и между нами словно протягивается чёрная нить. – Ты проиграешь, Нандор. Большинство твоих Охотников уже убиты, а армии понадобятся недели, чтобы добраться сюда из Акошвара. Если ты сдашься сейчас и отзовёшь своих оставшихся Охотников, я пощажу тебя.

Нандор смеётся, и этот звук ужасный, словно вода, разбивающаяся о камни.

– Мне не нужно твоё милосердие, братец. Ты безоружен.

Гашпар не отвечает. Вместо этого он подходит к статуе Святого Иштвана, смотрящего пустым мраморным взглядом, всё ещё увитого белыми цветами. Гашпар выхватывает меч из руки святого – настоящий меч, с пятнами ржавчины – и поднимает. Клинок – словно серебряная молния на фоне тёмного неба.

– Мегвилагит, – произносит он, и его голос звенит, словно колокол. И тогда пламя охватывает клинок.

– Ты смеешь владеть мечом святого? – рычит Нандор.

– Я владею мечом короля – моим мечом по праву, – отвечает Гашпар. – Я – единственный законный сын Барэнъя Яноша и наследник престола Ригорзага.

Бесцветные губы Нандора кривятся.

– Тебе ещё никогда не удавалось превзойти меня.

– Я никогда и не пытался по-настоящему, – говорит Гашпар, и на миг я замечаю, как его губы тоже чуть дрогнули в оскале. – На этот раз я не стану сдерживаться.

Нандор прорычал молитву, и в его здоровой руке оживает меч, сверкающий, как монета, и яркий, как золото. Когда их клинки встречаются – пламя против стали, – раздаётся гулкий звук, эхом отдающийся где-то глубоко в моей груди. Их боевой танец слишком быстр, чтобы я успевала уследить за ними, – совсем не похож на их предыдущую забаву с деревянными мечами. Всё игривое лукавство в глазах Нандора растворилось.

– И почему же ты думаешь, что жители Ригорзага примут тебя, как своего короля? – сплёвывает Нандор, когда его клинок устремляется к левому плечу Гашпара. – Изувеченный полукровка, осквернённый чужой кровью своей матери и отравленный своей любовью к волчице. Стоит ли удивляться, почему отец отказался передать тебе корону?

Я не ожидаю, что Гашпар отреагирует на его насмешки, но меня саму охватывает ярость, и я поднимаюсь на колени.

– Корона всегда была моей, – ровно отвечает Гашпар между вдохами. – У меня просто не хватало сил, чтобы забрать её.

– Сил? – Нандор хохочет. – У тебя были лучшие наставники в королевстве, и вся доброта отца…

– Доброта до тех пор, пока он не вырвал мне глаз, – осекает Гашпар, но его голос по-прежнему размеренный, в отличие от голоса Нандора. И движения его клинка так же размеренны и тверды. – Доброта до тех пор, пока он не изгнал меня к Охотникам.

– Тот день, когда он вырвал тебе глаз, стал самым счастливым в моей жизни, – говорит Нандор, и его лицо блестит от пота, словно украшенное драгоценными камнями. – Я хорошо его помню. Я вернулся из часовни с Иршеком, и был полон бездумного детского рвения, жаждал показать отцу какой-нибудь новый приём фехтования на мечах. Но когда я подошёл к нему в коридоре, он прошёл прямо мимо меня и отвёл тебя в зал. Я был таким слабаком, что сидел за дверями и плакал от его пренебрежения, пока не увидел, как тебя выволокли, а по твоему лицу текла кровь. Такого ликования я не испытывал прежде никогда.

Рассказ Нандора заставляет меня ощетиниться от гнева. Вижу, как кровь со спины пропитывает доломан Гашпара, как раны от ударов плетью открываются снова и снова с каждым движением его плеч, с каждым прыжком и выпадом. Медленно, с болью во рту, я поднимаюсь на ноги и, хромая, подхожу к своему отброшенному луку и колчану. Окровавленные пальцы сжимают плечи лука.

– Тебя всю жизнь обманывали. – Гашпар наносит Нандору серию быстрых ударов, отбрасывая его на несколько шагов назад. Левая рука Нандора, изуродованная моей магией, болтается между ними, словно флаг поражения. – Тебя кроили, чтобы ты соответствовал какой-то ложной святости…

– Ложной? – В оранжевых отблесках меча Гашпара глаза Нандора горят так, словно в них плещется пламя. – Ты видел, какая у меня сила. Настоящая сила, по праву которой я получил корону. По какому праву ты претендуешь на престол Ригорзага?

– По праву рождения, – отвечает Гашпар. – По праву крови.

Своим пылающим мечом он наносит удар по клинку Нандора с такой силой, что выбивает из руки. Меч скользит по двору, стуча по брусчатке, и замирает у подножия статуи Святого Иштвана.

Ошеломление стекает по лицу Нандора медленными горькими каплями, словно струйки тающего снега. Краска сходит с лица, и челюсть отвисает. На мгновение кажется невероятным, что я когда-либо считала его красивым. Он похож на речного карпа, бледного, с распоротым брюхом.

– Мэйкхал, – произносит Гашпар, и пламя его клинка гаснет. Он опускает меч и направляется к Нандору, который отступил почти к самому барбакану.

– Брат… – начинает Нандор и, открыв ладони, поднимает руки над головой. Когда Гашпар подходит к нему, его руки подняты, а сам он съёживается. – Я молю тебя, прояви милосердие…

– Я не хочу убивать тебя, – говорит Гашпар. Его лицо твердо, а острие раскалённого меча застыло всего в паре дюймов от горла Нандора. – Не стоит очернять душу – ни свою, ни мою. Если ты сдашься, отзовёшь своих Охотников и покаешься в своих грехах жестокости и отцеубийства, я сделаю тебе то же предложение, которое ты сделал мне: жить в изгнании, в Фолькстате, и никогда больше не поднимать оружие против Ригорзага.

Когда тишина окутывает двор, меня пронзает воспоминание. Мы стоим в шатре Койетана, нож вождя холодит мой язык. Гашпар и тогда очень хотел пощадить его, несмотря на всё его ужасное предательство. Теперь я понимаю, что не только обет Охотника остановил клинок Гашпара. Это был его личный обет, созвездие, сотканное из сотни звёздных добродетелей и уроков, и он следовал по этому созвездию, как капитан корабля, прокладывающий курс по чёрным водам моря. Эти звёзды были почерпнуты из древних фолиантов дворцовых архивов, из рассказов его кормилицы, из мерзанских пословиц, которые мать нашёптывала ему, целуя его волосы. Из лекций Иршека и целой когорты его наставников, даже от жестокого и непостоянного отца.

Как же ему удалось проглотить всё это и не погибнуть от яда? Когда слова мерзанского языка сталкивались внутри его со своими рийарскими собратьями, как же его не ранила их игра на мечах? Я так долго считала свою смешанную кровь проклятием, винила её за отсутствие магии Иштена. Но, глядя сейчас на Гашпара, дарующего милосердие своему брату-предателю, я думаю, что кровь не может быть ни благословением, ни проклятием. Она может просто быть.

Ветер уносит в воздух белые лепестки. Вдалеке слышен звон клинков, скрежет металла. Гашпар держит свой меч ровно, и его рука не дрогнула; на горле Нандора подрагивает жилка. На мгновение мне кажется, что он согласится.

И в следующий миг его губы размыкаются, и с них срывается молитва.

Меч Гашпара – меч Святого Иштвана – разбивается, словно витраж. В тот же миг в руке Нандора сверкает маленький кинжал. Животная часть меня поддается ужасу. Эта вспышка злой и неосознанной силы заставляет меня наложить стрелу, натянуть тетиву, но, прежде чем я успеваю выстрелить, Нандор хватает Гашпара здоровой рукой и прижимает к его горлу кинжал.

– Я предупреждал тебя, волчица, – говорит он. Каждое слово – шлейф морозного дыхания на щеке его брата. – Я предупреждал тебя, что убить меня будет не так-то просто.

Тетива лука натянута; я встречаюсь взглядом с Гашпаром. И если прежде моя любовь сковывала меня, заставляя барахтаться в безнадёжной слабости – теперь она облачает меня в железный доспех. Нандор оставляет на шее брата кровавую полосу, и его язык изгибается в зарождающейся форме очередной молитвы.

Эта сила была у меня всегда, я заслужила её, и её было не отнять у меня ни одному капризному божеству. Дерево шероховатое под ладонью, оперение стрелы задевает щёку. Неважно, чьи сказания поют в моей крови.

Я позволяю пальцам соскользнуть с тетивы. Моя стрела летит, рассекая воздух быстро, как взмах крыла, и вонзается в горло Нандора.

Он кашляет. Задыхается. Кровь набухает на его губах, пузырится вместо молитвы. Отпустив Гашпара, он падает на колени, хватаясь за собственную шею, когда в ране собирается кровь. Гашпар, спотыкаясь, приближается ко мне, и мы оба наблюдаем, как Нандор испускает последние бессловесные вздохи. Ярко-рубиновые капли окаймляют его ключицу, словно сосульки на карнизе. Я вспоминаю ощипанного сокола, жалобно кричащего, хлопающего крыльями, когда он умирал в своей золочёной клетке, и мне приятно осознавать, что Нандор не получит достойную возможность сказать последнее слово.

Когда Нандор наконец падает, его глаза затуманены, как два осколка морского стекла, а рот и подбородок окрашены красно-чёрной кровью.

Плечи Гашпара вздымаются и опускаются в тишине, а я кладу лук на землю. Он начинает что-то говорить, но я хватаю его за ворот шаубе, и он замолкает.

– Не надо, – прошу я. – Король не должен начинать своё правление с очернённой совестью. Моя душа вполне довольна тем, что несёт это бремя вместо него.

Он испускает вдох, похожий на смех, хотя в этом звуке есть своеобразная скорбь. Во мне тоже нарастает ощущение чего-то утраченного. Туманное будущее откуда-то из мечты, где он пишет стихи в уединённой безопасности своего отшельнического скита в Фолькстате, а я – либо его судомойка, либо его невеста.

– Если ради кого-то я и обреку на гибель свою душу, – говорит Гашпар, – то только ради тебя.

Эхом вторю его смеху, и он нежно целует меня в губы. Через мгновение двор наполняется выжившими – хромающими Охотниками и ранеными волчицами, а также любопытными крестьянами, которые осмелились заглянуть через развалины. Когда-нибудь архивариус поставит книгу об осаде Кирай Сека на полку дворцовой библиотеки, и в ней будут задокументированы потерянные жизни, завоёванные земли, подписанные договоры и перерисованные карты. Но в том фолианте ничего не будет сказано об этом: как волчица и Охотник обнимают друг друга на пропитанных кровью руинах сражения, и облака над ними расходятся, выпуская выпотрошенный свет.

Эпилог

В лесу сегодня неспокойно – посмеиваются вязы, тихо, заунывно ропочут ивы, и, конечно, тревожно перешёптываются наши трусливые тополя. Я пробираюсь через рощу, стараясь не споткнуться о бугристые сплетения их корней, и кладу руку на ствол дуба, чтобы ощутить его сердцебиение. Моё собственное сердце трепещет, словно готово вот-вот выпрыгнуть.

Вернувшись в Кехси, я вижу длинные столы, выдвинутые наружу, накрытые красными скатертями, заваленные корнеплодами и картошкой размером с кулак. Там лежит и съедобная гирлянда из сырой моркови и жемчужного лука, а запах гуляша поднимается, словно клубы дыма. Наклоняюсь над котлом, в котором кипят листья щавеля и варёные яйца, и прислушиваюсь к шипению горячего теста. Уксусный запах маринованной капусты приводит меня к хижине Вираг, где она устроила собрание у своего очага, на котором присутствуют почти все дети селения.

Её шестипалые руки двигаются быстро, оживлённо, обводя контуры сказания, которое я слышала уже полсотни раз. Дети жуют листы капусты и последние летние сливы, рты у них перепачканы багряным. Я узнаю среди них девочку – не старше семи лет, с копной тёмных волос, сироту. Её мать поразила какая-то тяжёлая болезнь, которая сопротивлялась даже усилиям Бороки.

Приседаю рядом с ней на земляной пол. Она щурится в свете огня, и между бровями пролегает глубокая морщинка, пока Вираг рассказывает. В истории Чиллы и Эрдёга Вираг усовершенствовала своё представление – она точно знает, когда сделать паузу для шёпота и вздоха, а какие части истории заставят слушателей замолчать, содрогаясь от страха. Маленькая девочка пристально смотрит на сложенный костёр, наблюдая, как угли разъедают дрова.

– Знаешь, ты не обязана слушать, – тихо говорю я ей.

Моя собственная рука распластана на полу рядом с ней, лишённая пятого пальца. Её взгляд устремляется к моей кисти, отмечая отсутствие мизинца. Она переводит взгляд с моей руки на руку Вираг и спрашивает шёпотом:

– Что случилось?

– Я расскажу тебе, если хочешь, – говорю я, и девочка кивает, так что я соглашаюсь.

Вираг хмурится с другой стороны очага; я слышу эхо её брани, прокручивающееся в моей голове. Она считает, что я воспитываю поколение счастливых любителей навредить себе, которые не лучше Охотников. Я отвечаю, что когда лето длинное, еды в изобилии, а матери остаются в живых, пока их дочери не вырастут, никто не будет настолько отчаянным, чтобы отрубать себе пальцы рук или ног. Кроме того, она и рада поспорить, отстаивая свою точку зрения, а я не перестану выражать свою.

Когда я заканчиваю рассказ, веки девочки отяжелели. Я передаю её Вираг, которая укладывает ребёнка в постель – в мою старую постель – вздремнуть. Она коротко целует меня в лоб, проглотив упрёк, крутящийся на языке, и выгоняет из своей хижины.

Жители селения начинают собираться вокруг длинных столов. Котолин склонилась над кастрюлей вишнёвого супа цвета восхода солнца в середине лета. Завидев меня, она поднимает взгляд и приподнимает уголок рта, рассечённый шрамом.

– Они почти здесь, – говорит Котолин. – Я видела.

Я слышу грохот шагов прежде, чем вижу прибывших – словно гигантское сердце бьётся под лесным покровом. Деревья выпростали корни из земли со стонущим звуком тысячи выкручивающих ветвей, разбрасывая мёртвые листья, кожуру семян и маленькие кислые зелёные яблоки. Когда они снова зарываются в землю, между их огромными стволами бежит, петляя, узкая тропка, достаточно широкая, чтобы по ней мог проехать человек верхом на коне.

Мгновением позже из туннеля деревьев появляется первый Охотник. Тёмная шкура его лошади сбрызнута лучами позднего солнца. Он останавливается у входа в лес, а за моей спиной толпятся жители селения, ожидая, наблюдая, как выезжает второй.

Ветер шепчет в листве, и, наконец, рысью появляется последний конь. На его спине сидит Гашпар – он чуть выше своих людей, одетый в чёрный доломан с изысканной золотой вышивкой. Корона с тем же узором венчает его голову, тонкий кованый обруч из позолоченных ветвей. Он встречается со мной взглядом, и я смотрю на него в ответ, удерживая на мгновение, прежде чем отпустить.

– Король прибыл, – шепчет Борока, выводя из толпы двух мальчишек. – Вы помните все истории?

Я, наверное, рассказывала уже десятки историй любому, кто готов был слушать, иногда чувствуя себя такой же упрямой и раздражительной, как Вираг, когда внимание моих слушателей рассеивалось или когда их глаза стекленели на особенно важных деталях. Если я доживу хотя бы до половины её возраста, боюсь, в конце концов я унаследую её нрав.

– Чёрный король, – говорит один из мальчишек. – Фекете.

– Он сражался со своим братом-узурпатором пылающим мечом, – добавляет второй мальчишка, и оба смотрят на Гашпара, разинув рты.

– Как раз вовремя, – ворчит Вираг. – Жаркое уже почти остыло.

Это не так просто – Охотники и язычники за одним пиршественным столом, хрупкое начало новой традиции. Мы уже зарезали трёх овец, принеся их в жертву Иштену, а Охотники соединяют ладони, благодаря Принцепатрия за его щедрость, прежде чем берут ножи и начинают есть. Помогает то, что в своих седельных сумках они привезли кувшины с вином, мешочки со специями и даже мотки крашеной шерсти для ткачества. Вираг ведёт Гашпара, сажает во главе стола и садится рядом с ним. Мы едим и пьём, пока наши губы не окрашиваются вином, а животы под туниками не округляются.

Когда вечер окутывает Кехси, словно глубокий бархатно-синий доломан богача, мы отодвигаем столы, а один из наших мужчин начинает щипать струны кантеле. Теперь всё легче, когда у всех порозовели лица и все не вполне хорошо держатся на ногах. Мы все знаем одни и те же танцы, даже эти горожане и их король, и все мы можем повторять одни и те же стишки на древнерийарском.

Я беру Бороку за руку, и мы танцуем вместе, смеясь; голова кружится, и Гашпар превращается в тёмное пятно на краю зрения. Он стоит за пределами круга танцующих, тихо разговаривая о чём-то с Вираг. Когда песня заканчивается и струны кантеле звенят, я направляюсь к нему. Перед глазами всё ещё приятно затуманено.

– Не присоединишься к нам? – спрашиваю я. – Или есть какой-то суровый запрет, не позволяющий королям танцевать?

– В Кирай Секе нет времени на танцы, – говорит Вираг, и в её голосе слышится лишь тихая нотка истинной горечи.

Мы в Кехси получаем новости через третьи или четвёртые руки от ястребов-посыльных, чьи крылья не устают от дальних путешествий из столицы, или от гонцов, которые достаточно смелы, чтобы бросить вызов тёмному лабиринту леса. И всё же я знаю, что сделать предстоит ещё очень много. Кирай Сек наводнили беженцы из Акошвара, а мерзанцы всё ещё рыщут на границах. Но выжившие графы были убеждены, что нужно пытаться заключить мир, и теперь во дворец прибыли послы Мерзана, которые неуверенно начинают переговоры о перемирии. Бей по большей мере одобряет эту идею, теперь, когда Ригорзагом правит король, в жилах которого течёт и мерзанская кровь. Гашпар начал принимать меры для расселения беженцев по всей стране, и во всех четырёх регионах выросли новые деревни. Некоторые люди поселились недалеко от Эзер Сема, и там постоянно несёт дозор отряд Охотников, чтобы позаботиться о том, чтобы лесные создания не причиняли людям вреда. Однажды, когда нападение чудовищ было особенно яростным, Вираг даже отправила на помощь несколько волчиц с их коваными клинками и исцеляющей магией, чтобы обезопасить новых жителей деревни.

– Мы можем найти время, – говорит Гашпар, и его губы чуть дрогнули в улыбке. – Особенно если этого желает мой новый совет.

В свете полной луны деревья отбрасывают на Кехси паутину теней. Вираг покидает нас и идёт к очагу. Она обходит огонь и делает последний глоток вина. Лицо Гашпара очерчено серебром, как и в каждую из тех ночей, что мы проводили вместе во льдах или в лесу, когда наши тела сворачивались двойным полумесяцем под белым оком луны.

– А скажи мне, – спрашиваю я, чувствуя, как к горлу подступает новый комок, – как там новый совет?

Этот королевский совет не похож на предыдущий. Там по-прежнему присутствуют четыре графа, по одному от каждого региона (хотя Гашпар заменил бедного погибшего Коронена и отправил в ссылку интригана Ремини), и недавно назначенный Иршек – молодой, энергичный и зоркий, в котором нет ни тени скрытой злобы его предшественника. Теперь есть и другие члены совета, выбранные для того, чтобы представлять более мелкие объединения Ригорзага – тех, кто обитает на ледяных границах Крайнего Севера или в тёмных недрах лесов.

– Ну, Туула и Сабин отправились в путь к столице, – отвечает он. – И мы выловили половину рыбы в реке начисто, готовясь принять в гости медведицу. Йехули несколько недель проводили собственные обсуждения, завершившиеся небольшими выборами, когда они выдвинули своего представителя. Тебе, должно быть, приятно узнать, что большинство голосов поддержало Жигмонда.

Эта мысль наполняет меня такой радостью, что я смеюсь от облегчения. В моё отсутствие у отца будет новый способ заполнить свои дни, сидя в совете короля, и, возможно, у него даже будет женщина, к которой можно возвращаться домой по ночам.

– Батъя будет довольна.

– Она уже прислала во дворец корзину с хлебом, в благодарность. – Улыбка Гашпара нежная, а в глазу плещется лунный свет. – Теперь мы ждём лишь нашего последнего члена совета.

В какой-то мере это было похоже на то, что меня снова изгоняли, когда весь Кехси проголосовал за то, чтобы я была их представителем в королевском совете. Возможно, некоторые из них всё ещё радовались мысли, что я буду проводить в столице по нескольку недель. Но большинство, я думаю, отказались от своей прежней жестокости, как я отказалась от своих извращённых обид. Некоторые из девушек, которые мучили меня, теперь матери, и когда я прохожу мимо них, бегающих за своими дочерями или показывающих сыновьям, как ткать, я вижу, что они не оттаскивают от меня своих детей. Я вижу, что они учат своих детей быть добрее, пусть иногда их губы всё ещё подёргиваются в зарождающейся ругани или в сдерживаемом желании нахмуриться.

– Ты волновался, что я не приеду? – спрашиваю я. – Если ты сам меня не привезёшь?

– Конечно нет, – отвечает он. – Я просто не хотел, чтобы ты шла по лесу одна.

Мы преодолели столько миль вместе, только чтобы вернуться к началу. Когда наши взгляды впервые встретились на краю Кехси – я, одетая в свой лживый волчий плащ, и он, отягощённый бременем шаубе Охотника, – я и представить не могла, что наши пути снова приведут нас в это самое место на поляне. И столько новых слов расцветало внутри нас.

– Однажды, когда я приеду на одно из наших собраний совета, – осторожно начинаю я, – у тебя будет новая невеста. Ты должен выбрать супругу.

Его лицо накрывает тень. Это наточенное лезвие висит у нас над головой, отсчитывая мгновения до своего падения. Я старалась не думать об этом в те дни, что ждала его здесь, и моя кожа пела в предвкушении. Я постараюсь не думать об этом в те ночи, которые мы проведём вместе в моей новой хижине или на обратном пути в Кирай Сек. Но я думаю, что должна высказать это сейчас, иначе задохнусь от подавленной боли.

К моему удивлению, Гашпар лишь чуть пожал плечами.

– Может, и так. А может, и нет. Если у короля нет законного сына, трон перейдёт к брату, двоюродному брату или дяде. Линия наследования больше похожа на длинную нить, которая проходит через наше фамильное древо. Я всегда могу назвать другого наследника.

Этого для меня достаточно – этой надежды, тонкой, как лезвие ножа, висящего над нами. Я буду держаться за неё, даже если она будет ранить меня; всегда буду удерживать его от падения. Когда зима – это одна длинная белая дымка, снег продавливает твою крышу, и холод пронизывает твой разум, от отчаяния тебя удерживает мечта о яркой зелёной весне. Я целую его лишь один раз, в левую часть его чуть улыбающихся губ.

– И ещё кое-что, – говорит Гашпар и лезет в складки своего плаща. – От Жигмонда.

Он протягивает мне свёрток, завёрнутый в коричневый муслин и перевязанный бечёвкой. Я ослабляю путы и откидываю ткань, чтобы увидеть толстый свиток пергамента, большую чернильницу и два тонких пера. При виде их в груди становится тесно, а на глаза невольно наворачиваются слёзы.

– Спасибо, – говорю я.

– Я лишь доставил их, – отвечает Гашпар. – Когда доберёмся до Кирай Сека, сможешь поблагодарить Жигмонда сама.

Крепко сжимаю в пальцах перо, всё ещё тёплое от ладони Гашпара. Вираг собрала у костра ещё зрителей – всех мужчин и женщин, которые ещё не удалились в свои хижины. Охотники стоят рядом со своими конями, их лица мрачные от неуверенности.

– Ну, теперь тебе придётся остаться и послушать историю, – говорю я Гашпару, изогнув бровь. – Когда Вираг начинает, она не терпит, если её прерывают, – Гашпар выглядит так, будто готов возразить, поэтому я быстро продолжаю: – Я провела достаточно времени в твоём мире. Можешь ещё немного задержаться в моём.

Его глаз расширяется; на миг я вижу следы румянца на его скулах и кончиках ушей. Но он следует за мной через поляну к яркому вихрю пламени и сидящей перед ним Вираг. Мы устраиваемся рядом с Котолин, которая сидит плечом к плечу с Борокой. Мех их волчьих плащей топорщится, белый касается рыжевато-коричневого. На земле их пальцы на волоске друг от друга.

– Я поведаю сказание о Вильмёттене и его путешествии в Подземный Мир, – начинает Вираг. – О том, как он встретил Эрдёга и его полусмертную супругу и вернулся в Срединный Мир с благословением и проклятием.

Котолин тихо стонет, но Вираг обжигает её взглядом, заставляя замолчать. Лицо Гашпара нерешительно, но открыто, словно первый распустившийся крокус. Я разворачиваю один из длинных свитков Жигмонда и макаю перо в свежие чернила. На чернильнице напечатаны буквы Йехули, и я могу прочитать их все. Длинные пальцы огня тянутся к серпу луны. Искры мерцают на фоне ночного неба. Вираг начинает рассказ, сплетая в воздухе сказание о Вильмёттене, словно сцепленные корни деревьев или реку, прорезающую землю. Я заношу перо над страницей и начинаю записывать.

Глоссарий и руководство по произношению

А

Акошва́р – самый южный регион Ригорзага, в прошлом – земля Племени Белого Орла.

А́лиф Хату́н – умершая мерзанская жена короля Яноша.

Анико́ – девушка-целительница из Кехси.

Арэ́нъя – золото.

Б

Ба́тъя – женщина из народа Йехули, родом из Кирай Сека.

Барэ́нъя Гашпа́р – истинный принц, Охотник, сын Барэнъя Яноша и его умершей мерзанской королевы, также известный как Фе́кете.

Барэнъя Ге́за – третий король-патрифид Ригорзага, внук Святого Иштвана и отец Яноша, также известный как Сюрке.

Барэнъя Ту́дор – второй король-патрифид Ригорзага, сын короля Иштвана, основатель Священного Ордена Охотников, завоеватель Ка́левы.

Барэнъя Я́нош – король Ригорзага, праправнук Святого Иштвана.

Бей – суверен Мерзанской Империи.

Биэ́рдна – медведица.

Бола́з – мужчина из деревни Койетана.

Боро́ка – язычница из Кехси.

Босорка́нь – ведьма.

В

Вильмёттен – в языческой мифологии смертный, которому Боги даровали своё расположение и который впоследствии стал героем.

Ви́раг – тальтош Кехси, язычница, видящая.

Г

Граф Ко́ронен – граф Калевы.

Граф Ни́мет – граф Сарвашва́ра.

Граф Реми́ни – граф Акошва́ра.

Граф Фу́реди – граф Форкошва́ра.

Д

До́ротъя – женщина из деревни Койетана.

Ж

Жи́гмонд – мужчина-Йехули из Кирай Сека, ювелир.

Жи́до – название для народа Йехули в языке Рийар.

Жо́фия – язычница из Кехси.

И

И́вике – язычница из Кехси, в жилах которой течёт кровь Йехули.

И́лет, река – означает «жизнь». Самая большая река, пересекающая земли Ригорзага.

И́мре – Охотник.

И́ршек – архиепископ.

И́хрис – язычница из Кехси.

И́штван – первый король-патрифид Ригорзага, которого почитают повсеместно как святого и основателя королевства.

И́штен[9] – бог-отец в языческой мифологии, творец мира.

Й

Йеху́ли – этнорелигиозная группа, в основном обитающая в Кирай Секе.

Йозе́фа – девушка-Йехули из Кирай Сека.

Йувви́ – этнорелигиозная группа, в основном обитающая в самых северных регионах Калевы.

К

Ка́лева – самая северная область Ригорзага, в прошлом – независимое королевство.

Ка́нтеле – струнный музыкальный инструмент, на котором, как известно, играл Вильмёттен.

Ке́хси – одно из языческих селений в Эзер Семе, расположенное ближе всего к опушке леса.

Кира́й Иш Сентше́г – буквально «король и святейшество», используется как разговорное обозначение для «королевского и божественного».

Кира́й Сек – столица Ригорзага.

Койета́н – глава небольшого селения в Малой Степи.

Копита́нъя – капитан.

Ко́толин – язычница из Кехси, видящая.

Куи́та – монастырь в Калеве.

Л

Лиде́рцек – монстры, во множестве обитающие в Эзер Семе.

Ло́йош – Охотник.

М

Маръя́тта – мать Нандора, северянка.

Ма́тьи – бастард короля Яноша.

Мегвила́гит – буквально «освети», заклинание, зажигающее огонь.

Ме́нте (венг.) – верхняя одежда, ментик.

Ме́рзан – империя, расположенная к югу от Ригорзага.

Ми́клош – Охотник.

Ми́трос – герой-спаситель в патрифидской истории и мифологии.

Мо́гда – мать Ивике, язычница.

Мэ́йкхал – буквально «умри», заклинание, гасящее огонь.

Н

На́ндор – старший бастард короля Яноша.

П

Патрифидия – государственная религия Ригорзага.

Патрифид – последователь Патрифидии. Патрифидский – относящийся к религии.

Пе́хти – Охотник.

Принцепатрий – бог-отец у патрифидов, состоящий из двух аспектов: Крёстный Жизни и Крёстный Смерти.

Р

Ра́сди – в мифологии женщина из Йувви.

Ригорза́г – королевство, на западе граничащее с Фолькстатом, на востоке – с Родинъей, на юге – с Мерзаном.

Рийа́р – народ Ригорзага. Рийарский – язык народа Ригорзага.

Ри́ка – девушка-прислужница во дворце короля Яноша.

Роди́нъя – империя, расположенная к востоку от Ригорзага.

С

Саби́н – бывшая Дочь Патрифидской религии.

Сарвашва́р – самая западная область Ригорзага, в прошлом – земли Племени Оленя.

Т

Та́йивас– буквально «небо», озеро в Калеве.

Та́льтош – видящая. Как правило, так называют женщину-старейшину в языческом селении.

Та́натос – демоническое создание в патрифидской мифологии, склоняющее людей к греху.

Ту́рул – в языческой мифологии – сокол, даровавший Вильмёттену Ви́дение.

Туула – девушка-Йувви из Калевы.

Ф

Фа́рентс – Охотник.

Фёрко – Охотник.

Фо́лькстат – королевство, расположенное к западу от Ригорзага.

Форкошва́р – самый восточный регион Ригорзага, граничащий с Родинъей; бывшие земли Племени Волка.

Х

Ха́нна – женщина из деревни Койетана.

Хо́рцош – воин, солдат.

Ч

Чи́лла – в языческой мифологии жена Эрдёга, королева Подземного Мира.

Ш

Ша́ббос – день отдохновения у Йехули.

Ша́убе – шерстяной плащ, который носят Охотники. Исторически был одеждой земледельцев Малой Степи.

Э

Э́зер Сем – лес в Форкошваре, где расположены последние языческие селения.

Эрдёг[10] – в языческой мифологии бог смерти и Подземного Мира.

Э́сти – девочка из деревни Койетана.

Благодарности

Спасибо моему замечательному агенту Саре Лэндис за то, что с самого первого дня поняла эту книгу, за то, что боролась за мою книгу и мою писательскую карьеру, и, конечно же, за все её бесконечные добрые замечания с точки зрения здравого смысла. Без тебя я бы совсем потерялась. Спасибо моим не менее потрясающим редакторам – Дэвиду Померико и Джиллиан Грин – за проницательные замечания, которые помогли превратить эту книгу в произведение, которым я невероятно горжусь. Спасибо всей команде Harper Voyager, а также Бену Брюси, Сэму Брэдбери и всем сотрудникам Del Rey за то, что провели эту книгу в мир. Моя глубочайшая благодарность всем вам за то, что рискнули взять неизвестного автора-дебютанта и рукопись со слишком большим числом пастырских метафор.

Бесконечная благодарность и восхищение Изабель Ибанез, первому человеку в издательском мире, поверившему в эту книгу и в меня как автора, за все предложения, которые сделали первый черновик намного лучше. Я бы не оказалась здесь без вашего терпеливого, щедрого и заботливого наставничества.

Моим сёстрам по тайному еврейству, Рэйчел Моррис и Эллисон Сафт… с чего же начать? Даже если б я написала самое мягкое, эскапистское, утопическое фэнтези, я бы не могла представить себе друзей лучше, чем вы.

Монстрам Марии Донг, Саманте Раджарам, Коле Хэйвард-Ротими и Стиву Вестенра – бесценным доверенным лицам, поклонникам жанра и одним из самых блестящих писателей, с которыми я когда-либо имела честь подружиться. Мария, спасибо, что спасала меня тысячу раз, по-крупному и по мелочи.

Другим моим очень талантливым драгоценным друзьям-писателям – Кортни Гуд, Эмили Кильфе, Джессике Олсон, Софи Коуэн и Аманде Хэландер. Спасибо вам за каждое из наших собраний, за все шутки для своих и полуночные переписки. Невозможно пережить процесс издания без доли пофигизма.

Мэннинг Спэрроу, polu philtatos hetairos – драгоценному другу. Всего того, что нам довелось пройти вместе, хватит на целую отдельную книгу.

Джеймсу Максауду – несмотря на то что я писатель, иногда слова меня подводили. Что я могу сказать, кроме «спасибо»? За всё.

Дорит Маргалит, за факел, свет которого вывел меня из чащобы.

Моим родителям, за то, что читали меня ещё до того, как я научилась говорить, и за то, что стыдились за меня совсем чуть-чуть, когда я сказала, что хочу стать писателем.

Генри Райду – ты был таким хорошим братом, что мне не за что было вписать тебя в книгу.

Потому что обещала – спасибо, Хозиер и Флоренс Уэлч за создание музыки, которая составляла мне компанию в течение многих часов, пока я перечитывала и редактировала эту книгу, и за все песни, которые тронули и вдохновили меня так сильно, что истончили туман творческого кризиса.

И наконец: спасибо вам, дедушка и бабушка, Томас и Сьюлен Ньюман, за то, что подарили мне образование. Деда, я бы никогда не сумела так любовно выписывать природу, если бы не ты. Бабуля, ты привила мне веру в силу языка. Эта книга без вас просто не была бы написана.

Об авторе

Ава Райд родилась в Манхэттене, а выросла через залив, в Хобокене, Нью-Джерси. Сейчас живёт в Пало-Альто, где погода чересчур солнечная, а люди – чересчур дружелюбные. Райд защитила диплом по политологии в Барнардском колледже, с упором на религию и этнонационализм. «Волчица и Охотник» её дебютный роман.

Примечания

1

Кантеле – струнный щипковый инструмент, традиционный у финно-угров и карелов. (Здесь и далее – прим. пер.)

2

Доломан (долман, долиман) (венг.) – часть гусарского мундира, короткая однобортная куртка со стоячим воротником и шнурами.

3

Форинт – денежная единица Венгрии.

4

Boszorkány – ведьма по-венгерски.

5

Рацка – порода овец с необычными спиралевидными рогами. Впервые появились в Венгрии.

6

Барбакан – внешнее сооружение замка, как правило полукруглое, для отражения атак на подступах к крепости.

7

Шул – еврейский молитвенный дом.

8

Хала – еврейский праздничный хлеб.

9

Иштен – верховное божество в венгерской мифологии.

10

Эрдёг – тёмное божество Подземного Мира в венгерской мифологии.

Content

Ава Райд
Волчица и Охотник

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвёртая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Эпилог

Глоссарий и руководство по произношению

Благодарности

Об авторе

Примечания