Келли Эндрю

Шепот тьмы

Kelly Andrew

THE WHISPERING DARK

Печатается с разрешения литературных агентств Adams Literary и Andrew Nurnberg

Copyright © Kelly Andrew, 2022

В оформлении макета использованы материалы

по лицензии ©shutterstock.com

© Зимина О., Евдокимова В., иллюстрация на обложке

© Хуако Д., перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

«Захватывающая, сказочная история о самопожертвовании, любви и одержимости».

КАССАНДРА КЛЭР,

автор бестселлера № 1 по версии New York Times

* * *

Для всех, кто знает, что такое чувствовать себя одиноким в толпе или черпать утешение в дневных грезах

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Воскрешение колтона прайса

Врата ада открыты днем и ночью;

Спуск плавный, и путь легкий:

Но вернуться и увидеть веселье небес,

В этом труд и задача могучая.

Вергилий, «Энеида»

1

Делейн Майерс-Петров не была хрупкой как стекло, но иногда ей казалось, что это не так. Раннее сентябрьское утро было солнечным и теплым, на широкую зеленую площадь Хау падали тени от тонких саженцев деревьев. Над головой простиралось покрывало нежно-голубого неба, заполненное пушистыми облаками. Делейн совсем не чувствовала, что она на волосок от нервного срыва, но ее родители смотрели так, будто это сейчас произойдет.

Ее родители, которых она несколько раз просила остаться дома. Родители, которые так и не научились слушать, хотя у них со слухом все было в порядке. Родители, которые решительно проигнорировали ее просьбы и пришли на первый день занятий. Выглядели они удушающе не к месту рядом с дорогим зданием, выстроенным из опалено-красного кирпича, обвиваемого плющом. Они стояли с плакатом, на котором написали ее имя.

Лейни, мы тебя любим!

Надпись была сделана жирными черными буквами на бумаге цвета розовой жвачки. Ощущения от этого события, как и от всех событий в ее жизни, были невероятно унизительными. Несколько студентов показывали пальцем на плакат. Ее мама, сидящая под тонкими ветками молодого вяза, как будто совсем не замечала, что происходит вокруг. Располагающийся рядом с ней отец Делейн совсем не вписывался в обстановку: руки в татуировках, волосы убраны назад, в бороде заметны серебристые волосы. Выражение лица такое, будто сейчас его будут фотографировать в полицейском участке за правонарушение. Студенты на тропинке, замечая его хмурый вид, пытались держаться от него как можно дальше, насколько это вообще было возможно. Делейн была готова поспорить: губы отца были так сильно сжаты только потому, что он прилагал все свои силы, чтобы не расплакаться.

Неся на плече свою сумку и проглатывая гордость, она как можно незаметнее помахала на прощание родителям. И пока Делейн шла, она старалась не наступать на тени, отбрасываемые на асфальт, словно маленький ребенок, который перепрыгивает через расщелины на плитках – «На трещину встанешь, маме спину сломаешь». С каждым шагом в ее голове все громче проигрывалась детская считалочка. Родители поддерживали ее так, будто они зрители на стадионе Фенвей. Тени охлаждали и омрачали. Она все меньше чувствовала себя студенткой, которая только поступила в колледж, больше, как ребенок, идущий в детский сад с ланч-боксом в руках.

Это было, как она полагала, прогулкой по краю длинной темной полосы, сложно было винить ее родителей. Хрупкая и часто болеющая, она побывала на волосок от смерти еще до того, как научилась читать. Девочка попала на больничную койку, где мигал свет и шумели приборы, она вынырнула из каталептической темноты, только чтобы узнать, что слух больше не вернется. Делейн осталась наедине с тишиной в своей голове, с шепотом теней у ее ног и отчетливым ощущением, что она разбита внутри.

И с каждым тихим днем с тех пор к ней относились сугубо бережно, как к хрупкой посылке.

Она была честна сама собой, никто никогда не ожидал, что Делейн Маейрс-Петров пойдет в колледж. Доход ее родителей был скромен: таким можно оплачивать свет, а не покрывать оплату за обучение. Свободные духом, они проводили свои вечера, бронируя места на выступлениях устной поэзии в местных инди-площадках, а дни – отвозя Делейн к Волденскому пруду, чтобы она попрыгала по камням у воды. Они не вдумывались в смысл таких вещей, как капитализм, складывание постиранного, чистого, выглаженного белья и научные учреждения.

Маленькая, хрупкая Делейн как яблоко не просто далеко упала от яблони семейного дерева. Ее яблочко было подобрано пасущимся оленем и перенесено через поля и луга, оставлено далеко-далеко. Пока ее родители отрицали саму концепцию высшего образования – «Это просто дорогой кусок бумаги, Лейни. Он тебя не определяет», – большего она не хотела. Она хотела планов, свободы и обещанных возможностей, которые можно было получить от высшего образования.

Хотела получить шанс, чтобы доказать, что она не сделана из стекла, она гораздо крепче этой материи.

Она хотела, чтобы ее что-то определяло. Не невозможность слышать и тишина в ее голове, не страх темноты – она желала, чтобы ее определяли ее достижения. Не то, что она неспособна сделать, а то, чего она добилась.

Поэтому в ту минуту, как ей стукнуло восемнадцать лет, она зашла в интернет и подала заявку на стипендию. Вступительные экзамены были сложными и заняли целую неделю. Они оценивали психическое и физическое состояние, индивидуальные способности, а также нужно было заполнить много разных зловещих форм. Как только были обработаны результаты, они помогли определить ее место и на каком факультете ей бы было лучше всего учиться.

А нужная финансовая поддержка пришла с одним нюансом. Ее обучение будет полностью спонсировано при условии, что она согласится учиться на факультете, на который ее распределят.

Родители Делейн явно сомневались в принятии ее решения, но у них было отвращение к дисциплинарным разговорам, а это означало, что они никогда бы не стали вмешиваться и навязывать свое мнение. «Лейни, – говорили они, – если диплом – это все, что ты хочешь, существует множество онлайн-программ с доступной нам оплатой. Кроме того, они будут удовлетворять все твои потребности. Там нет никакой планки. Тебе ничего и никому не нужно доказывать».

Но Делейн хотела доказывать.

Не только другим людям, но и себе. Всю ее жизнь к ней относились бережно, отгораживали и отдаляли от внешнего мира как предмет, который поставили на самую высокую полку, но Делейн не хотелось быть им и собирать пыль. Стекло, как она знала, было ужасно легко сломать, но давление, которое оно могло выдержать, было огромным. Она хотела узнать, каков лимит ее возможностей, даже если для этого нужно было получить пару швов. Делейн хотела получить шанс начать все сначала и самой определять, какая она, быть кем-то другим.

Кем-то, кто бы смог покорить мир в одиночку.

Кем-то, кому было бы не восемнадцать, кем-то, кто бы не боялся темноты.

В первый день экзаменов она и еще три сотни полных надежды абитуриентов провели утро запертыми в эхо-камере публичной школьной гимназии. Она ощутила, как она часто это чувствовала в больших пустых пространствах, как по спине вниз побежали мурашки, а в глазах начало темнеть.

Ее плохой привычкой была персонализация темноты. Она представляла ее беспокойной, такой, какой была Делейн, когда ей было немного одиноко и не хватало друзей. Она боялась того, как темнота притягивала ее взгляд, как она накрывала ее, словно прилив. Пока наблюдатель объяснял правила, которые она не могла слушать, девушка царапала себя остро наточенным карандашом и прикладывала максимум усилий, чтобы не таращиться на темные уголки комнаты, в которой она сидела.

На второй день тестирований поступающих по одному вызывал маленький мужчина в крохотную комнатку, где их усаживали на стул из полипропилена со сломанными ножками. Там темнота веяла холодом и была ужасно близко. Ее ноги утонули в ней, как в неглубоком маленьком бассейне. Темнота обвила ее, как счастливая кошечка.

«Привет, – в ее воображении поздоровалась с ней темнота. – Привет, привет».

Интервьюер напротив нее пристально рассматривал Делейн и задавал ей кучу никак не связанных вопросов. Делейн расположилась на краю стула и прилагала все усилия, чтобы читать по губам, которые располагались под бахромой усов. Она ударила себя за мысли о мурчащих тенях.

На третий день Делейн решила сменить свой тупой карандаш на острозаточенный, когда наблюдательница назвала ее имя: «Делейн Майерс-Петров? – Несколько любопытных студентов подняли свои головы. – Выйдите со мной в коридор». С горящими ушами, она проследовала за тощей женщиной из спортивного зала в ментолово-зеленый коридор, где колоннами стояли шкафчики для вещей. Хлопок пожарных дверей заставил ее заскрипеть зубами.

«Собирайте свои вещи, мисс Майерс-Петров, – сказала наблюдательница. – Здесь вам больше делать нечего».

Исключение было, как удар исподтишка. Делейн очень хотелось дать сдачи. Она была готова сопротивляться. Но ее воспитывали не для того, чтобы идти до конца, она последовала указу наблюдательницы и вернулась в аудиторию, где забрала свои вещи. В тот день она лежала в кровати и прокручивала в голове все свои действия, пытаясь понять, где же она совершила ошибку. Когда сгустились сумерки, она почувствовала, как темнота в ее комнате укоризненно цокнула ей, а глубоко в груди начал надуваться шарик из стыда.

Может быть, она неправильно ответила на вопрос.

Может быть, им не нужна абитуриентка, которая не может слышать.

А может, они подумали, что она слишком странная, девушка, которая сторонилась темноты.

А затем. Затем. В одно ничем не примечательное утро вторника Делейн нашла письмо в почтовом ящике. Это был конец апреля, влажные дни тянулись бесконечно. Она забилась в уголок рядом с почтовым ящиком, с онемевшими от переживаний пальцами, и оторвала треугольный клапан конверта с надписью «Комитет грантов и стипендий», с печатью и подписью.

Мисс Делейн Майерс-Петров,

Поздравляем вас с великолепными результатами проделанной работы. Вы являетесь обладателем нашей стипендии для нуждающихся студентов. Благодаря вашим уникальным способностям комиссия решила, что ваши таланты лучше всего пригодятся на кафедре неоантропологии. В связи с этим вы приняты в университет Хау школы Годбоула на факультет неоантропологических наук. Стипендия будет направлена напрямую в университет, она может быть использована только для оплаты учебы, налогов и покупки учебников.

Ожидаем вас увидеть утром первого сентября в здании Годбоула, аудитория Б. Более подробную информацию о вашем зачислении можно прочитать на студенческом портале. Пожалуйста, при входе на сайт прикрепите документы, удостоверяющие личность. Если у вас остались какие-либо вопросы, пожалуйста, свяжитесь с отделом кадров, номер указан ниже.

В конце письма была подпись члена совета директоров. Долгое время после прочтения письма она стояла под дождем. Делейн слышала о Годбоуле, все о нем слышали. Это была невероятно престижная, но довольно-таки противоречивая программа для тех, кто увлекался оккультизмом.

Это все обман и дымовая завеса, – гласил комментарий под слитым видео, где студент Годбоула скользил между мирами. – Любой человек, имеющий ноутбук, может понять, что это монтаж. Эти студенты участвуют в мошенничестве.

Видео выглядело, как сцена из сериала «Сумеречная зона». На другом видео студент стоял прямо и уставился куда-то за камеру, ожидая подачу сигнала. Затем он кивнул и сделал шаг вперед. В этот момент его проглотило небо. Воздух раздвинулся перед ним, словно вода. Студент больше не появлялся.

«Уникальные способности» – так было написано в ее письме.

Люди использовали много прилагательных, чтобы описать Делейн все ее восемнадцать молчаливых лет. Бедненькая Делейн, которая стала больной в слишком раннем возрасте. Трусливая Делейн, все еще спит с включенным светом. Хрупкая Делейн, которой постоянно нужна нянька.

Но способная Делейн – это было что-то новое. Ей подходило это, как будто бы новенький свитер, который как раз ей по размеру.

И вот в один восхитительный день в сентябре она собрала свои вещи и ушла. Она ушла покорять мир и, может быть, кого-то еще. Доказывать, что она может все.

Делейн глубоко вдохнула и сделала шаг вперед, тень последовала за ней.

Университет выглядел как все, что она хотела. Сентябрь был создан для реализации, как кирпичи и книги, как новые начинания. Запах в сентябре был прекрасным: свежескошенная трава и петрикор, кофейная гуща и ваниль, а также едва заметный осенний аромат кислых яблок.

На дальнем краю площади возвышалось здание Годбоула. Внушительный стеклянный монолит, сверкающий на свету, как бриллиант, – структурное несоответствие среди аккуратных рядов кирпича, увитого плющом.

Даже здесь ирония не покинула ее. Стеклянная девочка, предназначенная для стеклянного дворца.

Прохлада ранней осени исчезла, как только Делейн переступила порог. Фойе было оформлено в минималистичном стиле и предназначено для эстетики. В центре комнаты на гладком мраморном стенде возвышалась бесцветная цветочная композиция из каплевидных гиацинтов.

За окном начало опускаться солнце. Каждый стук ее ботинок по линолеуму раскалывал пространство поразительным шумом, словно раскат грома, и она, как всегда, не знала, усиливается ли звук только ее кохлеарным имплантом, или же все вокруг слышат это.

К счастью, поблизости, похоже, никого не было, только Делейн Майерс-Петров и бесконечная ослепительная белизна. Она не была уверена, нравится ли ей это. Остальная часть кампуса выглядела как старые деньги и книги, кирпич, плющ и ностальгия. Но Годбоул выглядел как будущее. Он выглядел как январь: мрачный и суровый.

Делейн завернула за угол, провожая взглядом свое отражение в стекле: высокие косички бледно-персикового цвета, черная блузка, обрамленная белым воротничком baby-doll, все в стиле панк и пастель. «Громкий», – как-то назвала ее наряд женщина, чье имя начинается на «Т». Громкий, чтобы компенсировать непреодолимую тишину. Если она была одна, это означает, что она опоздала, а опаздывать она не любила.

Впереди находилась пара лифтов, двери одного из них плавно закрылись. Делейн все хуже видела фигуру внутри – серый свитер и бордовый галстук, аккуратный блеск каштановых кудрей. Одинокий выразительный взгляд встретился с ее глазами через тонкую щель.

– Эй – крикнула она, ускорив шаг. – Можете придержать…

Двери с грохотом закрылись как раз в тот момент, когда она остановилась, еще немного – и они зажали бы ей нос.

– Придурок, – сказала она металлическим дверям и нажала на кнопку большим пальцем. Один, два, три раза для большей надежности. Делейн отступила назад, чтобы подождать, пока другой лифт спустится с пятого этажа, ощущая, как мимо нее стремительно пролетают секунды.

К ее полному ужасу открылся первый лифт. Внутри стоял незнакомец. Он прислонился к стене, опершись руками о поручень, круглый циферблат его часов мерцал на свету. Под глазами цвета кофе виднелись темные круги, ровный нос, лицо обрамляли бледные выдающиеся скулы. Его рот был похож на кинжал, он не улыбался. Тени прижимались к нему так, что казалось, будто они голодны – у них были зубы, а он был чем-то вкусным. Как будто все в нем притягивало тьму. Брови незнакомца сошлись при виде нее. Он выглядел, как ей показалось, удивленным.

– Лейн, – сказал он.

2

В день, когда Колтон Прайс воскрес из мертвых, он открыл глаза и увидел, что на него смотрит маленькая девочка. На дворе стояла вторая половина марта, белое небо было окаймлено деревьями. Девочка склонилась над ним, солнечный свет стекал по ее косам. В ее руке в варежке был зажат плоский камень, приготовленный для катания.

Он задыхался от холодного, грязного воздуха. Грязь, засасывая, тянула его за одежду. Вода из пруда липла к его коже. «Тише, – говорил он. – Тише. Тише. Тише.» Он не понимал: когда он умер, пруд был замерзшим. Зимняя толща, но не настолько плотная, чтобы выдержать вес двух мальчиков на коньках.

Пока он лежал на берегу, чувства медленно возвращались в его тело. Болела челюсть. Это была тупая, бьющаяся в сердце боль, которая усиливалась, когда дул ветер. Он был мертв. Он был мертв. В девять лет он мало что знал о смерти, но он узнал ее, когда она пришла за ним. Его сердце замедлялось, пока окончательно не остановилось. Он заметил, как потемнело в глазах.

Но сердце билось, стучало под его костями. И была маленькая девочка, излучающая радугу. Радужные чулки. Радужные варежки. Радужные бантики. Он был жив, жив, жив, а девочка смотрела на него глазами совы, пристально и подозрительно.

– Ты мальчик, – прошептала она. – Или ты тень?

Его грудь вздымалась в ответ. Вода в его легких была на вкус как грязь. Он перекатился на бок, откашливаясь и отхаркиваясь. Вода брызнула на лицо. Грязь хлюпала. Подняв голову, он увидел, что маленькая девочка присела на корточки и вода из пруда стучит по ее розовым резиновым сапожкам. Прядка одной косы щекотала ему челюсть.

– Вода слишком холодная для купания, – сказала она, как будто он по собственной воле плюхался в грязь. – Тебе нужно встать.

В лесу что-то треснуло. Хлопнула дверца машины. Испуганная сорока взлетела. Она пронеслась по воздуху с грохочущим криком. Женский голос пронесся сквозь заросли деревьев бальзама.

– Лейн? Лейни, не уходи.

Потом мужской:

– Она пошла вперед к воде. Не думаю, что она тебя слышит.

Девочка протянула руку и дотронулась варежкой до подбородка Колтона. Шерсть стала красной. Она протянула ее между ними для осмотра.

– У тебя кровь.

Колтон отчетливо осознавал неправильность своего положения. Небо было таким же. Деревья были те же. Пруд был тот же. Но воздух – воздух был теплее на несколько градусов. Он с ужасом подумал, что это не тот день, когда он провалился под лед.

– Лейн!

Девочка повернула голову.

– Мама, – позвала она. – Мама, я нашла мальчика в воде!

Осознание того, что Лиам пропал, защемило что-то глубоко в груди Колтона. Он перевернулся на живот и по-армейски пополз по грязи. Несколько секунд назад его брат был там. Вышел на лед вслед за ним. Он был уверен в этом.

«Лиам, – пульсировали его мысли, пока он копался в иле и отходах. – Лиам, Лиам, Лиам!»

– Подожди! – девочка бросилась за ним. – Что ты делаешь? Ты утонешь.

Она схватила его за руку, увлекая назад. Он рванулся к ней, задыхаясь и боясь. Он хотел отпихнуть ее от себя, но его рука сомкнулась на фиолетовом манжете рукава ее куртки. Привязь. Опора для рук. Он не мог заставить себя отпустить ее. Он чувствовал, как что-то тянет его, словно нить, намотанная на ребра.

Он не хотел, чтобы это снова завладело им. Вода темная и холодная.

Странное пульсирование в коже.

Непонятное ощущение, будто из его груди вынули какую-то частичку его самого.

Маленькая девочка смотрела на него, нахмурившись. Ее легинсы были в красную, оранжевую, желтую и зеленую полоску. Тонуть было холодно и мрачно, но каждая ее частичка была яркой, светлой, живой. Ее маленькая варежка обхватила его запястье. Шов был неровным, сделанным вручную.

– Не отпускай, – умолял он. – Не отпускай меня.

– Хорошо, – сказала она бесстрашно.

Он хотел заговорить снова, но когда он открыл рот, в его легких была грязь. В его пустой груди гудело, по костям пробегала тугая пульсация. Руки болели, как будто он тащился какое-то непостижимое расстояние. Где-то неподалеку он услышал звук бегущих ног. Он зарычал, задыхаясь, захлебываясь и очень, очень боясь, и все вокруг затихло, как в гробу.

Она стояла перед ним.

Лейн. Его Лейн. Был понедельник, и вот она. Было 10:40 утра, а она была там. Это было невозможно.

Но она была там.

Она была в четырех футах от него, и во второй раз за этот день двери лифта вот-вот захлопнутся перед ее носом. Он наклонился и нажал на кнопку, остановив их движение. Она наблюдала за ним с удивительной зоркостью. Она не двигалась. Ее щеки порозовели, взгляд широко раскрытых глаз был обрамлен темными ресницами. Лейн.

Как будто он знал ее. Как будто годы не сделали их чужими. Он был идиотом. Это не должно было стать сюрпризом. Он знал, что она будет здесь сегодня. Лейн. Его Лейн. В его школе. В его личном пространстве. На его непосредственной орбите. Он был проинформирован о ее скором прибытии заблаговременно. Предупредили, на самом деле.

«Это случилось. Девочка Майерс-Петров была принята на программу. Она начнет в сентябре. Ты будешь держаться от нее подальше, Прайс, ты понял?»

Он снова нажал на кнопку. Двери загремели на своем пути, как пони у ворот. Поскольку ему нужно было что-то сказать, он спросил:

– Вы планируете сегодня войти в лифт?

Он хотел, чтобы это прозвучало радушно. Вместо этого напряжение от удивления лишило его такта. Его фраза прозвучала, как удар клинком. Она моргнула и протиснулась мимо него, вздернув кончик носа. С большей силой, чем, по мнению Колтона, того заслуживала ситуация, она уперлась в соседнюю стену.

«Это к лучшему», – подумал он с досадой.

Она выросла за эти годы. Ничего удивительного, но, ее вид шокировал его. Именно это и происходило с людьми. Земля менялась, годы сменялись, и она тоже. Ее вид сейчас противоречил его воспоминаниям. Так долго она существовала только в его голове. Застыла такой, какой он ее запомнил.

Теперь в ней не было ничего детского. Все на ней было смелым и темным. Юбка была из серого плиссированного материала, белый воротничок рубашки с зубчиками был застегнут в области горла. Все остальное было черным, вплоть до темного матового цвета губ. Волосы она заплела в две высокие косички. Как будто собиралась на конвенцию комиксов, а не в класс. Как будто это был косплей Лиги плюща, а она была Уэнздей Аддамс. Бело-русые переливы на концах становились бледно-фиолетовыми.

Этот цвет напомнил ему о пальто, которое она носила.

То самое, которое он сжимал в кулаке, когда глотал воду.

– Еще одно фантастическое оскорбление – «жаба с большой спиной», – сказал он, потому что она поймала его взгляд. Лифт пришел в движение. – Вместо «придурок», я имею в виду. У него есть много плюсов. Оно шекспировское. Уникальное. Стильное, но все же грубое.

Он не должен был с ней разговаривать.

Он знал это, но все равно не мог удержаться от того, чтобы слова не вырвались из него.

– Лично мне больше нравится «кусок дикого уродства».

Она смерила его испепеляющим взглядом.

– Думаю, я буду придерживаться слова «придурок».

Мгновенно что-то в его груди опустилось. Лифт был тесным и зеркальным со всех сторон, а Лейн смотрела прямо перед собой, делая вид, что не обращает на него никакого внимания. Это была уловка. С того места, где он стоял, ему было хорошо видно, как она изучает его отражение. Лифт поднимался между этажами, скрипя и звеня роликами. Колтон посмотрел на часы. Время было 10:42. Утренний семинар должен был начаться в 10:45, а это означало, что он опоздает. Он ненавидел опаздывать. Выдохнув, Колтон откинул голову назад к стеклу. По мере того как он делал это, юноша обнаружил, что Лейн молча разглядывает его. Ее лицо окрасилось в цвет слоновой кости. Взгляд упал на сапоги.

Лифт резко остановился, и Колтон боролся с растущим желанием ослабить галстук.

Перед ними с грохотом распахнулись двери, показав знакомое лицо. В горле Колтона застыл комок, когда Эрик Хейс шагнул в лифт, втискиваясь из-за своего внушительного роста в и без того небольшое пространство. Взгляд, которым он окинул Колтона, заставил его почувствовать себя так, словно его поймали с руками в штанах. В груди поднялась волна возмущения.

– Прайс, – сказал Хейс, наклоняясь для приветствия, которое было наполовину рукопожатием, наполовину объятием. Он был широкоплеч, чернокож и строен, как атлет, а его обезоруживающая кривая ухмылка предназначалась исключительно для Лейн. – Мне нравится твой галстук. Такое облегчение – знать, что лето вдали от дома не сделало тебя менее придурковатым. Кто твоя подруга?

– Не знаю, – солгал Колтон, потому что он не должен был ее знать, и они оба это понимали.

– Я Лейн, – сказала она. Девушка говорила с Хейзом, но смотрела на Колтона. Казалось, что она осмеливается сказать ему это снова.

– Люблю фиолетовый, – Хейс усмехнулся.

– Это очень смело. Не обращай на него внимания, – сказал Колтон, но она не обратила на это внимания.

Она улыбнулась Хейсу небольшой нерешительной улыбкой, от которой у Колтона защемило в груди. Он все еще не мог поверить, что она здесь. Маленькая радужная Лейн, которая держала его за руку. Почувствовав, что он смотрит на нее, она снова перевела взгляд на Колтона. На этот раз он не стал отводить взгляд.

Прошла целая вечность, прежде чем лифт остановился. Они добрались до своего этажа в нужное время. Колтон был уверен, что запас кислорода быстро уменьшался. Он снова сверился с часами. Было 10:45. Юноша уже должен был быть в аудитории. Он не должен был произносить ее имя. Это утро выбивало его из колеи.

Она выбивала его из колеи.

Седьмой этаж Годбоула был таким же просторным и открытым, как и первый. Плитка была покрыта лаком до блеска. На белом возвышении в центре комнаты стояла огромная ваза с каплевидной цветочной композицией. Он сдался и потянул за галстук.

Впереди Лэйн неслась в сопровождении Хейса, она звонко шагала в черных ботинках.

– Уэнздей, – позвал он без предупреждения.

Он не стал больше произносить ее имя. Лейн. Лейн. Лейн. В холле Хейс и Лейн смотрели на него. Свет из театра рассыпался вокруг них золотыми каплями. Его осенило, что он так и не придумал, что сказать. Он хотел только предотвратить ее уход.

– Он говорит с тобой, – вмешался Хейс. Он все еще демонстрировал свою фирменную легкую ухмылку, хотя в его взгляде было что-то стальное.

Предупреждение. Напоминание. В начале этого года было установлено одно-единственное правило: не подружись с девочкой Майерс-Петров. Он знал это. Хейс знал это.

Делейн Майерс-Петров была под запретом.

Мысли Колтона завертелись, подыскивая, что бы такого умного сказать. Не найдя ничего путного, он смог выговорить только: «Ты опоздала».

Рядом с Лейни напряжение с плеч Хейса спало. Вид его облегчения разозлил Колтона. Он не был ребенком. Ему не нужен был опекун.

Засунув руки в карманы, он сказал:

– Я уверен, что ты читала учебный план, но четыре опоздания приравниваются к неудовлетворительной оценке. Это первое опоздание, что уже плохо. На твоем месте я бы не стал это повторять.

3

Делейн узнала имя Колтона Прайса, как только услышала его. «Прайс», – сказал Эрик, и паника накатила на нее, раскаленная, горячая и мгновенная. Летом она часами сидела в своей комнате, горела чайная лампа, остывал кофе. Она выучила все до последней строчки из учебного плана первокурсников. Делейн заносила в свой телефон сроки сдачи работ, отмечая цветом каждую, записывала в ежедневник предложения по проектам. Она запомнила имена всех ассистентов Годбоула, решив найти способ добиться их расположения.

До сих пор она была уверена, что ей это не удалось.

– Ух ты, – прошептала студентка, проходя мимо первого ряда сидений. – Как ты умудрилась получить прозвище от ассистента преподавателя Уайтхолла в начале семестра?

– Понятия не имею, – солгала она, чувствуя, как ужас нагревает ее кожу. Она не думала, что кто-то еще слышал их. За столом Колтон Прайс занялся разбором стопки бумаг. В обрамлении возвышающейся доски выпускник казался еще более внушительным, чем в лифте. Она не знала, как могла пропустить это. На вид он был всего на год или два старше, но строгий стиль одежды мгновенно выделил его среди остальных студентов. Свитер был только из химчистки, брюки – свежевыглаженными. Туфли были начищены до блеска, того же оттенка каштана, что и аккуратные завитки его волос. Только галстук сидел неровно.

Она выбрала место в нескольких рядах сзади, поднялась по лестнице и облокотилась на округлый корпус стола из фанеры. Прямо перед ней был взрыв рыжих кудрей. Локоны колыхались, волосы разлетались во все стороны. На Делейн смотрели яркие ореховые глаза. Она заметила лицо, усыпанное обилием веснушек.

– Привет. – Девушка была крепкого телосложения, опрятно одета: нарядную кофточку украшали рюши. На ее шее висел серебряный кулон в виде луны. – Между прочим, я думаю, что ты больше похожа на Харли Квинн, чем на Уэнздей Аддамс.

Настроение Делейн ужасно испортилось.

– Ты тоже это слышала?

– Дверь была широко открыта, Уэнздей, – сказала она. – Все слышали.

– Отлично. – Делейн сосредоточилась на том, чтобы вытащить ручку из сумки. – Меня вообще-то зовут Лейн.

– О, ну, ты невероятно похожа на Лейн. – Улыбка девушки была по-кошачьи острой, а взгляд проницательным. – Я Маккензи. Мне очень нравятся твои волосы. Тебе определенно не стоит их стричь.

– Я и не собиралась, – нахмурилась Делейн.

– Если вы закончили болтать, то можем приступать, – пронесся над ними прохладный тенор Колтона Прайса. Делейн готова была поклясться, что температура в комнате снизилась на несколько градусов. Взглянув в сторону передней части аудитории, она обнаружила, что Колтон прислонился к краю стола Уайтхолла, скрестив лодыжки и прижав ладони к поверхности.

Сразу наступила тишина, шелест бумаг затих. Через открытую форточку окна доносилось робкое пение птиц. Делейн почувствовала, как оно пронеслось сквозь нее, призрачное и ясное. По всей комнате в местах, куда не проникал свет, сместились тени, оседая ровным и тяжелым грузом на ковре с панелями.

«Это совершенно нормально, – сказал однажды ее родителям психиатр, – когда дети олицетворяют неодушевленные предметы».

Ей было восемнадцать. Восемнадцать. Тени были всего лишь тенями. Она закрыла глаза. Открыла их снова.

Взгляд упал на Колтона Прайса. Он выглядел впечатляюще: широкие плечи и осанка говорили о больших деньгах и высокомерии, передающемся по наследству.

Она назвала его придурком. Прямо ему в лицо.

Он будет оценивать ее курсовую работу, а она оскорбила его.

– Как и в прошлом году, – сказал он, – мои рабочие часы – вторник и четверг с шести до десяти вечера. Если это не срочно, я не хочу вас видеть. Если дело срочное, я все равно не хочу вас видеть, так что серьезно подумайте, стоит ли наносить визит, или лучше отправить электронное письмо, прежде чем прерывать мой вечер.

Это было встречено раскатистым смехом. Колтон не выглядел так, как будто он шутит. Он потянулся в карман и достал один пятак, поднес его к свету, пока он не заблестел серебром.

– Вы когда-нибудь видели фокус? – Монета пролетела между костяшками пальцев его левой руки и исчезла в мгновение ока с удивительной ловкостью. – Фокусник начинает фокус с того, что показывает зрителям что-то обычное. Что-то легкое для понимания. Может быть, это монета. Может быть, коробка. Может быть, это чистый участок неба. – Он поднял руку, теперь уже пустую. – Далее, – сказал он, – фокусник делает что-то необычное с этой обычной вещью. Если это монета, он заставляет ее исчезнуть. Если это коробка, он помещает в нее своего помощника. Если это небо, он проходит сквозь него.

Он встретился взглядом с Делейн и задержался.

– В конце концов, монета снова появляется там, где она была спрятана, в его рукаве. – Повернув запястье, он зажал монету между двумя пальцами. – Ассистент появляется из-за стены в ящике. Но небо? Фокусник не появляется вновь. Нет никакой иллюзии. Нет никакой ловкости рук. Он просто исчезает из одной реальности в другую.

По телу Делейн пробежала дрожь, и она могла поклясться, что Прайс это заметил. Его взгляд мгновенно устремился вдаль. Она была весьма рада, когда в комнате поднялась суматоха, подобно ветру, склонившемуся над полем из тростника. Сначала он пронесся над ней в виде моря неразличимых звуков. Диссонирующий шорох. Шепот белого шума. Потребовалось несколько медленных секунд, чтобы она поняла, что причиной потрясения был Ричард Уайтхолл, застывший в открытом дверном проеме.

Декан Годбоула был маленьким и сутулым, его глаза были закрыты очками в толстой оправе, а волосы напоминали аккуратный белый венец. Красная лампочка его носа сидела во вьющихся усах, которые, в свою очередь, закручивались вокруг нахмуренного лица. Он выглядел, подумала Делейн, как чей-то набросок того, каким должен быть профессор, вплоть до прямоугольных накладок на локтях.

– Встаньте с моего стула, мистер Прайс, – сказал он.

– Ваша очередь. – Оттолкнувшись от края, Колтон отошел в сторону, чтобы освободить место для Уайтхолла. Старому профессору потребовалось несколько томительных секунд, чтобы занять свое место. В это время комната наполнилась звуками движущихся тел. Зашелестели бумаги. Ботинки шаркали по ковру. Кто-то кашлянул. Поправив очки, Ричард Уайтхолл окинул взглядом полный зал людей.

– В этом году здесь аншлаг, – отметил он. – Мистер Прайс привнес в первый день свою неизменную театральность, я полагаю.

Приятное расположение профессора сразу же согрело Делейн. Постепенно холодок в комнате начал исчезать. Напряжение спало, и впервые с тех пор, как она вошла в стеклянную башню Годбоула, Делейн расслабилась в своем кресле.

В передней части аудитории Уайтхолл снял очки с лица.

– Мистер Прайс любит говорить о магии, – сказал он, – но я боюсь, что правда не так увлекательна. То, что мы делаем в этой комнате, – это не магия. Это инстинкт. И он находится здесь. – Он постучал двумя пальцами по стенке своей груди. – Это ощущение миров во время сердцебиения. Либо ты чувствуешь его, либо нет. Если ты пройдешь через дверь между реальностями, не понимая ее точной формы, ее режущих краев, то в лучшем случае ты никогда не найдешь дорогу обратно. В худшем – вернешься в гипсе.

В комнате воцарилась тишина. За окном клочья облаков низко нависли над солнцем. Из-за этого в комнате было много теней, как будто бдительная темнота могла подняться и обрести реальную форму. Как будто у нее могут вырасти зубы.

Сердце Делейн забилось быстрее.

Вздохнув, Уайтхолл принялся за чистку своих очков.

– Время, – сказал он, протирая очки карманным платком, – течет подобно реке. Время от времени сдвиги во временной шкале приводят к тому, что эта река раздваивается. Единый поток событий разделяется на ряд более мелких ответвлений – фрагментов бесчисленных реальностей. Такая мелочь, как камешек, может расколоть реку на две части. Так и самая, казалось бы, незначительная переменная может изменить всю траекторию человеческой истории…

Его голос был заглушен шорохом одежды, мимолетными обрывками шепота. На несколько секунд слова Уайтхолла стали непонятны. По всей комнате зашевелились тени, вытягивая свои конечности, словно подбодренные внезапным отлучением Делейн от мира. Они тянулись к ней темными, холодными пальцами. Раздался смех, и несколько студентов в аудитории закивали в ответ на неразборчивую шутку.

Запоздало улыбнувшись, Делейн бросила взгляд на Колтона и увидела, что он смотрит на нее. Она, сама того не желая, отметила, что его глаза должны были быть теплыми – карими, которые на свету превращались в жидкое золото. Вместо этого его взгляд был жестким и холодным. От его пристального взгляда у нее по спине пробежали мурашки. Ей хотелось, чтобы он смотрел куда-нибудь еще.

– Здесь, – сказал Уайтхолл, его голос стал более четким, когда в аудитории наступила тишина, – каждый из вас вступает в игру. Вы сделаете карьеру, изучая эти метафизические камешки, исследуя пульсацию, которую они создают во времени и пространстве. В Годбоуле вы проведете следующие четыре года, учась лавировать между мирами. Это не простое дело. Я советую вам по возможности обращаться за помощью к мистеру Прайсу, какие бы глупые угрозы он ни раздавал по поводу того, что вы отнимаете у него рабочее время.

Это было встречено учтивым смехом, тихим и немного неуверенным.

Уайтхолл сменил очки и сверился с часами.

– Совет директоров сказал мне, что это должна быть часовая ознакомительная беседа, но меня это не интересует. Мои требования были отправлены вам на электронную почту в день вашего поступления. – Он посмотрел на них с равнодушной улыбкой. – Если вы еще не сделали этого, обязательно прочитайте учебный план. Мы начинаем завтра.

Наступила тишина. Никто не двигался. Никто, кроме теней, дрожащих в своих углах.

– Он хочет сказать «уходите», – сказал Колтон, и в комнате начался переполох.

4

Когда Делейн была еще маленькой и предавалась дневным сновидениям, она заглянула в полуночную тьму своего заднего двора и увидела мальчика, который смотрел на нее в ответ. Его нос и рот были окантованы лунным светом, а на щеках, наоборот, застыла тень.

– Привет, – сказала она, и в быстро угасающей памяти ее голос прозвучал неправильно, глупо. Она знала, что должна бояться, – она всегда избегала темноты, но что-то в холодной бездне взгляда мальчика заставило ее застыть на месте. Он выглядел, подумала Делейн, таким же испуганным, как и она сама. Немного величественный, немного голодный, со вздернутым подбородком, исхудалым лицом, слишком длинными и тонкими руками.

Но когда ветер прошелестел по деревьям, он исчез. Там, где был его рот, остался лишь тонкий изгиб ветки. От его немигающего взгляда остались лишь пустые впадины вязов.

Некоторое время после этого темнота казалась не противником, а скорее союзником. Другом, с которым можно поиграть в одиночестве в тишине. Ее потянуло за тенью, как муху на блестящую паутину. Ее тянуло на самую верхнюю ступеньку подвала, где темнота просачивалась вверх по лестнице, как черная краска. Тянуло в лес в сумерках, где лунный свет играл между деревьями. Ее тянуло к зеркальному отражению в окне, где ночь прижимала к стеклу свое голодное лицо.

– Я вижу, что ты наблюдаешь за мной, – шептала она и чувствовала тошнотворный трепет. – Тебе тоже одиноко?

В эти дни она знала, что лучше не следовать за темнотой, куда бы она ни вела. Она знала, что у нее есть острые зубы, у Делейн остались шрамы, чтобы доказать это. Она была слишком внимательной к себе, чтобы верить в то, чего не могла увидеть и потрогать.

Это, как ничто другое, заставляет чувствовать опасность в Годбоуле.

Семинар Уайтхолла тем утром оставил ее равнодушной. Слабость в коленях, то, что она испытывала, когда смотрела на тени. В учебной программе не было ничего осязаемого. Было небо, слишком зыбкое, чтобы его потрогать. Были другие миры, слишком далекие, чтобы их увидеть. Это было похоже на манящую темноту, голодную и пристальную, которая только и ждет, когда Делейн подойдет достаточно близко, чтобы ее укусить.

Она знала о репутации Годбоула. Она знала, что ученые Университета Хау публиковали свои исследования в приватизированных анналах, знала, что они специализировались на изучении альтернативных исторических событий – потопление «Санта-Марии», третья мировая война, государственная медицинская помощь без открытия пенициллина.

Она знала, но не верила по-настоящему. Это было похоже на сказку – что в небе есть места, где воздух становится настолько густым, что по нему можно пройти. Более того, ей все больше и больше казалось, что это ошибка, что что-то в результатах ее анализов указывало на то, что она будет способна справиться с этим.

Маленькая стеклянная Делейн, которая никогда не покидала свою полку.

Она не любила ездить на метро, боясь не расслышать объявления на станциях. Она изо всех сил старалась не заказывать еду в буфете, боясь рассердить работников. Девушка, которая не могла одна проехать в метро или самостоятельно заказать холодную нарезку, была не из тех, кто шагает через прореху в небе.

И все же она была здесь.

Она больше не чувствовала себя такой способной.

Лежа на маленькой кровати в своем общежитии, она смотрела на пылающую стену от ночных светильников и думала, спит ли Колтон Прайс по-прежнему с включенным светом.

Почему-то она сомневалась в этом.

Перевернувшись на бок, она посмотрела через всю комнату туда, где на полу сидела ее соседка по комнате, скрестив ноги и свесив руки, положив ладони на колени. Океанский синий хиджаб Адьи Давуд струился по ее плечам лазурным платком, концы которого были заправлены в кремовый свитер. Теплый бежевый цвет ее овального лица поблескивал в свете ламп, золото выделяло выдающуюся дугу бровей, прямую линию носа. Ее глаза были открыты и не мигали, каштановый взгляд был устремлен в точку на среднем расстоянии.

На коврике для йоги перед ней лежало ручное зеркало из чистого серебра, ручка которого была украшена оловянными розочками. Хрустальный маятник лежал напротив зеркала, его плоскости отражали свет, улавливаемый серебряной струйкой цепочки ожерелья.

– Ты уверена, что тебе не мешает весь этот свет? – спросила Делейн, уже не в первый раз. Ее голос заставил Адью моргнуть, а взгляд соседки по комнате изменил фокус таким образом, что у Делейн волосы встали дыбом.

– О, привет, – радостно сказала она. – Я думала, ты спишь.

– Я не могу заснуть, – ответила Делейн, она на самом деле редко спала. Девушка не могла заснуть, когда тени сгущались у ее ног, а ночь обгладывала пальцы. – Я тебе чем-то помешала?

– Как, например? – Адья собрала свои принадлежности и поднялась на ноги. На них были разные носки: один розовый, другой желтый. – Вовсе нет. Все равно это была пустая трата времени.

Делейн подложила руки под щеку и смотрела, как Адья скатывает коврик обратно в цилиндрический мешок.

– Над чем именно ты работала?

– Над этим. – Адья протянула ожерелье между ними и посмотрела на крутящийся кулон. – Я провела весь день, пытаясь понять, как научиться скринить по команде. Я скачивала приложения, занималась медитацией, смотрела учебники по йоге. Ты знаешь, что есть классы, которые занимаются йогой с козами? Я не могу представить, как легко получить доступ к астральному телу, когда кто-то грызет твой носок.

– Прости, – сказала Делейн, проигнорировав слова о козах. – Что ты имеешь в виду под «скринингом»?

– Ну, ты знаешь. – Адья бросила ожерелье так сильно, что кулон звякнул о стол. – Заглядывать за завесу? Гадать?

Делейн покачала головой.

Нахмурившись, Адья взяла зеркало и наклонила его так, чтобы отблеск близкого ночника отразился в его поверхности.

– Это прозвучит безумно, но с тех пор, как я приехала в кампус, на периферии моего тела что-то застряло. Это похоже на зарождение ушной мигрени – просто эта бледная, бесформенная материя на краях моего взгляда. Я не могу ее увидеть, не могу четко, но я знаю, что бы это ни было, оно хочет, чтобы я посмотрела.

Делейн села в постели. Несмотря на ощутимое тепло в захламленном общежитии, она почувствовала внезапный холод. Вокруг ее кровати тени стрекотали, как кузнечики, отпугивающие хищника. Она не обращала на них внимания.

– И ты думаешь, что зеркало поможет тебе увидеть его?

– Я не знаю. – Адья опустилась на кровать. Дверь их спальни была приоткрыта, свет из коридора разливался по полу тонкой желтой полоской, а из соседней общей комнаты доносилась неразборчивая болтовня студентов.

– Мне нужно найти способ выходить из своей головы, – сказала она, – но до сих пор мне удавалось это делать только случайно. Обычно это происходит в середине припадка, но мой врач настоятельно рекомендовал не прекращать прием ламотриджина[1].

Делейн вспомнила, как смотрела в темноту и видела там лицо мальчика. О шрамах, которые все еще располагались на ее коленных чашечках, белых звездочках на коже, которые так и не зажили. Она мягко сказала:

– Может быть, тебе не стоит смотреть. Может быть, лучше не знать.

– Может быть. – Адья повертела в руках серебряную ручку зеркала. – Сегодня после занятий я поговорила об этом с профессором Уайтхоллом. Завтра у меня с ним супервизия. Надеюсь, он даст мне совет.

– Я бы на это не рассчитывала, – раздался голос из открытой двери.

Обернувшись, Делейн увидела в проеме рыжую девушку из класса, огненный хаос ее кудрей медно поблескивал в свете коридорных ламп. Адья нахмурилась и подтянула ноги под себя.

– Как долго ты там стоишь?

– Достаточно долго. – Маккензи, не дожидаясь приглашения, вошла в освещенную ночным светом комнату, обогнула покосившуюся башню из контейнеров для хранения и опустилась в кресло за столом Делейн. – Знаете пословицу «Кто не умеет делать, тот учит»? Ходят слухи, что это верно для Уайтхолла. Он ни дня в своей жизни не ходил по небу. Его чудо-мальчик делает за него всю тяжелую работу.

Делейн скривила лицо. «Чудо-мальчик?»

– Колтон Прайс, – сказала Маккензи, будто это было очевидно. – Я слышала, что Уайтхолл относится к нему как к богу, что объясняет, почему у него эго размером с планету. Какой-то второкурсник с соседнего ряда сказал мне, что Прайс может раздвинуть небо голыми руками, независимо от того, находится ли он рядом с линией лей или нет.

Делейн ждала, пока Адья задаст самый очевидный вопрос. Когда ее соседка по комнате замолчала, она спросила:

– Все ли в этой комнате знают, что такое лей-линия, кроме меня?

– Да, – ответила Адья, по-прежнему щурясь в зазеркалье. – А ты нет? – Глаза Маккензи потупились.

– Нет, – сказала Делейн, пораженная ее удивлением. – Моя мама была довольно нестандартной учительницей, но даже ее самые странные планы уроков никогда не касались оккультизма.

– Ах. – Маккензи закинула свои скользкие ноги на стол Делейн. – Стипендиатка?

– Да. – Это признание заставило Делейн почувствовать себя маленькой. Забравшись поглубже в кровать, она натянула рукава свитера на кончики пальцев. – Я начинаю жалеть, что согласилась ехать в то место, куда меня послали. Сегодняшний день заставил меня понять, насколько я отстала от жизни.

– Ты наверстаешь упущенное. – Адья поставила зеркало на кровать. – Подумай о линиях лей так: ты когда-нибудь видела продольную карту Земли?

– Конечно, – сказала Делейн.

– Это похоже на такую карту. Только там, где широтные и продольные линии используются как путевые отметки, линии лей – это сверхъестественные реки энергии. Воздух становится достаточно тонким, чтобы пересечь его только в тех местах, где концентрация энергии наиболее сильна.

– Если только ты не Колтон Прайс, – сказала Маккензи, осматривая поверхность своих ногтей.

– Предположительно, – поправила Адья. – Это просто слухи в кампусе. Сомневаюсь, что кто-то видел, как он это делает. Кстати, меня зовут Адья.

– Маккензи. Я как раз живу напротив.

– Кажется, я уже встречала твою соседку по комнате, – сказала Адья. – Она занималась на пуантах в холле.

– Та, что в костюме в виде зверька? Да, это Хейли. Мы с ней попали вместе в лотерею соседей по комнате. Она второкурсница, но не смогла найти ни одного человека, с который бы захотел жить с ней. Даже не представляю почему. – Маккензи наклонилась и ткнула пальцем в ближайший ночник – бледное скопление светодиодных грибов. – Что вы двое делаете здесь при полной темноте? Сейчас нет и десяти часов.

– У меня болит голова, – сказала Адья, что было почти правдой.

Делейн, в свою очередь, ничего не сказала. Она не хотела говорить им, что отчаянно нуждалась в компании. Не хотелось признаваться, что она уже подкрадывалась к студенческому обществу ночью и обнаружила, что общая комната наводнена звуками. Приглушенная акустика комнаты превращала разговоры в эхо, которое с шипением билось о ребристые потолки. Голова у нее гудела, а ее ответы запаздывали. Взволнованная, она убежала, как только смогла.

Не то чтобы это имело значение. Чем дольше она проводила время в компании своих новых однокурсников, тем больше ей казалось, что она единственная, кто всю жизнь прожил без истинного понимания сверхъестественного. Она не понимала таких вещей, как гадание и лей-линии. Она не могла видеть за завесой. Она не могла разорвать небо. Она даже не могла спать с выключенным светом.

Вероятно, когда придет время шагнуть сквозь небо, она не сможет сделать и этого. В другом конце комнаты Адья снова уставилась в зеркало, нахмурив брови. Маккензи внимательно разглядывала Делейн, опершись локтем на стопку книг, проводя острым ногтем по своей щеке.

– Ты справишься, – сказала она, когда молчание стало некомфортным.

– Прошу прощения? – замерла Делейн.

– Это то, о чем ты думала, верно? Сможешь ли ты переходить из одного мира в другой?

– Да, – призналась Делейн. – Но…

– У тебя получится, – повторила Маккензи. – Я выросла в Салеме. Мои мама и тетя – члены местного ковена. Они проводят чтения в задней комнате семейного магазина, который они купили исключительно из-за его близости к лей-линии. Я провела свое первое чтение для клиента, когда мне было шесть лет. Как только Годбоул открыл свои двери, я поняла, что буду поступать.

– Это должно быть подбадривающее напутствие? – нахмурилась Делейн.

– Нет. – Маккензи закатила глаза. – Я хочу сказать, что я подала заявление на раннее зачисление. Я прошла собеседование. Я написала потрясающее эссе. Но нет никаких гарантий, что у меня есть все необходимое, чтобы шагнуть между мирами. Многие кандидаты отсеиваются после первого семестра. А ты? Ты могла оказаться буквально где угодно, а стипендиальная комиссия определила тебя в университет Хау. Это значит, что-то внутри тебя подсказывает: твое место здесь. Может быть, в большей степени, чем все остальные.

Звук разбившегося стекла привлек внимание обеих. Адья стояла в центре комнаты, ковер вокруг ее ног был усеян осколками. Зеркало лежало лицом вниз, оловянные розочки блестели на свету.

– Простите, – сказала Адья, быстро моргая. – Просто в зеркале было что-то такое.

– Что-то, – повторила Делейн. – Лицо.

– Да, – сказала Маккензи, не впечатленная. – Твое. Ты смотришь в это зеркало с тех пор, как я пришла сюда».

– Не мое. – Адья отодвинула зеркало подальше от себя. – Это был мальчик. – От того, как она это сказала, от ее напряженного голоса у Делейн застыла кровь. Она снова подумала о ветхом дереве, о лице мальчика в темноте. О том, как он распался под порывами ветра, появился и исчез в мгновение ока. Она провела ладонями по руке, пытаясь вернуть тепло под кожу.

– Дело в том, – сказала Адья, все еще разглядывая ручное зеркало, словно ожидая, что оно отрастит клыки и бросится на нее, – я думаю, он умирал.

5

У Колтона Прайса был тщательно продуманный распорядок дня. Он выглядел так: шесть тридцать три. Утро. Среда. Он стоял в подвале своего пустого семейного таунхауса со штангой в руках и заканчивал последний подход. В плоском отражении настенного зеркала его черты лица были суровыми и бледными. Он моргнул, отгоняя мысли, и аккуратно положил гири на стойку для гантелей, разминая затекшее плечо.

Он просыпался каждый раз на рассвете в пять тридцать, без будильника, хотя все равно заводил его на всякий случай. По понедельникам, средам и пятницам он тренировался. По вторникам и четвергам – бегал трусцой. Вниз вдоль Шарля. Под обвисшими ветвями деревьев. После тренировки он готовил коктейль. Затем принимал душ под струей холодной воды в ванной комнате на третьем этаже, вода стекала по спине, а радио со своего места на мраморном столике транслировало классическую музыку.

Классическую, а не рок, кантри или топ-40, потому что он вырос на Генделе и Чайковском и потому что иногда, когда он был очень напряжен, инструментальная музыка была единственным, что снимало напряжение в его груди. Когда с этим было закончено, он одевался, заправлял постель с милитаристской точностью, которую требовала от него няня, когда он был еще маленьким и буйным, и спускался вниз, чтобы приготовить яичницу. Легкую, с цельнозерновым тостом и стаканом апельсинового сока.

Его распорядок дня был доведен до совершенства, и каждое утро он делал одно и то же.

Именно поэтому он знал, что это необычное утро.

Откуда он это знал, неясно, но с тревожной ясностью понимал, что что-то должно произойти. Он чувствовал, как время утекает из-под его ног, слегка покачиваясь, как будто оно тоже не знало, что делать с переменами. Термостат выключился, и в подвале стало прохладно. На его коже выступил холодный пот. Он не взглянул на часы. Знал, что сейчас шесть тридцать семь.

У него всегда было потрясающее чувство времени. Когда Колтон перемещался между мирами, ему казалось, что он набирает в рот воды. Его легкие были полны и тяжелы, тело холодело. Ноги пронзали иголки, делая их бесполезными, пока он не перейдет на другую сторону. Считал секунды. Страх перед каждым бесконечно малым тиком. Гиперосознание того, как долго он не дышал.

Это был прискорбный результат утопления.

Он надел свою толстовку и хлопнул в ладоши раз, два, три раза, чтобы согреться. Его кровь была ледяной в венах. В икрах жгло от воздействия молочной кислоты. Было шесть тридцать восемь.

Наверху раздался звонок в дверь.

Слишком рано для гостей. Что-то в нем сжалось. Выключив свет, он поднялся по лестнице, перелетая по две ступеньки сразу, зашел в фойе и распахнул дверь, чтобы впустить незваных гостей.

На пороге стоял Марк Микер, потный под своей холщовой курткой. Микер был маленьким и жилистым, склонным к нервным тикам и чрезмерному размахиванию руками. Выпускник Годбоула напоминал Колтону крысу – одни подергивания и усики. В целом безобидное, но такое существо, которое с радостью полакомится вашими останками, как только представится возможность. Поскребывая ногами по коврику, Микер шагнул внутрь, не дожидаясь приглашения.

– Ну конечно, – сказал Колтон, засунув руки в карманы, – проходи.

– Небо сегодня странно пахнет. – фыркнул Микер в ответ. Он потянул за край своей кепки. – Как перемены. Ты чувствуешь запах?

– Нет, – ответил Колтон, хотя и почувствовал его.

– У Апостола к тебе претензия, – сказал Микер, проведя пальцем под носом.

– Мне все равно, – уперся плечом в стену Колтон.

Микер оскалился, широко расставив руки в позе «ты что, издеваешься надо мной». Это была их обычная рутина. Микер заикался. Колтон послушно играл роль скалы, непреклонной и холодной.

– Тебя должно это волновать, – сказал Микер. – Поскольку он держит твои яйца в руках. – Колтон снова почувствовал, как его тянет в глубине души, как земля ускользает из-под ног. Если бы Лейн была здесь, он бы спросил, что она слышала, о чем шептались в углах. Но тени в комнате складывались в особенно грозные узоры, которые подчеркивало восходящее солнце, а Лейн была где-то в кампусе, возможно, втыкала булавки в куклу с его именем.

Эта мысль заставила его нахмуриться, а нахмурившись, он заставил Микера сильнее сжать руки.

Часы на запястье Колтона пискнули: ненужное напоминание; он знал, что уже шесть сорок пять, и сказал:

– Самое время для моего коктейля.

– Что? Прямо сейчас? – вытаращился на него Микер.

– Пойдем. – Колтон направился по коридору, шаркая носками по мрамору. – Или не иди. Мне все равно.

Кухня была широкой и светлой, выложенной черно-белой плиткой. Он достал из холодильника запотевший пакет молока и отмерил три чашки в блендер. Затем последовали остальные продукты, выложенные в аккуратном порядке: половина ложечки протеинового порошка; замороженная клубника с бананом, нарезанным тонкими круглыми кружочками, ложка капусты. Микер достал из внутреннего кармана пальто свернутую папку из манилы и расправил ее на столешнице. Колтон посмотрел на нее боковым зрением.

– Что это?

– Это… – Микера перебил звук жужжания блендера. Они смотрели друг на друга через всю кухню, пока блендер превращал замороженные фрукты в жидкость. Колтон убрал палец с кнопки. Звук исчез.

– Извини, – сказал Колтон, совсем не чувствуя сожаления.

– Это отчет о вскрытии Перетти, – возмущенно закончил Микер. – Небольшое домашнее задание для тебя.

Телефон Колтона пискнул, сигнализируя о приходе сообщения.

– Не интересует, – сказал он, проигнорировав файл и посмотрев на свой сотовый.

– Не по желанию, – ответил Микер.

– Все по желанию.

Сообщение было от Хейса. Колтон засунул телефон обратно в карман спортивных шорт.

– Так уж получилось, что сегодня мне не хочется выполнять работу Апостола.

– Никто не спрашивал о твоих желаниях, Прайс. – Улыбка Микера была такой же дерганой, как и все остальное в нем. – Ты сделаешь то, чего от тебя ждут.

Колтон прислонился к стойке и сделал глоток своего коктейля. Он не оставил блендер включенным достаточно долго, и консистенция была слишком густой.

– Я не мальчик на побегушках.

– Верно, – согласился Микер. – Ты вообще не мальчик, ты маленький засранец. Возьми это. Просмотри все. Посмотри, не сможешь ли ты понять, почему эти идиоты все время оказываются мертвыми. Апостол ждет от тебя звонка сегодня вечером.

Когда он ушел, Колтон допил свой коктейль и поднялся наверх, чтобы принять душ. Из колонок доносился «двадцать четвертый каприс» Паганини, скрипичное соло вызывало дрожь в ступнях. Он не позволял себе думать о папке. Вместо этого он думал о звуках, которые издавали тенистые совы, далеко за пределами его способности слышать их.

Закончив, он насухо вытерся полотенцем и включил новости. Репортер с мрачным лицом стоял в центре кадра и рассказывал о последней в череде смертей туристов в Иллинойсе. Новой жертвой стал студент по имени Джулиан Гузман. Американский пловец. Отличник учебы. Любимец друзей и семьи. Его нашли на обочине Чикагского шоссе, тело было размозжено, как убитое на дороге.

Колтон не знал, что он почувствовал от этой новости. Опустошение? Раздражение? Страх? Джулиан Гузман, выпускник Годбоула, обладал удивительной способностью находить двери между мирами. Одно дуновение, и он улавливал любые разрывы в атмосфере, как кровная гончая. Однажды, на втором курсе, Колтон спросил Гузмана, чем пахнет поредевшее небо.

– Серой, – ответил Гузман. – Серой. Это не роза, чувак. Эта хрень воняет. – По телевизору мрачная женщина со слишком большим количеством зубов смотрела прямо в камеру и объясняла, как Гузман истек кровью и умер на тротуаре, где его обнаружили.

Колтон задумался, медленно ли истекают кровью. Ведь утопление требует большего времени.

Он помнил, как проваливался под лед, как холод терзал его кожу. Анестезирующий ужас от того, что он проснулся на несколько дней позже, чем ожидал, под утро, которое было на несколько градусов теплее. Властную ауру маленькой девочки, всю в радуге.

Родители почти не смотрели на него, как только он получил медицинское разрешение вернуться домой. Он знал, что они винят его. Маленький Колтон Прайс, вечно опаздывающий. Всегда попадал в переделки. А Лиам, обязательный старший брат, всегда был рядом, чтобы вытащить его.

Ему не удалось вытащить Колтона из пруда.

Сера и песок. Тени и лед. Утонувшие мальчики и фунт плоти. Один ужасный несчастный случай за другим. Наследие Годбоула строилось на костях.

Колтон выключил телевизор. Было семь тридцать.

Он проверил свой телефон и открыл сообщение от Хейса. Оно было кратким: «Ты видел новости сегодня утром?»

«Да, – ответил он, – только что видел».

Входящий ответ мгновенно пискнул: «Похоже, Гузман выбил мяч. Кто из нас на площадке?»

Это была шутка, но она оставила его равнодушным.

«Костопулос», – ответил он.

Отложив телефон, Колтон оделся в одежду, которую погладил и разложил для себя накануне вечером. Он сел на край кровати и натянул носки, стараясь не думать о смерти. Тишина в его комнате была всеохватывающей. Тишина в доме грозила поглотить его целиком.

Позже утром он пришел на семинар первокурсников в Уайтхолл и обнаружил, что Лейн уже там. Еще одна перемена. Еще одна неполадка в его распорядке. Он остановился в открытой двери, застигнутый врасплох ее присутствием. Она была одета во все черное, волосы – цвета водопада, и в течение нескольких секунд Колтон не мог понять, какие инструкции он должен был выполнить. Он должен был быть в классе за пятнадцать минут до прихода учеников. Он должен был держаться подальше от Лейн. Он не мог подчиниться одному указанию, не отказавшись от другого.

Его убедил кофе. Латте стоял на краю стола, пар еще поднимался от его белого бумажного стаканчика. Он понял, что напиток – это предложение о перемирии. Колтон не хотел принимать его. Он не мог принять его. Но поджать хвост и спрятаться в другом месте до начала занятий было слишком трусливым поступком. По его мнению, в интересах обоих было, чтобы он вообще никак не реагировал.

Он почувствовал пронизывающую боль под ребрами, как только переступил порог. Физическое напоминание. Реакция Павлова. Он не ожидал, что прямое неповиновение будет ощущаться так осязаемо. Подавив стон, он направился к столу.

Зажав ручку между зубами, Лейн не поднимала глаз от своего планшета. Она выглядела полностью поглощенной чтением, Колтон не был уверен, слышала ли она, что он вошел, или это было частью ее грандиозного плана – сделать вид, что его не существует.

Он получил ответ, как только занял свое место.

– Сегодня я пришла вовремя, – проговорила она слишком тихо для зала с ковровым покрытием. Как будто не была уверена, насколько громко ей нужно говорить, чтобы быть услышанной. Как будто она беспокоилась, что ее голос займет слишком много места. Она сидела, скрестив ноги, один черный ботинок раскачивался в воздухе, как маятник.

– Ты рано, – поправил он, отрываясь от ноутбука. – Это пустая трата твоего утра. Что не принесет тебе никаких баллов. В Уайтхолле не выдают призы за то, что ты первая вошла в дверь.

Она метнула взгляд в его сторону. Просматривая электронную почту, он изо всех сил старался не встречаться с ней взглядом. «Возможно, – подумал он, – если ему удастся выглядеть убедительно поглощенным своим делом, она потеряет интерес». Вместо этого ее взгляд задержался. Он закрыл один браузер и открыл другой, бесцельно пролистывая входящие сообщения. Сила ее пристального взгляда пронзила его насквозь.

– Могу я спросить тебя кое о чем? – вдруг сказала она.

– Это связано с курсовой работой? – он удалил поддельный инвойс из папки спама.

– Нет. – Ее качающийся ботинок застыл на месте. – Не совсем.

– Тогда нельзя – сказал он, хотя был сильно заинтригован. – Мне нужно закончить несколько дел до начала занятий, а твои непрекращающиеся разговоры сильно отвлекают.

Он услышал, как она тихо пробормотала:

– Я бы не назвала это непрекращающимися разговорами.

– Что? – посмотрел он на свой ноутбук.

– Что?

– Ты что-то сказала?

– Нет, – солгала она, хмуро глядя на него.

– Хорошо. – Он позволил холодной улыбке проскользнуть по его лицу. – Пусть так будет и дальше.

В конце недели он засел в студенческом центре, его книги лежали на ламинате пустого конференц-стола. В залитом солнцем холле Лейн смеялась со своими подругами. Голова откинута назад. Глаза блестят. Реакция на что-то, сказанное рыжей, была запоздалой.

Он знал, что находится именно там, где не должен быть. Проверяет себя. Проверяет свои границы. Он ничего не мог поделать. Ощущение ее присутствия вызывало у него жжение. Колтон разрывался между желанием препарировать эту сверхъестественную боль в своих костях и желанием вырвать ее из себя. Каждый раз, когда она смотрела в его сторону, он думал о том, чтобы вырваться из этой реальности в другую. Содрать ее присутствие, как кожу.

Дома отчет о вскрытии лежал непрочитанным на кухонном столе. Звонки от Апостола оставались без ответа. Он знал, что так ему будет лучше. Он не мог позволить себе отвлекаться. Не сейчас, когда Перетти и Гузман мертвы. Не с Костопулосом, который в панике звонил ему ночью.

– Я не хочу уходить. Ты слышишь меня? Я больше не хочу этого делать.

Он знал, что рискует, и все же влечение к Лейн было сильным, пробирающим до костей. Он словно был мотыльком в темноте, а она – светом. Колтон знал себя достаточно хорошо, чтобы понимать: он будет продолжать лететь к ней, пока все вокруг не сгорит.

На стол упала книга, и он поднял глаза, чтобы увидеть Эрика Хейса, который садился на свое место.

– Больно? – спросил Хейс. – Быть таким глупым?

– Я просто работаю над статьей, – возразил Колтон.

– Ты учишься в Хау уже четыре года и ни разу не соизволил сделать домашнее задание в присутствии младших курсов. Даже когда ты сам был одним из них. – Хейс сбросил рюкзак и с грохотом опустился на сиденье рядом с ним. – Я не хочу, чтобы мне приходилось нянчиться с тобой, парень. Не заставляй меня этим заниматься.

Колтон снял очки и опустил круглую проволочную оправу на открытые страницы учебника. У него еще не болела голова, но за глазами появилось давление, которое говорило о том, что позже у него будет адская мигрень.

– Я не делаю ничего плохого.

– Может быть, пока нет, – сказал Хейс, – но у тебя есть этот взгляд.

– Взгляд, – категорично повторил Колтон.

– По-настоящему безрассудный взгляд. – Хейс открыл крышку своего стакана и сделал глоток. – Мне нужна твоя голова. Двое из наших парней выбыли из игры в Чикаго. Третий пропал без вести. Если Костопулос провалится, кто следующий? Я? Ты?

– Это буду не я, – сказал Колтон, потому что это была правда. Колтон знал это. Хейс знал это.

– Да, – Хейс выдохнул беззлобный смешок. – Ну, я чертовски уверен, что не хочу умирать. Сегодня утром я нашел в сети слитую фотографию Гузмана. У него из ушей буквально вытекало дерьмо.

– Мозговое вещество, – поправил Колтон.

Опираясь локтем на стол, Хейс ткнул пальцем ему в лицо.

– Тот факт, что ты можешь произнести эти два слова вместе, не вздрогнув, просто отвратителен. Ты ведь знаешь об этом, верно?

– Мы знали, во что ввязывались, когда поступали. – Колтон сжал переносицу.

– Правда? – Хейс оглянулся через плечо, туда, где Лейн и ее друзья начали собирать свои вещи. Книги запихивали в сумки. Руки засунули в пальто. Кто-то засмеялся, звук был высоким и чистым. Оглянувшись на Колтона, он сказал: – я не думаю, что ты это знал.

– И что это значит?

– Это значит, что прошла всего одна неделя учебы, а ты уже бегаешь за ней, как грустный пес. Эта штука сильнее тебя, Прайс. Так что сделай мне одолжение и начни выполнять приказы, пока ты не испортил все для остальных.

Предупреждение прозвучало в пустоту. И в любом случае это не имело значения.

Мать называла его твердолобым еще когда он был маленьким и противоречивым, когда он выбирал синий грузовик, если кто-то предлагал ему красный. Она не боялась смотреть ему в глаза. Колтон настаивал на том, чтобы забраться на самые верхние ветви старого клена в парке, если Лиам говорил ему, что он слишком маленький.

Как решительно он стремился приблизиться к Лейн, когда ему говорили держаться от нее подальше.

6

Профессор философии Делейн была неулыбчивой женщиной с копной рыжих волос и аурой, похожей на птичью. Ее лицо казалось бесконечно строгим, с плотно сжатыми губами, из-за чего Делейн не могла понять, была ли ее преподавательница явно разочарована в ней, или это просто ее обычное выражение лица.

– Изучение фундаментальных истин требует сократовского подхода, – провозгласила профессор Бофорт, глядя на Делейн через широкое крыло своего носа. – Поэтому я ожидаю, что все мои студенты внесут свой вклад в дискуссию в классе.

– Я понимаю, – поспешила сказать Делейн. Кабинет, в котором они сидели, был ярко освещен и нелепо украшен цветами, полки заставлены бледными греческими бюстами. Две недели семестра, а Делейн уже назначала встречи, чтобы выпросить дополнительные баллы. Это было не очень приятно. – Дело не в том, что я не хочу участвовать. Просто мне трудно успевать за потоком обсуждения в классе.

Одна из тонко нарисованных карандашом бровей Бофорта выгнулась в драматическую дугу.

– Мне трудно в это поверить. Вы яркая, артикулированная молодая девушка. Мы с вами сейчас беседуем, и у вас замечательно получается. – Это было сказано как комплимент, хотя вряд ли таковым являлось. Делейн с трудом сдержала улыбку и неуверенно пробормотала:

– Спасибо.

Бофорт долго смотрела на нее, поджав тонкие губы.

– В любом случае, если вы чувствуете, что темп моих занятий оказался для вас слишком тяжелым, вы еще вполне можете отказаться от занятий. Вы ведь студентка, проходящая практику, верно?

– Да. – У Делейн заболел желудок.

– Я так и думала. – Бофорт провела тонкими пальцами по бумажному календарю на своем столе. – Получатели стипендий должны иметь средний балл 3,5, чтобы сохранять право на постоянную финансовую помощь. Участие составляет значительную часть вашей итоговой оценки. Если вы считаете, что не сможете найти в себе силы присоединиться к разговору, то я бы посоветовала вам тщательно пересмотреть свои перспективы.

– Я буду иметь это в виду, – сказала Делейн, изо всех сил стараясь не выдать дрожь в голосе. – Спасибо, что уделили мне время.

В коридоре Делейн стояла, прижавшись лбом к стеклу торгового автомата. Застрявший в катушках пакет с печеньем, который она выбрала, висел, не падая. Она повторно ткнула пальцем в кнопку. B-6. B-6. B-6. Печенье не сдвинулось с места.

Адья обещала Делейн, что ей не понадобится много времени, чтобы наверстать упущенное, но с каждым днем Делейн чувствовала все большее отставание. Дни сменяли друг друга, наполняясь переполненными аудиториями и приглушенной акустикой, звуками, которые отказывались встать на место, беседами, которые не поддавались осмыслению. Она записывала все, что слышала, но в итоге не получалось ровным счетом ничего – только частично сформированные концепции и незаконченные предложения, разрываемые то тут, то там сердитыми чернильными мазками.

Она сидела в студенческом центре и делала вид, что участвует в разговоре. Сидела в столовой и делала вид, что смеется над шутками Маккензи. Она чувствовала себя, как это часто бывало в людных местах, зажатой в ловушку на своей периферии. Одной ногой в мире бодрствования вместе со всеми, а другой – в тихом месте. В каком-то странном месте. Где безгранично одиноко. Без контекста, который служил бы якорем, звук пролетал между ее ушами, как пух одуванчика. Когда дни заканчивались, она тащилась обратно в аккуратный коридор общежития первокурсников, в беспорядочное убежище своей комнаты, и бросалась на кровать, чтобы унять головную боль. Ее мать все звонила и звонила, а она игнорировала ее, зная, что если ответит на звонок, то обязательно расплачется.

Маленькая хрупкая Делейн, всего пара недель в семестре, а уже сломалась.

Она не только не успевала по учебе. Каждое утро она просыпалась в предрассветной темноте и собиралась. Приходила в здание Уайтхолла, когда солнце только-только поднималось в небо. Она садилась в самом начале зала и расставляла ручки одну за другой в аккуратный ряд, а кофе «пожалуйста, не ненавидьте меня» ставила на тяжелый стол, стоявший на ковровом покрытии помещения.

Каждое утро Колтон Прайс появлялся как по часам: через пять минут после Делейн, за десять минут до начала занятий. Его лицо было искажено, как она могла предположить, отвращением. Он занимал свое место, не глядя на нее. Застегивал манжеты на рукавах, не разговаривая с ней. Он засовывал идеально наточенный карандаш за ухо и начинал критиковать работы. Кофе остывал, оставаясь без внимания. Это было сообщение без слов, но смысл его был ясен: «Извинения не принимаются».

Пока Уайтхолл просматривал слайды с презентациями по критической теории разнообразных наблюдаемых вселенных, Колтон Прайс перебирал бумаги и наблюдал за происходящим, его глаза были похожи на сдвоенные громовые шары, а на лице была неизменная хмурость. Делейн делала свои бесполезные записи своими бесполезными ручками и пыталась понять, что она могла сделать, чтобы вызвать у него такую глубокую неприязнь.

Конечно, его и раньше называли придурком.

Все еще опираясь на торговый автомат, она почувствовала, как ослабевает терпение другого студента прямо над ее плечом. Она не слышала, как он подошел. Она вообще не заметила его, пока он не пробормотал что-то себе под нос, голос был слишком тихим, чтобы его можно было разобрать. Ботинок заскрипел по кафелю. Вздох пронесся по ее шее.

– Ты можешь мне помочь? – услышала она его вопрос.

– Я не знаю. – Она дала автомату последний неуклюжий пинок. – Он съел мой доллар. Я думаю, может, он сломался.

Но когда она обернулась, там никого не было.

Через пятнадцать минут, когда она входила в фойе, кофе Колтона обжигал пальцы ее левой руки. В правой она сжимала блокнот, страницы которого, покрытые точечной сеткой, были раскрыты, чтобы показать большую нарисованную от руки бабочку. Накануне Уайтхолл читал лекцию о массовых последствиях эффекта бабочки в параллельных вселенных. Делейн провела большую часть занятия, превращая свои записи в каракули, с комком в горле. Теперь, разморенная жарой в залитом солнцем вестибюле, она тщетно пыталась расшифровать то, что смогла, до начала занятий.

Она была на полдороге к лифту, когда до нее донесся голос Колтона Прайса.

Уэнздей!

Ее охватила паника. Она развернулась, не предвидя его приближения, и врезалась прямо в серую шерсть и бордовый шелк. Кофе разбрызгался, обжигая белый нагрудник ее платья с оборками. Колтон отпрянул назад, тоже облившись, циферблат его часов подмигивал золотым светом. Несколько секунд они стояли, мокрые и испуганные, и смотрели на пустой стакан, упавший на пол между ними.

– Ой, – сказала она, когда мутный коричневый ручей пролился на бумажные крылья ее бабочки. Затем, поскольку она чувствовала, что должна сказать что-то еще, она добавила: – Я принесла вам кофе.

– Да, – сказал Колтон, осматривая повреждения. – Я заметил.

– Меня зовут Лейн, – пробормотала она.

– Что? – поднялись на нее темные глаза.

– Мое имя. Ты назвал меня Уэнздей, но я Лейн.

Он смотрел на нее секунду. Две. Кофе остыл у нее на животе, заставив почувствовать холод.

– Я знаю ваше имя, – сказал он. Затем добавил: – Уайтхолл хочет видеть вас в своем кабинете перед занятиями.

– Меня? Почему? – ужас охватил ее.

Но он уже отвернулся от Делейн, поднял упавший стакан и швырнул его в ближайшую урну. Она поспешила за ним, пульс участился, и Лейн невольно обратила внимание на слишком громкий звон каблуков. В лифте они вернулись к привычной схеме.

Колтон постукивал по циферблату своих часов, как будто они могли сломаться. Делейн полусерьезно посматривала на свои зашифрованные бабочкой заметки. Воздух между ними был совершенно неподвижен.

– А, мисс Майерс-Петров, – сказал Уайтхолл, как только она переступила порог его кабинета. Пространство было тесным и захламленным – единственное темное пятно, которое она видела во всем суровом, кристаллическом Годбоуле. Делейн сразу же поразилась его мозговой активности: очки, твид и вставки на локтях пиджака, он был изолирован в своем кабинете из темного красного дерева и богатых изумрудов. – Спасибо, что зашли. Мне очень хотелось поговорить с каждым первокурсником один на один. Как у вас идут занятия?

Делейн подумала о своей не слишком приятной встрече с профессором философии, об исписанных пробелах в тетрадях.

То, как она каждую ночь забиралась в постель с гудящей головой, одновременно боясь темноты и страшась рассвета.

– Хорошо, – солгала она, сознавая, что Колтон следит за каждым ее словом.

Уайтхолл поднял хрустящую папку и пролистал ее содержимое.

– В вашем деле сказано, что вы стипендиатка.

– Да. – Она старалась не смотреть на Колтона, на его блестящие кудри, блестящие туфли и блестящие часы. Он, вероятно, оплатил свой счет за обучение наличными. У него, вероятно, был средний балл 4,0. Он определенно не рисовал бабочек в своих тетрадях, не олицетворял темноту и не пропускал половину лекций.

За столом Уайтхолл продолжал просматривать свои записи.

– Вы, должно быть, отлично сдали экзамены.

– Не совсем, – призналась Делейн. – Мне не дали закончить вступительный тест.

Что-то в ее словах привлекло внимание Уайтхолла. В его взгляде промелькнула интрига, и он осмотрел Делейн так, словно увидел ее заново.

– Если вы не возражаете, у вас очень интригующий акцент. Я не могу его определить. Откуда вы родом?

Кровь Делейн застыла. Она действительно была не против, но не могла представить, что поставит декана своего факультета в неловкое положение, указав на это. Сжимая тонкий ремешок сумки, она ответила:

– Массачусетс.

– Ах. – Улыбка Уайтхолла затянулась. – А до этого?

У нее свело желудок. Прижавшись к открытой двери, Колтон наблюдал за ней, как акула, засунув руки в карманы.

– Ниоткуда, – ответила она, стараясь говорить так, как ее учили. Язык за зубами. Согласные четкие.

– Правда? – Уайтхолл звучал неубедительно. – Петров – интересная фамилия. Славянская?

– Да. – Она мысленно прокляла дрожь в своем голосе. – Но моя мама выросла в Новой Англии.

– И вы уверены, что нигде больше не жили? – уточнил Уайтхолл, как будто она могла неправильно вспомнить собственное детство. – А как же ваши родители?

– Она глухая, – вырвалось у Колтона, и оба взгляда устремились в его сторону. Дыхание Делейн перехватило в горле. Всю свою жизнь она танцевала вокруг этого слова, ужасно боясь вызвать у кого-либо беспокойство, ужасно боясь заявить о нем как о своем личном. Колтон не выглядел испуганным. Он был раздражен. Опираясь плечом о раму, он сказал:

– Я переслал вам письмо летом.

– Как ужасно стыдно, – сказал Уайтхолл и широко развел руки в жесте «так бывает». – Мои извинения. Это научит меня игнорировать мое любопытство. Вы должны извинить меня за назойливость, но вы замечательно говорите. Правильно ли я понимаю, что ваша потеря слуха была постлингвальной?

Делейн отвела взгляд от Колтона.

– Да.

– А. И вы говорите на языке жестов?

– Немного. Дома. – Разнервничавшись, она дергала нитку на рукаве. Ее кожа была горячей, ей отчаянно захотелось опуститься на пол. – Я ношу кохлеарный имплант.

– Впечатляет, – изумился Уайтхолл. – И вы что-то слышите? В тишине?

Делейн моргнула, удивленная внезапной конкретикой его вопроса. Вокруг нее раннее утреннее солнце падало желтыми струями, загоняя тени в промежутки и подполье, в углы и расщелины. «Нам здесь не нравится, – казалось, говорили они. – Нам вообще здесь не нравится».

– Нет, – ответила она с опозданием. Всю ее жизнь это был правильный ответ. В этот раз – впервые – у нее было четкое ощущение, что она сказала что-то не то.

– Изумительно. – Интонация Уайтхолла была странной, и Делейн подумала, что, должно быть, она ослышалась, так как голос был приглушен в тесном пространстве его кабинета.

– Спасибо, мисс Майерс-Петров. Думаю, на сегодня это все. Еще раз прошу принять мои самые искренние извинения за допущенную ошибку.

– Все в порядке. – Она чувствовала себя не в своей тарелке – Делейн не знала, чего, кроме ее крайнего унижения, им удалось добиться. – Что-то еще?

– Вовсе нет. Просто быстрое приветствие. – Улыбка Уайтхолла была теплой под белыми завитками его усов. Он напомнил ей Санту из торгового центра – вел он себя слишком весело, а свитер был слишком красным. – Мы делаем что-то революционное в Годбоуле, проделываем дыры в небе. Из-за этого мы склонны получать много критики от тех, кто не понимает. Невероятно важно, чтобы наш маленький отдел держался вместе. Поэтому мне хочется знать, кто сидит в моей аудитории. Называть людей по именам.

Его пристальный взгляд переместился на Колтона, все еще стоявшего в дверях. Колтон был словно замурован, рот сжался в плотную линию. Он выглядел как каменная копия человека: его линии были слишком аккуратными, слишком холодными.

– Мне не терпится узнать вас получше, – рассеянно сказал Уайтхолл. Затем, обращаясь к Колтону добавил: – увидимся в классе.

На этот раз Делейн была уверена, что ослышалась, потому что в его тоне прозвучало предупреждение.

7

Делейн было семь лет, когда она впервые проснулась в лесу.

Был конец июня, в воздухе благоухала магнолия, она открыла глаза в гнетущей тишине леса. Ее ноги были в грязи, кончики пальцев склеились от смолы, длинную белую косу украшали заросли зимней ягоды. Словно она родилась в лесу, пробивая себе путь когтями из чрева рыхлых рябиновых корней.

Родители нашли ее вскоре после этого. Они отнесли ее домой, как разбитое стекло, подхватив на руки. Они склеили ее обратно, вычистили остатки грязи из-под ногтей и позвонили кому-то, кто обладал достаточным знанием, чтобы дать им ответ.

Ее психотерапевтом была тучная женщина с волосами цвета и текстуры овечьей шерсти. На первом сеансе Делейн сидела, скрестив ноги, на диване в обморочном состоянии и ковырялась в ногтях. Она не хотела рассказывать терапевту о мальчике в ветвях или о том, как она следовала за темнотой, куда бы она ни вела. Ей хотелось говорить только правильные вещи, чтобы доктор была довольна ею, но правильные вещи были ложью, и поэтому она чувствовала себя, как на экзамене, который заранее обречена провалить.

Сомнамбулизм, назвал это в конце концов терапевт. Типичное поведение для ребенка, пережившего нечто столь травматичное и внезапное, как смерть близкого человека и полная потеря слуха.

Назвав это явление, от него не избавились. В следующий раз Делейн проснулась у ручья, когда отец тряс ее за плечи. В горле пересохло, пальцы были изъедены речной водой, ей было невыносимо холодно, несмотря на жару середины августа. Она снова шла за мальчиком в темноте, просила его остановиться. Не обращая внимания на укусы ежевичных колючек. Теперь, когда она проснулась, тени падали вокруг нее, как дождь, то тут, то там пробиваясь сквозь кедры тонкими золотыми лучами. Мальчика не было. Был только лес, темный и глубокий.

Родители назвали это «эпизодами», как будто она была мультипликационным героем сериала по субботним утрам. Она просыпалась в лесу, упираясь руками в грубые расщелины красного дерева. Она просыпалась во дворе, ноги были черными от грязи и дождевой воды. Ее родители поставили замки на двери, детскую калитку на лестнице.

– Дайте ей время, – заверил родителей Делейн терапевт. – Она перерастет это.

И однажды ночью так и случилось.

Она проснулась на улице, ее колени, прижатые к желтым фарам неуклюжего «Бьюика» их соседа, были в крови. Сердце заколотилось в груди, Делейн еще никогда в жизни не чувствовала себя такой бодрой.

Больше такого не случалось.

Как будто перспектива быть сбитой машиной выбила из нее всю любовь к лунатизму. Как будто то, что притягивало ее в темноте, наконец сдалось и ушло.

Делейн лежала в ночной мгле своего общежития. Она смотрела на пятно лунного света на стене. Думала о сне. Даже сейчас, все эти годы спустя, она могла представить себе каждую деталь внешности мальчика в лесу: черные глаза, темные кудри, ноги в штанах, мокрые от падения в ручей.

– Остановись, – кричала она. – Не беги. Я знаю тебя. Я знаю тебя. Я знаю тебя. – Она потратила годы, убеждая себя, что это только в ее голове.

Прошло две недели семестра, а она уже не была в этом уверена.

– Адья, – прошептала она в темноту. – Адья, ты не спишь?

Послышался шорох, вздох, не совсем взволнованный, как ей показалось.

– Теперь нет, – сказала Адья.

– Как ты думаешь, на что это будет похоже? – спросила она. – Ходить по небу?

Последовало молчание. Несколько мгновений она думала, что Адья не ответит. Но потом ее соседка по комнате перевернулась. Свет ночника залил ее черты лица, оставив губы достаточно яркими, чтобы можно было прочитать.

– У меня был приступ, когда мне было тринадцать лет, – сказала она. – Заснула на математике, просто уставившись в окно. Все мое тело дернулось, и я проснулась. Знаешь это чувство, когда тебе снится, что ты падаешь, а твои руки и ноги реагируют так, как будто ты на самом деле падаешь?

Делейн вспомнила, как она проснулась на лесной поляне, прохладный рассвет позолотил безлистные деревья.

– Да, – сказала она. – Мне знакомо это чувство.

– Было похоже на это, только я никогда не засыпала. После этого все начало неметь. Мое зрение стало как туннель. К тому моменту я лежала на полу. – Она замолчала, и Делейн позволила тишине затянуться.

– Дело в том, – сказала она, – что я знала, что лежу на полу, потому что я могла видеть себя. Весь класс двигался вокруг меня, но я была совершенно неподвижна, другая я стояла на парте в центре комнаты. Не часть моего тела, а другое тело. Как будто меня вытряхнули из самой себя. – Матрас скрипнул, когда она перевернулась на спину. – Я думаю, будет что-то похожее.

– Моя соседка по комнате говорит, что это одна из форм парестезии, – добавила Маккензи со своей импровизированной кровати на полу.

Перевернувшись на живот, Делейн потянулась к лампе от Тиффани между их кроватями. Свет зажегся, наполнив маленькую комнату мягким калейдоскопом красок. Маккензи лежала, свернувшись калачиком, в спальном мешке, подложив под голову снежную плюшевую сову.

– Я думала, ты спишь, – сказала Делейн одновременно со стоном Адьи:

– Бартлби – это не подушка, Маккензи.

– Я слишком нервничаю, чтобы спать, Лейни-Джейн, – сказала Маккензи, меняя сову Бартлби на плиссированную подушку. – Кажется, я влюбилась в свою соседку по комнате.

– Хейли? – Адья села в постели, ее плед сбился вокруг нее. – В ту, что носит плюшевые комбинезоны?

– У меня только одна соседка по комнате, – сухо сказала Маккензи.

– Я думала, она нам не нравится.

– Не нравится, и я не очень хочу разбираться в этом прямо сейчас, так что не могла бы ты погасить свет? – Маккензи опустилась и натянула покрывало на голову. Ее голос прозвучал приглушенно. – Я просто хочу лежать здесь в темноте и размышлять.

Делейн задержала запястье Адьи на полпути к лампе.

– Сначала расскажи нам, что ты имела в виду раньше. О парастезии.

– Это парестезия, – поправила Маккензи, снова появляясь из-под покрывала.

– Маккензи.

– Хорошо. – Маккензи перевернулась на спину, кудри рассыпались огненным нимбом вокруг ее головы. – Принято считать, что пересечение неба оказывает сильное давление на наши нервы. Каждый из нас испытывает свои физические ощущения. Для Хейли это похоже на пауков, ползающих по ее коже, но у всех по-разному.

– Так что мы понятия не имеем, на что это будет похоже, – сказала Делейн. – Это может быть что угодно.

– Это может быть больно, – хмуро добавила Адья.

– Может. – Маккензи свернулась калачиком на боку, подтянув колени к груди. – Алина Чо с первого этажа слышала слух, что когда Прайс проходит через небо, ему кажется, что он тонет.

– Это ужасно, – сказала Адья.

– Да. – Маккензи ковыряла лак на ногтях. – Но это не реально. Это галлюцинация.

Делейн подумала о подкрадывающейся темноте, о том, как она бормочет, ждет. Она вспомнила мальчика в лесу, его тело, окутанное полутьмой, и то, как она преследовала его сквозь гущу деревьев.

«Подожди, остановись. Я знаю тебя».

Она понимала, насколько реальной может быть галлюцинация. Как ее отпечаток остается с тобой надолго после окончания. Она не могла представить Колтона Прайса, носящего в себе такую боль. Даже призрака такой боли. Он не был похож на человека, который может страдать от чего-либо, не говоря уже о боли.

– У меня завтра экзамен по расчетам, – сказала Адья, прервав ход ее мыслей, – а вы обе не уважаете мой строгий график сна.

– Какой еще строгий график сна? – Делейн высунула ногу из-под одеяла, испытывая беспокойство. Тени мгновенно охватили пальцы ее ног. – Вчера ты до трех часов ночи смотрела видео с кошками.

– И это между мной и интернетом, – ответила Адья. – В любом случае это единственное, что я могу сделать, чтобы не думать о лице в зеркале.

– Ты видела его снова? – подавила сочувствующую дрожь Делейн.

– Нет, – ответила Адья, потягиваясь на кровати. Лампа щелкнула, погружая комнату в ночную дымку. – И я не хочу. Но я не могу избавиться от ощущения, что он все еще там, ждет за гранью.

– Это очень жутко.

– Мы все немного жутковаты, – подхватила Маккензи. – Вот почему мы здесь.

Делейн свернулась калачиком, ей было холодно, несмотря на три слоя чистого одеяла, которые она держала под подбородком. Около двери экран телефона Маккензи освещал синим светом ее губы. Потолок озарился его сиянием. Она вглядывалась в слабое тепло тускло светящегося ночника и считала от ста, как это делали ее родители по вечерам, когда звон в ушах заставлял ее царапать лицо. Она досчитала до шестидесяти, прежде чем ее накрыли первые волны сна.

Перед самым сном ей показалось, что она видит фигуру, сгорбившуюся на краю кровати Адьи, но когда она проснулась на рассвете, то была уверена, что это был всего лишь сон.

Послеобеденная встреча Делейн с профессором анатомии человека оказалась столь же обескураживающей, как и встреча по философии с Бофорт.

Она ждала перед деревянной кафедрой с контрольной работой в руках и смотрела вниз на сердитые красные полосы в верхней части своей работы. Ее желудок сжался в комок. Руки были липкими. Снаружи амфитеатра в вестибюле начала собираться толпа прибывающих студентов. Разрозненные обрывки разговоров разносились по комнате как жужжание пчел. Профессор Хаас сидел на жестком каркасе человеческого скелета, сложив руки на животе, длинная лента его галстука была украшена извилистыми позвонками.

– Здесь не будет никакого руководства, – сказал он, его значительный баритон проходил через пустую аудиторию с громкостью, которая заставила Делейн вздрогнуть. – Вы больше не в средней школе. Это ответственность студента – подать заявку на любые необходимые академические корректировки своих курсов. – Он ткнул пальцем в бумажную суматоху на своем столе. – Эти еженедельные контрольные работы составляют одну треть вашей итоговой оценки. Я видел ваше досье. Ваш средний балл не может принять на себя такой удар.

– Я понимаю, – сказала Делейн, решив казаться как можно более покладистой. Ее внутренности были подобны измельченной бумаге.

– А теперь, если вы меня извините, у меня через минуту начнется другой урок. – Со стоном поднялся со стула Хаас.

Как по команде, плотина была прорвана, и студенты начали вливаться в комнату. Убитая горем, Делейн запихнула контрольную работу в сумку, намереваясь убежать. Она не успела сделать и полшага, как резко остановилась. Впереди, как скала среди толпы старшекурсников, стоял Колтон Прайс.

Их глаза встретились. На мгновение ни один из них не сдвинулся с места. Смущение вспыхнуло на ее коже, как горючее, когда она прокрутила в голове последние несколько минут. Открытая критика. Вопиющая снисходительность. Уши горели, она рванулась к двери, отчаянно надеясь, что если она выглядит так, будто спешит, он пропустит ее без замечаний.

Ее надежда угасла в тот момент, когда она едва не наступила на носки его ботинок. Ей удалось остановиться за несколько секунд до того, как она врезалась в его грудь.

– Ты мне мешаешь, – прошептала она в его серый трикотажный свитер.

Он не отступил. В такой близости его значительный рост заставлял ее вытягивать шею, чтобы увидеть его лицо, и она чувствовала себя ужасно маленькой на фоне его худых плеч. Делейн не осознавала того, что происходило в ее животе, когда он смотрел на нее туманным взглядом. Она знала только, что была в нескольких секундах от того, чтобы расплакаться, и не хотела делать это в его присутствии.

Она протиснулась мимо него, задев плечом его бицепс. К ее удивлению, он сделал полшага за ней, протянув руку, чтобы поймать край двери, прежде чем она успела выбежать в коридор.

– Уэнздей…

– Как много ты слышал? – Она не хотела спрашивать, но вопрос все равно вырвался. Ее глаза заслезились, и она закрыла их, желая, чтобы боль от унижения исчезла. Делейн остро ощутила, как его рука согнулась перед ней, создавая препятствие.

– Достаточно, – признал он.

Делейн не стала ждать, скажет ли он что-нибудь еще. Она лишь протиснулась под его рукой и вышла в вестибюль, стуча сапогами по широкому деревянному полу. Сквозь окна было видно, как небо середины сентября становится все темнее. Не совсем темно, но слишком светло для комфорта. Долгий путь к общежитиям первокурсников был окутан сумерками, тени ползли по тротуарам.

Дверь заскрипела, когда она выходила, Делейн дернули сзади, как будто кто-то протянул руку и остановил ее. Она почувствовала ощутимый вес тела, тепло другого человека, стоящего слишком близко.

– Подожди, – прозвучал мужской голос, достаточно мягкий, чтобы быть вздохом.

Она повернулась на пятках, полностью готовая встретиться лицом к лицу с Колтоном. Она не была уверена, что будет делать, когда увидит его. Упрекнет его? Разрыдается?

Но там стоял не Колтон. Вообще никого не было.

Вестибюль был пуст. Дверь в лекционный зал Хааса была закрыта.

И все же даже сейчас она чувствовала его присутствие. Ощущение взгляда на ее лице. В вестибюле было холодно, будто вечная мерзлота, воздух стал плотным, как шерсть. Она не знала, сколько времени простояла там, застыв.

8

Колтон находился в самом центре библиотеки, в поисках места для работы, когда услышал это. Одинокий всхлип. Он замедлил шаг, напряг слух, чтобы не слышать шумиху, доносящуюся из архива. Сквозь шелест страниц он услышал его снова – икание, звук на полпути к всхлипу.

Он бы продолжал идти дальше – это был не первый раз, когда он натыкался на плачущего человека среди книг, – если бы не призрачное тянущее чувство в груди. Натянутая, как рыболовная проволока, она тянула его к себе. Он протиснулся глубже в лабиринт книг и заглянул в ближайший ряд. Дремлющая пара лежала на ложе из темно-синих папок для исследований. Рядом, под внушительной стопкой кожаных анналов, сидел изможденный студент младших курсов. Следующие несколько разделов были пусты. В глубоких оконных рамах падало солнце, там, где спали позолоченные мотыльки.

Семью рядами ниже он нашел того, кого искал.

Лейн сидела на полу, скрестив ноги, уткнувшись лицом в руки. Она была одета во все серое и окутана тенью, темнота прихорашивалась у ее ног, как грустный, жалкий котенок. Мгновенно эта адская боль пронзила его кости. Его зубы скрежетали так сильно, что могли треснуть. Он знал: от него ждут, что он уйдет. Он знал это, но что-то в движении ее плеч заставило его застыть на месте. Подняв руку, он кашлянул один раз в кулак. Лейн резко поднялась, вытирая слезы тыльной стороной ладони.

– О. – Ее лицо опустилось. – Это ты.

– Пришел сказать тебе, чтобы ты вела себя потише. – Он прижал палец к корешку книги, изображая интерес к названию. – В библиотеке нельзя шуметь.

Она потерла вздернутый кончик носа и ничего не сказала. Полное отсутствие упрека с ее стороны заставило его издевку рухнуть. Она выглядела такой уязвимой, какой он ее никогда не видел, в потрепанном худи и джоггерах, с веточками лаванды в пучке.

Он не мог уйти, но и остаться тоже не мог. Не там, где на них может кто-нибудь наткнуться. Осмотрев полки, он убедился, что за ними никто не наблюдает, а затем указал подбородком в направлении зала.

– Иди за мной.

– Зачем? – недоверчиво сморщила нос Лейн.

Он не ответил. Взял свою сумку и ушел, надеясь, что она последует за ним.

К тому времени, как он добрался до спокойного коридора учебных классов, тугая проволока в его груди спуталась в клубок. Он задыхался, стиснув зубы. Лейн стояла чуть позади него, держа рюкзак перед собой, как щит. Она смотрела на него красными, опухшими от слез глазами.

– У меня не забронирована комната для занятий, – сказала она.

Он достал из кармана ключ и помахал им перед ее носом.

– Плюсы быть ассистентом преподавателя. Пойдем.

Друг за другом они зашли внутрь. Лейн держалась от него так далеко, как только могла. Дверь захлопнулась за ним с неприятным щелчком. Он сунул ключ обратно в карман. Насупившись, как уличная кошка, Лейн стояла в нескольких шагах от него, перед доской. – Что мы тут делаем?

– У меня работа по мультиверсальным этическим теоремам. – Он бросил свой рюкзак рядом с ее ранцем и опустился на ближайшее сиденье. Из открытого рюкзака Лейн высунулась записная книжка в незнакомом переплете. Он окинул взглядом исписанные каракули и сказал:

– Можешь продолжать плакать, если ты считаешь такие вещи продуктивными. По крайней мере, здесь ты не привлечешь зрителей.

Он не отводил взгляд от незнакомого почерка, когда Лейн притащила стул и плюхнулась на него с гораздо большей силой, чем требовалось.

– Что это? – спросил он, ткнув ноющим пальцем в блокнот.

Лейн посмотрела, куда он указывал.

– Конспекты Адьи по латыни.

– И почему они у тебя?

– Потому что, – сказала она, ковыряя ногтем большого пальца похабный рисунок, который кто-то вырезал на столе, – мои бесполезны.

Наклонившись вперед, он подтащил блокнот к себе. Как только взглянул на него – пожалел, что сделал это. Верхняя часть страницы была вполне обычной – склонения существительных, список лексики. На полпути вниз чернила расплылись. Начало фразы приобрело форму.

Non omnis moriar.

Давуд написала ее сначала правильно. А потом она написала ее задом наперед. Она перевернула надпись вверх ногами. Non omnis moriar. Non omnis moriar. У Колтона похолодело в животе. Он отложил блокнот, металлическая спираль звякнула по дереву.

– Записи тоже кажутся довольно бесполезными, – сказал он, стараясь придать себе отстраненность, которой не чувствовал. Когда он поднял взгляд на Лейн, то увидел ее за тысячу миль от себя. Подбородок упирался в кулак. Смотрит в широкое окно на восточной стене. Солнечный свет превратил цвет ее глаз в жидкий виридиан.

– Уэнздей, – сказал он мягче, чем хотел. Ее взгляд медленно скользнул в его сторону. – Почему бы тебе просто не сказать правду своим профессорам?

– Я не стесняюсь этого, – сказала она, – если ты так думаешь. Просто в тот момент я всегда волнуюсь, что заставлю их чувствовать себя кретинами.

– Может быть, они заслуживают того, чтобы чувствовать себя кретинами.

– Неважно. – Она наклонилась вперед, положив подбородок на руки. – Ты бы этого не понял.

– Может, и нет. Но я точно знаю, что летом ты отправила электронное письмо всем их помощникам. Если они не прочитали письмо, это их вина.

Она молча смотрела на него в течение долгой минуты, сложив ноги по-турецки.

– Мои родители хотели, чтобы я поступила на онлайн-программу, – сказала она, когда тишина затянулась. – Я настаивала на большем. Я хотела получить опыт. – Она сказала это с насмешкой, как будто опыт был чем-то смехотворным. Что-то достойное презрения. – В лекционных залах тысячи звуков. Кто-то переворачивает страницу. Кто-то кашляет. Кто-то продолжает щелкать ручкой. Я думала, что смогу все успевать, если буду просто вести записи. Но это бессмысленно, если в записях полно дыр.

Он подумал о ее нарисованной карандашом бабочке, о том, как слова обрывались и распускались в широкие крылья. Теперь он видел, что еще выглядывало из ее ранца. Экзаменационный лист с сердитой красной надписью «Подойдите ко мне».

– Не то чтобы тебя это волновало, – вырвался смешок у нее.

Колтон хотел сказать ей, что она глубоко ошибается. Его никогда в жизни не волновало ничего больше.

Вместо этого он молчал до боли в костях. В коридоре мимо пронеслась толпа студентов. Через дверь донесся приглушенный смех. Его руки был покрыты короткими волосками. Неповиновение, глубокое нарушение дисциплины. Ножки его стула зашатались по плитке, когда он встал, призывая Лейн сделать то же самое.

– Иди сюда.

Ее глаза проследили за ним, когда он двинулся к окну.

– Зачем?

– Я хочу показать тебе кое-что.

Неохотно она присоединилась к нему у самой восточной стены. За куполообразной крышей студенческого центра находился редкий лес. Его чаща из сросшихся дубов упиралась своими когтями в небо. По краям его окаймляли вечнозеленые деревья.

– Посмотри туда, за деревья, – сказал он. – Что ты видишь?

Она приподнялась на носочки, глаза сузились.

– Еще больше деревьев.

Прислонившись виском к нагретому солнцем стеклу, он посмотрел на нее сверху вниз.

– Как человек, который не любит давить на больное, ты без проблем задеваешь меня.

Она нарисовала сердечко в сером облаке собственного дыхания и не обратила на него внимания.

– О, подожди. – Кончик ее пальца замер на стекле. – Я кое-что вижу. Там маленькая крыша, выглядывающая из-за деревьев.

Он остался стоять у окна, наблюдая за ней.

– Как много ты знаешь об истории Годбоула?

– Я пропустила эту часть приветственного письма, – призналась она.

– Тогда я расскажу тебе все вкратце, – сказал он, – потому что это очень важно для того, что я сейчас собираюсь сказать.

Это привлекло ее внимание. Она наклонилась к нему, ее руки исчезли в манжетах рукавов.

– Деван Годбоул был посмешищем незадолго до того, как стал академическим триумфатором, – сказал он. – Никто не верил в его теорию о скольжении между мирами. Его годами высмеивали в международных научных советах, пока Уайтхолл не нашел его.

Лейн застыла в восторге, заслоненная его тенью, развязывая и вновь завязывая шнурки на своей кофте. Первая волна возбуждения пробежала по Колтону. Он не говорил ей ничего прямо запрещенного, но был опасно близок к этому.

– Годбоулу нужен был финансист, – продолжал он. – Уайтхоллу нужен был человек с даром предвидения. Следующие несколько лет они провели, следуя за измерителем электромагнитных полей по всему миру, нанося на карту лей-линии от одной страны к другой. Они были в Уилтшире, когда нашли это – пальцы Годбоула зацепились за изгиб. – Как рассказывает Уайтхолл, это был приятный, солнечный день в Англии, когда Годбоул разделил небо и посмотрел на другую сторону и увидел, что идет дождь.

Лейн нахмурилась, ее слезы высохли, от них не осталось и следа.

– Какое отношение все это имеет к дому в лесу? Уайтхолл называет его Святилищем. Они шли по древней гробовой дороге через сельскую местность, когда впервые обнаружили разрыв. Он проходил вдоль основания старого каменного фундамента. Я не знаю, почему они вернули его обратно. Возможно, из-за сентиментальности. Но они разобрали фундамент и доставили камни из Англии.

Это было за два года до аккредитации Годбоула. Вскоре после этого, за шесть месяцев до того, как была перерезана ленточка на большом стеклянном монолите Годбоула, Деван Годбоул пропал. Без вести. Без всякого предупреждения. Исчез. Как птичка, как будто он выпорхнул из одной реальности в другую. И больше не появлялся.

– Уайтхолл воздвиг Святилище в честь Годбоула, – сказал он. – Оно было построено из тех же камней, которые они привезли с собой из Англии.

Делейн уставилась на Колтона, ее рот перекосился на одну сторону. Он хотел бы знать, что творится у нее в голове. Что она думает о нем, когда ее разум утихает.

Как будто Колтон озвучил свое желание, она произнесла:

– Я пытаюсь понять, как это связано с тем, что я завалила учебу.

– Ты не завалила учебу, – сказал он. – Не надо так драматизировать. И дело вовсе не в тебе. Дело в конспектах, которые дала тебе Давуд. Все эти амбиграммы на латыни? У нее диссоциативный блок.

– А что это такое? – пальцы Лейн сжались на завязках кофты.

– На днях я подслушал часть ее супервизии на встрече с Уайтхоллом. Она пытается выбраться из своей головы, верно?

– Верно.

Он не должен был приближаться. Ему запрещено узнавать ее. Но никто не говорил, что он не может обсуждать ее соседку по комнате.

– Астральная проекция, которую пытается осуществить Давуд, похожа на то, как если бы вы толкнули вращающуюся дверь, – объяснил он. – Дверь не повернется, если с другой стороны ее толкает кто-то другой.

– Что это значит? – во взгляде Лейн читалось, что ей некомфортно.

– Это значит, что она не может выйти, потому что нечто другое пытается войти. Вот почему ее тетрадь заполнена мертвым языком. Слова исходят не от нее. – Он постучал костяшкой пальца по стеклу. – Ты должна отвести ее в Святилище.

Она снова приподнялась на носочки, выглянула в окно и посмотрела на лес.

– Почему туда?

Он пожал плечами.

– Некоторые люди считают, что камни служат местом сосредоточения сверхъестественной энергии.

– А ты что думаешь? – ее пристальный взор остановился на нем.

– Я думаю, что там грязно и воняет травой. Но если Давуд ищет ответы, стоит попробовать.

По тому, как Лейн сморщила нос, он понял: она пытается понять, стоит ли ему доверять. Нет, хотел он сказать ей. Определенно нет. Колтон хотел сказать ей, что она должна держаться от него подальше. Делейн должна перестать приносить ему кофе. Она не должна приходить рано на занятия. Она должна любой ценой избегать его.

Он никогда бы не сказал ей ничего из этого. Эта близость, ее близость, впивалась в него зубами. Эта чудовищная боль пронизывала его до костей. Осознание зажглось в нем, как фитиль. Он примет ее, понял Колтон. Нарушит правила. Он скорее будет рад этой медленной, неразрешимой развязке, чем альтернативе не знать ее вообще.

Сжав пальцы, он засунул руки в карманы. Он надеялся, что она не заметила, как они дрожат. Как можно бесстрастнее он сказал:

– Я могу помочь тебе с занятиями, если хочешь.

9

Делейн не всегда могла услышать гудение в тишине. Когда она впервые потеряла слух и долгое время после этого она слышала только пронзительный звон в ушах. Иногда, уже позже, когда она была уставшей или несосредоточенной, когда она зависала на грани между сном и бодрствованием, пронзительное вибрирование звона в ушах приобретало форму. Звук становился гулом, гул – словом. Ропотом. Вздохом. К тому времени она была слишком взрослой для игр. Порезы на коленях превратились в шрамы. Она перестала рассказывать свои секреты темноте.

– Я сплю, – говорила она себе и закрывала глаза. – Это всего лишь сон.

Сейчас она не спала. Она бодрствовала. Стояла в лесу, солнце позднего вечера падало на деревья. Перед ней был дом.

Святилище.

В целом, это было довольно непритязательное строение. Неровная серая каменная кладка была украшена витражами и увенчана крутой мансардной крышей. Оно напоминало дитя скромной часовни и избушки Бабы-яги – словно не могло решить, то ли ему подать сигнал о призыве к богослужению, то ли отрастить пару куриных ножек и удрать через лес.

Более того, оно говорило с ней.

Гул в голове пронесся по всему телу, протекая через нее рекой звуков. Она попятилась назад по протоптанной тропинке и смотрела, как тьма вытекает через зияющее пространство открытой входной двери. Она бурлила, как шампанское, пенилась на губах, пьянила, зверствовала и манила. Лейн не хотела заходить внутрь.

Она вообще не хотела приходить, но Делейн, как по заказу, превратилась в покладистого человека, и ей не удалось отговорить Адью и Маккензи от того, чтобы они взяли ее с собой, как только она вбила им в голову эту идею.

Внутри она обнаружила Адью, сидящую на прочном дереве, тонувшую в плиссированной вязке своего свитера. Свет стоящей рядом лампы отражался в лазурных волнах ее хиджаба, мерцал во вращающихся гранях ее кулона.

В нескольких футах от нее Маккензи сидела за белым складным столом, лениво перетасовывая колоду карт Таро.

– Ты должна сказать ему, что сделаешь это, – сказала Маккензи, не поднимая глаз.

Делейн остановилась, осматривая ржавую тележку, уставленную изношенными экземплярами полинявших книг в мягких обложках и твердых переплетов. На боку шатко держалась ламинированная табличка: «Не будь мудаком. Если берешь книгу, оставь книгу».

– Сказать, кому и что я буду делать?

– Цена. – Маккензи собрала рассыпавшиеся карты в свою колоду и начала тасовать. – Скажи ему, что будешь заниматься с ним.

Делейн положила экземпляр «Над пропастью во ржи» без обложки на место среди остальных книг. Она никому из них не сказала о предложении Колтона. Лейн старалась не думать об этом вообще – о том, как близко они стояли, как их пальцы почти соприкасались. О его глубоком взгляде. О дрожи в его руках.

– Не смотри на меня так, дорогая. – Маккензи переворачивала карты одну за другой, бегло щелкая, раскладывая их перед собой. Утопленник. Верховная жрица. Любовники. – Я же не читаю твой дневник. Я не могу не видеть эти вещи. Это как чих – приходит из ниоткуда.

– Это вмешательство, – сказала Адья, не отрывая взгляда от кулона. – Ты сорняк. И еще, ты слишком много говоришь.

– Неважно, говорю я или нет. Ты не можешь просто убрать психический блок. Он должен выйти наружу.

– Как заноза, – размышляла Адья.

– Конечно. – Маккензи собрала свои карты. – Как заноза.

Перемешав колоду, она провела ногтем большого пальца по верхней части, угрюмо осматривая ее.

– Кстати, я посмотрела фразу, которую ты записала в блокноте. Non omnis moriar? Это слова поэта Горация. Означают «Я не умру окончательно».

Последовал удар. Звук ослаб, скользнул в сторону. Становясь непонятным. Глубоко в голове Делейн раздался еще один звук. Звонкий, как пение птиц, резкий, как свист, протяжный, как гул.

– Что бы ни пыталось проникнуть в голову Адьи, – сказала Маккензи, звуча так, словно говорила под водой, – у него довольно сильный лозунг.

Звон между ушами Делейн достиг такого пика, что у нее задрожали глаза. Она сжала переносицу и медленно выдохнула, с каждой минутой все больше жалея об этой экскурсии.

– Я пойду осмотрюсь, – сказала она, уже направляясь вглубь пустого здания. Маккензи позвала ее за собой, но она быстро скрылась из виду, пройдя под аркой, обрамленной веретеном, входя в сводчатый навес самого большого внутреннего помещения.

Здесь угасающий свет падал сквозь решетки тонкими струйками цвета мерло, окрашивая всю комнату в красный цвет. На полу выстроился ряд жестяных банок, каждая из которых была набита письменными принадлежностями. Рядом в перевернутом ящике из-под молока стояла банка для ругательств, на которой кто-то написал слово fubar. Стакан был набит мелочью. Стены были исписаны, и, подойдя ближе, она увидела, что это были имена. Она включила фонарик на своем телефоне и просканировала список, проводя пальцами по граффити, пока не дошла до нескольких имен, которые узнала. Эрик Хейс был написан перманентным маркером, буква «Э» была значительно больше остальных. Рядом с его именем стоял номер. Следом некий Джулиан Гузман нацарапал свое имя и соответствующий номер в виде куриных следов. Под ним стояло имя, которое она знала, почерк был до ужаса одинаковым.

Колтон Прайс.

Она проследила за буквами, проведя кончиком пальца по аккуратной косой линии буквы «л», кропотливой черточке «й», осторожной петле нуля рядом с ней. Странно, что она неделями вращалась вокруг него по орбите, а теперь столкнулась с ним самым необычным образом. После того, как каждое утро он оставался невозмутимым, его внезапное предложение помочь ей с курсовой работой было похоже на удар плетью, головокружительный и неопределенный. И все же ее успеваемость падала. Стипендия была под угрозой. В кампусе, полном необычных студентов, она быстро становилась кем-то совершенно обычным. Она была всего в нескольких тройках с минусом от того, чтобы вылететь из университета.

Лейн была не в том положении, чтобы отказаться от его предложения.

Она опустилась на пол и черкнула перманентным маркером из помятой жестяной банки. Свет от ее телефона окрасил список в бледный серебристый цвет. По собственной инициативе она добавила свое имя рядом с именем Колтона. Когда она наклонилась, чтобы подуть на еще влажные чернила, ее взгляд остановился на имени прямо под ними.

Имя Нейт Шиллер, написанное пышным почерком, который был скорее похож на произведение искусства, чем на автограф.

«Это я», – раздался голос прямо за ее спиной.

Она вскрикнула, выронив телефон и маркер. Она увидела собеседника, распростертого на потертом кресле лососевого цвета, его руки лежали на согнутых коленях. Бледные, беспорядочные кудри выбились из-под капюшона, и отсюда она могла видеть белый клубок наушников, скрывающихся в его толстовке.

Дергая за крючок в подушке, он сказал:

– Извини. Я не хотел тебя напугать. Просто – это мое имя, на которое ты смотришь. Я подумал, что будет забавно написать его таким образом. Однажды мама заставила меня пойти на курсы каллиграфии. Она думала, что это поможет мне справиться с моим дерьмовым почерком. – Набивка из подушки рассыпалась по полу, куда он ее стряхнул, и он добавил: – Но это не помогло.

Делейн убрала руку от сердца.

– Ты Нейт?

– К сожалению, – сказал он, самодовольно усмехаясь.

– Я Лейн.

– Я знаю. – Затем поспешно добавил: – Я не жуткий тип. Слышал, как ты и твои друзья разговаривали.

– Ты не жуткий, – повторила она, – и все же ты сидишь здесь в темноте один. Прости, но это определение понятия «жуткий».

Он сел и потянулся, почесывая макушку головы через капюшон.

– Справедливости ради, – сказал он, зевая, – когда я пришел сюда, было еще светло. И я поздоровался, когда ты только вошла, но не думаю, что ты меня услышала.

– Ох. – Она пошаркала носком ботинка по полу. – Да, наверное, не услышала. У меня не самый лучший слух.

Он отмахнулся от нее, вытаскивая наушники из ушей.

– Зачем ты добавляешь свое имя в список мертвецов?

Замешкавшись, она оглянулась на стену имен.

– Что?

– В список мертвецов, – повторил он, выделив слова. – Вот для чего номера. Это ставки. Каждый на этой стене либо умер, либо умрет.

В ее груди вспыхнула тревога. Она уставилась на него, не зная, как понять его тон. В широком серебристом свете ее фонарика плясали пылинки.

– Шучу, – сказал Нейт, когда она замолчала. – Типа того. Мы действительно делаем ставки. Плюс Джулиан Гузман там, наверху, и он мертв. Это во всех местных новостях в Иллинойсе. Якобы он погиб в результате столкновения. Предположительно. И другие пропали без вести.

– Прости, – сказала Делейн, не дослушав, – кто еще пропал?

– Райан Перетти, – сказал он и ткнул пальцем в стену имен. – Он был старшекурсником, но не был допущен к занятиям в этом семестре. И еще Грег Костопулос. Мы с ним вместе проходили курс физики, но его не было на занятиях всю неделю. Кто-то сказал, что у него грипп.

– Но ты так не думаешь. – Делейн взяла свой телефон и выключила фонарик, оставив их в пурпурной дымке заката.

– Не думаю.

– Потому что ты считаешь, что они оба мертвы.

– Они в списке, – пожал плечами Нейт.

– Как и ты, – заметила она.

– Как и я. – В его голосе звучала печаль, когда он откинулся на спинку кресла и вставил наушник в левое ухо. – А теперь и ты тоже. Разве твои родители не говорили тебе всегда читать то, что подписываешь?

Крик наполнил пустоту зала, гулко отдаваясь между стенами.

Делейн чуть не выронила телефон во второй раз.

Нейт нахмурился и посмотрел в сторону притвора.

– Что это было?

– Моя соседка по комнате, – сказала Делейн. – Я думаю, надо проверить, как она. Я собираюсь пойти убедиться, что с ней все в порядке. Ты собираешься уходить? Уже совсем стемнело.

Он вставил второй наушник. Черты его лица были неясными под сумрачной дымкой, вместо улыбки проплывали тени. С такого расстояния она не могла разобрать цвет его глаз.

– Я, пожалуй, побуду здесь еще немного. Не очень люблю людей.

– Понимаю, – сказала Лейн, потому что и она не любила людей. Девушка чувствовала забавное родство с ним – с этим мальчиком, который не возражал против небольшого одиночества. Впервые с начала семестра ей показалось, что она наконец-то столкнулась с кем-то похожим – Ну что, увидимся в кампусе?

Его глаза вспыхнули в слабеющем свете.

– Конечно, – сказал он. – Увидимся.

Она поспешила уйти от него, запах паров маркера преследовал ее.

Лейн нашла Адью и Маккензи там, где оставила их: последняя протягивала первой бутылку воды, одной рукой растирая круги на спине. Карты Таро были разбросаны по полу, как будто их подбросило сильным ветром.

– Что случилось? – спросила Делейн, остановившись.

Адья ответила не сразу. Закрыв глаза, она потерла их ладонями. Кулон лежал на земле перед ней, разбитые кусочки хрусталя отражали свет. На одном дыхании она сказала:

– Я видела его.

– Того же мальчика, что и раньше? – Делейн наклонилась и начала собирать карты Маккензи, у нее сводило живот.

– Думаю, да, – сказала Адья, отпив воды. Ее взгляд был темным в скудном свете, на черной бахроме ресниц блестели слезы. – Я не видела его лица.

Делейн подумала о стене имен, о Нейте Шиллере, освещенном красным светом утопающего солнца. «Все на этой стене либо умерли, либо скоро умрут». Внезапно это показалось не таким уж надуманным.

– Ты в порядке, – сказала Маккензи, когда Адья с содроганием выдохнула. – Ты в порядке, просто продолжай пить воду.

Делейн потянулась за другой картой и быстро отдернула руку. На кончике ее пальца блеснула струйка крови. Посасывая порез от бумаги, она посмотрела на карту. Дьявол улыбался ей, высунув язык и распушив хвост.

– Он тебе что-нибудь сказал? – спросила она, все еще посасывая рану на пальце.

Адья взглянула на Лейн большими, круглыми глазами.

– Нет, – сказала она. – Он был разорван на части.

10

Апостол сделал звонок ночью, как и всегда. Он стоял в своем кабинете на втором этаже большого таунхауса в Ньютоне, озаренный серебристой луной в большом эркере. Как и всегда. В углу оживала тьма. У нее выросли руки, тонкие и тянущиеся. Она наблюдала, выжидая, ее улыбка была рассечена лунным светом.

Как и всегда.

Он делал все возможное, чтобы не обращать на нее внимания.

Он надел свой банный халат из тонкого хлопка, украшенный его инициалами. Его тапочки, на один размер меньше, были рождественским подарком жены. Телефон был стационарным. Сегодня он казался тяжелее, чем обычно.

Телефон пропустил гудок один раз. Два раза. Три. Он не любил, когда его игнорируют. Апостол прижал большой палец к отполированному стеклянному корпусу слева от себя.

Он возвышался на тяжелом основании, обесцвеченный белый кусочек кости лежал в скошенной табакерке. В лунном свете его изгиб отливал цветом слоновой кости, а края были остры, как кинжал. Материальное доказательство обширного влияния Приората. Доказательство того, что посвящение мальчика, способного разорвать небо между мирами, было действительно стоящей инвестицией.

Раздался четвертый гудок. Он начинал сердиться. Ходил, крутя диск набора номера, не сводя глаз с некротического осколка. Это была его лампа джинна, его монета Харона. Его частичка души Кощея, спрятанная внутри иглы, внутри яйца, внутри маленького деревянного сундучка в маленьком стеклянном футляре на втором этаже таунхауса в Ньютоне.

На другом конце провода раздался голос.

– Я только что окончательно провалил этот уровень.

Апостол закрыл глаза. Открыл их снова. Кость сверкала зловещим блеском.

– Я звоню тебе уже второй раз.

– Правда? – Апостол услышал непрерывный шум игры. – Богам Валгаллы понадобилась моя помощь.

– Уверяю тебя, я не знаю, что это значит.

Апостол услышал цифровой звон мечей, компьютерный звук чьей-то ужасной смерти.

– Прибей его, – сказал Колтон Прайс, но не ему. Затем: – Тебе следует углубиться в игры. Это может быть полезно для твоей болезни.

Он не мог понять, как разрубание огров на куски мечом может быть хоть немного полезно для его болезни, но Апостол воздержался от того, чтобы сказать это вслух. Вместо этого он закрыл глаза и вздохнул. Он считал в обратном порядке от десяти, как ему вежливо посоветовал психотерапевт в качестве метода подавления агрессии. Дело заключалось не в том, что он был злым человеком по натуре, просто Колтон Прайс мастерски умел давить на нервы. Приорат положил глаз на Прайса в тот самый момент, когда он прибыл в Годбоул. Они предложили ему стать кандидатом не потому, что он поспешил, а потому, что он был, безусловно, лучшим в своем деле. Чудо, этот мальчик, обманувший смерть, выросший в мужчину, способного разорвать небо.

Но нельзя было отрицать, что с Колтоном Прайсом было трудно работать.

– В плане произошла небольшая неувязка, – сказал Апостол.

Прайс втянул воздух сквозь зубы.

– Я бы сказал, что Джулиан Гузман – это немного больше, чем неувязка.

– Еще не все потеряно. У нас все еще есть Костопулос.

Снова звон: сталь встретилась со сталью. Раздался вопль, высокий и звонкий крик.

– Он не сможет справиться, – сказал Прайс. – Это как канарейки в угольной шахте. Может, тебе стоит принять знак за истину.

Его глаз начал дергаться. Он потер его пальцем, сдерживаясь, чтобы не закричать.

– Напомни мне, что Томас Эдисон говорил о неудаче.

Он знал, что Прайс знает. Мальчик был ходячей энциклопедией, непростительно самодовольный в осознании того, что он, как правило, самый умный человек в комнате.

– Я не терпел неудачу десять тысяч раз, – сказал он сквозь приглушенный лязг мечей, – Я успешно нашел десять тысяч способов, которые не сработали.

– Один из них сработает, – настаивал Апостол и больше ничего не говорил. В наступившей тишине Прайс разразился смехом.

– Хорошо, – сказал он. – Я слышу, как вы раздражаетесь. Разбейте еще несколько лампочек. Убейте еще несколько канареек. Мне все равно.

– А зря. Мне напомнить тебе, что результаты этого проекта касаются как тебя, так и меня?

Игра подала звуковой сигнал. Прозвучал победный звонок.

– Возможно.

Апостол нахмурился и посмотрел на свой телефон. Ему не понравился этот ответ. «Возможно». От него воняло воинственностью. С Колтоном Прайсом, с тем, что текло по его венам, его нужно было очень тщательно контролировать. Он был не мальчишкой, он был оружием. И он знал это.

– Надеюсь, вы не теряете бдительности, мистер Прайс.

– Ни капли, – ответил он, не пропуская ни одного удара.

– Правда? – Апостол прижал руку к корпусу. Костяной осколок подмигнул ему молочно-лунным светом. – Потому что мне доложили, что вы проводите свои утра с мисс Майерс-Петров.

В кои-то веки уставший Прайс не ответил остроумно. Для любого другого человека это молчание показалось бы сожалением, но апостол знал наверняка. Колтон Прайс ни дня в своей жизни не раскаивался. Как правило, он был абсолютно презрителен. Молодой человек был не из тех, кто утруждает себя оправданиями. Скорее всего, ему было все равно, что его поймали. На заднем плане игра началась заново. Что-то зарычало, звук был звериным в тишине.

– Ты знаешь, чем рискуешь, – напомнил ему Апостол. – Ты знаешь, какую цену заплатишь, если станешь бесполезным для Приората.

– Я не собираюсь становиться бесполезным.

– Тогда держи дистанцию. Надеюсь, Микер передал тебе отчеты?

– Да, – сказал Прайс. – Папки у меня.

– Изучи их. Ищи закономерности. Выясни, что другие сделали не так. Это твоя работа. Это единственная работа. Больше ничего не нужно.

Связь оборвалась. Апостол оторвал телефон от уха. Тот был горячим в его руке. Во время разговора облака опустились на луну, приглушив свет, и он падал сквозь стекла нечеткими полосами. Костяной осколок почернел, превратившись в обсидиан во мраке. Это вызвало – хотя и не должно было – беспокойство. Он подошел к письменному столу и опустился в кресло, слегка вздрогнув от скрипа кожи под ним. В дальнем конце комнаты тонкие темные руки начали приближаться. Когти впились в пол. Голова срослась, и от ее неестественности у него похолодело сердце. Он старался не смотреть на фигуру прямо, пока тьма, пошатываясь, поднималась на ноги, череп был впалым, рот зиял, как рана. Комнату пронизывал запах гниения, плесени, ужасающий и стойкий. Последние десять лет он пытался выветрить эту вонь. Окна открыты, свечи горят, освежители воздуха развешаны. Это было бесполезно.

Вонь смерти была во всем, что принадлежало ему.

– Уходи, – сказал он раздраженно. – Я разберусь с этим.

Этот ужасный мрак улыбнулся страшной улыбкой. Когда тьма заговорила, ее голос был полон холодных, скользких ноток.

– Мы вместе, – сказало оно. – Мы с тобой.

– Ты все время так говоришь, – сказал апостол, – но я один делаю всю работу.

– Все так, как ты хотел, – пропела тьма, что, по его мнению, далеко от истины. Все было не так, как он хотел. Именно в этом и заключалась проблема. В дальнем конце комнаты что-то стукнуло. Звук был тяжелым. Он ненадолго задумался о том, чтобы включить свет, но потом передумал. Он понял, что гораздо хуже смотреть на это ужасное лицо. Видеть его разбитым и раздробленным. Видеть, как оно смеется над ним.

– Мальчик пойдет за ней, – прокричала темнота, притягивая к себе. – Он будет преследовать ее и идти за ней. И тогда, – сказало оно, заливаясь ликованием, – и тогда, мой дорогой, мой любимый, мой Дикки, она станет твоей погибелью.

11

В первый раз Лиам позволил Колтону пойти с ним на тренировку, когда ему было шесть лет. Он был слишком мал, чтобы участвовать в игре, но с удовольствием сидел на скамейке и смотрел, как играет его брат. Рядом с ним стояла серебряная стереосистема, которую Лиам взял с собой из дома. Через овальные динамики звучала старая микстейп-лента их отца. Зажав горячее какао в рукавицах, он изо всех сил старался быть диджеем для Лиама и его друзей.

– Нам нужно что-то эпичное, – крикнул ему Лиам, его дыхание превратилось в кристаллы. День был серым и промозглым. Снег валил боком и падал шквалами, как дождь. На льду синяя лыжная куртка Лиама стала черной от слякоти. – Что-то, под что мы можем победить. Как гимн.

В шесть лет Колтон еще не знал, что такое гимн, но уже знал что-то эпичное. На отцовской кассете было полно песен 80-х годов – тяжелых металлических хитов и хард-роковых баллад, от которых тряслась вся скамейка. Он остановился, когда до него дошли начальные ноты чистого гитарного риффа. В этом звуке было что-то скрытое. Что-то волнующее. Перкуссия барабанов билась в его груди. Вонзилась в него, как когти. На льду голова Лиама поднялась, и он показал Колтону большой палец, подняв клюшку.

– Молодец, Си Джей! Оставь это!

В кабинете Уайтхолла было темно, его освещал только зеленый стеклянный колпак настольной лампы. Он отбрасывал тени на широкие дубовые панели, окутывая Колтона и его открытый ноутбук желтым светом. Телефон лежал на столе лицевой стороной кверху, наушники лежали клубком там, где он их выбросил. Начальный рифф гитарного соло эхом отдавался в колонках. Аккорд ми-минор, запечатленный в его подсознании. Say your prayers, little one, don’t forget, my son.

Он выключил телефон. В помещении воцарилась тишина. Она казалась холодной и тяжелой. Ему стало не по себе. Он взглянул на часы и увидел, что прошло всего две минуты с тех пор, как он проверял их в последний раз. Две минуты, а ему казалось, что прошло десять. Ему не нравилось, когда время тянулось таким образом. Когда оно замедлялось до почти неподвижного состояния. Это было похоже на застревание во сне, где его ноги были сделаны из свинца. Невозможно бежать. Невозможно плыть. Темнота приближалась. Его рот был полон воды.

Когда он поднял голову, в дверном проеме появилась фигура.

– Жутковато, что ты предпочитаешь вот так сидеть в темноте, знаешь ли. – Эрик Хейс не стал здороваться, вошел в кабинет и включил верхний свет, когда дверь за ним захлопнулась. В мгновение ока маленькое помещение залил слишком яркий свет. Колтон боролся с желанием прикрыть глаза. В зеркальной темноте большого окна плыли мутные отражения людей, их очертания были неправильной формы. – Слышал новости от Апостола?

– К сожалению. – Колтон закрыл свой ноутбук. – А ты?

– Нет, с тех пор как Гузман был найден мертвым. Мне это не нравится. Что же мы слушаем? – Он взял наушники Колтона и вставил один в свое ухо. – Ну ты и больной, Металика? Я не считал тебя фанатом металлической музыки.

– Я не фанат, – сказал Колтон. Это не было ложью.

Хейс пристально посмотрел на него. Колтон проигнорировал его и вернулся к ноутбуку, прокручивая на доске обсуждение задания предыдущего вечера.

Уголком глаза он заметил, как Хейс выдернул наушник из уха и покрутил его между большим и указательным пальцами. Он чувствовал, как тот обдумывает свои следующие слова, готовясь их выдавить.

– Слушай, – сказал он, постукивая наушником по столу, – моя младшая сестра очень любит мюзиклы. Это не мое направление, но она поглощена этим. Она всю жизнь занималась театром и танцами.

– И это касается меня, потому чт… – сказал Колтон, не отрываясь от компьютера.

– Я просто говорю. Если бы она когда-нибудь умерла, не думаю, что смог бы вынести это – слушать ее мелодии изо дня в день.

Колтон замолчал. Его палец завис над сенсорной панелью ноутбука. Приняв его молчание за приглашение, Хейс притащил стул и опустился на него, раскинув ноги.

– Ты сегодня мучаешься больше обычного. Это меня напрягает.

Колтон закрыл свой компьютер и откинулся назад настолько сильно, что скрипнули пружины кресла Уайтхолла.

– Есть ли причина, по которой ты здесь?

– Разве парни не могут хотеть потусоваться вместе? – сжал челюсти Хейс.

Единственным ответом Колтона был непоколебимый взгляд. Хейс со стоном сдался.

– Ладно. Вчера после занятий я отправился на пробежку. Когда вышел на лесную тропу, я увидел, что в Святилище горит свет, и решил заглянуть и все проверить.

– И? – Колтон сидел совершенно неподвижно. – И что ты нашел?

Хейс размял свои пальцы до хруста в костяшках.

– Я почти уверен, что видел, как твоя девочка флиртовала с Нейтом Шиллером.

На полке позади Колтона тяжелые часы отсчитывали секунды. От их тиканья, звона, стука ему хотелось вырваться из своей кожи.

– Не может быть.

– Она говорила с тобой, не так ли? – Хейс откинулся на спинку кресла с мрачной миной.

– Это не то же самое.

– Уймись, это почти одно и то же. – Хейс выбил каблук своего ботинка. – Если она и Шиллер дружат, ты ведь понимаешь, что это значит?

Он понимал.

Он прекрасно все понимал.

Тихий стук в дверь не позволил ему ответить. Хейс взглянул на него, нахмурившись.

– Ты сменил график своей работы?

– Нет, – произнес он. Затем, более громко, сказал: – Открыто.

Дверь отворилась, и появилась Лейн, свет из коридора разлился вокруг нее в виде ауры. Ужасная боль вонзилась в его кожу. Она пронзила его насквозь, как вступительный рифф баллады колотил в его грудь в тот снежный зимний день у пруда. Он торопливо сжал ладонь в кулак.

– Уэнздей, – сказал он так деликатно, как только мог. – Могу я тебе помочь?

– Да, в общем-то. Мы можем поговорить? – Ее зеленые глаза бросились на Хейса. – Наедине?

С ухмылкой, от которой Колтону захотелось ударить его по губам, Хейс облокотился на спинку стула и поставил ботинки на стол.

– Все, что тебе нужно сказать Прайсу, ты можешь сказать и мне.

– Оу. – Лейн посмотрела на Колтона. Тот опустил свою голову и пристально посмотрел в ответ.

– Хорошо. – Она уперлась носком ботинка в пол. – Я обдумала твое предложение и решила принять его.

Колтон чувствовал, как Хейс наблюдает за ним, ожидая, что он сможет все испортить. Он хотел сказать тысячу разных слов. Вместо этого ответил:

– Я не уверен, о чем ты.

Лейн моргнула, перестраиваясь.

– На днях, – сказала она, как будто он мог просто забыть, – ты сказал, что поможешь мне с учебой.

Он провел достаточно времени, глядя на своих демонов в зеркале, чтобы знать, что улыбка, которую он ей подарил, была холодна до костей.

– Если у тебя трудности на занятиях с Уайтхоллом, ты можешь записаться на прием в мои рабочие часы, как и все остальные.

Лейн уставилась на него, в ее глазах застыли круги удивления. На щеках появился румянец. Никогда еще он не чувствовал себя таким придурком.

– Хорошо. Конечно. – Она отбивала слова по одному слогу за раз. – Прости, что побеспокоила тебя.

Она не стала дожидаться ответа. Вместо этого повернулась на каблуке, черный подол ее юбки взметнулся вверх. Дверь захлопнулась, и от ее ухода задрожали безделушки на полках. В этом звуке ощущалась абсолютная законченность. Как камень, брошенный на свежую могилу.

Колтон закрыл глаза. Прислушался к приглушенному стуку ее ботинок, переходящему в тишину.

– Вау, – это все, что сказал Хейс.

– Не начинай.

– Это было жестоко.

Колтон еще глубже погрузился в свое кресло и решил не отвечать.

– Будь со мной откровенен на секундочку, – сказал Хейс. – Тебе нравится, когда тобой помыкают?

– Никто никем не помыкает.

– Пока нет, может быть. Но что будет, когда она поймет все?

Когда Колтон не дал ответа, Хейс встал, чтобы уйти.

– Только не будь идиотом. Ты не единственный, кому есть что терять. Мы близки к цели, ясно? Ты же знаешь риски. Мы не сможем закончить без тебя.

Колтон снова промолчал. Хейс тяжело вздохнул.

– Слушай, она действительно так важна?

– Да, – ответил он на вопрос Хейса. Одно слово. Слишком маленькое, чтобы выдержать неподъемный вес правды. Была ли она важна? Была ли важна Делейн Майерс-Петров? Вопрос был смехотворным, и он рассмеялся над ним. Звук вырвался из него совершенно невеселым раскатом.

– Да, – повторил он.

Хейс хмуро посмотрел на него.

– Тогда оставь ее в покое, Прайс. Пока ее из-за тебя не убили.

12

Делейн не смогла успешно сдать экзамен по математике в понедельник. Дело было не в том, что она не понимала правильного порядка действий, несмотря на то, что ее записи были в основном изрисованы бабочками. Дело было не в том, что она не уделяла время учебе, ведь стол перед ней был завален газетными вырезками.

Дело было в том, что Адья все больше убеждалась, что стала свидетельницей убийства.

– Что именно ты имела в виду, – спросила Маккензи, откидываясь на спинку стула на дальнем конце стола, – под «разорван на части»?

Рядом с ней Адья сделала глоток чая и ничего не ответила. Студенческая кофейня была заполнена, вокруг них столпились молодые люди. Серебристый сентябрьский дождь барабанил по окнам.

Делейн грызла колпачок своей ручки и изо всех сил старалась следить за прерывистым ходом разговора.

Не обращая внимания на молчание Адьи, Маккензи продолжила:

– Ты бы сказала, что его разделали, как рыбу? Или это была скорее легкая порка?

Адья поставила свою кружку на стол.

– Маккензи, если ты будешь продолжать говорить об этом, меня стошнит. Кстати о тошноте, что у тебя на голове?

– Это шапка детектива. – Маккензи поправила на голове шапочку охотника на оленей.

– Ты выглядишь просто нелепо. Где ты вообще ее нашла?

– На театральном факультете. Соберись, ты сбиваешь нас с пути.

– Нейт сказал, что некоторые студенты не появлялись в этом семестре, – вызвалась Делейн, когда наступило затишье, чтобы она могла спокойно говорить. В кафе звучал альтернативный рок, грохот эспрессомашины, звон столового серебра. Все это слилось в неразличимый шум, который поглотил голоса ее собеседниц.

– Давай вернемся к этому. – Маккензи повернула свой стул так, что откинулась на его спинку, перекинув руки через спинку. – Твой антисоциальный друг…

– Нейт, – вставила Делейн.

– …сказал, что стена с именами – это предвестие приближающейся смерти. Это может быть связано. Ты узнала в списке кого-нибудь?

– Прайса, – призналась Делейн. Его имя застряло у нее в горле, как комок. Она не хотела думать о Колтоне. Не после прошлой ночи. Она также не хотела видеть его снова – разве что для того, чтобы посмотреть, как он споткнется о свои дурацкие дорогие туфли и упадет лицом в канаву.

– Может быть, он что-то знает. – Маккензи сделала пометку в своем желтом блокноте. – Лейн, ты можешь спросить его?

– Я? – пискнула она в ответ. – Почему я?

– Между вами что-то есть. – Маккензи не отрывала взгляд от блокнота.

– Между нами ничего нет. – Ужас пронзил Делейн.

– Да нет, между вами что-то есть, – сказала Адья, покачивая кольцо молочной пены в своей кружке. – Вы проводите так много времени, сидя вместе в пустом классе. Могли бы и поговорить о чем-нибудь.

Делейн качнула ботинком под столом, задев голень Адьи.

– Я даже не знаю, как об этом заговорить.

– Легко, – сказала Маккензи. – Ты просто говоришь: «Эй, я видела твое имя на стене с кучей других имен. Есть ли шанс, что кто-то из них был расчленен на куски?» – Рыжая сверкнула глазами и одарила ее широкой кошачьей улыбкой. – На самом деле ты можешь практиковаться прямо сейчас. Прайс уже на подходе.

– Что? – Делейн замерла, опешив. – Ты способна его ощущать?

– Да, – сказала Маккензи. – Я вижу его своими глазами. Он только что прошел мимо окна.

Дверь широко распахнулась, зазвенели колокольчики, и через порог ворвался прохладный ветер. На приветственном коврике стоял Колтон Прайс, вокруг его горла был дважды обернут клетчатый шарф цвета табачного листа. Его щеки порозовели от холода, волосы потемнели от дождевой воды, и – что было самым тревожным – он смотрел на нее.

Маккензи начала собирать свои записи, запихивая бумаги в сумку.

– Пригласи его сюда, – приказала она.

– Я не буду.

– Ты это сделаешь. – Маккензи обхватила руку Адьи и подняла ее на ноги. – Сделай это для своей команды, Лейни-Джейн.

– Подожди, – запротестовала Адья. – Я не допила свой кофе.

Делейн смотрела, как они уходят, паника нарастала, и она подумала о том, чтобы собрать свои вещи и побежать за ними. Прежде чем она успела дотянуться до своей сумки, стул напротив нее выдвинулся, и Колтон опустился на него, холод волнами разливался от него.

– Ты сегодня хорошо выглядишь, – сказал он, растирая руки.

Неожиданный комплимент пронзил ее насквозь. Сглотнув, она сделала вид, что внимательно изучает свои записи.

– Я занята.

– Как враждебно, – отметил он. Сегодня Колтон был до невозможности похож на самого себя – все эти строгие линии и четкие углы, рот, будто лезвие, слишком темные глаза. – Ты злишься на меня.

– А ты внимательный.

– Если я извинюсь, это поможет?

– Нет, – заверила она его, – так что не трать свое время.

Он проигнорировал Лейн, подтащив раскрытую тетрадь поближе для проверки. На странице виднелись крылья бабочки свинцового цвета.

– Послушай, Уэнздей, – сказал он, изучая ее работу. – Вчера ты застала меня врасплох. Я действительно хочу помочь тебе.

– Мне не нужна твоя помощь, Прайс, но спасибо. – Она наклонилась через стол и потянулась за тетрадью. Колтон ее не отдал.

– Ты это несерьезно, – бросил он на нее обиженный взгляд.

– Вообще-то, серьезно. Отпусти. – Она еще раз дернула блокнот, на этот раз сильнее, чем раньше, и он ослабил хватку. Неожиданная покладистость заставила ее откинуться на спинку кресла.

– В течение минуты хорошенько подумай об этом, – сказал он, разматывая шарф. Под этим углом она могла видеть небольшой выступ его ключицы, тонкую морщинку на шее. У нее пересохло во рту. – Я не очень-то хочу проводить индивидуальные занятия с первогодкой в классе, где я ассистирую. Это может выглядеть так, будто я помогаю тебе списывать.

То, как он смотрел на нее глазами, поглощающими свет, заставляло ее искриться от нервов.

– Что ты хочешь сказать? Ты хочешь, чтобы у нас были тайные учебные встречи?

– Если ты так ставишь вопрос, то конечно. – Он посмотрел на часы. – Чем меньше людей знает, тем лучше.

– Ну, не знаю. – С другого конца кафе она почувствовала на себе пристальный взгляд Маккензи.

Она знала, что бы сказала ее подруга, будь она здесь. Она бы сказала Лейн, что учебная встреча – идеальный шанс узнать больше о стене с именами. Она сказала бы ей, чтобы она лучше играла в детектива. Она бы сказала ей ответить «да». Вместо этого Делейн погрызла колпачок ручки и сказала:

– Звучит рискованно.

– Для меня, – заверил ее Колтон. – Не для тебя.

– Тогда почему ты предложил? – Вопрос повис между ними, натянутый под едким запахом подгоревшего эспрессо и мокрым шелестом сентябрьского дождя. Когда он не ответил, она взяла на себя смелость ответить за него.

– Потому что тебе жаль меня. Ты смотришь на меня и не видишь бойца. Ты видишь просто побитого щенка. Бедную глухую Делейн, которая рисует бабочек в своих тетрадях и не может сдать контрольную работу даже с открытыми заметками.

– Совсем не поэтому, – сказал он с суровостью, не терпящей возражений.

Делейн судорожно сглотнула, ее ответ застрял в горле. Ей хотелось, чтобы он ушел. Он нервировал ее – этот слишком общительный Колтон, его улыбка была достаточно острой, чтобы перерезать артерию. Он был далек от того Колтона, к которому она привыкла, – далекого, односложного и решительно настроенного избегать ее любой ценой.

– Ты поймал меня в момент слабости на днях, – сказала она голосом, который был слишком слабым, чтобы ей понравиться. – Я вывалила на тебя кучу личной информации, когда не следовало. Думаю, для нас обоих будет лучше, если мы просто сделаем вид, что этого не было.

– Нет, – резко ответил он.

– Извини?

– Ты слышала меня, Уэнздей. Я не хочу делать вид, что этого не было. Я сказал тебе, что хочу быть полезным для тебя. Я серьезно.

В его взгляде было что-то тревожно-серьезное. Делейн отвернулась от него, не обращая внимания на замирание пульса.

– Совместная работа подразумевает, что ты тоже что-то получишь от этого.

Он оперся локтем о спинку стула и посмотрел на нее слишком спокойным взглядом.

– Может быть, я альтруист.

– Хах. – Она подавила смех. – Повтори попытку.

В его горле зародился стон. Она скорее увидела, чем услышала его – это было заметно по тому, как расширилась его грудь, как напряглись его плечи. Как он произносил имя «Уэнздей» по одному слогу за раз. Уэнздей. Венс. Дей.

– Лейн, – поправила она.

– Мисс Майерс-Петров. – Его голос был пропитан слащавостью, в нем звучали нотки американского парня, что сразу же насторожило ее. – Ты хочешь услугу за услугу? Я могу сделать это за услугу. – Наклонившись через стол, он оторвал бабочку от переплета и с размаху воткнул ее между ними. – Я хочу, чтобы ты нарисовала это.

– Бабочку, – отшутилась она.

– О, так вот что это такое? – Он развернул ее, изучая. – Я подумал, что это саранча.

– Я не художница. – Она потянулась к рисунку, и он откинулся назад, держа его чуть в стороне от ее руки.

– Все в порядке. – Его волосы были уложены волнами, несколько неровных локонов сползли на висок. – Ты спросила, чего я хочу. Вот это. Я разрешу тебе пользоваться моими записями, если ты нарисуешь это для меня.

Она отдала рисунок.

– Где?

– Отличный вопрос. – Он отложил бабочку и вырвал ручку из ее рук, затем написал адрес в верхней части открытого блокнота. – У меня дома, – сказал он. – Сегодня вечером, после того, как ты закончишь занятия.

– У тебя дома?

– Что не так с моим домом? – широко раскинул руки он, возмущаясь.

– Наверное, ничего, – признала она, жалея, что отреагировала так остро.

На другом конце кафе Маккензи и Адья уставились друг на друга.

– Просто иногда от тебя веет Джеком Потрошителем, и я не думаю, что мне стоит идти к тебе домой.

Уголок рта Колтона дернулся.

– Это невероятно грубо.

– Но разве это неправда?

Последующий изгиб бровей придал ему непростительно вызывающий вид.

– Я не собираюсь убивать тебя, Уэнздей. Просто приглашаю.

– Я не знаю. – Она ткнула пальцем в ручку брошенной кружки Адьи. – Убийца мог бы сказать что-то похожее.

Колтон молча смотрел на нее в течение нескольких секунд, его челюсть напряглась. Затем, поднявшись со стула, он сложил рисунок бабочки пополам и аккуратно засунул его во внутреннюю часть пальто.

– Увидимся вечером, – сказал он.

– Может быть, – ответила она, но он уже шел прочь, его шарф развевался, за лацканами виднелась исписанная бумажка.

– Приходи, – пробормотал он, а затем исчез, проскочив под звон колокольчика и шум ветра и окунувшись в студенческую суету.

Только когда Колтон скрылся из виду, она поняла, что он украл ее ручку.

13

Когда Делейн добралась до адреса, который Колтон написал в ее блокноте, был уже глубокий вечер. Прикрывшись зонтиком, она пошла по маленькому кирпичному переулку, с удивлением глядя на маленькие кирпичные домики. Аккуратные старинные дома выглядели как с открытки, с часами вдовы и кованым железом. Она не планировала приезжать, но потом профессор по композиции прислал ей язвительное письмо по поводу недостаточного участия в занятиях, а вся ее экзаменационная работа по латыни была исписана красными чернилами, и Маккензи не давала покоя мысль о том, как важно узнать имя и фамилию лица в голове Адьи. Сейчас, несмотря на все противоречия, Делейн стояла перед домом Колтона Прайса.

Рядом промчалась машина. Солнце скрылось из виду, заставив чугунные фонари подмигивать один за другим. Сонные коричневые камни зажглись как спички, заливая радостным светом всю дорожку, усаженную кленами.

Только один дом оставался темным.

Мысль о том, что Колтона Прайса может вообще не быть дома, подтолкнула ее к движению. Она постучит, он не ответит, и тогда Лейн уедет тем же путем, каким приехала: пешком, в панике на поезде, в вонючей жаре. У нее будет более чем достаточно сил, чтобы оставаться в ярости на него в течение нескольких дней.

Она поднялась на крыльцо и трижды постучала в дверь. В ответ на ее стук воцарилась тишина.

Она прислонилась к двери, чтобы лучше слышать – это было привычное поведение, но она не могла услышать ничего за деревом, даже если бы и постаралась, – и постучала снова. И снова дверь осталась закрытой. В доме было темно и тихо, как в могиле.

Только Делейн собралась постучать в третий раз, как дверь резко распахнулась. Она расширилась лишь на небольшую часть – ровно настолько, чтобы Колтон смог протиснуться в щель. Он был одет в белую кофту и джинсы, на ногах – носки. Его глаза были настороженными, челюсть неоправданно напряжена, как будто она без предупреждения появилась на пороге его дома, а не пришла по приглашению.

– Я здесь, – сказала она немного возмущенно.

– Я вижу. – Он не пригласил ее войти. На улице за ее спиной пронеслась машина, окна вспыхнули в свете фонарей.

– Ты собираешься заставить меня простоять здесь весь вечер?

– Конечно, нет, – сказал он. Затем добавил: – Да. Вообще-то, да – сегодняшний вечер мне не подходит».

– О. – Удивление сменилось раздражением. – Ты серьезно.

– Я бы хотел, чтобы это было не так, – сказал он, прислонившись виском к краю двери.

Еще одна машина проскользнула мимо, визжа колесами. Ее раздражение переросло в первые зачатки гнева. Стараясь сохранить ровный голос, она сказала:

– Я проделала весь этот длинный путь по твоему желанию.

– Поверь мне, – начал он, – я прекрасно это понимаю. Я…

Она подняла руку, чтобы заставить его замолчать.

– Я не хочу показаться грубой, но мне ни за что не проделать весь путь обратно в общежитие, не зайдя хотя бы в туалет, поэтому мне нужно, чтобы ты открыл дверь и впустил меня.

К ее удивлению, он сразу же потянул дверь на себя, движение было рефлекторным. Как будто она ударила по его сухожилию молотком, и он дернулся в ответ.

Из прихожей хлынула темнота. Колтон прижался к раме, его костяшки пальцев побелели, а взгляд был обвиняющим – как будто она сама толкнула дверь.

– Хорошо. – Ее дерзость сдулась, как воздушный шарик. – Я не ожидала, что ты так поступишь.

Он угрожающе молчал в ответ. Неуверенно, на цыпочках, она переступила порог, стараясь держаться от него так далеко, как только могла. Она не успела сделать и полшага, как остановилась. Просторный зал был тускло освещен, на белых стенах плясали отблески дюжины мерцающих свечей, медленно таявших на деревянной скамье в холле.

Это было прекрасно. Это было изысканно. И, как она отметила с быстро нарастающим ужасом, ужасно романтично. Дверь с щелчком закрылась, и она обернулась к Колтону: он стоял в нескольких футах перед ней, длинные пальцы были переплетены на его макушке. Черты лица, освещенные снизу, были суровыми и страдальческими, как на иконе.

– Что это? – указала она рукой на алтарь.

– Долгая история, – мрачно ответил он.

– Ты… – Она запнулась и нахмурилась, глядя на трещащее пламя. – Это какой-то жест?

Взгляд, которым Колтон одарил ее, был глубоко страдальческим.

– Что за жест?

– Ну, знаешь, – сказала она. – Жест.

В глазах Колтона расширились зрачки, и он сжал пальцы перед губами, набираясь терпения.

– Я не подкатываю к тебе, Уэнздей.

Его ответ нанес сокрушительный удар. Униженная, она ругала себя за то, что вообще заговорила об этом. Ей следовало молчать. Ей следовало проигнорировать свечи. А еще лучше, ей следовало остаться в кампусе, где было тепло и хорошо освещено и где не было Колтона Прайса.

Притворившись равнодушной, она спросила:

– Ты собираешься вызвать демона?

– Нет, – в его голосе послышались нотки раздражения.

– Проводишь спиритический сеанс?

– Нет, – повторил он.

– Ты все свои занятия проводишь в темноте?

– Господи. – Его глаза были слишком черными, черты лица слишком резкими. В церковном мерцании холла он выглядел почти античным. – Если я скажу «да», ты оставишь это в прошлом?

– Конечно, – сказала она, осознавая, что он смотрит на нее. – Я отпущу это.

– Замечательно. – Он направился вперед, маня ее за собой. – Давай приступим к работе. Сегодня утром в кафе я видел твои записи по расчетам. Думаю, мы начнем с них.

Колтон оказался таким же прекрасным репетитором, как и помощником преподавателя. Его записи были образцом трудолюбия. Все предметы были скрупулезно помечены, страницы аккуратно пронумерованы, каждая тетрадь упорядочена по алфавиту и цвету до уровня помешательства. Каждый вечер они уединялись и занимались до глубокой ночи, перебирая его папки, достойные стенографистки, пока ей не удавалось заполнить значительные пробелы в своих тетрадях всем, что было в его.

Ночь за ночью знания начинали становиться на свои места. Незаконченные мысли приобретали конкретные очертания. Неработающие формулы становились решаемыми уравнениями. Неправильно написанные слова превращались в разборчивую латынь. За широким окном гостиной Прайса мир менялся. Листья на старых кленах стали хрупкими и потемнели до цвета крови. В воздухе повеяло прохладой, от которой невозможно было избавиться, ветер стал превращаться в стрелы, достаточно острые, чтобы заставить стекла дребезжать.

После той первой ночи свет не выключался. Колтон не выпускал Делейн из кухни и гостиной, никогда не позволяя ей углубляться дальше в дом. В оживленном коридоре колониальной эпохи все двери оставались наглухо закрытыми. Никто не приходил. Никто не уходил. Не было никаких признаков того, что здесь вообще кто-то жил, кроме темно-синей куртки маленького мальчика, которая висела на вешалке в прихожей.

– У тебя есть младший брат? – спросила она однажды вечером, когда они сидели плечом к плечу у кухонного стола и листали его конспекты по латыни.

– Нет, – ответил он и протянул ей листок со спряжениями. Она не стала продолжать, была застигнута врасплох ледяными нотками в его голосе, чтобы поинтересоваться дальше.

Было начало октября, промозглое послеобеденное время, когда она наконец сломалась под непрекращающимся давлением Маккензи.

– Ты должна спросить Прайса о стене. – Ее соседка по этажу лежала, раскинувшись на одеяле, как морская звезда, и соскабливала лак с ногтей. – Каждый день, когда ты этого не делаешь, страдает Адья.

– Адья в порядке, – сказала Адья, ее черты лица были подсвечены голубым светом от ноутбука. – У меня не было никаких блоков уже несколько недель. Кто бы там ни был, сейчас блока нет.

– Потому что он мертв, – парировала Маккензи. – Возможно, разлагается где-нибудь в канаве. И мы можем быть единственными, кто его видел. Мы должны сосредоточиться на этом на сто процентов.

Адья закрыла свой ноутбук.

– Мы даже не знаем, было ли то, что я видела, реальным.

– Вот именно. – Делейн сдвинула ноги Маккензи с края ее кровати. – К тому же мне кажется, что мы должны сосредоточиться на переходе из одного мира в другой. У нас осталась всего неделя до пробных испытаний.

Она не рассказала им, что довольно часто возвращалась в Святилище. Иногда оно было пустым, и она проводила перерывы между занятиями, наслаждаясь блаженством полной тишины. Чаще всего там находился Нейт Шиллер, в капюшоне и с наушниками в ушах, барабанящий в воздухе под песню, которую она не могла расслышать.

– Это место для медитации, – объявил он в первый раз, когда она вернулась, неся коричневый бумажный пакет с получерствыми пирожными. – Если ты собираешься сделать его своим местом тусовки, тебе нужно соблюдать правила внутреннего распорядка. Во-первых, делиться своими закусками. Во-вторых, соблюдать полную и абсолютную тишину.

– Я тебя опередила, – сказала она и положила тыквенный кекс на стол с поддоном между ними.

Вдали от общежитий, кафе и аудиторий она, наконец, почувствовала себя свободной, отключив свой имплант. В их взаимном одиночестве было негласное общение, легкая тишина, которую она редко находила с кем-то еще. Она читала. Нейт слушал музыку. Они не разговаривали. Несколько раз она подумывала о том, чтобы выспросить у Нейта больше информации о стене, но это казалось ей нарушением доверия – нарушением негласного пакта, который они заключили.

Поэтому она оставила все как есть.

– Алло? – Маккензи щелкнула пальцами перед ее лицом, и Делейн запоздало осознала, что не услышала ни слова из того, что сказали ее подруги. – На нас лежит моральная ответственность, Лейни, – настаивала она. – Спроси Прайса о стене.

В сумерках Делейн свернулась калачиком на мягких подушках дивана в гостиной Колтона, луна прижалась к стеклу. Колтон сидел прямо напротив нее, его длинные ноги были раскинуты по дивану, их части тела почти сплелись. Большую часть ночи она провела, делая вид, что ничего не замечает.

– Мы с Адьей ходили в Святилище несколько недель назад. – Она заглянула в позаимствованные записи, слишком остро ощущая призрачное прикосновение его ноги к своему бедру. – Твое имя было на стене.

Колтон не поднимал глаз от своей книги.

– Я его там написал, – сказал он.

Шелест перелистываемой им страницы разносился по всему холодному дому. Прежде чем Делейн успела подумать об этом, она сказала:

– Я написала свое имя рядом с твоим.

Бездонная темнота взгляда Колтона переместилась на нее.

– Да?

– Это что-нибудь значит для тебя?

Мышцы на его челюсти напряглись.

– Я не знаю, – медленно сказал он. – А должно?

Она слишком поздно поняла, как это прозвучало. Будто она студентка младших курсов, влюбленная в него. Тоскующая и любвеобильная, вырезающая свои инициалы на стволе дерева. Записывая его имя в тетрадь. Огонь запылал на ее щеках.

– Просто Нейт сказал, что стена – это что-то вроде списка мертвецов, – поспешила сказать она. – Это невероятно пугающая мысль, и я не была уверена, есть ли реальная причина, по которой вы все написали там свои имена. Может быть, это что-то вроде братства?

Она была так близка к тому, чтобы начать бредить, и отчаянно желала, чтобы этот разговор был стерт из памяти обоих.

Сидя на диване, Колтон не шевелился.

– Нейт Шиллер?

– Да. Ты его знаешь?

– Мы были друзьями, – сказал он. Затем добавил: – Тебе не следует с ним разговаривать.

Она убрала ноги, свесив их вниз к полу.

– Почему?

– Во-первых, – сказал он, повторяя ее движения, – этот парень в двух шагах от того, чтобы начать рассказывать о плоской Земле. Он считает, что все вокруг заговор.

– Так, значит, ты говоришь, что он ошибается, – надавила Делейн. – И вы все не делали ставки на то, кто может оказаться трупом?

– Я говорю, что не думаю, что тебе стоит проводить с ним время. – Колтон прижал тыльные стороны ладоней к глазам.

Подгоняемая вспышкой негодования, Делейн поднялась с дивана. Колтон сделал то же самое, возвышаясь над ней в свете ламп гостиной.

– Ты должен был помогать мне с уроками, – выдохнула она, – а не управлять моей личной жизнью.

– Я не пытаюсь ничем управлять, – возразил он. – Я просто даю тебе дружеский совет.

– Совет? – Ее голос поднялся на октаву. – Отлично. Ну тогда давай я его выслушаю.

Колтон заколебался, в горле у него запершило.

– Нейт Шиллер не тот, кому следует доверять, – сказал он наконец, медленно выбирая слова. – Он опасен.

14

Когда Колтон вернулся домой после того, как провалился под лед, мать назвала его противоестественным.

Противоестественно, что маленький мальчик провел несколько ночей один в зимнем лесу и вернулся обратно живым и невредимым. Неестественно то, что он весь день молча смотрел перед собой. Неестественно то, как он просидел всю ночь и не заснул.

Она уехала, оставив Колтона горничной и няне, в доме, заставленном коробками. Несколько недель он сидел один в своей комнате и судорожно стирал холод с кожи. Закутавшись в одеяло, мальчик дрожал так сильно, что стучали зубы. По утрам он смотрел мультфильмы. Вечером он читал. В промежутках наблюдал за письмами от адвокатов по бракоразводным процессам, лежащими на кухонном столе.

Однажды субботним утром, когда тишина стала слишком напряженной, он сделал себе сэндвич с арахисовым маслом и картофельными чипсами на ржаном хлебе и отправился на кладбище. Одинокий маленький мальчик на заднем сиденье одинокого желтого такси, задыхающийся от запаха сигаретного дыма.

Апрельский день был светлым и ярким, и он плакал на земле, под которой был похоронен его брат. Шайба, которую он взял с собой, прислонена к надгробию Лиама, на фоне пучка желтых астр. Его сэндвич, надкушенный дважды, лежал забытый в траве. В груди сохранялось ощущение пустоты. Между ребрами исчезла жизненно важная часть. Никогда в жизни он не чувствовал себя так горестно.

За двадцать один год жизни на земле он понял, что был человеком, от которого все уходили. И все же здесь была Лейн. Она стояла в его доме. В его мавзолее молодости. В его ковчеге призраков. Ее мир был миром утренних кофеен и поздних библиотечных вечеров. Теплый, структурированный и яркий. Ей было слишком холодно здесь, в этом пустом доме с пустыми стенами и пустым мальчиком.

Он не ожидал, что она вернется. Не после прошлой ночи. Не после того, как они все закончили. Но она стояла здесь, ее лавандовые волосы были собраны в пучок. На стене отцовского кабинета распахнула широкие, калейдоскопические крылья бабочка.

Впервые за долгое время дом не казался могилой.

– Я сама себя впустила, – сказала она, когда он продолжал стоять в дверях. – Надеюсь, это не страшно.

Под ее левым глазом было пятнышко золота. Красное пятнышко на переносице. Он не мог придумать ничего более подходящего.

– Все в порядке. – Он сжал пальцы до хруста в костяшках. – Не каждый день кто-то вламывается в твой дом, чтобы нарисовать бабочек на стене.

– Я не вламывалась, – запротестовала она. – Ты сказал мне, что у меня есть действующее приглашение.

Он подпер плечом дверной косяк.

– Неужели я это сказал?

Она исказила лицо в ответ, соскребая излишки краски с лотка.

– Да. Я решила сделать тебе сюрприз. Посчитала, что это подходящая комната, – на прошлой неделе я видела все принадлежности, сложенные за дверью.

В его кармане зазвонил телефон, уже в третий раз за час. Он не обратил на него внимания, слишком занятый разглядыванием золотых, красных и коричневых цветов, заливающих пространство, где висели похвальные грамоты его отца в рамочках.

Все остальные ушли и не вернулись. Но Лейн вернулась.

С кисточкой в руке Лейн начала ерзать в тишине.

– Если это совсем не то, что ты хотел, – сказала она, – ну, в таком случае я могу перекрасить.

– Это идеально, – заверил он ее. – Я не хочу, чтобы ты что-то меняла.

Она отступила назад и осмотрела свою работу, положив руки на бедра. Брызги краски капали на ткань. Молча он присоединился к ней у стены. Долгое время они стояли бок о бок в свете желтой малярной лампы, не разговаривая. Колтон изучал бабочку и думал о метаморфозах. О медленном погружении под воду, холодную и окутывающую, и возвращении обратно в виде чего-то нового. Чего-то странного.

Чего-то, что родная мать могла бы оставить в прошлом.

– Прости меня за вчерашний вечер, – сказала Лейн, ее голос был приятным вторжением в его мысли. – Мне кажется, что я, возможно, слишком остро отреагировала.

– Не беспокойся об этом. Я перегнул палку. – Он не упомянул Шиллера, хотя ему отчаянно хотелось спросить, видела ли она его снова.

– Это не так. – Лейн опустилась на колени и взяла вторую кисть. – Ты сказал, что раньше вы с Нейтом были близки. Вы поссорились?

Такой вопрос сразу насторожил его.

– Не совсем.

Открыв новую банку с краской, Лейн посмотрела на него.

– Что бы там ни было, я уверена, что ты просто заботился обо мне. Так ведь поступают друзья, верно?

Его грудь сильно вздымалась.

– Мы друзья?

– Думаю, да. – На ее щеках вспыхнул румянец. – А разве нет?

Ему было интересно, что произойдет, если он сломается и расскажет ей правду. Не разломятся ли его кости на две части от напряжения.

– Конечно, – сказал он. – Мы можем быть друзьями.

– Хорошо. – Она вложила вторую кисть в его руку. – Ты можешь заняться левым крылом.

Он не двинулся с места.

– Я не художник.

– Я тоже. – Она подвинула поднос в его сторону. Краска растеклась по бокам жирными красными брызгами. – Это просто. Набираешь немного краски на кисть и размазываешь ее.

Как бы демонстрируя это, она засунула кисть глубоко в соседний поднос и провела веером щетины по стене. Золото стекало вниз, как дождь. Колтон поморщился.

– Микеланджело только что перевернулся в могиле.

– Пойдем, Прайс. Если я рисую, то и ты рисуй. – Лейн с трудом сдержала улыбку.

Ее слова пронизывали его, как нити марионетку. Необратимо опутывая его. Прекращая его кровообращение. Он не смог бы отказать ей, даже если бы захотел. Нахмурившись, он намочил кисть и провел кончиком по стене. Появилась тонкая красная полоса, похожая на рану. Взглянув на Лейн, он увидел, что она смотрит на него. Глаза сияли, лицо было усеяно золотом.

– Ты довольна?

– В экстазе, – заверила она его.

После этого они комфортно работали в тишине. Сосредоточились на своих задачах. Он не мог вспомнить, когда в последний раз находился в этой комнате и не чувствовал, что не может дышать.

У него почти закончилась краска, когда Лейн окликнула его.

– Кстати, Адья увидела это, – сказала она. – То, что у нее в голове.

Он положил кисть в поднос.

– Да?

– Это был мальчик. Или то, что осталось от мальчика. Она сказала, что его разорвало на части.

Кровь в его жилах стала синей.

– Это ужасно.

– Чудовищно. – Бросив на него косой взгляд, она спросила: – Тебе это никого не напоминает?

Его осенило, что именно поэтому она и вернулась. Не для того, чтобы рисовать ему бабочек. Не для того, чтобы быть его другом. А потому что она все еще продолжала разбираться в этой проклятой стене с именами. Он попытался собрать волю в кулак, чтобы не разозлиться. Вместо этого почувствовал лишь облегчение.

– Уэнздей, – сказал он ровно, – ты спрашиваешь меня, знаю ли я лично кого-нибудь, кого разорвало на части?

Она поморщилась.

– Да?

– Нет. – Это не было ложью. В отчете о вскрытии Гузмана говорится, что его травмы соответствуют человеку, которого сбросили с огромной высоты. Перетти выглядел так, как будто его протащили за собой какое-то огромное расстояние. Не было никакой мыслимой закономерности, потому что закономерности были для людей. А Гусман и Перетти были убиты не человеком.

Он не хотел думать о том, что может означать открытие Давуд. Не сейчас, когда имя Шиллера зияло между ними, как пропасть.

Он не хотел отвечать на все эти вопросы. Не хотел быть ее другом.

Взглянув на часы, он поспешил заговорить, пока она не продолжила свой допрос.

– Уже поздно. Ты вряд ли успеешь на последний поезд. Давай я подвезу тебя обратно в кампус.

Поездка домой была тихой. Никакой музыки. Никаких разговоров. Только гул двигателя, дальний свет фар, прокладывающий путь через темноту новолуния. На его коже под волосками были видны небольшие трещинки, прочертившие карту по позвонкам. Он держал руки на руле и старался не думать о Шиллере и о том, что еще он мог прошептать Лейн на ухо.

Они были в нескольких минутах езды от кампуса, когда Лейн наконец нарушила молчание.

– Твои родители будут сердиться? Из-за бабочки?

– Сомневаюсь.

Это был короткий ответ, все, что он мог заставить себя сказать ей. В подстаканнике его телефон озарил салон машины очередным входящим звонком. Он поспешил сбросить его. Кабина машины снова погрузилась в звездную темноту. Сидевшая рядом Лейн была недовольна.

– Их никогда не бывает дома, – заметила она, когда он въехал на парковку. – Где они проводят все свое время?

В окнах бесформенная полоса вечнозеленых растений превратилась в освещенное струнами мерцание деревьев-топиариев.

– Не копайся в моей жизни, Уэнздей, – сказал он. – Потом я могу тебе не понравиться.

– В этом нет никакого риска, – заверила она его. – Ты мне и так не нравишься.

– Правда? – Колтон въехал в зону парковки и поставил машину на стоянку. – Поэтому ты потратила весь вечер на то, чтобы нарисовать мне бабочку?

– Да, – сказала она, и эта ложь глубоко вонзилась в его солнечное сплетение.

Заглушив двигатель, он сидел неподвижно и ждал, пока она вылезет из машины. Каждая часть его тела болела. В подстаканнике его телефон взрывался одним уведомлением за другим. Он взглянул на Лейн и увидел, что она наблюдает за ним, ее лицо светилось голубым светом от экрана.

В течение нескольких минут единственным звуком было тихое дыхание. Вдоль основания лобового стекла появилась полоска конденсата. В темноте Лейн казалась звездной, ее глаза были золотистыми, и он подумал, насколько больно будет, если он наклонится и поцелует ее.

Он уже собирался сдаться и выяснить это, когда его телефон зазвонил снова. Ругаясь, он нащупал его и отключил звук. В воздухе витали остатки звона. Когда он снова взглянул на Лейн, уголки ее рта задумчиво сжались.

– Что ты чувствуешь, – спросила она, – когда проходишь сквозь небо? – Безмолвная близость предыдущего момента оборвалась. Он не мог вернуть ее, и это было к лучшему. Нарушения, совершенные им, оставляли глубоко под его кожей зазубрины, как дыры на ремне. Он почувствовал вкус железа.

– У всех по-разному, – сказал он, предпочитая не отвечать вместо того, чтобы сказать правду. Его голос прозвучал хрипловато, и он надеялся, что она этого не заметила.

– Я спросила не про всех, – возразила она. – Я спросила о тебе.

Он сразу понял ее правильно. Просто не хотел говорить. Не хотел, чтобы она знала, как он каждый раз хватался за горло, убежденный, что в его легкие попала вода. Что он плакал, как ребенок. Что холод проникал в его кости.

Вместо этого он сказал:

– Ты задаешь слишком много вопросов.

– А ты не даешь мне ответов. – Она отрегулировала климат-контроль для правого пассажирского кресла, пальцы растопырились от скудного тепла. Внешне она старалась быть невозмутимой. – Я беспокоюсь, что не смогу пройти через небо на следующей неделе.

– Сможешь, – сказал он, и говорил серьезно. – Ты должна быть здесь, в Годбоуле. Ты думаешь, что это не так, но это правда.

Она разразилась неискренним смехом.

– Попробуй сказать это моим профессорам. Я уверена, что они с тобой не согласятся.

– Да плевать на них. – Он очертил глянцевый логотип на руле. – Они видят тебя восемьдесят минут в день в комнате, полной лиц. Они не знают, на что ты способна.

– Ни на что, – огрызнулась она. Колтон услышал напряжение в ее голосе. – Я ни на что не способна. Адья может выйти за пределы своего тела. Маккензи может сказать тебе, что произойдет, за несколько дней до того, как это случится. Все остальные студенты, которых я встречала, обладают какими-то особыми, магическими способностями. И вот есть я.

Он выдержал ее взгляд.

– И есть еще ты.

Слова повисли в воздухе между ними. Он хотел бы, чтобы она знала то, что знает он. Ему хотелось, чтобы он не врал ей.

На лобовом стекле пятнышко конденсата растекалось серым цветом, начиная увеличиваться в форме овала, окутывая их туманом. Казалось, что они с Лейн занимаются чем-то незаконным. Припарковались за углом возле ее общежития. Новая луна взошла на пустую вершину неба. Ее яркие глаза смотрели на него.

Должно быть, она тоже это почувствовала, потому что резко отстегнулась и потянулась за своей сумкой.

– Я должна идти в комнату.

– Делейн…

Она остановилась, держа руку на полуоткрытой двери, и оглянулась на него. Вокруг нее бушевал холод. Тени просачивались в каждую щель. Заползли под кожу и остались там. Ему было интересно, что она видит, когда смотрит на него так. Был ли он вообще похож на настоящего.

Он хотел поблагодарить ее за то, что она вернулась. За то, что она нарисовала ему бабочку.

Он хотел сказать ей, что не заинтересован в дружбе. Но вместо этого ему удалось только сказать:

– Увидимся в классе.

15

Делейн и Адья расположились в глубине библиотеки, притаившись среди деревянных столов, когда их обнаружила Маккензи.

Она опустилась на свободный стул, ее кофе расплескался во все стороны, а кудри растрепались.

– Грег Костопулос, – сказала она без всяких предисловий.

Адья выдернула наушник из-под розового полотна своего хиджаба.

– И тебе привет.

– Грег Костопулос, – повторила Маккензи, как будто они должны были узнать это имя. – Вчера один турист с собакой отправился в поход на Старвед-Рок в Иллинойсе и нашел в лесу тело. Угадайте, кто это был.

У Делейн похолодело в животе.

– Правильно, – сказала Маккензи. – Грег Костопулос. В официальном отчете говорится, что он споткнулся и упал во время пробежки. Но вот в чем загвоздка – он даже не из Иллинойса. Он из Огайо.

– О, ничего себе, – изумилась Адья, глядя на Делейн через перегородку. – Огайо.

– Это очень подозрительно, – согласилась Делейн.

– Может, вы двое хоть на секунду станете серьезными? – Маккензи достала свой телефон из кармана и принялась листать новости. – Костопулос был активным студентом в Хау. Что студент колледжа из Массачусетса родом из Огайо делает в Иллинойсе в середине осеннего семестра?

– Притормози, Шерлок, – сказала Адья. – Возможно, у него там семья. Полиция вообще расследует это как убийство?

– Нет, – ответила Маккензи и положила свой телефон на колени Адьи. – Но у меня есть предчувствие, ясно? Что-то не сходится. Это Грег. Ты узнаешь его?

Под таким углом Делейн могла видеть на экране только размытый профиль лица мальчика. Адья низко склонилась над телефоном, сморщив нос.

– Нет, – сказала она и передала телефон обратно Маккензи. – Это не мальчик из моей головы.

– Я уже спрашивала Прайса об этом, – сказала Делейн. – Похоже, он ничего не знает.

– Если только он не лжет тебе, – отметила Маккензи.

Эта мысль вызвала у Делейн беспокойство. Она переживала не из-за того, что Колтон, возможно, лжет, а потому что знала: он точно лжет. Он лгал все время. А она позволяла ему.

Стул рядом с ней сильно затрещал, и на него опустилось какое-то тело. Вздрогнув, она подняла голову и увидела, что на пустом месте сидит Эрик Хейс: лицо скрыто под серым капюшоном, его будто занесло осенним ветром с площади.

– Тебе нужно оставить его в покое, – сказал он, откинувшись на спинку кресла.

Делейн знала, кого он имеет в виду, но чувствовала себя дерзкой, поэтому спросила:

– Кого?

– Избавьте меня от глупостей, – сказал он. – Я знаю, что ты и Прайс общаетесь после занятий.

– Он помогает мне с кое-какими материалами для занятий.

– Это буквально его работа, – добавила Маккензи.

– Я не с тобой разговариваю, рыжая. – Хейс не сводил глаз с Делейн, и она изо всех сил старалась не дрогнуть под его взглядом. – Я не знал, что Прайс устраивает прием в своем «БМВ» посреди ночи.

Среди деревянных столов стало так тихо, что можно было слышать, как летает муха. В горле у Делейн все сжалось. Ее щеки горели, как будто ей дали пощечину.

– Я так и думал. – Эрик поднялся со стула, смахнув с головы капюшон. – Хочешь мой совет? Найди себе другого партнера по учебе. Пока кто-нибудь не пострадал.

Они сидели втроем в тишине, пока он удалялся прочь.

– Невероятно, – сказала Маккензи, когда он скрылся из виду. – Я бы поставила все до последнего цента на то, что все они ввязались во что-то опасное.

– Его имя было на стене, – сказала Делейн, наблюдая, как Эрик присоединился к столу старшекурсников. – Это не может быть совпадением. Может быть, Грег Костопулос тоже там. Я могу зайти после уроков и проверить.

Адья подавила дрожь.

– Я не знаю, Лейн. У этого места плохая энергетика.

– Мне не сложно, – сказала Делейн. – К тому же Нейт обычно там ошивается. Может, он что-нибудь знает.

Когда день закончился, Делейн закуталась в пальто, надела шапку и отправилась в Святилище. В кармане у нее лежал кусок черного турмалина, который, по настоянию Маккензи, должен был очистить ее от злой энергии. Дни становились все темнее, и сумерки уже начали сгущаться. Она торопилась, не обращая внимания на сгущающуюся темноту.

Войдя в Святилище, она обнаружила, что внутри царит полный беспорядок. Тележка с книгами была перевернута, ее содержимое разбросано по всей комнате. Кресло-мешок было разорвано по швам, словно когтями, а белый наполнитель из полистирола заполонил все помещение.

Встревоженная, она прошмыгнула сквозь беспорядок в главную комнату, где стена имен возвышалась над катастрофой из мелочи и разбросанных ручек. В центре всего этого стоял Нейт, без рубашки, сгорбившись и склонив плечи. Вдруг она поняла, что он плачет. Звук вырывался из его уст короткими, тягучими рыданиями.

– Нейт, – сказала она так тихо, как только могла. Плач прекратился. В комнате стало тихо.

– Убирайся, – сказал он.

Но она стояла на месте.

– Что случилось?

Он наклонился вперед, уперся кулаками в пол, раскачиваясь, как ребенок. Звук, который вырвался из него, был низким и странным. Нечеловеческий стон. Она сделала шаг, и маркер на полу отлетел от нее, раскручиваясь, как волчок. Он покатился к подошве его ботинка.

Нейт застыл, как загнанный зверь, твердый хребет его позвоночника виднелся под кожей. Поперек его левой лопатки была написана одна фраза жирными чернилами. Non omnis moriar. Вид этой фразы сковал ее, не давая пошевелиться. Когда он снова заговорил, его голос прозвучал сдавленно, словно он хотел закричать, а вместо этого оказался под водой.

– Убирайся. Убирайся!

Пошатываясь, она отступила назад, врезалась в стену и нащупала выход. Маленькие белые шарики цеплялись за ее чулки, когда она возвращалась через полистироловый бардак. Делейн вышла к деревьям, где слабеющий свет становился слишком слабым, чтобы пробиваться сквозь ветви. Одна, в темноте, она помчалась вниз по засыпанной листьями тропинке. Ветки царапали ее кожу. Ее сапоги цеплялись за широкие языки корней. Она не останавливалась. Продолжала бежать, тени рвали ее кожу, пока, наконец, она не прорвалась сквозь густые заросли можжевельника и, пошатываясь, не вышла на тротуар.

Впереди, на залитой лунным светом площади, не было студентов. Она прижалась к тусклому фонарю и попыталась отдышаться. Ее шапка пропала, затерялась среди деревьев.

Щека болела в том месте, где она налетела головой на ель. Турмалин в кармане пролежал без толку.

Задыхаясь, она уже собиралась отправиться в общежитие, когда услышала звук, отрывистый и странный, как крик койота. Это был далекий вой человека, находящегося в глубоком страдании, леденящий до дрожи. Он несся как будто на ледяном гребне зимнего ветра. Только ветра не было. Ночь вокруг была тихой и спокойной. Где-то в темноте на дорожку ступила нога. Сердце подскочило в груди, заколотилось и загрохотало. За шагом последовал второй, тяжело волочась по земле. Шаг за шагом.

Тротуар был усеян тенями, пространства между освещенными частями дорожки были темными, как пустота. А там, вдали от света, что-то приближалось, движения этого существа были похожи на паучьи.

Волоски на ее руках встали дыбом. Она тихонько позвала:

– Привет?

Вопли затихли. На дальнем конце тротуара зажегся фонарь.

– Malus navis, – прошептал ветер.

Она нахмурилась, не доверяя своему слуху.

– Нейт?

Ответом ей было рычание, первобытное и странное. Зажегся еще один фонарь. Ужасная пустота расширилась, поглотив весь проход. Сердце заколотилось в тревожном ритме. Судорожно шевеля пальцами, она достала из кармана телефон.

Гудок раздался лишь один раз, прежде чем Колтон ответил.

– Уэнздей. Надеюсь, это будет что-то стоящее. Я прямо посреди расчленения Данте, и он вот-вот отправится на первый круг Ада.

– Где ты?

Несколько секунд он молчал.

– В библиотеке. Ты в порядке?

– Я снаружи, у входа в библиотеку.

Погас фонарь.

Темнота устремилась к ней. Она закрыла глаза. На другом конце провода она услышала, как Колтон застегивает молнию на своей сумке.

– Я хочу попросить тебя об одном одолжении, – сказала она. – Пообещай, что не будешь смеяться.

– Хорошо. – Его голос прозвучал глухо, как будто он вышел на лестничную площадку.

– Я серьезно, Прайс.

– Похоже, что я смеюсь?

Что-то проскочило мимо, совсем рядом.

– Ты можешь выйти ко мне? – Она не знала, как объяснить, что ей нужно от него, чтобы не показаться безумной. И не выглядеть сломанной. Дрожащим голосом она добавила: – Я не очень люблю темноту.

– Я уже на полпути, – сказал он. – Не двигайся, я тебя вижу.

Связь оборвалась. Она открыла глаза, телефон все еще был прижат к уху. Погас второй фонарь. Зимние мотыльки в бешенстве порхали над ее головой, ускользая от хищников. За бледным пятном флуоресценции она вообще ничего не могла разглядеть.

В поле ее зрения ворвалась возвышающаяся фигура, и она подавила крик, отшатнувшись назад, в то время как мимо пронесся лонгборд, колеса которого звучно завизжали.

16

Хранилище «Сделай сам» Ронсона располагалось прямо у Пайка, в двух милях от Бостона и прямо на магнитной лей-линии. Когда-то в этом очень чувствительном месте располагался бутик в стиле нью-эйдж, владелец которого был самопровозглашенным специалистом по продаже зачарованных безделушек и гаданию на таро.

Расположенный прямо вдоль энергетического потока, он был отличным местом для сверхъестественных явлений, но не для покупателей. Даже после часа пик гул автомобильного движения не прекращался в течение всего дня, донося постоянный саундтрек из торможения грузовиков и автомобильных гудков, запаха выхлопных газов и визга полицейских сирен.

Короче говоря, это было не то место, где человек хотел бы провести свою субботу. Когда магазин закрылся, на его месте вырос склад Ронсона. Годбоулу принадлежало несколько арендованных помещений, каждое из которых располагалось вдоль действующей лей-линии, и в каждом из них была распахнутая дверь. Пыль на свету. Гул в голове. Дымка и небо, открытое в зеркальный мир.

Теперь, освещенный одиноким уличным фонарем, Апостол смотрел вниз по лабиринтному коридору из стальных блоков. Двери были слишком яркими, праздничная пестрота красных, оранжевых и голубых цветов. Было что-то зловещее в его тишине, тревожное в его пустоте. Где-то в темноте что-то грохнулось на пол. За этим звуком последовал тихий звук, напоминающий скрежет волочения.

– Что бы ты ни трогал, – позвал он, – прекрати.

Медленное скрежетание затихло. В переулке раздался вздох, наполнив его каким-то неприятным запахом. Что-то гнилое. Он закрыл глаза и сжал переносицу. Час был поздний, почти рассвет, а он оставил в «Крок-Поте» тушиться свиное жаркое, мясо в котором с каждой минутой становилось все более жестким, как резина.

Его ноги теряли чувствительность. Желудок болел. Он быстро терял терпение от ожидания. Это было невероятно похоже на Колтона Прайса – мальчика, помешанного на времени, – специально опаздывать.

Словно услышав его зов, Прайс прибыл, насвистывая заунывно веселую мелодию, выйдя из-за угла. Он был излишне весел для этого чертова часа. Это, а также мысль о том, что отличное свиное жаркое пропало зря, еще больше испортило быстро ухудшающееся настроение Апостола. Он сунул руку в карман пиджака и нащупал лежащий там предмет: холодный осколок кости расположился между его пальцев. Ощущения от талисмана были такими же, как и всегда, – словно он схватился за провод под напряжением. Ток пробежал до локтя.

– Хватит, – сказал он, и свист затих. Взгляд Прайса был нечеловеческим в темноте, что резко контрастировало с абсолютной естественностью всего остального, его улыбка широко растянулась, а щеки порозовели от холода.

– Странный выбор места встречи. – Прайс постучал пальцем в широкую решетчатую дверь, расположенную ближе всего к нему. Звук разнесся по широкой аллее подразделений. Он постучал снова, на этот раз отстукивая первые пять нот песни Shave and a Haircut тыльной стороной костяшек пальцев. И снова звук отразился в темноте. Наступило затишье, а затем инфернальный призрак Апостола постучал в ответ: два бита.

Ухмылка Прайса расширилась.

– Я вижу, ты привел своего друга.

Это тривиальное прозвище бесконечно раздражало Апостола. То, что маячило вдалеке, гнилое и вонючее, было его непрошеным проклятием.

Его треклятое наказание.

И Прайс знал это.

– Не играй с ним, – огрызнулся Апостол. – Он не игрушка для твоей потехи.

– Вы защищаете его, – сказал Прайс. – Я понимаю. Вы проводите много времени вместе. – Его ухмылка была непоколебимой, а улыбка при свете – волчьей. – Знаете ли вы, что военнопленные использовали этот сигнал вызова и ответа, чтобы идентифицировать своих товарищей в плену? Мы с твоим маленьким приятелем не слишком отличаемся друг от друга.

Где-то неподалеку эта ужасная тварь невидимым образом волоклась по земле. Апостол слышал, как пальцы его ног шаркают по поверхности земли. Те сапоги, в которых он умер, были испачканы водой и разваливались на части.

– Он мне не приятель, – сказал апостол с гораздо большим раздражением.

– Вот это да. – Прайс засунул руки в карманы с полным безразличием, что только усилило раздражение Апостола. – Я просто поддерживаю разговор.

– Ну, не надо, – приказал Апостол, крепко сжимая осколок в кармане. – На самом деле, просто молчи. Говорить буду я, а ты слушай.

В ответ он получил упрямое молчание и сверкающий черный взгляд. Он на мгновение погрузился в спокойствие, зная, что оно будет недолгим.

– Пеший турист нашел Костопулоса на дне ямы. В официальном полицейском отчете говорится, что он упал, но мой источник в офисе патологоанатома утверждает иное. Мне сказали, что он выглядел так, будто его разжевали, а потом выплюнули, – факт, о котором ты мог бы знать, если бы не был слишком занят, чтобы ответить хоть на один мой звонок.

Когда Прайс ничего не ответил, Апостол потянулся в задний карман и достал свернутую папку, которую принес из машины.

Смочив слюной большой палец, он демонстративно пролистал несколько листов с примечаниями, которые Микер необъяснимым образом набрал шрифтом Comic Sans.

– Последние несколько недель у меня было особое задание для Марка. Ты же знаешь, каким он становится неугомонным, если его нечем занять.

Прайс, как и ожидалось, продолжал держать язык за зубами.

– Знаешь ли ты, – начал Апостол, чувствуя излишнее торжество по поводу этой маленькой победы, – что у Делейн Майерс-Петров есть старый семейный кот по имени Петри?

Никакого ответа не последовало, кроме доносившегося издалека воя сирены скорой помощи, которая то появлялась, то исчезала. Когда он поднял взгляд от своих записей, то обнаружил, что все следы вечной ухмылки стерты с губ Прайса. За плечом Апостола виднелось лицо, гротескное и впалое, с широкой, озорной ухмылкой.

– Марк сделал здесь небольшую заметку для себя, – продолжил он, стараясь не смотреть прямо на нее. – Он написал «любит консервированного тунца». Похоже, он заслужил доверие любимца семьи Майерс-Петров. Тебя это заставляет нервничать, не так ли? Марк время от времени может быть немного вспыльчивым.

И снова Прайс промолчал.

– Давай посмотрим, что еще. – Апостол перелистнул на следующую страницу. – Она сортирует свои книги в алфавитном порядке по авторам. Предпочитает утренний душ вечернему. Выбирает скромное нижнее белье, ничего с кружевами и оборками. – Он снова взглянул на Прайса и увидел, что лицо мальчика в темноте побледнело. Покопавшись во внутренних карманах пальто, он извлек измятую шерстяную шапочку и подбросил ее в воздух, как фрисби. – Что ни говори об этом парне, но Марк Микер неумолимо аккуратен.

На асфальт между ними приземлился берет Майерс-Петров. Прайс шумно вздохнул.

– Дело в том, – сказал Апостол с удовлетворением, проникающим в его душу, – меня не интересуют ни ее привычки спать, ни ее домашние животные, ни ее нижнее белье. Знаешь, что меня интересует? То, что почти каждый вечер Микер следовал за ней от кампуса Годбоула до станции Парк-Стрит. Может, угадаешь, куда она направилась дальше?

Прайс по-прежнему молчал. Апостол сжимал костяной осколок, стиснув зубы от напряжения. Глаза Прайса перед ним были плотно закрыты. Его руки сжались в кулаки по бокам.

– Говори, – приказал Апостол. – Я презираю однобокие разговоры.

– Оставь ее в покое. – В голосе Прайса не было и тени улыбки – ни проблеска смеха, ни капли высокомерия. Только холодная просьба, облеченная в форму приказа. Апостол должен был прийти в восторг, увидев, как тщеславный Прайс был сбит с ног. Но вместо этого черные глаза открылись, и он почувствовал, как его до костей пробирает холод от непоколебимого пристального взгляда мальчика.

– Даже не будешь ничего отрицать?

– Что отрицать? – Прайс стоял, не двигаясь, воздух вокруг него был неспокоен.

– Что ты преследуешь студентку? Мне кажется, это совершенно ясно. – Апостол был не из тех, кто впадает в ярость, не из тех, кто рвет на себе одежду или скрежещет зубами, когда становится тяжко. Его жена, лишенная эмоций, позвонила ему однажды во время ссоры. Ее глаза были украшены слезами, лицо перекошено от обиды. Его отвратили красные пятна на ее щеках, уродливая манера ее рта кривиться, когда она была расстроена. Он всегда считал, что рыдания – это пустая трата времени.

– На тебя возлагались особые надежды, – сказал он. – Ты даже не попытался оправдать их. Мне напомнить о том, в каком вы положении, мистер Прайс?

– Ну, да, пожалуй.

В темноте его одиозное привидение издало ломкий смешок. В кои-то веки этот звук оживил его, а не испугал. Согрел, а не бросил в дрожь. В этот миг он увидел себя кем-то вроде современного Авраама, готового вонзить нож в маленького, плачущего Исаака, чтобы удовлетворить своего бога. Прерывистое эхо смеха существа повисло в воздухе. Это напомнило ему, что он был человеком, который делал все, что требовалось, – принимал трудные решения, когда того требовало положение.

Сейчас, как он полагал, был именно такой момент.

Он позволил себе единственную сочувственную улыбку.

– Ты ведешь себя как князь, но ты всего лишь марионетка. Деревянная кукла, отчаянно пытающаяся убедить всех, что она настоящая. Но мы с тобой знаем правду, не так ли? Ты ни черта не можешь сделать, если кто-то не дергает тебя за ниточки.

Прайс подпер плечом металлическую панель кроваво-красного блока.

– Есть ли смысл в этой речи, или вы планируете говорить до тех пор, пока не придут все первокурсники?

– Как всегда, очаровательно. – Апостол свернул папку и засунул ее обратно в карман.

На востоке первые лучи дневного света пробивались к горизонту.

– Я не буду тебе приказывать, – сказал он. – Ты умный мальчик. И следующее решение ты примешь самостоятельно. Порви связи с девчонкой Майерс-Петров, или я позабочусь о том, чтобы ее смерть наступила от твоих рук.

17

Делейн не была готова пройти через прореху в небе.

Она собиралась бросить учебу.

Она собиралась собрать свои вещи.

Она собиралась вернуться домой, отключить телефон и проспать год.

Все остальные покидали и возвращались, один за другим, с трепетом переступали порог и возвращались с ясными глазами, кровь отступала от их лиц.

И вот Делейн стоит на подходе. Она боялась идти домой одна. Боялась ездить на скейтборде. Ее парализовала темнота. Ей нечего было показать, кроме посредственных оценок и пары неработающих ушей.

Последняя из первокурсников, она стояла посреди открытого пространства «Ронсона» и мечтала о способности превращаться в невидимку. Она чувствовала себя, как крестьянин из сказки о новом платье короля, словно все остальные видели что-то экстравагантное, и лишь она видела голое небо. Впереди нее был пустой гараж, в котором не было ничего, кроме воздуха.

По левую сторону Уайтхолл наблюдал за ней из-за планшета. Он выглядел таким же растрепанным, как обычно, в своем безразмерном твиде и очках из бутылки колы, закрученные усы были сдвинуты к центру.

Он мягко сказал:

– На вас никто не давит, мисс Майерс-Петров. Здесь нет правильного или неправильного ответа. Просто начните с того, что расскажите мне, что вы видите.

Но в этом-то и была проблема. Она ничего не видела. Когда она осталась стоять на месте, Уайтхолл вздохнул.

– Знаете, – сказал он, – моя жена была в некотором роде фольклористом. Ее приводили в восторг истории о пропаже людей в Клава-Кэрнс, в Инвернессе, – девиц, похищаемых по ночам людьми, новорожденных младенцев, вырванных из колыбели и подмененных другими. Знаете ли вы, что мы с моим дорогим другом Деваном обнаружили, когда посетили Инвернесс?

– Что?

– Небо, достаточно чистое, чтобы видеть насквозь другую сторону. Занавес, шевелящийся на свету. Возможность того, что все истории, которые нам рассказывали в детстве, были правдой. То же самое мы обнаружили у стрел Дьяволов, у мегалитов в Монтане. Все они построены на лей-линиях, все они тонкие, как бумага. Если бы обычный человек ступил внутрь одного из таких комплексов, он бы почувствовал холод. Слабый шепот невозможного бриза. Волоски вздыбились бы на затылке, и они ушли бы, так и не поняв, что стоят на самом краю пропасти другого мира. Но вы? Вы – не обычный человек. И есть другие способы увидеть. Может быть, вы попробуете рассказать мне, что вы слышите?

– Что я слышу? – она удивленно посмотрела на него.

– Да. – Его глаза были яркими за линзами. – В тишине.

Она осторожно подняла руку и отключила свой имплант. В ушах у нее звенело, звук напоминал звон бьющегося колокола. Однако, кроме этого, он сопровождался слабым дрожанием чего-то еще. Делейн закрыла глаза, и гул в ее голове усилился до крещендо. Он пронесся сквозь нее, как крик из наутофона. Звуки медленно – невероятно медленно – обретали форму, поднимаясь и опускаясь в бессмысленном шуршании тысячи неизвестных голосов.

Как будто энергия, которая трещала и выплескивалась вдоль лей-линий, пыталась говорить с ней, негромко и с мольбой.

Она снова включила свой имплант.

– Я слышу, – сказала она, ее глаза все еще были закрыты.

– Хорошо. – В голосе Уайтхолла звучало удовлетворение. – И что именно вы слышите?

– Гул.

– Очень хорошо. Теперь откройте глаза. Посмотрите еще раз.

Она повиновалась. Там, где раньше ничего не было, теперь виднелось слабое полотно. Это напомнило ей вывешенное для просушки белье, матовые простыни, развевающиеся на летнем ветерке. Гул в ее голове вырвался наружу трелью, пробирая до костей, словно она была скрипкой, а дверь – смычком.

Уайтхолл улыбнулся ей, прищурив глаза.

– Вы полностью готовы, мисс Майерс-Петров. Больше никаких колебаний. Мистер Прайс встретит вас с другой стороны. Входите.

Вот и все. Он удалился, оставив ее одну в пустом блоке.

Входите. Как будто ей предстояло выйти из одной комнаты в другую, легко, как два пальца об асфальт.

Входите, как будто это так же просто, как переступить порог.

Входите, – и она снова посмотрела на то место, где небо разорвалось на две части. Ее сердце забилось болезненным стаккато. На этот раз, когда она протянула руку, то почувствовала его. Край, мягкий, как паутина. Затаив дыхание, она шагнула вперед, следуя за непрекращающимся гулом. Звук поднялся до крещендо и пронесся сквозь нее дрожью, от которой ее зубы зазвенели, как камертоны.

Возможно, это произошло в мгновение ока. Может быть, прошел час.

Кожа будто медленно отслаивалась. Боли не было, только ощущение, что ее слишком крепко схватили, причем тысячей назойливых пальцев. В ее голове звучали тысячи шепчущих голосов. «Смотри, – говорили они. – Смотри, смотри, смотри».

А потом все закончилось, и она вышла на другую сторону.

За полшага до этого Лейн была одна в помещении. Теперь она стояла по пояс на лугу. День был ярким и погожим, солнце – ослепительного желтого цвета. Здесь не было ни склада, ни ограды из цепей, ни эстакады. Только земля, широкая и пустая. Трава вокруг нее стояла бесцветными стеблями, низко склонившись под красивыми головками с перьями. Где-то вдалеке трещала птица.

Рядом сидел Колтон, опираясь на поникшие ветви белого дуба, его предплечья были сложены на коленях, в руках мелькало что-то черное. Над его головой листья ализаринового дерева мерцали, как живое пламя.

Небо здесь было другим по ощущениям – чистым и ласковым. Под ее ногами был потрескавшийся асфальт, темные реки, изрезанные толстыми клочьями мальвовой травы. Земля, возрожденная. Она двигалась по ней и размышляла о том, что за пульсации заставили этот мир так сильно отличаться от их собственного – какое событие могло превратить оживленную бостонскую суету, которую она оставила позади, в сонное затишье.

Колтон поднялся на ноги, когда она подошла, на его щеках появились яркие пятна от солнца. Медленно до нее дошло, что в руке он сжимал ее берет.

– Ты опоздала, – сказал он и одарил ее скрытой улыбкой со стальным отливом.

– Немного. – Ее ноги шатались. – Но я успела.

– В этом не было никаких сомнений.

Его непоколебимая уверенность в ней заставила ее почувствовать тысячу вещей одновременно. Это было нечестно. Даже когда он не пытался, все, что вылетало из его уст, казалось, было создано специально для того, чтобы вывести ее из строя.

Стараясь сохранить отстраненность, которую она не чувствовала, Делейн сказала:

– Это мой берет.

– Правда? – Он закрыл оставшееся между ними пространство, трава склонилась вслед за ним, Колтон надел берет ей на голову. Его взгляд был загадочным, когда он отошел назад, чтобы осмотреть ее. – Идеально.

Внезапно налетевший ветер сорвал листья с веток, и на мгновение их охватил багровый шквал. Она успела поймать берет, прежде чем ветер подхаватил и его.

– Где ты его нашел?

– Я вытащил его из куста остролиста. – Уголки губ Колтона сжались в улыбке.

В ней вспыхнуло разочарование от очевидной лжи, и она подняла на него взгляд, прикрыв один глаз от солнца.

– Ты всегда все держишь в секрете?

– Нет. – Это слово пронзило воздух между ними, как игла.

– Тогда докажи это, – сказала она.

– Доказать? – Его глаза расширились.

– Да.

– Прямо сейчас?

– Да, – повторила она, но в этот раз прозвучала решительнее. – Прежде чем мы вернемся. Скажи мне только три вещи, которые будут абсолютной правдой.

Засунув руки в карманы, Колтон рассматривал небо за деревьями. Наконец, он спросил:

– Ты когда-нибудь слышала об оболе Харона?

Вопрос застал ее врасплох.

– Не слышала.

– Речь идет о древнегреческой практике засовывать монеты за щеки умерших, чтобы обеспечить им безопасный проход через подземный мир. – Он протянул руку, и Делейн уловила мерцание никеля, исчезающего между его пальцами. – Оболы предназначались в качестве взятки паромщику. Члены семьи хотели убедиться, что умершие смогут оплатить свой путь через реки. В противном случае они застряли бы на земле навечно, оставшись бродить по дому и преследовать живых.

– О, – разочарованно сказала Делейн. – Хорошо.

Колтон положил монету обратно в карман.

– Это правда.

– Но это же был просто случайный факт, – возразила она. – Это не личное.

– Неужели? – Он нахмурил брови.

– Не надо быть загадочным, – сказала она. – Должно быть что-то, о чем ты можешь рассказать.

– Давай посмотрим. – Он сделал вид, что размышляет. – Вот еще – у меня аллергия на моллюсков.

– Ты не воспринимаешь это всерьез.

Его лицо озарилось глубоко оскорбленным взглядом.

– Аллергия на моллюсков – это ужасно серьезно. У меня может случиться анафилактический шок, если я просто посмотрю омару в глаза.

– Прайс.

– Хорошо. – Он провел рукой по шее. – Ты хочешь правды?

– Это все, что я хочу, – заверила она его.

– Хорошо. – Он выдохнул. – Хорошо.

– Это не обязательно должно быть целым испытанием, – сказала Делейн. – Я не буду оценивать тебя по качеству фактов.

– Ты уверена? – Он окинул ее взглядом. – Потому что кажется, что будешь.

– Просто выкладывай, Прайс.

– Я не хочу быть твоим другом, Делейн.

Мимо, шелестя крыльями, пронеслась птица. Делейн посмотрела на Колтона. Он посмотрел на нее в ответ с неопределенным упреком – как будто она приставила к его горлу нож и вырвала из него признание. Весь воздух вышел из нее на выдохе.

– О, – сказала она.

– Это эгоистично с моей стороны, – продолжил он, его голос был как мышьяк. – Все, что я сделаю, это причиню тебе боль. Я знаю это. В глубине души, я думаю, ты тоже это знаешь. Но ты продолжаешь оставаться рядом, и я не могу понять почему.

Ее сердце заколотилось в груди. Она знала, что настал ее черед что-то сказать, но голова, казалось, опустошилась до последней связной мысли. Ветер усилился, сгибая ветви старого белого дуба. В красном шелесте листьев послышался голос, низкий и надломленный.

«Malus navis».

Делейн вынырнула из-под тени Колтона, огляделась вокруг и увидела, что в небе нет ничего, кроме тополиного пуха. Дорога обратно домой сопровождалась лишь вздохами. Там никого не было. Только она и Колтон.

И еще что-то, что ждало неподалеку, журча на лугу.

– Ты слышал это?

– Что слышал? – спросил Колтон, в его голос вкралась нотка тревоги.

Скорее. Это снова было оно. На этот раз она не была уверена, был ли звук в ее голове или вне ее. Помогите мне.

– Уэнздей, – резко и настойчико сказал Колтон. – Прекрати.

Она и не заметила, как начала от него отходить, пока он не заговорил. Земля хрустела под ногами, когда она углубилась в заросли, увлекаясь этим непрекращающимся шорохом. Хрустнула ветка, заставив стрекозу взлететь. Стая черных дроздов с криком взлетела в небо. Их крики доносились издалека, словно она слышала их через стекло.

«Быстрее, – потребовал голос, чистый, как граненый хрусталь. – Не оставляй меня здесь одного».

Под ней что-то треснуло, и она испуганно отдернула ногу назад. Это была рука, пальцы окоченели. Крик застыл у нее в горле. Подавив его, она отодвинула в сторону заросли тростника. В земле лежал мальчик, лицо его было содрано. По костлявой впадине его щеки ползла жирная черная муха. Туловище выглядело так, словно его разрезали на куски, несколько белых ребер обнажились, как зубы.

Как будто что-то пыталось вырваться из него когтями.

Перед ним стояла Адья. Она выглядела такой же встревоженной, как и Делейн, на ее лицо падали солнечные лучи. Штаны были мокрыми от грязи, а ладони – в крови.

– Я снова видела его, – сказала Адья. Ее руки дрожали. – На этот раз прямо передо мной, а не в видении. Он сказал, что был мертв несколько недель, и никто не приходил. Никто не помог. И вот он нашел другой способ сшить себя обратно.

Желудок Делейн налился свинцом.

– Что это значит?

Но Адья, казалось, не слышала ее. Она смотрела на тело, ее глаза были расширены от ужаса. Между ними, из трупа начало уходить трупное окоченение. Тонкие красные нити сухожилий сплетались с костями. Образовались соцветия мягких тканей, волокнистых и белых. Палец дернулся.

– Он тащился на четвереньках. – Голос Адьи дрожал. – Я хотела помочь и пошла за ним. Выбралась из своей головы и пошла за ним прямо к вам.

По жилам Делейн поползла волна тревоги.

– В этом нет никакого смысла. Почему я?

– Что-то приближается, – ответила Адья голосом, похожим на голос из пещеры. Делейн испуганно подняла глаза и увидела, что зрачки ее соседки по комнате широко раскрылись. – Что-то с зубами.

Черты Адьи исчезли на фоне солнечной вспышки, а затем она пропала, как шелковый шарф, сорванный внезапным ветром. На том месте, где лежало тело, осталась лишь пожухлая трава и сине-зеленый овал одинокого пенни.

Где-то вдалеке Колтон звал ее по имени. Делейн не отозвалась на его призыв. Она застыла на лугу, уставившись вниз на монету, шепчущая темнота клубилась вокруг нее, подобно рыбам, пробивающимся сквозь тонкое спинное брюхо акулы.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Трагическое дело Натаниэля шиллера

Когда же тело с душою

Хладная смерть разлучит, —

с тобою тень моя будет.[2]

Вергилий, «Энеида»

18

В зазеркальном мире, в зазеркальном городе, сидя на скамье из лакированного орехового дерева, Делейн Майерс-Петров засыпала. Начищенный паркет блестел до блеска, высокие стены были оклеены смелым красным дамастом, и дело было не столько в том, что она устала, сколько в том, что тусклый шум галереи погружал ее в оцепенение.

Она не спала. Уже несколько дней. Когда удавалось задремать, ей снились только кожа, разрезанная с хирургической точностью, да ребра, вырванные, как медная проволока. И голос Адьи в темноте: «Что-то приближается. Что-то с зубами».

Стояла середина октября, улицы другого Бостона были темными и бесцветными, мощеные тротуары покрыты полузамерзшими лужами. На третьем этаже музея, спрятанном в глубине, царило приятное масляное тепло. Стены украшали позолоченные рамы, сверкавшие под решетчатыми светильниками, картины старых мастеров разделяли взмывающие ввысь гобеленовые колонны. Это было бы не самое худшее место для жизни, если бы только ее не мучили воспоминания о луге.

Делейн положила карандаш в блокнот на колени и вытянула сведенные судорогой пальцы, кожа которых посеребрилась от свинца. Перед ней висела картина Николя Пуссена «Марс и Венера», бог и богиня, написанные в насыщенных оттенках красного, толстые херувимы с ямочками, собравшиеся рядом.

Она работала над своим первым заданием в мире чуть больше недели, и пока ей удалось выяснить лишь то, что этот Пуссен выглядел точно так же, как Пуссен, висевший дома, в Бостоне, в такой же галерее, под таким же прожектором. Ни одного мазка, ни одной замены цвета. За тысячу дверей и четыреста лет назад этот вариант Николя Пуссена принимал точно такие же художественные решения, как и его зеркальное отражение.

Она должна была найти различия. Уайтхолл объяснил, что для его студентов крайне важно овладеть способностью фиксировать тонкие различия между мирами. Он начал их с чего-то небольшого – искусства – с обещанием, что к концу их пребывания в Годбоуле они будут способны замечать различия гораздо более значительного масштаба.

Она должна была сдать работу со своими наблюдениями до полуночи пятницы, но все, о чем она могла думать, – это безликое тело, призрачная чернота взгляда Адьи.

Ее заметки до сих пор были в основном каракулями – набросками, которые она делала, пытаясь не заснуть. Зловещий херувим, восхищенная Венера, вздернутое лицо Марса, бога войны.

Его челюсть представляла собой твердую линию, глаза – острые, карие. Это было неудачное исполнение. По мере того как ее мысли уносились к более темным вещам, она вольно обращалась с наброском, вписывая аккуратный завиток в его брови, нож его рта – слишком острый, чтобы принадлежать мечтательному Марсу, нежащемуся под ласками Венеры.

Осознание постигло ее в порыве унижения. Хотя ей не удалось запечатлеть бога, она каким-то образом сумела обрисовать почти идеальную интерпретацию Колтона Прайса. Она вспомнила, как он с искренними чувствами стоял под деревом, обдуваемый ветром. «Все, что я сделаю, это причиню тебе боль».

– Этот набросок не так уж плох, – раздался голос прямо над ее плечом. – Хотя ты не учла некоторые тонкие детали на Марсе. – Ее карандаш замер, кончик грифеля застыл над широким контуром горла.

Она не слышала, как подошел Колтон. Когда он наклонился, чтобы лучше рассмотреть, она вырвала страницу. Звук разрыва нарушил приглушенную дождем тишину помещения. Скомкав бумагу, она засунула лист глубоко в карман сумки.

– Необоснованные действия, – сказал он, прижавшись ртом к ее уху.

– Что ты делаешь?

– Содействую. – Он отошел назад и засунул руки в карманы. Позади него огромная коллекция ганноверского серебра музея сверкала на свету, обрамляя его в алтарь из полированных кувшинов и гладких, отлитых из сплава труб. – В мои обязанности входит наблюдение за проектами первокурсников. Уайтхолл поручил вам Пуссена, верно? Ты разобралась?

– Пока нет. – Она безуспешно занималась этим несколько часов, ее нога затекла, дождь с грохотом бил по крыше. Она смотрела, не мигая, на слои перьев цвета аморетто. – По-моему, они выглядят совершенно одинаково.

– Посмотри еще раз, – сказал Колтон. – Он использовал другой оттенок желтого для неба. В противоположность кремнию и оксиду он использовал антимонат свинца.

Заволновавшись, она швырнула карандаш.

– Как я должна была заметить это? Это же мельчайшая, бесконечно маленькая деталь.

Лицо Колтона скривилось в ухмылке.

– Не смейся надо мной, – сказала она, ее раздражение усилилось. – Я сижу здесь уже несколько часов. Я не чувствую свою ногу.

– Я не смеюсь над тобой. – Он протянул руку. – Пошли.

– Куда? – отпрянула она от него, насторожившись.

– Просто пойдем со мной. Я хочу показать тебе кое-что.

Нехотя, она взяла его руку и позволила ему поднять ее на ноги. Он увлек ее за собой в сводчатый коридор, проходя одну комнату за другой, пока они не остановились в украшенной резьбой ротонде. Пустой павильон был широким и светлым, увенчанным алебастровым куполом.

Отпустив ее руку, Колтон направился к кованому железному выступу и оперся на него, опираясь на предплечья. Она последовала его примеру, железные перила впивались в ее ладони, сердце билось неровно. Она не позволяла себе оставаться с ним наедине – с тех пор, как он нашел ее дрожащей на лугу, в тенях, носившихся вокруг нее, как мыши. Не с тех пор, как она заставила его сделать поспешное признание под узловатыми руками старого дуба.

– Я не хочу быть твоим другом, Делейн.

Под ними, в фойе первого этажа, толпились туристы, шаркая сухой обувью по ковру у входа и стряхивая дождевую воду с зонтиков. Некоторое время они с Колтоном стояли в тишине и смотрели, как мать выводит своих детей под дождь.

– Там все выглядят точно так же, как и дома, – сказал Колтон. – Большинство самолетов такие же. С первого взгляда они почти неотличимы друг от друга. Но все они окрашены в разные оттенки. Взять, к примеру, вон того человека. – Он указал на крепкого посетителя в военно-морской куртке, который только что вышел из сувенирного магазина с огромным снежным шаром. – Как ты думаешь, почему он это купил?

– Может быть, он неравнодушен к снежным шарам, – сказала Делейн.

– Почему? Они немодные.

– Как предсказуемо претенциозно с твоей стороны.

– Люди покупают снежные шары из-за сентиментальной ценности, Уэнздей, а не потому, что это вершина интерьерного дизайна. Подумай об этом. Может, у него была жена. Может, ей здесь нравилось. Может, она умерла. Теперь он приезжает сюда раз в год в годовщину ее смерти, посещает экскурсию, а потом покупает шарик. Он приносит его на ее могилу и оставляет у надгробия. Он делает это для себя, не для нее – потому что так ему становится чуть менее больно. Это дает ему ощущение, что он поддерживает ее жизнь.

Она больше не смотрела на мужчину. Теперь она смотрела на Колтона. Он не отрывал взгляда от толпы под ними, его горло перехватывало.

– Дома он выглядит так же, – сказал он. – Те же глаза, те же волосы, та же ужасная синяя куртка. Но его жена все еще жива. Он приезжает сюда не один. Его дом не забит дешевым памятным стеклом. В другом мире, на другой временной шкале он все еще целый человек, а не половина.

– Колтон…

– Не всегда можно разгадать что-то, просто взглянув на это, – поспешил сказать он. – Иногда нужно немного покопаться, чтобы узнать правду.

– Мы все еще говорим о Пуссене? – нахмурилась она.

– Очевидно.

– Мне так не кажется.

Снова воцарилась тишина, и некоторое время они наблюдали за тем, как толпа растекается по фойе – все оттенки людей, разбитых на части, которых она не могла видеть с высоты птичьего полета. Она почувствовала нарастающее желание что-то сказать, но не успела, Колтон ударил костяшками пальцев по перилам и спросил:

– Ты избегала меня?

– Может быть, немного, – призналась она.

Он бросил на нее косой взгляд.

– Ты не приходила ко мне домой.

– У меня было много дел. У Адьи были трудные времена после инцидента у Ронсона.

Это было похоже на преуменьшение. Делейн и Колтон вернулись в небо и увидели мигающие огни скорой помощи, нервный Уайтхолл разгонял собравшуюся толпу студентов.

– Она потеряла сознание, – сказал он, подавая стакан воды. – Только что упала в обморок.

Но Адья не упала в обморок. Ее выбросило за пределы себя, она бежала за живым трупом. Весь этот инцидент заставил Маккензи с новой силой взяться за расследование, но Делейн это только мешало спать по ночам. Все, что она могла видеть, когда закрывала глаза, – это пустоту в глазах лица, которое медленно срасталось.

Рядом с ней Колтон все еще наблюдал за суетой в фойе.

– Скажи мне правду, – сказала она, потому что ей нужно было отвлечься.

В уголках его рта заиграла улыбка.

– Я назвал бабочку Грегором.

– Грегор?

– Она заслуживает имени, – сказал он. – Это мой сосед по комнате.

– Но Грегор?

– Да.

– Это ужасное имя.

– Это твое ошибочное мнение, – сказал он, – и ты имеешь на него право. Мы с Грегором очень довольны этим решением.

– Так странно. – Во время разговора они притянулись ближе, локти соприкасались на перилах. – Расскажи мне что-нибудь еще, – попросила она. – Что-нибудь постыдное.

– Это легко. Я хранил твои погрызенные ручки в бардачке моей машины.

У нее вырвался изумленный смех.

– Не могу поверить, что ты только что признался в этом. Это ужасно жутко.

– Смелые слова от девушки, у которой в сумочке лежит мой рисунок. – Его улыбка стала острее.

Щеки Делейн запылали. Долгое время после этого она делала вид, что глубоко увлечена приливом и отливом толпы. Она остро ощущала близость Колтона – то, как его рука касалась ее каждый раз, когда один из них хоть немного двигался. В этом было что-то странно интимное – стоять бок о бок, не разговаривая. Вместе в опустевшей нише сонного музея. Когда она, наконец, бросила взгляд в его сторону, они оказались нос к носу в бледном свете дня. В холодном коричневом свете его взгляда плавал намек на конфликт. Его рот искривился в гримасе. Он выглядел так, словно готовился к удару.

– Это касается того дня на лугу. Трупа, который ты видела.

Громкий звук из горла разнесся по мраморному куполу. Они с Колтоном отпрыгнули в стороны. Маккензи стояла на вершине главной лестницы, прижимая к груди блокнот. Адья возвышалась в нескольких шагах позади нее, кровь отлила из ее щек.

– Это был Нейт Шиллер, – сказала Маккензи. Она смотрела прямо на Колтона. – Это то, что ты собирался сказать, верно? Что тело на лугу – это друг Лейн, Нейт?

Смятение охватило Делейн, как клубок паутины.

– Это невозможно.

Рядом с ней Колтон не отрицал этого. Вместо этого его ответ прозвучал ровно:

– Да.

– Что? – По венам Делейн пробежал холод.

– Кто-то нашел его сегодня утром, – сказала Маккензи. – Он был полумертвым в общественном парке в Чикаго.

– О боже. – Желудок Делейн скрутило. – Он… с ним все будет в порядке?

– Они не знают. – Маккензи не сводила глаз с Колтона. – Его положили в больницу.

– Его фотографию показали в новостях, – сказала Адья, теребя подол своего хиджаба цвета шампанского. – Лейн, это тот самый мальчик из моих видений.

– Но это не имеет никакого смысла, – возразила Делейн. – Ты сказала нам, что видела, как того мальчика разорвали на части…

– В тот же день ты встретила Нейта, – закончила за нее Маккензи. – В Святилище.

По коже Делейн пополз холодок. Она взглянула на Колтона и увидела, что он смотрит на нее, его лицо было белым.

– Колтон?

– Мне жаль, – сказал он.

– Ты знал?

– Я пытался сказать тебе.

– Что сказать? – Ее голос поднялся на несколько октав. Она чувствовала, как у нее начинается истерика. – Это не мог быть Нейт. Адья сказала, что мальчик в ее голове был мертв уже несколько недель. Нейт был в полном порядке весь семестр.

– Лейн, – сказала Адья голосом, который был обескураживающе нежным. – Мать Нейта подала заявление о пропаже человека еще в июне.

– Он пропал почти пять месяцев назад, – сказала Маккензи. – С кем бы ты ни проводила время в Святилище, это не Нейт Шиллер.

19

Колтон Прайс не ответил на звонок с первой попытки. Или со второй. Или с третьей.

Апостол стоял на кухне, перегревшись в своем халате. Слушая в темноте, как гремит чайник на плите. Единственный источник света исходил от маленького голубого свечения под конфоркой. Он смотрел в его глубины и мечтал о том времени, когда на кухне не будет пахнуть гнилью.

– Думаем ли мы, – пропел голос в темноте, – что он играет по правилам?

– Я не хочу с тобой разговаривать, – сказал Апостол, крепко держась за свою кружку. За этот вечер он уже разбил две. Первую в ярости, когда Прайс продолжал игнорировать его звонки. Вторую – в испуге, когда его постоянный призрак заговорил прямо у него над ухом. Он не хотел пытаться разбить третью. Осколки фарфора были разбросаны по широкой каменной плитке. Кружки были подарком на свадьбу, тысячу лет назад. Разбить их было все равно что нарушить обещание, данное жене.

– С кем еще ты будешь говорить, дорогой Дикки? – пропел голос. – Есть ты, есть я, есть мы.

На плите засвистел чайник. В кармане зазвонил телефон. Он вытащил его и переставил свистящий чайник на неиспользуемую конфорку, чтобы тот остыл. Где-то позади него кошмарная тварь провела пальцем по хрустальной посуде его жены, висевшей на широком буфете. Стекло звонко звякнуло, лязгнуло, загремело, словно вилка ударилась о поверхность.

– Я бы хотел, чтобы ты прекратил это, – сказал Апостол, прижимая телефон к уху.

– Я даже ничего не сделал, – пожаловался Колтон Прайс.

– Не ты. – Он переложил телефон от одного уха к другому, раздражаясь, и прижал два пальца к пульсу на шее. – Где ты был? Я всю ночь пытался с тобой связаться.

– Я был занят. – Прайс не извинился.

Апостол щипал себя за переносицу, пока не увидел пятна.

– Ты нужен мне завтра в Чикаго.

– Я не знаю, – выпятил губы Прайс.

– Ты не знаешь.

– У меня есть планы на выходные.

– Отмени их.

Пауза на другом конце была раздражающе выразительной. В это время часть стеклянной посуды его жены разбилась о пол. Наконец, Прайс сказал:

– Это как-то связано с незапланированным воскрешением Нейта Шиллера?

– Это имеет к нему самое непосредственное отношение. Полное отсутствие осмотрительности Шиллера на протяжении всего этого процесса было отвратительным.

– У меня не создается впечатления, что он по собственному желанию воскрес посреди городского парка.

Апостол решил продолжить, как будто Прайс вообще не говорил.

– Возможно, это первый наш успех. Я хочу, чтобы ты был в Чикаго, когда он очнется.

– Мне надо подумать об этом, – сказал Колтон, и Апостол едва не разбил свою третью кружку за вечер.

Сквозь стиснутые зубы он прошипел:

– Он должен быть под нашей опекой. Мы понятия не имеем, в каком состоянии он будет, когда очнется. Он может быть в бессознательном состоянии. Он может быть агрессивным. Мне нужен кто-то рядом, чтобы убедиться, что ситуация не выйдет из-под контроля.

– Хорошо. – Прайс издал свист. – Хорошо, успокойтесь. Я поеду в Чикаго. В это воскресенье «Кабс» играют с «Сокс». Я бы с удовольствием посмотрел, как они получат по заднице на домашнем поле.

– Отлично, – сказал Апостол. Говорил он серьезно, хотя это и звучало сквозь скрежет зубов. – Я уже заказал тебе билет на свой чартер. Будь завтра в Логане в шесть утра для регистрации. И Прайс?

– Да?

– Я уверен, что мне не нужно говорить тебе, что ты делаешь это один. – Последовала пауза. Затем:

– Понятно.

Линия оборвалась. Он остался в тишине своей кухни, с пустой кружкой, остывающим чайником и запахом смерти за спиной.

– Он лжет, – пел упырь ему в ухо. – Он лжет, лжет и лжет.

– С такими мальчиками, как Прайс, нужно разбираться, – сказал Апостол. – Я с ним справлюсь.

Смех, прозвучавший в темноте, заставил его вздрогнуть. Он закрыл глаза, хотя это ничего не дало, чтобы избавить его от шлепанья мокрых ботинок по полу или от постоянного запаха разложения во всем, чем он владел.

– Посмотрим – пело оно. – Посмотрим, ты, я и мы.

20

В понедельник Лейн нашла Колтона в глубине библиотеки, скрытого в лабиринте книг. Он не поднял глаз, когда она пришла, хотя Лейн знала, что он услышал ее приближение. Семь минут она молча наблюдала, как он работает, его очертания были нечеткими под бледным светом утренней зари.

– Я хочу его увидеть, – сказала она, когда ей надоело ждать. Через несколько полок кто-то издал язвительное шиканье. Оно пронеслось сквозь ряды в виде нечленораздельного вздоха. За своим столом Колтон продолжал делать аннотации к тексту, лежащему перед ним, круглая проволочная оправа его очков сползла на нос.

– Колтон. – Она вытянула кресло рядом с ним и плюхнулась на него. – Ты меня слышал?

– Да, – сказал он, выделяя строку текста. – Я слышал тебя.

– И?

– И я не могу вести этот разговор.

– Почему?

– Уэнздей, пожалуйста. – Он снова опустился в кресло и посмотрел на нее. Колтон выглядел уставшим – его кудри растрепаны, под глазами глубокие синяки, похожие на отпечатки больших пальцев. – Не дави на меня. Только не это.

Но она не могла оставить это без внимания. Она думала о Нейте, стоявшем на коленях, о крике, рвавшемся из его груди. О надписи на латыни, вырезанной на его коже: «Non omnis moriar. Я не умру полностью». Она почувствовала гнетущую тяжесть темноты, настороженную дрожь теней и убежала от нее. Она оставила его там одного умирать. Или возвращаться к жизни.

Она не была уверена. Не была уверена ни в чем, кроме того, что Нейт приполз к ней в тот день на лугу. Он плакал. Он умолял. Пронзительный призрак его криков преследовал ее в часы бодрствования. Он преследовал ее во сне.

«Не оставляй меня здесь одного».

– У меня есть вопросы, – сказала она немного отчаянно.

Колтон снял очки и потер глаза тыльной стороной ладони.

– Чем это отличается от других наших разговоров?

Она проигнорировала это замечание.

– Все те разы, когда я видела Нейта в Святилище, был ли он на самом деле…

– Мертв, – закончил за нее Колтон, когда стало ясно, что она чувствует себя слишком нелепо, чтобы сказать это самостоятельно. – Да. Это не срослось. Я говорил тебе, что Святилище – это место сосредоточения сверхъестественной энергии. Сомневаюсь, что он первый призрак, который здесь ошивается.

Призрак.

Призрак.

Это слово казалось смехотворным, но тогда она была девушкой, которая прошла через миры. Девушка, которая провела свое детство, нашептывая все свои секреты теням. Почему бы ей не быть девушкой, которая дружит с людьми умершими, временно или нет? Воспоминание всплыло, как гребень левиафана в ровном, стеклянном море. Она подумала о мальчике в темноте за домом своего детства, о том, как просыпалась ночью, чтобы пойти за ним по траве, покрытой росой, через оголившийся зимний лес, на пути встречной машины.

«Я знаю тебя. Я знаю тебя».

Все это время она думала, что он был плодом ее воображения, но, возможно, правда заключалась в чем-то гораздо более гнусном. Может быть, он был мертв все это время. Что-то мучительное и боязливое, ждущее в темноте, когда она, споткнувшись, выйдет на улицу и увидит его.

Рядом с ней Колтон вытянул ноги, накрыв глаза внутренней стороной локтя, как будто хотел вздремнуть. Его очки болтались между большим и указательным пальцами, линзы подмигивали в свете ламп. Это должно было послужить сигналом к уходу, но Делейн не могла заставить себя отступить.

– Маккензи сказала, что Нейт выздоравливает в больнице Эмити Дженерал в Иллинойсе, – сказала она. – Я посмотрела. Лететь всего три часа. Я поеду завтра, с тобой или без тебя.

– Господи. – Колтон опустил руку и вперил в нее жесткий взгляд. – Что я могу сказать, чтобы ты оставила в покое эту историю с Шиллером?

– Ничего, – огрызнулась она, на что получила резкое «Тихо» – напутствие, прозвучавшее с дальних подступов третьего этажа. Все еще думая о мальчике на дереве, она сказала: – Я уже однажды его бросила. Ему было больно, и я оставила его там одного.

Некоторое разочарование смягчилось в глазах Колтона.

– Нет необходимости так беспокоиться о нем, знаешь ли. Он уже даже не мертв.

Он сказал это непринужденно, как будто смерть была пересаженным органом, а Нейт просто отверг его. Вытолкнул ее, как организм вымывает инфекцию.

– Тем более не стоит поворачиваться к нему спиной.

– Ты себя слышишь? – Он бросил очки на стол. – Он не родной дух; он преследовал тебя. Ты не можешь установить родственные отношения с чем-то, что не является физической материей.

– Ну, я так и сделала, хорошо. И это не в первый раз.

В своем кресле Колтон был неестественно неподвижен. Инстинктивно она провела пальцами по коленям, где под чулками бледными белыми звездочками расцветали шрамы. Колтон проследил за ее движениями, в глубине его взгляда невозможно было прочесть ничего. В коридоре группа студентов, обремененных книгами, то появлялась, то исчезала из виду.

– Знаешь ли ты, – сказал Колтон, – что «Божественная комедия» была впервые переписана на английский язык в 1802 году? За прошедшие годы на английском языке было напечатано больше переводов, чем на любом другом.

– Не меняй тему.

– Я и не меняю, – настаивал он. – Послушай, как и в случае с любой итерацией, не каждый перевод точно такой же. Но эти две книги передо мной? – Он закрыл книгу, которую аннотировал, и положил ее поверх другой в короткую, идентичную стопку. – Они обе были сделаны в 1949 году зеркальным редактором, для одного и того же зеркального оттиска.

– Я не хочу говорить о твоей домашней работе. Я хочу поговорить о Нейте.

Он продолжил, как будто она и не вмешивалась.

– Теоретически эти две книги должны быть практически идентичны. Но в этой альтернативной версии работы Алигьери последние слова в терцетах иногда расходятся. Это означает, что первоначальный материал был разным. Уайтхолл хочет, чтобы я написал работу, убеждающую его в том, что два разных Данте Алигьери пережили два разных видения Ада, но это пустая трата времени.

Она опустилась в глубокое кресло.

– И все потому, что это не имеет никакого отношения к Нейту?

– Потому что, – сказал он, – может быть бесконечное количество миров, но Ад только один.

Он сказал это так, словно это был факт. Как будто он лично посетил его, просто чтобы подтвердить теорию. Их взгляды встретились и задержались. Если он и пытался проиллюстрировать свою мысль, ему это не удалось. Длинная нить ее терпения лопнула, и Лейн поднялась, чтобы уйти.

– Проехали.

– Подожди. – Колтон повторял ее движения, следуя за ней, пока она проталкивалась в лабиринте из книг. Его плечо задело суровую бронзу бюста, едва не свалив его с колонны. – Куда ты идешь?

– Обратно в общежитие. – Сквозные двойные двери стеллажей вывели ее на винтовую лестницу, спуск по которой был обрамлен тонкими железными перилами. Осознавая, что он идет на полшага позади нее, она сказала: – Мне становится все более понятно, что ты не собираешься воспринимать меня всерьез.

– Я серьезен, – настаивал он, не отставая. – Уэнздей, посмотри на меня. Я никогда в жизни не был так серьезен.

Он подрезал ее на нижней ступеньке, бегом обогнав ее и вцепившись руками в перила. В безоконном свете атриума его взгляд выглядел почти серьезным. Почти.

– Каждый раз, когда ты открываешь рот, – сказала она, – из него вылетает очередная полуправда.

– Я знаю. – Он провел рукой по своим кудрям. – Я знаю, и мне жаль. Я не жду, что ты мне поверишь, но я бы рассказал тебе все, если бы мог. Просто некоторые секреты я не могу раскрывать.

– И что это значит?

– Это значит, что я дал обещание. – Он сглотнул. – Я дал обещание. И есть меры, чтобы убедиться, что это обещание будет выполнено.

Пара старшекурсников вошла на лестничную площадку, и Колтон был вынужден отойти в сторону, чтобы пропустить их. Делейн прислушалась к стуку их ботинок по лестнице, к затихающему гулу голосов, спускающихся по ступеням. Наверху распахнулись и захлопнулись двери, ведущие к стеллажам.

Когда они ушли, она посмотрела вниз на Колтона.

– У тебя какие-то неприятности?

Он разразился невеселым смехом, который срикошетил по пространству, как выстрел.

– Не смейся, – выдохнула она. – Я серьезно. Может, нам стоит обратиться в полицию?

– В полицию? – Его голос был жестким. – Господи, Уэнздей. Что именно, по-твоему, здесь происходит?

– Три мальчика мертвы. – Слова вырвались из нее. – Вот что происходит. Что, если ты следующий?

– Почему я должен быть следующим?

– Потому что твое имя на стене. – Когда он не ответил, она прибавила: – Я бронирую билет до Чикаго, – сказала она. – И я бы не хотела ехать одна.

В воздухе между ними повисло неуловимое приглашение. Она ожидала, что он откажется и назовет дюжину загадочных причин, почему он не поедет. Вместо этого в бездонном колодце его взгляда промелькнуло что-то без слов.

– Ты просишь меня лететь с тобой, – спросил он, – или просто ставишь перед фактом?

– Ставлю перед фактом, – ответила она, хотя на самом деле все было иначе. Она не знала почему, но ей казалось, что это правильный ответ. – Я не была знакома с Нейтом, пока он был жив. Я не знаю, как это работает. Я даже не знаю, узнает ли он меня. Но он узнает тебя. Так что ты пойдешь со мной.

– Хорошо, тогда, – сказал он, удивив ее, – давай поедем в Чикаго.

21

Колтон Прайс был не из тех, кто признается, что боится.

Он был не из тех, кто просыпается в поту после ночного кошмара, с сильно бьющимся сердцем в груди. Он никогда не оставлял свет включенным, не боялся неосвещенных углов своей комнаты. Он не прятался на кухне в ловушке, созданной его призраками.

До сегодняшнего дня. Одетый в одни фланелевые пижамные штаны, в темноте он босыми ногами ступал по кафелю. Было раннее утро. В этот раз он не был уверен во времени. Проснулся он резко, без будильника, без привычки, и, спотыкаясь, вылез из постели; луна преследовала его от окна к окну, пока он шел по коридору и спускался по лестнице.

Колтон пережил ночной ужас, ясный и отчетливый, и теперь – проснувшись, с колотящимся сердцем – чувствовал себя так, словно время выбило его из колеи. Дрожащими руками он попробовал прийти в себя с помощью стакана воды из холодильника.

Во сне он оказался в ловушке подо льдом. На другой стороне была Лейн. Ее руки были прижаты к стеклянному полу. Ее глаза были широкими и черными. Не взгляд Лейн, а что-то другое. Он кричал, ледяная вода забивала его легкие. Холодными пальцами она тянула его прочь, вниз, на дно, где, как он знал, он найдет Лиама. Глаза открыты. Вратарские щитки заросли водорослями. Он ждал, пока полицейский сонар определит его местоположение.

Теперь он не спал. На кухне зажегся свет, прогоняя темноту. Часы показывали два тринадцать. Его отец обычно переводил все часы в доме на пять минут вперед. Это, как любил говорить Кристиан Прайс, была отличная практика, чтобы не опаздывать.

В семье Прайсов опоздание было легкомыслием. Уродливой безалаберностью.

А уродство было неприемлемо.

Колтон опоздал в Уолден-Понд в то утро, когда умер Лиам. Стояла середина марта, время года уже начало меняться. Из-за солнца лед стал блестящим от испарины. На мелководье образовались лужицы воды, окрашенные в коричневый цвет илом. Слишком поздно, чтобы кататься на коньках. Слишком тепло, чтобы пытаться. Он все равно умолял Лиама пойти с ним. Он был в подержанной экипировке, с подержанной клюшкой, следуя за подержанной мечтой, пробуя свои силы в юношеской хоккейной лиге, как это делал Лиам, когда был в его возрасте. Накануне за ужином отец велел Колтону есть брокколи, сидеть прямо, больше работать над своими ассистами, если он надеется попасть в команду. Как Лиам, как Лиам, как Лиам.

Знак у пруда стоял наискосок, воткнутый в уже оттаявшую землю. Сегодня катания не будет.

Было одиннадцать сорок пять, когда Лиама Прайса вытащили из-подо льда. Было одиннадцать пятьдесят восемь, когда объявили время смерти.

Теперь часы показывали два пятнадцать. Он вытащил телефон из кармана. Два десять. Он не доверял своим глазам. Вокруг него время ускользало и колебалось.

Оно проносилось мимо в виде тонких серебристых рыбок, слишком быстрых, чтобы их можно было поймать. Его кожа была холодной. По рукам пробегали мурашки. Он тонул. Всегда тонет.

Он открыл телефон и набрал номер Лейн.

Кости в его руках словно раздробили молотком.

Телефон у его уха, гудки все идут. За пределами желтой зоны света тени тесно прижимались друг к другу. Когда он был маленьким мальчиком и все еще боялся монстров под кроватью, он выбегал из ванной.

Он запрыгивал на матрас прямо в центр, не приближаясь к краю кровати, чтобы не бояться, что что-то схватит его за лодыжки. На верхней койке Лиам перегибался через край и бил Колтона подушкой.

– Господи боже. Не будь таким ребенком, Си Джей. Монстров не существует.

Теперь он знал лучше. Истина текла по его венам. Он закрыл глаза. Приготовился к голосовой почте.

Вместо этого Колтон услышал мягкое «Алло». Он выдохнул.

– Прайс? Алло?

– Я здесь, – сказал он. – Ты спала?

– Нет. – Она больше ничего не сказала. Колтон слышал, как щелкают клавиши ее компьютера, щелкают, щелкают. Он опустился на пол, поджав колени.

– Я не опоздаю на самолет, – сказала она, – если ты об этом беспокоишься.

– Что? О. Нет, дело не в этом.

– Хорошо.

Снова щелчки. Страницы зашуршали.

– Просто… – Он запнулся, чувствуя себя в высшей степени нелепо. – Не могла бы ты сказать мне, который час?

Его встретила тишина. Затем:

– Сейчас два часа ночи.

– Я имею в виду, конкретно. С точностью до минуты.

Еще одна пауза.

– Сейчас четверть третьего.

– Точно?

– Точно.

– Спасибо. – Он откинул голову назад к шкафу, часть напряжения ушла из него. На другом конце Лейн продолжила печатать.

Некоторое время он молча слушал, как она работает. За пределами кухни фойе было черным, как пустота.

– Над чем ты работаешь?

– Это не твое дело.

– Защищаешься, – заметил он.

– Не только у тебя есть секреты. – Последовала пауза, и она добавила: – Это входит в мой чек-лист, ты знаешь.

– У тебя есть чек-лист?

– Есть. Я называю его «Причины, по которым Колтон Прайс, вероятно, хранит зубы в кухонном ящике».

– Какая-то антисанитария. – Улыбка проскользнула по его лицу, без предупреждения. – Мне нельзя звонить тебе посреди ночи, чтобы узнать который час?

– В этом есть что-то от Уэса Крейвена, – сказала она. – Я жду, когда ты скажешь мне выглянуть в окно.

– Твое окно? – Он выставил ногу. Ступня уперлась в шкаф перед ним. – Что за твоим окном?

– Ты, очевидно. Возможно, с охотничьим ножом.

Нож в сторону, он хотел бы, чтобы это было правдой. Он хотел бы быть где угодно, только не здесь, в этом пустом мавзолее. Подержанный сын в покинутом доме. Он хотел бы оказаться в кампусе, рука об руку возле ее общежития, как это было в тот вечер, когда он провожал ее домой. Он хотел бы видеть, что она делает, как сидит за столом или лежит в постели. Работает ли она при свете люстры или под настольной лампой. Была ли она в пижаме или в рубашке из переработанного материала.

– Когда Ромео так делал, это считалось романтичным, – сказал он.

Еще одна пауза. Затем:

– Ромео и Джульетта умерли.

– Верно подмечено. – Колтон хотел снова спросить ее о времени, но сейчас он был достаточно бодр, чтобы понять, насколько это покажется странным. Как иррационально. – Я думаю, это мило, то, что ты делаешь, – сказал он. – Поездка в Чикаго, чтобы увидеть Шиллера. Это ужасная идея, но это здорово. Не многие люди так поступили бы.

Наступила тишина. Затем она тихо сказала:

– Я знаю, каково это – проснуться на больничной койке и узнать, что вся твоя жизнь перевернулась с ног на голову, пока ты был без сознания. Никто не должен проходить через это в одиночку.

Он закрыл глаза и ничего не ответил. Следующие несколько минут он сидел с телефоном, уткнувшись в плечо, и слушал, как она работает.

– Прайс, – услышал он ее слова, уже не в первый раз. – Колтон. Ты спишь?

– Нет, – ответил он через некоторое время. – Нет, я все еще здесь.

– Мы должны приехать в аэропорт рано утром. Я должна попытаться хотя бы немного поспать.

– Подожди. – Его сердце колотилось о ребра. Он подумал о том, как хлопнул руками по льду. Холод, режущий кости. Его брат с ослабевшими руками, медленно исчезающий из виду. – Уэнздей, подожди секунду. Останься и поговори со мной.

На мгновение он подумал, что уже слишком поздно. Он подумал, что она ушла. Но потом услышал ее резкий вдох на другом конце провода.

– Хорошо, – сказала она. – Я останусь. Но не бесплатно.

– Справедливо. – Он снова устроился рядом со шкафами. – Во сколько мне это обойдется?

Он услышал скрип стула, затем скрип пружин, когда она забралась в кровать. Его горло было словно наждачная бумага. В животе бушевала лава. Он уперся ноющим кулаком в прохладную плитку пола.

Шепотом она сказала:

– Ты должен рассказать мне еще три правды.

– Сейчас я не могу вспомнить ни одной. – Он закрыл глаза от натиска своих призраков.

– Тогда три вещи, которые тебе не нравятся.

Он задумался.

– Я не люблю кофе, – сказал он после того, как прошло несколько секунд.

– Ты серьезно?

– Такой же серьезный, как сердечный приступ. Который, по совпадению, произойдет на шестьдесят процентов вероятнее, если вы пьете кофеин каждый день.

– Колтон.

– Что?

– Я на протяжении нескольких недель приносила тебе кофе по утрам.

– И я его не пил.

– Я думала, ты делаешь это из грубости, – сказала она. – Я собираюсь послать тебе счет; кофе был не из дешевых. Что второе?

– Мне не нравится, что ты больше не приходишь ко мне домой. – Когда он размышлял над этим, на его лице появилась легкая улыбка. После этого Делейн замолчала, и ему стало интересно, о чем она думает. Он хотел спросить, но потом испугался, что ответ ему не понравится. Вместо этого он сказал: – Третья – я ненавижу хранить столько секретов.

Прошло достаточно времени, прежде чем она ответила, – достаточно времени, чтобы он пожалел, что вообще сказал это. Колтон не хотел, чтобы она расстраивалась из-за него. Не хотел снова ссориться.

– Я читала о некромантии, – наконец прошептала Лейн так тихо, что ее едва можно было расслышать. – Когда ты позвонил.

– Как и все.

– Думаешь, это реально? Я имею в виду, я знаю, что это реально как концепция, но как ты думаешь, есть ли люди, которые могут манипулировать мертвыми?

Он знал, почему она спрашивает. Знал, какой ход мыслей привел ее к этому вопросу. Это был естественный ход развития событий, учитывая то, чему она стала свидетелем на лугу. Нейт Шиллер, снова собравший себя в кучу у ее ног. Он подумал о маленькой Делейн Майерс-Петров, склонившейся над ним, ее рукавички были полны камней. «Вставай, вода слишком холодная для плавания».

– Я не знаю, – соврал он. – Но я провел достаточно часов в других мирах, чтобы знать, что реальность, как правило, безгранична.

– Так ты говоришь, что это возможно.

– Я говорю, что все возможно, – сказал он. Только так он мог не солгать ей.

22

Как выяснилось, у Колтона Прайса был очень длинный список того, что ему не нравилось. Он не любил многолюдные места, сообщил он Делейн, когда забирал ее на арендованной машине в дымке осеннего рассвета. Ему не нравился запах воздуха из вентиляции туннелей, добавил он, когда они мчались по туннелю Каллахан, а мимо проносились желтые огни. Ему не нравились сиденья, у которых было мало места для ног. Ему не нравилось соседство с незнакомыми людьми, общественный транспорт или туалеты, в которые он едва мог протиснуть плечи. Самолеты, утверждал он, разуваясь на линии безопасности и заканчивая этот список.

– Они запихивают тебя в крошечную металлическую коробку весом девяносто тысяч фунтов, – сказал он, убирая свой кожаный ремень в пластиковый лоток для вещей на линии котроля. – Затем поднимают тебя в небо на высоту тридцать тысяч футов. Это безумно даже с математической точки зрения. Здравствуйте. Вы выглядите, как очень разумный человек. Могу я не снимать часы?

По другую сторону ленты сотрудница администрации транспортной безопасности не выглядела ни на йоту разумной. Однако, как отметила Делейн, была ужасно уставшей от вопросов пассажиров.

– Нет, – сказала она, не поднимая глаз.

– Просто мне не совсем удобно снимать их, – не успокаивался Колтон.

Сотрудница уставилась на него. Колтон шаркнул носками по полу. На конвейере подносы с вещами, сложенные в высокие стопки, начали беспорядочно громоздиться.

– Просто сними часы, Прайс, – сказала Делейн.

Когда они добрались до выхода на посадку, оба были немного раздражены, до взлета оставалось всего десять минут. Заняв место у окна, Делейн пристегнулась и наблюдала, как Колтон делает то же самое. Он был одет в джинсы и рубашку кроя реглан, его лицо было скрыто под кепкой Whalers. Даже в таком виде он резко отличался от Делейн с ее лавандовыми космическими пучками и безразмерным пуловером, истрепанными черными легинсами, исчезающими в сапогах из джодпура.

Вчера ночью он продержал ее у телефона почти час, пока она не наклонила голову вперед и телефон не выскользнул у нее из рук. В какой-то момент он, видимо, повесил трубку. Когда она проснулась от того, что Адья стояла над ней, оказалось, что батарея ее телефона почти села, а имплант все еще включен, заглушая звуком тупую боль от перенапряжения в голове.

– Это семейная реликвия? – спросила она, подтягивая под себя ноги.

Колтон поднял взгляд, протирая подлокотник антибактериальной салфеткой – он не любит микробов, сказал он ей в очереди на посадку, после того как мужчина, находившийся поблизости от них, чихнул шесть раз подряд.

– Какая реликвия?

– Часы.

– О. – Он взял часы в свободную руку. – Нет.

Больше он ничего не сказал. Он вообще ничего не говорил, пока они не поднялись в воздух и не погасла лампочка, уведомляющая, что ремни безопасности можно расстегнуть.

– В этом самолете слишком много людей. – Он натянул кепку на глаза. – Я чувствую, как меня начинает тошнить.

Лейн подняла взгляд от книги, которую она взяла в киоске в терминале.

– Ты не думаешь, что, возможно, иногда у тебя есть склонность придавать вещам большее значение, чем это необходимо?

Он наклонил подбородок так, что один темный глаз выглядывал из-под кепки. Колтон не ответил на ее вопрос. Вместо этого он сказал с предельной торжественностью:

– Если я простужусь, это будет твоя вина. Меня заставили отправиться в эту поездку против моей воли.

– Я очень сомневаюсь, что в мире есть хоть один человек, который может заставить тебя сделать что-то против твоей воли, – сказала она и вернулась к своей книге.

– Ты будешь удивлена, – ответил он. Затем, спустя полминуты добавил: – Я собираюсь спать.

За окном облака проносились мимо нее в развевающиеся на ветру нити. На большую часть часа она погрузилась в чтение главы. Когда она подняла голову, то обнаружила, что Колтон не спит и наблюдает за ней. Он не начал разговор. Он не отворачивался.

Отчаянно нуждаясь в том, чтобы чем-то занять руки, она потянулась к бумажному пакету на заднем сиденье, складывая его в неуклюжего лебедя-оригами. Проверив аэродинамику, она подбросила его в воздух. Он пролетел через подлокотник и приземлился прямо на колени Колтона. Его взгляд упал на ее творение неправильной формы.

– Я тут подумала, – сказала она.

– Да? – Он поднял лебедя, рассматривая его со всех сторон. – О чем?

– У меня есть одно воспоминание, из детства. Я не знаю, имеет ли оно отношение к делу.

– Расскажи мне, – сказал он, не теряя ни секунды.

– Когда я была маленькой девочкой, родители брали меня с собой на Уолденский пруд, чтобы я бросала камни по воде. У моего отца это отлично получалось. Он всегда находил самые лучшие камешки для броска. Они добирались до середины пруда. А мой просто тонул. Уходил прямо на дно. – Она подняла на него взгляд и заметила, что он совершенно неподвижен. Что-то неопознаваемое мелькнуло в его взгляде. – Однажды утром мы пришли туда рано, раньше всех. Я хотела собрать все лучшие камешки, чтобы у него не было шанса, поэтому выбежала из машины. Мои родители были в ярости, потому что за неделю до этого там утонули два мальчика.

Колтон сглотнул. Лебедь сидел, зажатый между его пальцами в смертельной хватке.

– Я успела набрать целую кучу камней, прежде чем нашла тело, – продолжала она. – Это был мальчик. Он лежал наполовину в воде, наполовину в грязи, и я сначала подумала, что он мне привиделся.

Солнечный свет заглянул в окно в виде золотого блика, и она на мгновение увидела себя отраженной в нем. Она посмотрела вниз на кончики своих пальцев. Ноготь указательного пальца был почти до крови содран. В проходе мимо прогрохотала тележка с закусками.

– Продолжай, – сказал Колтон.

– Ты подумаешь, что я сошла с ума.

– Не подумаю.

Она закрыла глаза. Было слишком тяжело смотреть на него. Холодный, выбивающийся из сил Колтон, с его улыбкой, похожей на нож. Она была уверена, что он осуждает ее – маленькую стеклянную Делейни, голова которой забита грезами. Но все эти годы спустя она по-прежнему могла вспомнить каждую деталь того прохладного мартовского утра. Она держалась за них, как держатся за мечту. Фрагментарно и в красках.

– Он был мертв, – прошептала она. – Я была так уверена в этом. Но когда позвала его, он закричал. Когда я сказала ему двигаться, он послушался. Когда я протянула ему руку, он взял ее. Он был будто ледяной. Я никогда не чувствовала такого холода.

– Что случилось?

– Он исчез. – Она открыла глаза, чтобы найти его пристальный взгляд. – В одну минуту он был там, а в следующую его поглотило небо. Когда родители прибежали, его уже не было. Они подумали, что я играла в какую-то игру. Но это была не игра. Я видела его. Я чувствовала его. А потом…

Она замолчала, опасаясь. То, как он смотрел на нее – солнечный свет окрасил его глаза в редкий медово-карий цвет – вызвало в ее груди какое-то забавное волнение. В кои-то веки он выглядел как парень, а не как нечто слишком острое, чтобы к нему прикасаться.

– Когда Нейт возвращался к жизни, – продолжила она, – Адья сказала, что последовала за ним прямо ко мне. Я всегда думала, что, возможно, мне это привиделось, но что, если я такая и есть? Что, если я из тех людей, которые смотрят на тени и видят мертвецов?

– А что, если это так? – спросил Колтон, стараясь выглядеть беззаботным.

Она не хотела думать о том, что это может означать. Каждая мелочь казалась ей увеличенной, переходящей в слишком резкий фокус – гул двигателя, тепло солнца на ее коже, Колтон, поднявший бумажного лебедя и осторожно положивший его на потертый нейлон ее колена. Он так и оставил его, проводя кончиком пальца по бумажному вееру хвоста.

– Это ужасный лебедь, – сказал он.

– На самом деле это идеальный лебедь. Еще я могу сделать лягушку.

– Впечатляет.

– У моей мамы домашнее обучение было основано на ремеслах, – сказала она, когда он подтолкнул лебедя достаточно сильно, чтобы тот захлопал однобокими крыльями. – Вместо того чтобы учить вычитание, я по понедельникам занималась макраме, а по средам – акварелью. Это было немного забавно.

– Это не звучит забавно, – сказал он. – Это звучит мило.

– На данный момент это огнеопасно. – Прядь волос выбилась из одного пучка, и она старалась уложить ее на место. – Она ничего не выбрасывает. Весь дом забит всякими поделками, которые она заставляла нас с папой делать вместе с ней на протяжении многих лет.

– Мои родители развелись, – вызвался Колтон после еще одной минуты возни с лебедем. – Ни один из них не смог остаться в Бостоне, поэтому до окончания университета я буду жить в доме один.

– О.

Она подумала о скудном декоре, о дверях, закрытых, как в гробницах. Подумала, что, возможно, в доме идет ремонт, а не то, что там вообще никто не живет. Никто, кроме Колтона. Рядом с ней его карие глаза были скрыты под кепкой.

– У новой жены моего отца есть склонность сжигать кредитные карты, – сказал он. – Когда открывают новую, они не всегда обновляют планы платежей. В тот первый вечер, когда ты пришла, мне отключили электричество.

Он сказал это так непринужденно. Как будто это было обычным делом, о котором можно забыть.

И вдруг она все поняла. Стена из свечей. Его попытки отшить ее у двери.

– Боже, – вздохнула она. – Почему ты ничего не сказал?

– Чтобы избавить себя от унижения, – скривился он в неуклюжей улыбке.

– Ты позволил мне смеяться над тобой, – сказала она. – Теперь я чувствую себя дурой.

Над головой зажегся индикатор, оповещающий, что необходимо пристегнуть ремни безопасности. Через звуковую систему донесся неразборчивый голос пилота.

– Что он сказал?

– Он сказал, что мы скоро начнем приземляться.

Колтон убрал руку, позволяя лебедю вспорхнуть к ней на колени.

– Ты еще можешь передумать, знаешь. Ты не обязана это делать.

– Но я должна, – сказала она. – Есть причина, по которой Нейт нашел меня. Я не знаю, что это, и я не знаю, ждет ли меня ответ в Чикаго, но я должна попробовать. Всю мою жизнь люди определяли меня только по одному признаку. Я пришла в Годбоул, потому что хотела посмотреть, есть ли там другая версия меня. Может быть, это она.

– Девушка, которая не может сложить симметричного лебедя? – нахмурился Колтон.

– Я должна довести это до конца, – сказала она, игнорируя его.

– А что, если тебе не понравится то, что ты найдешь?

– Я не знаю, – призналась она. – Думаю, я разберусь с этим, когда приеду туда.

23

Поездка в больницу была очень долгой, мешали постоянные пробки. Ужасный, ползущий темп заставил Колтона искренне подумать о том, чтобы открыть пассажирскую дверь и выброситься на пути встречного транспорта. Устроившись на заднем сиденье черного легкового автомобиля, они с Лейн сидели, прижавшись друг к другу коленями, а мимо проползал город из холодных бетонных блоков и многоквартирных «Грейстоунов».

Ему не следовало ехать. Он уже чувствовал, как последствия его действий берут свое. Мигрень распустилась за его глазами. Мелкие ушибы разрывали его сухожилия. Каждый раз, когда ему казалось, что он стал нечувствительным к боли, она усиливалась. Ему было интересно, сколько еще он сможет продержаться, прежде чем его тело сдастся.

Он ничего не мог поделать. Шел туда, куда она вела, как бумажный змей на ниточке. Он был безнадежно пойман, закручен в ее ветвях. Его леска запуталась. Позвоночник сломался. Парус был весь в клочьях. Не было никакого способа освободиться.

Рядом с ним Лейн смотрела в окно широкими, немигающими глазами. Ему нравилось, как она рассматривает город, нахмурив губы, крутит на пальце плетеное кольцо, словно талисман. Он наблюдал за ней последние несколько кварталов. Ее волосы были собраны в два пучка, огромных и нелепых. Один из них распустился после сна, в котором она пребывала в последний час полета.

Когда они, наконец, подъехали к своей остановке, солнце на небе было большим и круглым, Колтон пропустил семь телефонных звонков подряд. В желудке у него был свинец. Грудь сдавило. Апостол скоро будет искать его, а он находился совсем не в том месте и делал именно то, о чем его предупреждали. Он не хотел думать о последствиях.

Они остановились у кофейного киоска перед входом в больницу, и он заказал горячий латте.

– Я думала, ты не пьешь кофе, – нахмурилась Лейн, когда Колтон надевал капхолдер на стакан.

– Это не для меня, – сказал Колтон, убирая сдачу в карман. Он посмотрел на часы, когда они направились ко входу для посетителей. Половина десятого. Его телефон завибрировал в кармане. Он проигнорировал его.

Вестибюль больницы был строгим и мрачным, освещенным жужжащими флуоресцентными лампами. Он всегда ненавидел больницы. Он ненавидел то, как время останавливается. То, как все выглядят немного потерянными. И то, что в любой момент, скорее всего, кто-то умирал.

Но эта больница?

Он ненавидел эту больницу, потому что в ней находилось нечто старое, холодное и безымянное.

Чудовище, засунутое в тело мальчика.

Он снова посмотрел на часы. Рядом с ним Лейн возилась с манжетой своего рукава. В аэропорту она переоделась из толстовки во что-то вроде клетчатого фартука и блузки на пуговицах.

– Тебе нужно быть где-то еще? – спросила она, посмотрев на него.

– Нет, – ответил он. – Почему спрашиваешь?

– Ты уже в шестой раз проверяешь свои часы.

– Хочу убедиться, что оно не остановилось.

– Оно? – сморщила нос она.

– Время. – Он щелкнул по кончику ее носа. – Очевидно же. Почему ты сменила одежду?

– Я хотела хорошо выглядеть. – Она снова одернула рукава.

– Понял. – Он опустился на ступеньку рядом с ней, картонный капхолдер слабо защищал его руку от обжигающего латте. – Ты хочешь произвести впечатление на своего дружка-нежить.

Она резко остановилась.

– Боже, Колтон. Ты можешь не быть таким…

– Уже вернулись? – Голос, раздавшийся со стойки регистрации, был громким и кленово-сладким. Колтон воспользовался возможностью уклониться от раздувающегося гнева Лейн. Обогнув ее и ее гнев, он пронес латте мимо стойки. За перегородкой из плексигласа сидела белокурая медсестра в синей униформе. Ее улыбка растянулась, когда она взяла предложенный напиток.

– Вы не забыли!

– Я бы не смог. – Он почувствовал на своем лице взгляд Лейн. – Хотел заглянуть и проведать нашего мальчика. Как он?

Лейн продолжала впиваться в него пристальным взглядом. Убийственный удар. Он не смотрел на нее.

– Он то приходит в себя, то отключается, – призналась медсестра. – Формально сейчас не часы посещений, но вы можете зайти. Я не скажу об этом. Его мать сейчас там. Подождите, я вас провожу.

Он поблагодарил ее и взял Лейн за руку, ведя девушку через широкие открытые двери в коридор для пациентов. Она давала понять о своем недовольстве короткими, скованными шагами, так что он был вынужден тащить ее за собой. Тяжелый шаг усугублялся ревматической болью в костях. Не раз он подумывал о том, чтобы подхватить ее на руки и пронести оставшуюся часть пути.

– Ты можешь идти нормально? – спросил он, таща ее за очередной поворот, – или мне нужно положить тебя на раскладушку и покатить? Ятак и сделаю.

Воздух здесь казался разреженным. Температура была на несколько градусов ниже. Над головой бежали тонкие белые полоски света. Приведенные в движение, они мерцали одна за другой, гудящие от напряжения. Обвиняющий взгляд Лейн окрасился в кадмиевый зеленый цвет.

– Ты уже был у него, – выдохнула она.

– Да. – Они были на полпути через переход. Отражение Лейн ненадолго появилось в широких стеклянных панелях. По выражению ее лица Колтон понял, что она всерьез раздумывает над тем, чтобы ударить его в челюсть. Он не стал ее винить.

Они прошли мимо ряда пустых комнат, маленьких и неосвещенных, отделенных от коридора толстым стеклом. Время от времени мимо них проходил очередной человек. Иногда в костюме, иногда в стерильно белом лабораторном халате. Всегда слишком погруженные в свой планшет, папку или телефон, чтобы обратить внимание на двух ссорящихся студентов.

– Просто ты поднял такой шум из-за того, что я хочу приехать в Чикаго, – сказала Лейн, вырывая свою руку из его. Он разжал пальцы, перед глазами заплясали звезды. Глубокая подкожная боль впилась в его кости.

– Я действительно так поступил, – согласился он.

Лейн скорчила гримасу, от которой могло бы скиснуть молоко.

– Ты не думал, что это важная информация? Как будто я могла… Эй!

Он резко остановился, и Лейн налетела на него с негодованием, граничащим с насилием. Он жестом остановил ее и указал вперед. За окном комнаты сидела одинокая женщина, склонив голову и закрыв глаза. Она была худой и выглядела хрупкой, ее волосы были коротко острижены.

Лейн почувствовал раздражение.

– Это его мама?

– Думаю, да.

В воздухе стоял странный запах. В нем было что-то металлическое – серное и странное. Сквозь тишину пробился звук. Не поворот больничной тележки, не толчок колеса, а скрип чего-то старого. Внезапная паника охватила его.

Он совершает ошибку, позволяя ей войти в эту комнату. Но у него не было выбора.

– Послушай меня, – сказал он. – Тебе нужно быть осторожной там. Ты не знала Шиллера раньше. Я знал. Мальчик в той комнате? На нем лицо Шиллера, но это не тот парень, с которым я вступал в клуб.

Немного правды, резкой, как вырвать зуб. Его мизинец, засунутый в карман пиджака, вывернулся из сустава с треском. Он подавил стон. Позади него Лейн повернула шею в сторону, оглядывая зал ожидания. Она не выглядела испуганной. Она выглядела решительной.

– Как это возможно? – мягко спросила она.

– Потому что, – сказал он со скрежетом, – люди не возвращаются из мертвых случайно. Натаниэль Шиллер умер пять недель назад. Когда он ушел, то оставил после себя пустое тело. А теперь в него заползло что-то другое.

24

Мать Нейта Шиллера была маленькой и светлокожей, ее лицо было идеальной овальной формы, а волосы уложены в аккуратную стрижку песочного цвета. У нее был такой же нос, как у Нейта, и те же большие, полные тоски глаза. Отличался только цвет – у нее они были бледно-голубыми, а у Нейта – темными и неспокойными. Она подняла голову, когда Делейн подошла к ней, ее руки были сцеплены, словно в молитве.

– Здравствуйте, – сказала Делейн. – Вы миссис Шиллер?

– Сара, – поправила она и поднялась на ноги. – Вы, должно быть, подруга Натаниэля.

– Да, – сказала Делейн, хотя она не была уверена, что это правда. – Я Лейн.

– Лейн. – Улыбка Сары дрогнула. В ее глазах стояли слезы. Она потянулась к Лейн, взяв ее за руку дрожащими пальцами. – Так мило с вашей стороны проделать такой путь.

– Ничего страшного, – заверила ее Делейн. – Правда.

– Я думала, что это будет полезно для него, – сказала Сара, вытирая нос салфеткой. – Хау. Он всегда был немного странным, когда рос. – Она издала смешок. – Видел какие-то небылицы. Слышал то, чего не слышал никто другой. Из-за этого ему было трудно заводить друзей. Когда он начал проявлять интерес к программе Годбоула, я подумала: «Вот оно. Это то направление, которое ему нужно». – Она фыркнула и потянулась в сумку за еще одной салфеткой.

– Мне жаль.

– Вам не нужно извиняться.

Делейн вдруг почувствовала, что ей не следовало приходить. Она была незваной гостьей. Чужая. Лейн не знала Нейта, его призрак преследовал ее. Она не имела права находиться здесь, навязываться его матери.

Но было слишком поздно, чтобы поджать хвост и бежать.

– Я не могу остановиться, – сказала Сара. – Просто дома мы всегда были вдвоем. Он был таким маменькиным сынком. А потом он пошел и нашел себе компанию друзей, и я действительно подумала, что братство пойдет ему на пользу. Он ничего не сказал, когда позвонил домой. Не сказал, что они заставляют его делать.

– Что вы имеете в виду? Что они заставляли его делать? – нахмурилась Делейн.

– Я не уверена. – Глаза Сары наполнились слезами, которые она утирала маленькими пальчиками. – Он вступил в группу, которую назвал «Приорат». Сказал, что это не братство, но это определенно был какой-то мужской клуб. В полиции считают, что он мог быть вовлечен в дедовщину.

– О. – Делейн внезапно почувствовала себя ужасно глупой. Она оглянулась на Колтона. Он стоял в дальнем конце зала, прижимая телефон к уху, низко натянув кепку, и смотрел на нее.

– Я как раз собиралась сбегать в кафетерий и перекусить. – Сара вновь и вновь бросала взгляд на широкое плоское окно вдоль стены. – Не хочешь ли зайти и посидеть с ним, пока меня не будет?

– Я бы хотела, – сказала Делейн, ее сожаление углублялось с каждой секундой. – Если вы не против.

– Конечно. Я уверена, что он хотел бы увидеть дружелюбное лицо.

Больничная палата Нейта Шиллера была простой и холодной. Стены были лишены украшений, пространство освещалось единственным гудящим стержнем. Кровать была узкой и белой, стояла ровно и была окантована перилами. Делейн стояла в открытом дверном проеме и подавляла дрожь.

Тени здесь были неуместны, их вытесняла белизна верхнего света. «Не подходи, – словно говорили они, прячась под кроватью, стулом и подносами. – Не подходи».

Опираясь на ряд подушек, Нейт ковырялся в пудинге из тапиоки. Накрахмаленные белые жемчужины налипли на край его пластиковой чашки и вытекли на руку. Он молчал. Делейн тоже. Он выглядел так же, как и в Святилище: аккуратный нос и круглая челюсть, лицо усыпано веснушками. Его немытые волосы свисали на глаза в виде ряда бледных букв «С».

Так близко Делейн могла разглядеть в нем неправильность. Было что-то несоответствующее в том, что его лицо не имело тех же признаков усталости, как все остальное. Не было ни кругов под глазами, ни восковой кожи, ни болезненной бледности, свидетельствующей об истощении или стрессе.

Он не выглядел как человек, который был мертв. Он выглядел довольным. Он выглядел здоровым. Он выглядел набитым пудингом. Его рот был расслаблен, глаза яркие. Под тонкой материей больничного халата на его груди в виде плоских белых кругов торчали электроды. Он поднял голову и холодно посмотрел на нее, у Делейн возникло ощущение, что на него совершенно не влияет уходящее время.

– Привет, – сказала она и тут же захотела себя за это пнуть. – Ты меня знаешь?

Он не ответил. Только отложил ложку, и серебряные приборы звякнули о ламинат его подноса. Глубоко за ее глазами раздался звон. Он трещал в ее черепе, как статическое электричество, белый и пульсирующий, как удар молнии.

Поддавшись порыву, она потянулась к уху и отключила имплант. Мгновенно окружающие шумы в комнате исчезли.

Непрерывный гул больничного оборудования утих, а нитевидный шум ее дыхания мгновенно прекратился. В оставшейся пустоте зазвучал шум в ушах.

– Я Лейн, – сказала она. – Ты меня помнишь?

По лицу Нейта растянулась приторная улыбка – не совсем человеческая, как показалось Делейн. По ее шее пробежал холодок беспокойства. Она старалась не подавать виду, что боится, так как что-то завибрировало у нее между ушами. Звук был похож на звук перекатывающегося по камню пенни. Укоренилось какое-то странное ощущение, холодное и едкое. В тишине ее мыслей голос звучал как помехи.

«Да, – сказал он. – Мы помним. Мы надеялись, что ты придешь».

– Мы? – Паника сдавила ее горло. – Кто «мы»?

«Для меня нет места в вашем понимании. На вашем языке нет для меня названия».

– И все же ты говоришь на моем языке. – Она впилась ногтями в ладони.

«Молчание универсально, Делейн Майерс-Петров».

Она замешкалась, ее кожа покрылась мурашками.

– Ты знаешь мое имя.

«Я знаю о вас очень многое. Я могу читать главы вашей жизни, как книгу».

Эти слова просочились в ее мысли, как чернила, проникая в нее, вызывая головокружение и легкую тошноту. Она уже привыкла слышать что-то в тишине, но это было совсем не похоже на беспокойную темноту, на гул двери между мирами.

Это было что-то новое.

Она боролась с желанием поджать хвост и убежать, оставить позади этот пустой взгляд и невнятный голос в голове. Ее кожа чесалась от ощущения холодных, ползающих по ней существ, как будто какое-то маленькое насекомое пробралось внутрь и отложило яйца. Как будто она была хозяином, а голос – паразитом.

«Точно, – сказал голос, хотя она не произнесла этого вслух. – Пожалуй, в некотором смысле я похож на мышь».

Она смотрела на него с выпученными глазами, хотя ей этого не хотелось.

– Объясни.

От ее внимания не ускользнуло, что Нейт слишком долго не моргал. Как только эта мысль пришла ей в голову, его веки моргнули два раза в нарочито спокойной последовательности. Моргнуть. Моргнуть. Словно быть человеком – дело добровольное. Как будто он был куклой, а она – чревовещателем.

Чем бы оно ни было.

«Я же говорил тебе, – говорило оно. – Я как мышь».

– А я попросила тебя объяснить.

«Сложно давать объяснения, когда ты кричишь».

– Я не кричу.

«О да, кричишь».

Она перевела дыхание. Делейн попыталась успокоить свои мысли. Сердце билось в ней, как у загнанного кролика. Голос в тишине проникал в ее череп. Он кричал и бушевал. Он шипел одиозным солилоквием.

«Я – то, что проникает в потаенные места. Когда дверь остается открытой слишком долго, я – то, что заползает внутрь. Я – зверь, который забирается в их дупла, шалун, который обгладывает их кости. Этот мальчик…»

– Нейт, – не удержалась Делейн.

Рот Нейта растянулся в блаженной улыбке. В уголках рта собралась слюна, но он не стал ее вытирать.

«Этот мальчик, – начал голос заново, – распахнул свою дверь. Он пригласил меня войти».

– Что это значит? Он хотел умереть?

«Нет. Он хотел жить вечно».

Его голова качнулась в сторону в движении, которое и отдаленно не походило на человеческое. Делейн резко отпрянула от неправильности происходящего, отступая назад, пока не врезалась в капельницу и чуть не опрокинула ее. С колотящимся сердцем она поставила ее на место и отцепилась от капельницы. Эти пустые глаза скользили по ее лицу, двигаясь все быстрее и быстрее, белую кожу склеры рассекали красные следы лопнувших сосудов. По подбородку пролег едва заметный тонкий след рабства.

Делейн потянулась к пульту, собираясь вызвать медсестру, и тут все остановилось. Нейт застыл на месте, его ладони хлопнули по подносу, заставив ее подпрыгнуть. Это движение отозвалось в ступнях ног и в стенках сердца. Она стояла, держась за металлический столб, боясь отвести взгляд, боясь подойти слишком близко.

– Нейт?

Он улыбнулся ей. На этот раз голос в ее голове был похож на скрип половиц в старом доме. Это была ветка, сломанная в лесу. Это был шелест листьев в холодную октябрьскую ночь. Он свистел в глубине ее души.

«Твоя дверь широко открыта, Делейн Майерс-Петров. Я могу видеть все твои самые сокровенные места. Я вижу, как ты умрешь. Я вижу, что сопровождает твой сон по ночам, что будит тебя рыданиями на рассвете. Я вижу лицо мальчика в окне за твоей спиной, как ты жаждешь его, когда остаешься одна. Вся извиваешься в своих простынях».

Она едва расслышала голос из-за прилива крови к ушам. Ее взгляд метнулся к окну. Колтон стоял по другую сторону, его черты лица были скрыты частично закрытыми жалюзи, его глаза были прикованы к ней, взгляд был оценивающим. Он наблюдал за односторонним разговором с точностью ястреба. Он улавливал все, что мог.

«Ах. – Этот звук пронзил ее леденящим душу экстазом. – Я заставил тебя покраснеть? Мальчик в этом теле тоже покраснел. Красивый багровый румянец, только для меня. Кровь так приятно нагревает кожу, а я люблю тепло».

Ее взгляд метнулся обратно к нему. Нейт – или то, что носило его кожу, – переместился на кровати, его босые ноги соскользнули на пол. Он расположился напротив нее под гудящим светом, сгорбив плечи. Она боролась с растущим желанием убежать.

– Почему ты здесь?

«Потому что дверь осталась открытой».

– Какая дверь?

«Ты задаешь неподходящие вопросы, и я устал на них отвечать».

– Вас здесь много? – не сдавалась она.

Его улыбка была кривой и односторонней, как будто владелец маски был безучастен к ней.

«Мальчик за стеклом уже знает ответы на эти вопросы, – говорило оно. – Он не сказал тебе правды».

Ее пробрал озноб.

– Что ты имеешь в виду?

Улыбка росла и росла.

«Я больше не буду участвовать в этой игре. Я слишком стар, а ты слишком скучная добыча. У меня есть свои проблемы, о которых я должен заботиться».

Она разжала пальцы и увидела, что они дрожат.

– Что это за проблемы?

Эти черные глаза вспыхнули.

«В тебе есть доброта, Делейн Майерс-Петров. Спокойная. Я нахожу ее излишне сладкой».

Последовала пауза, выразительная и жуткая. Улыбка на лице Нейта застыла в уголках.

«Возможно, я буду решать свои проблемы другим способом».

Она напряглась, слишком поздно почувствовав изменения в воздухе.

– Что это…

Раздался грохот, звук удара металла о кафель. Нейт был у ее горла, холодные пальцы обхватили ее шею, вырывая воздух из легких. Она ударилась спиной о стену, а за ней следом и головой, разбивая стекло, отчего перед глазами замелькали разряды молний в виде гневных белых пятен.

Пальцы судорожно сжимали все, что попадалось под руку. Это не имело значения. Нейт обладал грубой силой, такой же нечеловеческой, как и все остальное. Где-то неподалеку раздался гулкий хлопок распахнувшейся двери. Почувствовала, как она ударилась о стену. Ботинки стукнули по ламинату, и Нейта оторвали от нее, он смеялся, заливаясь смехом.

«Идет игра, – пропел голос, – слишком близко, слишком близко для комфорта».

Делейн сползла по стене, рухнув на колени. Она выдыхала воздух с хрипом. Ее грудь не поддавалась. Воздух на языке был затхлым и бесполезным на вкус. Комната кружилась в рассеивающихся мерцаниях. Ее голова была как в омуте.

В фокусе появилось одно лицо. Колтон.

Мир покачнулся, выпрямляясь, – а может, это ее выпрямили, втянули во флуоресцентную шашку зала и усадили в кресло. Лицо Колтона перед ней было лишено цвета. Его рот был перевернут. Он прижал ладони к груди и отдернул их. Он сделал это снова. Он пробормотал одно слово. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что он говорит.

– Дыши, – говорил он. Вот и все. Одно слово.

Дыши. И она сделала это. Первые несколько попыток не принесли результатов, но на третьей она почувствовала, как ее легкие наполняются воздухом. Дыхание было тяжелым, грудь болела, так как ребра трещали без остановки. Протянув дрожащую руку, она нажала на свой имплантат. Звук вернулся в виде гудков, писков и ровного, неразличимого рокота голосов.

В открытую дверь палаты Нейта Шиллера вбегали и выбегали санитары, трещали рации. А неподалеку, темное пятно в стерильной белизне коридора, стоял мужчина, которого она никогда не видела, с низко надвинутой фуражкой. Он изучал Делейн с откровенным недоумением, роясь в карманах своей куртки.

– Ты покойник, Прайс, – пропел он. – Ты это знаешь?

Колтон проигнорировал его, подняв Делейн на ноги. Позади них незнакомец прижимал к уху телефон.

– Вам лучше убраться отсюда. Они вызвали полицию.

– Мне все равно, – сказал Колтон, проверяя зрачки Делейн. Она вырвала подбородок из его хватки, испытывая тошноту, головокружение, страх.

«Игра идет. Игра идет». Она все еще слышала голос в своей голове. Он порхал там, как мотылек, попавший в ловушку. Разбиваясь об ее кости. Человек в шляпе с отвращением фыркнул.

– Ты и твое проклятое высокомерие. Ты действительно думаешь, что тебе все сойдет с рук? Я даю тебе шанс. Соглашайся. Позволь мне прибраться за Шиллером. Забирай свою девушку и убирайся отсюда.

25

Они дважды обогнули окраины Чикаго, а Лейн все еще не сказала ни слова. Водитель вывел машину на правую полосу, мигая поворотниками. Мимо пронеслась аккуратная череда домов, выстроенных в тонкие террасы из красного кирпича и железной арматуры.

– Здесь еще один поворот налево, – сказал Колтон, когда они пробирались через Линкольн-парк. Он выглянул в окно заднего вида. На водительском сиденье черной Honda CRV позади них сидела блондинка и подпевала радио. Он не думал, что за ними следят, но не мог быть уверен.

Он взглянул на часы. Время было двенадцать двадцать три. День пошел совсем наперекосяк. Ему нужно было личное пространство, чтобы подумать. Ему нужно было, чтобы Лейн поговорила с ним. Хоть что-то сказала, даже если бы она только кричала.

Он взглянул на нее, стараясь сделать это незаметно. Она сидела, откинув голову на подголовник, с закрытыми глазами. Ее лицо было лишено цвета. Руки были сложены под юбкой, но Колтон видел, что она дрожит.

Они проезжали через районы, через округа, входили и выходили из них. Машины позади них сменялись грузовиками, купе и внедорожниками, четырехдверными седанами и броскими иностранными автомобилями. Ни одна из них не казалась хвостом. Когда он в следующий раз посмотрел на часы, стрелки показывали двенадцать тридцать пять. Лейн все еще молчала.

– Послушай, – сказал он, начиная чувствовать себя немного отчаянно. Он указал на окно Лейн. – Вон там, на углу. Это почтовое отделение Энглвуда.

Она медленно открыла глаза, как будто это действие причиняло ей боль. Колтон снова указал на совершенно не примечательное на вид здание из совершенно не примечательного на вид кирпича.

– О, – выдавила Лейн, не впечатлившись. – Ничего себе.

– Я думаю, оно заслуживает немного большего восхищения, чем это, – сказал Колтон, когда машина свернула за угол. – Здесь произошло несколько ужасающе страшных убийств.

– За почтой? – Лейн снова закрыла глаза.

– Нет. – Он хотел, чтобы она продолжала говорить. Ему нужно было, чтобы она говорила. – Человек по имени Х. Х. Холмс построил здесь в конце восемнадцатого века замысловатый отель. Лестницы, ведущие в никуда, люки, лаборатория в подвале. Предположительно, он удерживал там людей. Для экспериментов.

– Сейчас от него ничего не осталось. – Солнцезащитные очки водителя мелькнули черным в зеркале заднего вида. Здание скрылось из виду, сменившись рядом кизиловых деревьев, листья которых в прохладном осеннем воздухе приобрели цвет анютиных глазок.

– Жаль, что оно сгорело, – сетовал Колтон. – Я бы хотел на него посмотреть.

Наступила тишина. Двигатель гудел. За окнами проносились дома в серых промышленных кварталах. Не открывая глаз, Лейн сказала:

– Уверена, ты бы там здорово чувствовал себя. – Она прикрыла улыбку кулаком.

Машина затормозила. Они остановились на красный свет.

По мнению Колтона, это был самый длинный красный свет в континентальной части Соединенных Штатов. Эта пауза делала его бесконечно беспокойным. Он проверил время. Он стукнул коленом. Он снова проверил время.

Позади них стоял внушительных размеров Range Rover. Все тело Колтона напряглось. Внедорожник свернул налево, а они направо, – и Колтон расслабленно опустился на свое сиденье. Легковой автомобиль с грохотом перевалил через бордюр и аккуратно свернул на парковку. За окном показался обшитый портик отеля. Водитель поставил машину на стоянку и пошел собирать их сумки.

– И на этом, – слабо сказал Колтон, – мы завершаем нашу экскурсию по Чикаго.

Ему стало неприятно, что он сказал это, как только слова слетели с его губ, но он искал предлог, чтобы нарушить тишину, и получилось у него это так. В любом случае это было не то, что нужно. Взгляд, брошенный Лейн в его сторону, был достаточно холодным, чтобы заставить сжаться даже самого выносливого из мужчин. Она пробормотала что-то невразумительное и выскользнула за дверь в прохладный осенний полдень.

В вестибюле отеля, обдуваемые чикагским ветром, они обнаружили стойку регистрации, за которой сидела слишком веселая женщина в приталенном жакете и с высоким хвостом. Она зарегистрировала их, ведя оживленную светскую беседу, и протянула две гладкие карточки-ключи в белом хрустящем конверте. В дальнем конце вестибюля они зашли в лифт, внутри которого толпились туристы. Пожилая пара с одинаковыми рюкзаками. Женщина в неоновой экипировке для бега. Устало выглядящие родители и их трое детей, вооруженные тележками, которых хватило бы на небольшую армию. Колтон и Лейн ждали с разных сторон, пока лифт медленно опустеет. Пожилая пара выходила последней, на пятом этаже.

Дверь с грохотом захлопнулась, и они снова остались одни. Колтон наблюдал за Лейн. Лейн смотрела, как цифры увеличиваются в маленьких желтых огоньках над дверью.

– Ты был прав, – сказала она так тихо, что было сложно расслышать. – Внутри Нейта что-то есть.

– Я пытался тебе сказать.

– Что нам делать?

– Ничего, – сказал Колтон. – Он в больнице, в окружении квалифицированных специалистов. Что мы с тобой можем сделать такого, чего не могут они?

– Мы могли бы быть рядом с ним, – выдохнула она.

– Рядом с Шиллером? Ты сама видела; Шиллера там больше нет. Он оставил свободное место, и что-то другое заняло его.

Он увидел, как она вздрогнула. Они встретились вглядами.

– Что это?

Это был сложный вопрос, но он не мог больше лгать ей. Не мог лгать, но и раскрыть правду тоже не мог. Не всю. Вместо этого он еще немного покривил душой и остановился на словах:

– У него нет имени.

– Адья видела его. – Ее взгляд рассекли слезы. – В тот день на лугу она сказала, что приближается что-то большое. Это оно, не так ли? Это то, что убило всех мальчиков на той стене.

Он сглотнул. Его горло сжалось. В голове у него был битком набитый рот истин, которыми можно было подавиться. И он мог бы дать ей кусочек. Откровенность до мозга костей, оплаченная глубокой, подкожной болью.

– Это было невероятно наивно со стороны Уайтхолла, – сказал он, признаваясь в том, в чем мог, – думать, что мы можем свободно проходить между мирами и не ожидать, что что-то незваное последует за нами домой.

Комната, которую они сняли, была очень маленькой и очень голубой, восточная стена была обрамлена окном, выходящим в тесный бетонный сад. Мебель была из массового производства фибролита, стены украшали геометрические абстракции в рамочках. Он поставил их сумки на синий диван с мягкой обивкой. Она опустилась на кровать с синими панелями. Тихо начала расстегивать сапоги. Больше она не произнесла ни слова.

В ванной он пропустил воду в раковине, пока та не стала горячей. Он натер тонкое брусковое мыло до белой пены. Он тер и тер свою кожу. Снова и снова его мозг воспроизводил звук, который издала Лейн, ударившись головой о стекло. Крик, который вырвался у нее.

Когда он поднял голову, она стояла в открытой двери. Лейн переоделась в свитер и шорты, так что была вся в вязаной шерсти и с голыми ногами. Ее волосы рассыпались по плечам лавандовым водопадом. Его грудь неоправданно напряглась.

– Ты здесь уже давно, – сказала она, и он не мог понять, обвинение это или замечание.

Он не торопился с полотенцем, складывая его заново, когда закончил. Запах отбеливателя прилип к его коже.

– В больницах полно больных людей, – сказал он и потянулся за часами. – Я не хочу заразиться оспой.

– Я уверена, что ее ликвидировали. – Она смотрела, как он возится с застежкой часов. Его руки дрожали, пальцы застыли от артритной боли, вызванной всеми истинами, которые он вызубрил. На левой руке мизинец начал покрываться синяками.

– Стой. – Она прошла через ванную, на ногах были черные чулки. – Позволь мне сделать это.

Он сдался, выругавшись. Колтон почувствовал прикосновение ее пальцев, когда она защелкнула металлический фиксатор и спросила:

– Это часть твоих микробов?

Его смех вылился в неискреннее «ха-ха-ха».

– У меня нет никаких микробов.

– У тебя тоже есть проблемы с микробами.

– Если человек тщательно моет руки, еще не значит, что он гермофоб, Уэнздей. – Он прислонился спиной к трюмо.

– Ну, не знаю. – В зеркальном свете ее зрачки превратились в булавочные уколы, черные кольца в белом накале. – Знаешь, кто еще был одержим чистотой? Патрик Бейтман.

– Вымышленный персонаж.

– Серийный убийца.

– Вымышленный серийный убийца. Иди сюда.

Взяв ее подбородок в руку, он повернул ее лицо к свету.

– У тебя синяк.

– У тебя тоже, – сказала она, указывая на пурпурную выпуклость его костяшки.

– Это? – Он сжал пальцы. – Ничего страшного.

– То же самое с моим, – солгала она. – Я его даже не чувствую.

Его челюсть скрипнула так сильно, что стало больно. «Ты знаешь мое имя», – услышал он ее слова. Ему это не понравилось. Ему не нравилась мысль о том, что то, что живет в костях Шиллера, владеет частью Делейн. Пережевывает ее.

Его рука двигалась наперекор голове, костяшки пальцев скользили по изгибу ее щеки, по нижней стороне подбородка. Осторожно он приподнял ее подбородок, обнажив шею. Она была покрыта гневными отметинами, призрак удушающего захвата Шиллера уже приобрел фиолетовый оттенок.

Он очень серьезно подумал о том, чтобы наклониться. Прижаться ртом к каждому синяку, одному за другим. Зализать ее раны. – Ты чувствуешь это?

– Ни капельки.

Он издал недоверчивое «хм» и перебросил ее волосы через плечи, так что они рассыпались по спине. Концы лавандовых волос начали серебриться, угасая.

– Расскажи мне, что оно сказало тебе, – попросил он, – когда проникло в твою голову.

– Оно говорило загадками, – призналась она. – Не все имело смысл. Но оно кое-что знало обо мне. То, что не должно было знать.

– Какие вещи? – Его пальцы остановились на пульсе под ее ухом.

– Я бы предпочла не говорить. – Румянец прилил к ее щекам.

– Хорошо.

В его голове был список того, что не следовало говорить. Не стоило позволять ей уговаривать его на эту поездку. Не следовало думать, что это сойдет ему с рук. Он не должен был прикасаться к ней той замерзшей ночью на площади. Теперь, когда Колтон начал, ему было трудно вспомнить, как остановиться.

Она тихо прошептала:

– Колтон?

Он продолжал осматривать ее, проводя большим пальцем по выступу ключицы.

– Да?

– Ты состоишь в каком-то сатанинском культе?

Из него вырвался смех, но он подавил его, увидев выражение ее лица.

– Это не смешно, – укорила она.

– Прости. – Господи, как же ему хотелось поцеловать ее. Всю жизнь она была его призраком, но теперь стала так же реальна, как и все, что касалось кончиков его пальцев. – В настоящее время я не участвую и никогда не участвовал в каком-либо культе.

В комнате зазвонил ее телефон. Они оба замерли.

Раздался резкий звук – фанфары труб. Колтон встретил взгляд Лейн, широкий и немного панический.

– Это Маккензи.

– Не обращай внимания.

– Я не могу. – Она выскользнула из его хватки. – Это может быть что-то важное.

Что-то сжалось глубоко в его груди, когда она выскользнула из ванной. Она опустилась на пол и вытащила из сумки все еще трезвонящий телефон. Его пронзила волна разочарования. Он хотел взять телефон и выбросить его в окно. Он хотел целовать ее до тех пор, пока она не забудет о Шиллере, Святилище и всех этих неделях лжи.

«Привет, – услышал он, как она говорит, в ее голос вкралась виноватая нотка. – Да, извини. Я уехала домой на пару дней. – Она издала слабый звук. – Я заболела».

Колтон выглянул из ванной. Лейн была отвратительной лгуньей. Если это знал он, то и Маккензи Беккет подавно. Он наблюдал, как она ерзает, как шальной луч послеполуденного солнца отражается в нефритовых глазах. Перенеся вес с левой ноги на правую и обратно, она виновато прошлась мягкой обувью по ковру.

«Что? Что?» – Она нервно дергала свободную нитку на своем свитере. У Колтона возникло ощущение, что она очень, очень старается не смотреть на него.

«Нет, – сказала она, слишком обороняясь, чтобы ей можно было поверить. – Нет, я у себя… Маккензи, почему ты вообще об этом спрашиваешь?»

Последовал период нервного слушания. Лейн была совершенно, абсолютно спокойна.

«О. – Пауза. – Оууу».

Зайдя в комнату, Колтон прислонился плечом к стене. Лейн бросила на него быстрый взгляд и тут же отвела его. Ее лицо медленно становилось пепельным.

«Хорошо, – сказала она. – Я буду. – Она закрыла глаза. Сделала медленный, ровный вдох. Лейн выглядела так, словно легкого ветерка могло быть достаточно, чтобы опрокинуть ее на землю. – Хорошо. Ты тоже. Пока».

Лейн закончила разговор. Они встретились взглядом. Колтон почувствовал себя за миллион миль от нее.

– Маккензи и Адья следят за Нейтом, – сказала она. – По их словам, он выписался из больницы около получаса назад.

26

Дело в том, что люди всегда хотели жить вечно, пока не научились. Они хотели открыть ящик Пандоры, заглянуть в него, посмотреть, что там внутри, а потом быстро закрыть его обратно, увидев уродливую правду того, к чему они стремились. Они хотели знаний без мучений, опыта без страданий.

Открытия, как выяснил Апостол, так просто не добываются.

За это всегда приходилось платить. Всегда. Каждый шаг, сделанный человеком, требовал жертвы. Приношения. Умиротворения.

Деван Годбоул так и не смог понять эту концепцию, когда был еще жив. Он считал себя повелителем миров, покорителем времени, богом космоса. Он думал, как это часто делали люди с большим интеллектом, что он достаточно умен, чтобы стать неприкасаемым. Гордый, самонадеянный глупец. Он считал себя современным Виктором Франкенштейном, стоящим на пороге создания жизни.

Подобно легендарному Виктору Шелли, откинувшему покрывало и увидевшему ужасную правду о своем творении, он стал ужасно бояться продолжать.

Трус. Вот и все, кем был Деван Годбоул, в конце концов. Не пионером, не первопроходцем, а человеком с хвостом между ног. Пандора, запихивающая жужжащих мотыльков уродливых истин обратно в ящик. Не сумев освободить надежду, которая дрожала на дне. Каждое открытие имело свою цену. Природа требовала баланса, и Апостол понимал это. С самого начала он понимал. Но не Деван.

– Я хочу покончить со всем, – сказал Деван однажды вечером за выпивкой. У него были дикие глаза и пепельный цвет лица. Выглядел он так, будто не спал несколько недель. Снаружи дождь бился в окно. Ветер трепал стекла. – Я уже составил письмо в аккредитационный совет Хау. Все кончено. Все кончено.

Апостол крепко держался за свой стакан, из которого почти вытек виски. Его сердце тогда было твердой скорбной оболочкой, потери, которые он понес, еще не улеглись. Он так и не научился исправлять ошибки, заглушать постоянную боль печали. При новости Девана в его груди образовалась безобразная пустота.

– Ты не можешь отказаться сейчас, – пробурчал он, немного пьяный, немного грустный, немного злой. – Мы почти у цели. Ты не можешь передумать.

– Слишком поздно. – Деван поднялся, чтобы уйти. Он шатался: был уже пьян, его глаза остекленели. Снаружи продолжал лить дождь.

«Это была, – вспомнил апостол, – ужасно простая ночь, чтобы попасть в аварию».

– Я уже это сделал, – сказал Деван. – Я больше не буду открывать дверь. Не в этой жизни. Не зная, что ждет нас там. Не зная правды.

Теперь Апостол стоял перед могилой. Несколько часов назад небо окрасилось закатом, оранжевая пыль осыпала западные края мира. Он стоял в тапочках – тех самых, которые жена подарила ему на Рождество. Он знал, что это странно – ходить в тапочках по кладбищу.

Он упрекал ее в то снежное утро, когда разворачивал красную клетчатую упаковку с золотой фольгой. Мокасины были слишком малы, а разве она не знала его размер после пятнадцати лет брака? Ее глаза были круглыми, извиняющимися блюдцами. За широким эркерным окном их гостиной крупными хлопьями падал белый снег.

Теперь босые пятки его ног утопали в грязи. В руке были цветы. Двенадцать белых маргариток и герберы, все они были вялыми.

– Сегодня в магазине не было роз, – сказал он, немного извиняясь. Надгробие с именем его жены вообще ничего не говорило. Серое и мрачное, оно стояло в грязи.

«Non omnis moriar» выгравировано глубоко в камне. Поэма. Обещание. Он не был, как он заметил по прибытии, единственным человеком, оставившим цветы в этот день. По чахлой траве было разбросано двенадцать мертвых роз, каждая с бутонами, аккуратно срезанными в макабрическом виде.

Позади него одна тень отделилась от остальных. Она волочилась по грязи.

Апостол не обернулся, чтобы увидеть ее приближение.

– Я был бы признателен, – сказал он, – если бы ты не приходил сюда.

– Я иду туда же, куда и ты, – ответил его призрак. Над головой на черных крыльях пролетела летучая мышь. Апостол ненавидел летучих мышей. Он ненавидел темноту. Он ненавидел октябрь. Он ненавидел кладбища и ощущение глубокого, бесконечного холода, проникающего внутрь через незакрытые задники его тапочек.

– Ты оставил здесь эти цветы? – Он ударил ногой по цветку. Бутоны роз разлетелись на полуночном ветру. Тень рассмеялась влажным, хриплым смехом.

– Мы больше не единственные игроки в этой игре, – пропела она. – Ты и я. Я и ты.

Он подавил дрожь. Это была его цена. Такова была цена величия. Этот темный, шаркающий призрак. Этот ужасный, ухмыляющийся фантом. Что-то мертвое ради чего-то живого. Он низко наклонился, смахивая отмирающий шиповник с кургана земли, где была похоронена его жена. Двадцать долгих лет без нее. Двадцать долгих лет в поисках запасного выхода.

Она умерла, окруженная проводами, незнакомцами, мониторами, и следующие два десятилетия он провел в поисках того, кто обладал силой, способной пройти сквозь миры и вернуть ее к нему.

Деван Годбоул должен был стать этим человеком. Апостол сделал ставку не на ту лошадку. Вот и все. Это было легко исправить. У него была другая. У него был Прайс. Он положил маргаритки к основанию надгробия. Они завяли, белые и невзрачные, и выглядели уже полумертвыми.

Когда он выпрямился, тень упала прямо перед ним. Между ними, как оплот, возвышалась серая надпись. В свете луны фигура выглядела почти телесной. Голова вогнута. Широкое, улыбающееся лицо внушало ужас.

На нем было написано: «Мальчик играет не по вашим правилам. Тебя это злит, очень злит, а?»

Апостол фыркнул. Он нахлобучил свою шляпу на голову.

– С ценой разберемся.

– Девочка может нас слышать. – Улыбка росла и росла. – Она слышит, как мы шепчемся, ох.

– Хватит.

Ему, должно быть, не понравился его тон – его тень, его призрак, его проклятие. Оно опустилось на землю. Оно лежало в грязи, дрожа, свернувшись в клубок. Перекатываясь с боку на бок в омуте боли. Его смех был высоким и тонким, как плач ребенка. Как у человека, умирающего в одиночестве на обочине шоссе. На дереве неподалеку взлетела сова.

– Прекрати, – сказал Апостол. – Ты устраиваешь сцену.

Фигура перевернулась на спину. Ее искусанные личинками ноги, не двигаясь, издавали странный звук. Она улыбнулась Апостолу.

Апостол улыбнулся в ответ. Они часто проделывали эту процедуру – существо разыгрывало жуткую смерть своего тела, а Апостол спокойно ждал окончания зрелища. За столько лет он уже привык к этому.

– Говорят, она девушка, как сад, – говорило оно. – Вся в розах, лаванде и паутинках. Слишком яркая, чтобы быть там. Одна нога среди мертвых, другая среди живых, как маленький воздушный мост. О, как бы я хотел увидеть ее. Каким красивым, прекрасным виденьем она должна быть.

– Ненавижу, когда ты говоришь загадками, – огрызнулся Апостол.

Тень только рассмеялась. Она смеялась и смеялась.

– У каждого скрипача есть скрипка, и очень хорошая скрипка, – пела она.

Апостол ущипнул себя за переносицу.

– Я иду домой, – сказал он. – Не стесняйся оставаться здесь, в этом жалком сыром некрополе. Господь знает, что ты прекрасно для этого подходишь.

Но оно не осталось на месте. Оно никогда не оставалось.

Оно следовало за ним. По тонкой, извилистой тропе. До самого «Вольво» Апостола, припаркованного вдоль недавно установленного колумбария. Его ноги волочились за ним со скрежетом. Он дышал длинными, грохочущими вдохами. Сосущий ветер, как будто он умирал заново.

Он сел в свою машину. Включил зажигание. В его зеркале заднего вида была та ужасная улыбка, темная и широкая.

– Снова домой, снова домой, – пело оно. – Бжик-бжик.

Апостол закрыл глаза. Когда он снова открыл их, лицо все еще было там, жуткое и неподвижное. Он включил передачу. Сказал, уже не в первый раз:

– Я бы хотел, чтобы ты не выглядел так. Как он.

– Это место, где я живу, – ответила тень, не моргая. Она никогда не забывала моргать. Это было, подумал Апостол, второй худшей частью всей этой затеи. Первым было – обнаружить ее рядом с собой, когда он вставал посреди ночи в туалет. Она шаталась из стороны в сторону, когда он поворачивал налево, задевая в спешке бордюр.

– Внутри, внутри, – пела тень. – Зарылся глубоко, глубоко, глубоко, глубоко, глубоко, глубоко.

Апостол испустил многострадальный вздох.

– Хорошо, – сказал он. – Хорошо, я понял. Не пой.

Природа, как он понял, требует баланса во всем.

Non omnis moriar.

За каждое открытие нужно было платить.

Тело, в которое вселился зверь, принадлежало Девану Годбоулу.

27

Делейн снились дыры.

Небо было черным, как смерть. Земля под ногами была мертвой. В воздухе пахло патокой и сыростью, перепревшей грязью и гнилью, покрытой лишайником. Она стояла под колючей тенью безлистного ясеня, ствол которого был выдолблен яснокрылыми бурами. Он был пробит дырами, как тысячами подмигивающих глаз. Маленькие отверстия. Большие отверстия. Целые скопления пустот, все черные и пустые. Боль в боку не утихала. Она задрала рубашку, уже зная, что увидит.

Рана, глубоко вонзившиеся когти.

Дыра, сырая и темная.

Яснокрылый мотылек трепетал, порхал в ее животе.

Тьма зашипела. Она не одобряла. Посмотри, что ты наделала. Мы говорили тебе, мы говорили тебе – не приближаться. Мы говорили тебе, мы говорили тебе – не играть в ее игры. Над головой шелестели ветки под дуновением ветра. Она почесала живот, отчаянно желая, чтобы это ужасное трепыхание ушло. Оно не уходило. Оно засело глубоко, как клещ, жирный и сытый.

Я – то, что ползает внутри. Этот странный, эонический голос заглушал кожный шепот ветвей. Я – зверь, который зарывается. Я шалун, который обгладывает твои кости.

Проснись, Делейн Майерс-Петров. Проснись и помоги мне приблизить конец.

Делейн проснулась от щелчка выключателя. Комната была слишком голубой, тени слишком резкими. Колтон Прайс стоял на краю кровати. Она вскочила, схватившись за грудь, чувствуя себя немного атакованной и немного испуганной. Атакованной, потому что на нем были только трусы-боксеры. Испуганной, потому что его торс был покрыт синяками. Он не смотрел на нее. Он вообще не двигался. Вместо этого он смотрел на часы на ее тумбочке, а одеяло с дивана лежало вокруг его ног.

Часы показывали одиннадцать пятьдесят восемь.

Теперь, приходя в себя, она чувствовала, как тупой стук басов проникает сквозь пружины ее кровати. Она нащупала свой имплант, затерявшийся между подушками, и приложила его к уху. Он пискнул. Один раз. Два. Три раза. На третий сигнал из радиоприемника зазвучал рок, громкость была увеличена до максимума. Она узнала ритм, но ей потребовалось еще несколько секунд, чтобы разобрать слова песни.

Колтон все еще не двигался. Гимн восьмидесятых вопил сквозь тонкое пространство. Делейн пошатнулась на кровати, запуталась в простынях и с ужасом посмотрела на часы. К счастью, она нашла нужную кнопку. Наступила тишина. Сердце тяжело стучало в груди.

– Наверное, у последнего обитателя этой комнаты был включен будильник, – сказала она, хотя где-то внутри себя была глубоко уверена, что это неправда. Она не хотела думать об этом. Не сейчас, когда ее живот все еще крутило, когда полночь прижалась своим бдительным лицом к окну. На краю ее кровати молчал Колтон, и лишь легкое подергивание глаз было единственным признаком того, что он жив. Обеспокоеная, она подняла на него взгляд.

– Колтон?

Он вздрогнул при звуке своего имени и посмотрел на нее пустыми глазами. Они казались выпученными, и Делейн чуть не отшатнулась от его немигающего черного взгляда.

– Колтон.

– Который час? – вопрос прозвучал плоско, без должной интонации.

– Одиннадцать пятьдесят восемь, – сказала она, немного возмущенно, потому что чувствовала, что должна извиниться за то, как ее только что разбудили. Нависая над ней, он мог вполне отчетливо видеть часы. Она посмотрела на тумбочку и добавила: – Одиннадцать пятьдесят девять.

Колтон не моргнул.

– На твоем телефоне.

– Моем телефоне?

– Скажи мне время на своем телефоне.

Она подавила растущее желание швырнуть в него чем-нибудь. Но тут его руки сжались в кулаки, на ребрах появились рубцы, и она поняла, что он боится.

– Хорошо, – сказала она и запустила руки под подушки. – Я смотрю. Только не срывайся.

Она нашла свой телефон внизу у ног, запутавшись в беспорядке одеял. Нажав на кнопку, она увидела голубой свет. Лейн прищурилась, ее глаза все еще пытались адаптироваться.

– Сейчас полночь, – сказала она, как раз когда время на часах сменилось. – Доволен?

– Немного. – Казалось, он уловил ее насмешку. Прижав ладонь к глазу, он сказал: – Спасибо, Уэнздей.

Она издала звук, похожий на «хмф», и откинулась назад, натягивая простыни на голову. Свет был слишком ярким. В голове звенело, звон в ушах натянулся, как тетива. Странность пробуждения заставила ее быть гиперсознательной, а сердце билось, как отбойный молоток. Заснуть снова не представлялось возможным. Голова раскалывалась. Нейт пропал. Колтон нависал над ней. Сквозь тонкие нити белья она могла различить его темные очертания, маячившие на краю кровати.

– Хочешь посмотреть телевизор? – спросила она, приглушенная одеялами.

Последовала бесконечная пауза. На мгновение Делейн подумала, что, возможно, он ее не расслышал. Или, что еще хуже, услышал и пришел в ужас от такого предложения. Она уже собиралась повторить, когда услышала, как он сказал:

– Да. Хорошо.

Она вылезла из путаницы простыней, освобождая ему место, когда он взял пульт дистанционного управления и выключил свет. В этом было что-то совершенно обыденное: Колтон Прайс в нижнем белье, Колтон Прайс, забравшийся в ее постель, Колтон Прайс, включающий телевизор.

В ее животе ожило необычное трепетание, в его стенках бился мотылек. Плоский экран оживился, голубой свет меню отеля превратил тени из черных в темно-синие. Они утончались, чтобы казаться чуть менее реальными.

Матрас был не больше метра шириной, и в темноте они прижались друг к другу, соприкасаясь локтями. Его грудь светилась жидким кристально-голубым светом, руки, покрытые волосками, отсвечивали серебром, потом красным, потом желтым, когда он переключал каналы.

Она занялась созданием защитного кокона из одеял, прижав колени к груди, сжимая простыни в кулак под подбородком. Она безуспешно пыталась не думать о том, как он прильнул к ней в слишком голубой ванной, положил руку ей на горло, прикоснулся дыханием к ее губам. Как она убеждала себя, что он собирался поцеловать ее.

Как она надеялась на это.

– Вот этот, – сказала она, указывая. – Вернись, вернись. Назад.

– Господи. – Он возился с кнопками. – Я ищу.

– Вот. – Она отодвинула пульт в сторону и взяла его за запястье. Делейн чувствовала, как сильно бьется его пульс под кожей. – Прекрати листать, ты опять проскочишь его.

Эпилептическая вспышка каналов прекратилась. На экране началось воспроизведение серии. Колтон вытаращил глаза.

– Это? Это документальный фильм о настоящем преступлении.

– Я знаю.

– Это то, что ты хочешь смотреть?

– Да. – Делейн откинулась на подушки. – Не смотри на меня так. Просто включай.

– Да, мэм.

Следующие сорок пять минут они провели в относительной тишине, увлеченные серией с плохо написанным сценарием. Она уже видела подобное, и не раз – посреди ночи, в бледно-серых сумерках рассвета, во время долгих бессонных ночей. Она оставалась в своем защитном гнездышке и старалась внешне выглядеть как человек, который не обдумывает каждую мелочь.

Что, конечно же, так и было.

Она думала о Нейте, который вытекал из своего тела, как вода из чашки, а затем наполнялся чем-то новым. Она думала о Колтоне, прислонившемся к изголовью кровати, одна рука которого была согнута над животом. Свет телевизора серебрил его черты, подчеркивая белую звездочку шрама на подбородке, аккуратные чернила татуировки, набитой вдоль третьего ребра.

По краям кровати длиннопалая темнота переливалась синим и черным и, как всегда, пыталась поймать ее взгляд. Она чувствовала холод во всем теле, в животе все еще бурлило от остатков кошмара. Шторы были задернуты, но она не могла избавиться от ощущения, что Нейт где-то рядом. Ждет ее в темноте.

– Могу я тебе чем-то помочь? – спросил Колтон, когда включилась реклама.

Ее сердце сильно ударилось о ребра. Она не осознавала, как пристально смотрела на него.

– Я просто задумалась, – сказала она слишком быстро. Он взглянул на нее сверху вниз, и его губы выдались вперед, поблескивая на свету.

– О чем?

– Ну, это отличная подготовка для меня.

– Да? – Его глаза сверкнули черным во мраке. – Как это?

– Однажды, когда продюсер постучит в мою дверь и попросит меня дать интервью для твоего биографического фильма о настоящем преступлении, я буду знать, чего ожидать.

Колтон не засмеялся. Вместо этого он сказал:

– Ты ужасно груба со мной, Уэнздей.

Она ничего не могла с собой поделать. От того, как он смотрел на нее, она вся сжалась от боли. Делейн сказала, потому что ей нужно было что-то сказать:

– На самом деле я думала о Нейте. В его глазах не было и следа человечности. Я не понимаю, как человек может так опустошить себя.

Колтон ничего не сказал в ответ. Он снова смотрел на экран телевизора, в его глазах отражались чистые голубые оттенки рекламы мыла.

– Уайтхолл этому не учит, – сказал он, – но есть причина, по которой мы можем чувствовать двери, которые никто другой не может.

– Потому что мы со странностями.

Уголки его губ приподнялись.

– Не совсем. Каждый студент в Годбоуле сталкивался со смертью. А когда тело умирает, даже на мгновение, душа переходит между плоскостями. Большинство людей, которые умирают, остаются мертвыми. Но есть и те из нас, кто продолжает жить, испытав шок на больничной койке или в кузове машины скорой помощи.

Его руки лежали на коленях ладонями вверх, он внимательно рассматривал их, его пальцы были скрючены. Мизинец торчал под странным углом по отношению к остальным.

– Смерть – самая естественная вещь в мире, – сказал он. – А вот выживание – нет. И поэтому, обманув ад, мы возвращаем частичку его с собой.

– Какую частичку его? – нахмурилась Делейн.

– Ту, что там есть. Что бы там ни было, что бьется вдоль лей-линий. Мы берем это с собой вместо утраченной части себя, – пожал плечами он.

Гул в ее голове. То, как она дрожала вместо звука, робко и странно. Она потеряла сознание в больнице, ее маленькое стеклянное тело поддалось лихорадке. Сердце остановилось, мир потемнел, и ее вернул в себя вовремя сделанный укол эпинефрина. Шок для организма, достаточно сильный, чтобы воскресить мертвого.

– Какова же была твоя встреча со смертью? – спросила она, посмотрев на Колтона

Он не ответил. Его пальцы согнулись, напряжение сковало сухожилия. У Делейн возникло ощущение, что она выведывает что-то глубоко личное, и тут же пожалела, что спросила. Пульс участился, она освободила руку и провела пальцем по внутренней стороне его предплечья. Он следил за ее движениями, его дыхание участилось, когда она разжала его кулак и переплела свои пальцы с его.

– Можешь не говорить мне, – сказала она, – если тебе тяжело об этом говорить.

К тому времени, когда начались титры, Делейн практически удалось избавиться от леденящего холода кошмара. В голове у нее все кружилось, мысли вертелись как заведенные. Она приехала в Чикаго, чтобы встретиться с другом, а вместо него нашла монстра. Теперь он был где-то рядом и знал ее имя. Она не понимала, что делать дальше. Она не знала, куда еще может пойти, кроме как домой. Назад к своим занятиям. К ночному свету. К притворству.

Зарывшись поглубже в кровать, она свернулась калачиком рядом с Колтоном и наблюдала за тем, как их сцепленные пальцы поднимаются и опускаются на его груди. Вдоль его ребра чернела извилистая надпись, хорошо видимая ей под таким углом.

«Non omnis moriar».

Вид этой надписи впился в нее, как зубы, и вдруг она снова оказалась в Святилище, притаилась в открытой двери, наблюдая, как Нейт вновь и вновь пытается встать на ноги. Она высвободила руку и провела кончиками пальцев по пожелтевшим ушибам на его торсе. Вдоль изгиба третьего ребра была заметная впадина. Неглубокая впадина там, где должна была быть кость.

– Колтон, – прошептала она в тишине. – Что же ты наделал?

Но когда она подняла голову, то обнаружила, что он спит.

28

Теперь, когда они вернулись домой, все было по-другому. Колтон знал это. Лейн тоже знала. Это понимание витало между ними без слов, пока они стояли у выхода из аэропорта, время мчалось все быстрее, прохладный октябрьский воздух проносился мимо в потоке людей у терминала. Колтон старался не чувствовать себя виноватым из-за строящейся стены секретов, когда он сошел с тротуара и вызвал ей такси.

Она попросила о совместной поездке, но он отказался. Во-первых, они ехали в разные стороны. А во-вторых, у него была глубокая неприязнь к городским такси. Он попытался представить, на что будет похожа поездка в нем. Втиснуться на заднее сиденье машины, которую, вероятно, не мыли несколько недель, прижаться коленями к коленям Лейн в пробке на Пайке. Это казалось непосильной задачей до завтрака, а он не был настроен на греческую трагедию.

В любом случае он уже видел внедорожник, поджидавший его в дальнем конце зоны погрузки.

– Как ты думаешь, он появится? – спросила Лейн. – Нейт?

Она пыталась притвориться, что не боится. Как будто мысль о Нейте, скрывающемся за углом, не пугала ее. Но ей не удавалось никого обмануть. Она стояла, кутаясь в пальто, ее глаза метались от лица к лицу. Мимо прошел бизнесмен, грохоча багажом, и она чуть не выпрыгнула из кожи.

– Не волнуйся о Шиллере, – ответил Колтон, держась одной рукой за заднюю пассажирскую дверь. – О нем позаботятся.

Он широко распахнул дверь, но она не села.

– Кто?

– Квалифицированные специалисты, – сказал он, чувствуя глубокую усталость. – Не первокурсница колледжа.

Она не сдвинулась с места. Делейн выглядела очень маленькой, неуверенно расположившись на обочине, ее волосы развевались на ветру.

– Я беспокоюсь о его маме.

– Это потому, что ты хороший человек. – Он вытащил бумажник из заднего кармана. Извлек две хрустящие двадцатидолларовые купюры. – На проезд.

Она посмотрела на деньги так, словно он предлагал ей пузырек с ядом.

– Я не могу принять это.

– Не будь невежливой, Уэнздей. – Он поднес деньги к ее носу. – Возьми.

– Нет, спасибо.

Таксист на водительском сиденье был не настолько нетерпелив, чтобы кричать, но он был достаточно нетерпелив, чтобы перекинуть руку через соседнее сиденье и зыркнуть на них.

– Если ты не потратишь деньги на поездку, – сказал Колтон, – то я потрачу их на цветы. Тебе нравятся розы?

– Они мне не нравятся.

– Прекрасно. Сорока хватит на дюжину.

– Ты невыносим. – Она выхватила купюры из его рук.

– Не за что.

Он придержал дверь, пока она не забралась внутрь. Как только Делейн пристегнулась, Колтон мягко закрыл дверь. Он смотрел, как такси отъезжает от стоянки, как оно вклинивается в серебристую линию автобусов, кроссоверов и полицейских машин. Он все равно подумал о покупке цветов.

Колтон не двинулся с места, как только она скрылась из виду. Он остался на месте. Один на обочине. Камушек в текучем потоке путешественников. Глядя на часы, изучал потоки людей, пока не увидел знакомую фигуру, присевшую на соседнюю скамейку.

– Хейс. – Колтон сунул руку в карман. – Рад тебя видеть.

Эрик не ответил ему взаимностью.

– Должен сказать, за то время, что мы дружим, ты наделал много глупостей, но это, должно быть, самая идиотская.

– Ты так думаешь?

– Это был не комплимент. – Эрик окинул его взглядом через прохладный терминал. – Неужели твое эго настолько велико, что ты решил, что сможешь провезти Майерс-Петрову через весь Чикаго и не попасться?

Колтон подумал о том, как он проснулся в бесцветном полумраке тихого рассвета и обнаружил Лейн, раскинувшуюся у него на груди. Ее сердце билось в его коже. Каждая ее частичка ощущалась совершенно живой, твердой, и на мгновение он с трудом вспомнил, для чего все это.

– Я не привозил ее в Чикаго, – сказал он. – Она привезла меня.

Хейс наклонил голову, изучая Колтона сбоку.

– В любом случае вы оба все испортили. Полиция начала задавать вопросы. Пройдет немного времени, и они начнут копаться и в других делах.

– Может, им стоит.

К его удивлению, Хейс разразился горьким смехом.

– Да, – сказал он. – Может, и стоит.

Колтон нахмурился и посмотрел на него.

– Что с тобой?

Эрик пожал плечами.

– На прошлой неделе мне позвонила сестра. Мою бабушку перевели в хоспис.

– Мы почти у цели, – сказал Колтон. – Ей просто нужно продержаться еще немного.

– Да, мужик, я так не думаю. – Хейс наклонился вперед, положив локти на колени. – Я навещал ее в выходные. Медсестры сказали, что она разговаривала с моим дедушкой. Они сказали, что пожилые люди иногда так делают, когда готовы уйти.

– Никто никогда не готов уйти. – Слова вырвались из Колтона прежде, чем он смог их остановить. Он подумал о том, как его подбородок раскалывает лед. Ощущение воды, поглощающей его крик. Тень Лиама, пробивающаяся сквозь поверхность.

– Может быть. – Хейз подпер челюсть ладонью, выглядя противоречиво. – Микер в грузовике, – сказал он. – Шиллер тоже.

Колтон поднял голову и нахмурился, глядя на Range Rover. Он двигался вдоль обочины, мигая фарами.

– Как он?

– Он сам по себе, – признался Хейс. – Я не знаю, с чем вы имели дело в Чикаго, но в этом теле нет ничего, кроме двадцатилетнего парня.

У Колтона свело желудок.

– Это невозможно. Я видел его. Его не было в своем теле.

Хейс выдохнул в оба манжета своей кофты.

– Я не знаю, что тебе сказать, Прайс. Там один Шиллер. И с ним творится какая-то чертовщина. Его рвет всем, что мы пытались влить в него с тех пор, как они вернулись в город. Это выглядит не очень хорошо.

Как по команде, дверь Range Rover была широко распахнута. Из нее донеслось увлеченное бормотание мальчишеского голоса, высокого и испуганного.

– Malus navis, – закричал Шиллер. – Не бросайте меня здесь. Не уходите.

«Не так, – подумал Колтон, – должна была ощущаться победа».

Микер выбрался с заднего сиденья, засучив манжеты рукавов до локтей. Вслед за ним появился кислый запах.

– Шиллер заляпал всю мою куртку, – проворчал он.

– Ты можешь купить новую куртку, – сказал Колтон.

– Да, и, возможно, ты сможешь купить себе новую личность, – ответил Микер, шагая по тротуару. – Меня начинает тошнить от твоего дерьмового поведения, ты знаешь это? О чем, черт возьми, ты думал? – Микер оттолкнул Колтона на полшага назад, от его рук несло блевотиной. – Привезти ее в больницу? А?

– Отвали, Микер. – Хейс поднялся со скамейки, потягиваясь. – Ты закатываешь скандал.

Микер попытался и не смог толкнуть Колтона во второй раз, Хейс поймал его, когда старшеклассник встал между ними. Ткнув пальцем в сторону Колтона, Микер прорычал:

– Босс с тобой покончил. Он говорит, что пришло время тебе расплатиться. Ты знаешь, что это значит?

Колтон чувствовал невероятную усталость, пока добирался до стоянки и забирался на заднее сиденье. Шиллер сидел рядом с ним, глаза расширены, лицо исхудало. Они набились в вонючий «Ровер», как трупы в катафалк. Их обоих тянуло к одному и тому же неизменному свету.

– Я знаю, что это значит, – сказал Колтон. – Я просто удивлен, что ты знаешь.

– Прайс, – предупредил Хейс, пристегиваясь на водительском сиденье.

– Какая типичная реакция, – прошипел Микер, захлопывая переднюю пассажирскую дверь. – Думаешь, ты умнее меня? Ты вел себя так, будто правила на тебя не распространяются, и демонстрировал свою ухмылку члена трастового фонда. Но теперь с этим покончено. Когда мы вернемся домой, я сотру высокомерие прямо с твоего проклятого лица.

– Это здорово, – сказал Колтон. – Ты можешь заткнуться на секунду?

– Ты видишь это дерьмо? – Микер вскинул руки и посмотрел на Хейса в поисках подтверждения. – Ты видишь, как он со мной разговаривает?

Колтон не стал его слушать, его внимание было приковано к Шиллеру. Парень раскачивался взад-вперед на своем сиденье, стуча зубами, с синим ведром, крепко зажатым в руках.

– Нейт, – сказал Колтон.

Глаза Шиллера метнулись к нему. Он был неподвижен, как статуя.

– Это я, – сказал он. – Нейт Шиллер. Натаниэль Дэвид Шиллер, Тен Кросс Роуд.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – поморщился Колтон.

– Нет, – сказал Шиллер. – Меня сейчас стошнит.

Глаза Хейса встретились с глазами Колтона в зеркале заднего вида.

– Видишь, о чем я? Там больше ничего нет. Все исчезло.

– Что поднимает следующий наиболее очевидный вопрос, – сказал Колтон. – Куда оно делось?

29

Делейн опять видела сон. На этот раз она стояла в поле. Земля была изрезана разрывами, как будто сделанными лопатой.

Она двигалась по ним, прижимая босые ноги к участкам спящей зимой травы. По обе стороны от нее в грязи простирались неглубокие могилы. В первой она нашла бедренную кость, достаточно тонкую, чтобы принадлежать чему-то маленькому и млекопитающему. Во второй – череп с острыми, как у кошки, зубами. В третьей она нашла лицо, наполовину зарытое в почву. Глаза открыты. Рот синий.

Где-то вдалеке бежала вода. Что-то тяжелое тащилось по грязи. Все ближе. Ближе. Она попятилась назад и наткнулась на высокую и крепкую фигуру. Повернувшись, она увидела Колтона Прайса, стоявщего под небом с черной дырой. Он смотрел, не видя. Он говорил, не издавая ни звука.

Non omnis moriar.

Он повторял эту фразу снова и снова, как бесконечную молитву. Его глаза были странного, призрачного черного цвета. Его рот был полон зубов.

– Кто ты? – спросила она.

Их глаза встретились. Его взгляд был темным и холодным.

– Никто, – сказал он.

Она хотела проснуться. Она хотела проснуться. Она хотела…

«Открой глаза, Делейн Майерс-Петров, – произнес голос. – Мы отправляемся в путешествие».

Она проснулась от шума, громкого, непосредственного и очень близкого. Лейн стояла в гостиной своих родителей. Она была закутана в пальто и шапку. Ее имплант был включен, работал телевизор, яркий и вызывающий раздражение, громкость была увеличена дооглушительных децибел.

– Лейн. – Ее отец спускался по лестнице, пошатываясь, в одних фланелевых брюках. – Лейни. Эй. Ты в порядке?

Она захлопнула дверь, звуки приняли тревожные очертания: треск костей, крик умирающего. На экране стая волков разрывала оленя, морды почернели от паров туши. Кровь потемнела на примятом лапами снегу.

Ее отец выключил телевизор, и гостиную окутала мгновенная темнота. Делейн вздрогнула, по сетчатке ее глаз пробежали белые пятна. Тени обгладывали ее кожу, как маленькие красные рыбки гарра. Она не помнила, как вернулась домой.

В другом конце комнаты ее отец пробирался сквозь темноту, нащупывая выключатель. Лестница заскрипела, зазвучал голос матери, спускающейся по ступенькам.

– Джейс?

– У нас все хорошо, Миа, – сказал отец Делейн, хотя в его голосе не было особой уверенности. – Это просто Лейни.

Над креслом зажглась лампа. Джейс, кресло и Делейн были омыты желтым кругом. Отец посмотрел на нее, нахмурившись.

– Ты в порядке?

– Я… – она запнулась, не зная, как ответить. – Да. Я в порядке.

Миа появилась в поле зрения, халат натянут. Она застыла на середине ступеньки, ее пальцы перебирали еще сонные знаки.

– Что ты делаешь дома? Что-то случилось в школе?

– Нет. – В животе у Делейн стало неспокойно, как будто по нему прополз паук, кожа зачесалась. Она не хотела говорить им, что не помнит, как пришла домой. Она не помнила, как надела пальто и шапку и вышла на холод. Нет воспоминаний о посадке на пригородный поезд, о том, как она сидела в поезде, как прошла несколько кварталов до дома одна в морозной темноте. Кровь стучала в ее жилах.

Решив солгать, она сказала:

– Я просто хотела сегодня поспать в своей постели. Извините, что включила телевизор так громко.

– Ничего страшного. – Джейс положил руку ей на плечо. – Ты всегда можешь вернуться домой, малышка. Давай вытащим тебя из этого пальто. Я приготовлю тебе горячий напиток.

На кухне она сидела на одном из отремонтированных стульев, купленных ее матерью на распродаже, и потягивала из кружки горячий медовый тодди, стараясь не выпустить шарф, обмотанный вокруг черно-синей удавки на горле. Стол был посыпан мукой, как снегом, липкие остатки теста были разбросаны по задней стенке. Стопка счетов лежала на бумаге перед тостером, а самый верхний конверт с жирным шрифтом, кричащим «Последнее уведомление!», выглядел так, будто его нечаянно заклеили. В комнате пахло маслом для жарки и майораном, и мало-помалу холод покидал ее кости.

– Сейчас середина ночи, мама, – сказала Делейн, когда Мия поставила перед ней тарелку с жареными картофельными оладьями. – Тебе действительно не нужно было готовить мне еду.

– Ешь. – Миа опустилась на стул, расписываясь на ходу. – Ты выглядишь голодной.

– Она выглядит уставшей, – возразил Джейс.

– Я в порядке, – сказала Делейн, хотя никто из них не спрашивал.

– Это твои уроки? – Мия пошевелила пальцами. – Ты отстаешь? Ты записалась на слишком много предметов в этом семестре.

– Я записалась на необходимый минимум.

Миа выхватила блинчик из рук Джейса и положила его обратно на тарелку.

– Мне не нравится, что ты проделала весь этот путь домой в такой час – это небезопасно. С тобой могло случиться что угодно. Помнишь «Бьюик» миссис Дэвис?

– Я помню «Бьюик», – сказала Делейн. – Я же сказала, что просто соскучилась по постели.

– Ты грустишь? Ты выглядишь немного грустной.

Потянувшись за очередным блинчиком, Джейс спросил:

– Ты знала мальчика, которого нашли в Чикаго?

Миа хлопнула рукой по столу.

– Джейс.

– Что? – Он широко раскинул руки. – Это было в новостях.

– Это не значит, что сейчас самое время об этом говорить.

Они перестали говорить языком жестов, как они всегда делали, когда разговор заходил о ней, вместо того, чтобы пригласить ее в диалог. Как будто она все еще была ребенком, а не студенткой колледжа. Как будто все, что им нужно было сделать, это произнести свои слова по буквам, и она не смогла бы «п-о-н-я-т-ь».

У ее ног Петри извивался в лодыжках. Она отставила кружку и подхватила его, незаметно подсунув ему кусочек жареной картошки. Только через несколько секунд она поняла, что внимание родителей переключилось на нее. Выражение лица Джейса подсказало ей, что он только что задал вопрос. Она прижалась щекой к пушистой макушке Петри.

– Что ты сказал?

На другом конце стола ее отец доедал третий блин.

– Я сказал: «Кто такой Колтон Прайс?»

Делейн тщательно постаралась придать своему лицу отстраненность.

– Где ты слышал это имя?

– Он звонил около шестнадцати раз с тех пор, как ты оказалась дома. – Джейс жестом указал на ее телефон, лежащий на столе между ними.

– Прайс, – повторила Миа, нахмурившись. – Прайс. Откуда я знаю это имя?

– Ты не знаешь, – поспешила сказать Делейн. – Он просто друг из колледжа.

– Ах. – Джейс потянулся за еще одним блинчиком. – И почему друг из колледжа звонит тебе шестнадцать раз посреди ночи?

– Папа.

– Я просто поддерживаю разговор, – сказал он. – Разве я не могу вести беседу?

– Вот оно, – внезапно сказала Миа, щелкнув пальцами. – Вот откуда я знаю это имя. Ты помнишь, не так ли, Джейс? Прайс – так звали корпоративного адвоката, чьи сыновья провалились под лед на Уолденском пруду. Это было много лет назад, но тогда об этом говорили во всех новостях.

– Точно-точно. – Джейс погладил персиковый загривок на своей челюсти. – Разве старший сын не утонул?

На столе телефон Делейн загорелся синим светом от очередного пропущенного звонка. Колтон, снова. Что-то внутри нее ужасно похолодело. Поставив Петри на пол, она поднялась со стула.

– Я должна ответить, – сказала она. – Извините.

Закрывшись в своей комнате, она села на кровать и уставилась на телефон. Все источники света были включены. Лампа в шкафу, старинная настольная лампа из латуни, которую она купила за копейки на распродаже, квадратик из рождественских гирлянд, служивший ей изголовьем. Но тени все равно не исчезали, оставаясь черными и поглащающими на ее полу.

Когда в следующий раз зазвонил телефон, она сразу же взяла трубку.

– Я звонил тебе, – прозвучал голос Колтона в трубке, он не потрудился поздороваться.

– У тебя смешной голос, – сказала она. – Ты в порядке?

– Потрясающе. – Он не звучал потрясающе. Говорил он так, будто ему было больно. – Я ничего не слышал о тебе, после того как мы покинули аэропорт. Хотел убедиться, что ты добралась.

– Типа того. – Она оглядела беспорядок в своей комнате, каждая свободная поверхность была завалена сувенирами из ее детства. Она отсутствовала всего два месяца, но уже казалось, что они принадлежат кому-то другому. – Колтон?

– Хм?

– Я хочу спросить тебя о чем-то важном. Мне нужно, чтобы ты был честен.

На его стороне что-то звякнуло. Звук был похож на стук пилюль в пузырьке, хотя она не совсем доверяла своему слуху.

– Черт, – пробормотал он. Затем добавил: – Спрашивай.

Она зажмурила глаза от скопления света, заливающего ее комнату. Как будто в полной темноте поздний ночной вопрос мог показаться менее навязчивым.

– Однажды я спросила тебя, есть ли у тебя брат. Ты ответил, что нет. Это была ложь?

Он выдохнул, долго и медленно, воздух выходил, словно сквозь стиснутые зубы.

– Ты спросила меня, есть ли у меня младший брат, – сказал он. – Лиам старше.

– Значит, есть?

– Был, – поправил Колтон.

Она закрыла глаза. От учащенного пульса кружилась голова.

– Что с ним случилось?

Он не ответил. Несколько долгих минут она сидела, уткнувшись в подушки, и прислушивалась к гудению телефонной линии. Тени вокруг ее кровати мигали.

– Знаешь ли ты, – наконец сказал Колтон, – что вратарские накладки весят по пятьдесят фунтов на ногу?

– Что? – Она не была полностью уверена, что правильно его расслышала.

– Вратарские накладки, – повторил он. В его словах была какая-то грубость. Ей хотелось бы увидеть его лицо. – Хоккейная экипировка. Шорты, защита голени, коньки. По пятнадцать фунтов на каждую сторону. Это тридцать фунтов веса, легко. Не говоря уже о защите груди, защите шеи, шлеме и крагах. В итоге вратарь несет на лед около пятидесяти лишних фунтов снаряжения.

– Не знала, что ты любишь хоккей. – Она натянула на себя плед.

– Не люблю.

– О.

– Просто ты не можешь плыть, – сказал он, – во всем этом снаряжении.

Снова воцарилась тишина, густая и тоскливая. Она подумала о мальчике в воде, о том, как он вцепился в ее пальто. «Не отпускай».

– Колтон. – В горле пересохло. – Он утонул? Твой брат?

Последовала пауза, достаточно долгая, чтобы стало не по себе.

– Да.

«Каждый студент в Годбоуле был там, – сказал он ей, – потому что у них была встреча со смертью». Он никогда не рассказывал ей, как он чуть не умер, но она знала— когда Колтон Прайс переступал через миры, ему казалось, что он тонет.

Она чувствовала, что вторгается во что-то глубоко личное, и понимала, что ее вопросы совершенно неуместны. И все же Делейн должна была знать.

– А что насчет тебя?

– А что насчет меня?

– Ты тоже утонул?

На этот раз ответ слетел с его губ, словно по рефлексу:

– Да.

Она прикусила губу, достаточно сильно, чтобы почувствовать боль. Невозможно. Это было невозможно.

– Я рассказывала тебе историю о мальчике в воде. Про катание камешков на Уолденском пруду. Ты сидел, слушал и ничего не говорил.

Последовала едва уловимая пауза. Затем Колтон спросил:

– Какой твой любимый цветок?

Внезапная смена темы заставила ее крутануться на месте.

– Что?

– Твой любимый цветок, – повторил он. – Ты сказала, что не любишь розы, но существует более четырехсот тысяч видов цветущих растений. – Он говорил невнятно, слова сливались воедино. – Было бы проще, если бы ты сказала мне, какие тебе нравятся, чтобы избавить меня от необходимости покупать их все.

– Колтон.

– Мм, да?

Петри подкрался к кровати, бесшумно ступая на мягких лапах, и прижался макушкой к ее подбородку. Ее охватила тревога. Делейн хотела сказать ему, чтобы он сосредоточился. Перестал уклоняться от правды. Вместо этого она спросила:

– Ты что-то принял?

– Да, – сказал он.

– Зачем?

– У меня болит голова.

Беспокойство пронзило ее. Прижав Петри к груди, она свернулась клубочком под одеялом и смотрела на мигающие огоньки, пока они не превратились в золотые звездочки. Она думала о Колтоне, одиноко лежащем в своей постели на другом конце Бостона, о том, как аккуратно она прижималась к нему в отеле. Тени падали, на мгновение затихая, покрывая пол. Она закрыла глаза.

Делейн не могла остановить себя, желая его.

– Уэнздей? – голос Колтона был томным ото сна. – Я хочу рассказать тебе все.

– Я бы хотела, чтобы ты рассказал.

– Я не могу, – сказал он. – Это слишком больно.

– По крайней мере, расскажи мне, что с тобой случилось.

Прошло несколько минут в тишине. Затем еще несколько. Она подумала: может быть, он заснул.

Вместо этого он заговорил, низким и одурманенным голосом.

– Я выбрался из ада ради тебя.

30

На следующее утро Делейн первой прибыла в Годбоул. Она проснулась от того, что ей пришло электронное письмо из Уайтхолла, сообщение было кратким и формальным и, как ей показалось – хотя, возможно, это было надумано, – выражало глубокое недовольство. Она не подавала письменного заявления о своем намерении пропустить занятия и не присылала по электронной почте оправданий. Она просто не пришла.

И теперь ей предстояло унижаться. Она стояла в лифте и смотрела на свое отражение. Тысяча неодобрительных копий Делейн Майерс-Петров смотрели на нее. Она закрыла глаза. Голос Колтона, сонный и странный, зациклился в ее голове: «Я выбрался из ада ради тебя».

Когда она, наконец, добралась до офиса Уайтхолла – единственного темного места во всем суровом многогранном Годбоуле, – она едва не вспотела насквозь, намочив свою водолазку. День был по-октябрьски теплым, но синяки на ее горле превратились в багровые кровоподтеки, и ей ничего не оставалось, кроме как прикрыть их. Она сняла пальто, запекшееся до хруста под лучами солнца в окнах, и уделила время тому, чтобы поправить серую юбку. К тому времени, как она постучала в дверь, ей удалось успокоиться.

– Входите.

Уайтхолл стоял за своим столом, обрамленным привычными башнями из книг. Как всегда, Делейн поразила его исключительная интеллектуальность. Он меньше всего походил на профессора и больше на карикатуру на него. Все в его кабинете было тяжелым, темным и старым. Единственное пятно пастельных тонов исходило от причудливой, но любительской картины, висевшей над спинкой его кресла. На ней была изображена лесная поляна, трепещущие осины на фоне акрилового восхода солнца.

Пройдя через комнату, она опустилась в широкое кожаное кресло у окна. Свет падал на ее колени в виде карамелизированных потоков. За письменным столом Уайтхолл снял очки и принялся их полировать.

– Это не привычка, – сказала Маккензи несколько недель назад, когда они обменивались записками в студенческом центре. – Это перформанс. Он думает, что это помогает ему выглядеть ученым.

Это сработало. Он выглядел в полной мере ученым. А еще, подумала Делейн, он выглядел злым. Ее уверенность начала ослабевать. Она пожалела, что не принесла ему пирожные из фургончика с едой, стоящего на площади. Белый флаг. Предложение мира. Что-то, что говорило бы: «Пожалуйста, не разочаровывайся во мне».

Осмотрев свои линзы, он сказал:

– Вам известно, мисс Майерс-Петров, о продолжающемся полицейском расследовании в Чикаго, верно?

– Да. – У нее свело живот.

– Хорошо. Хорошо. – Он вернул свои очки на место. – И вы также знаете, что Колтон Прайс считается подозреваемым в деле о предполагаемой дедовщине Натаниэля Шиллера?

– Простите? – Кровь застыла у нее в жилах.

– Не совершайте ошибку, – сказал он, – я могу выглядеть старым дряхлым дураком, но я им точно не являюсь. Я давно знал, что в Хау существует нечто вроде несанкционированного клуба старшекурсников. Это должно было случиться. Если передать главный ключ от Вселенной в руки людей, то в конце концов некоторые из них начнут воображать себя богами. – Уайтхолл прижал руку к тонкой стопке папок. – И мистер Прайс, принц кампуса, которым он является, был их главарем с самого первого дня.

Ладони Делейн были мокрыми от пота. Она попыталась подобрать контраргумент – причину, по которой эти обвинения не могут быть правдой, – но ничего не нашла. С самого первого дня Колтон Прайс только и делал, что хранил секреты. Она позволяла ему пичкать ее хлебными крошками, выхватывая клочки правды всякий раз, когда он считал нужным поделиться. Проглатывая ложь за ложью.

«Все, что я сделаю, это причиню тебе боль», – говорил он. Возможно, ей стоило ему поверить.

– То, что случилось с Натаниэлем Шиллером, вызывает глубокое беспокойство, – сказал Уайтхолл. Прозвучало это так, словно он говорил через жестяную банку. – Полиция работает по всем направлениям, но мне сказали, что Натаниэль исчез вскоре после того, как вы и мистер Прайс запланировали поездку в Чикаго.

У Делейн свело живот.

– Мне очень жаль, – сказала она и серьезно добавила: – Я действительно сожалею. Если вы позволите мне…

– Репутация Годбоула полностью зависит от поведения его студентов, – продолжал Уайтхолл, как будто она ничего и не говорила. – Людям не нравятся вещи, которые они не могут понять. Не могут разложить по полочкам. То, что мы делаем здесь, в Годбоуле, это никак не укладывается ни в одну из их маленьких аккуратных формочек. Из-за этого у нас гораздо больше врагов, чем союзников. Есть люди, которые хотели бы, чтобы мы потеряли аккредитацию.

– Я знаю, – сказала она, слишком тихо, чтобы Уайтхолл мог услышать. – И мне невероятно жаль. Я не подумала об этом.

– Правильно ли я понимаю, что вы получили копию руководства для студентов в начале года? – Он посмотрел на нее поверх своих очков.

Вопрос застал ее врасплох.

– Да.

– Тогда вы знаете, – сказал он, – что существуют определенные правила академического поведения, которых должны придерживаться все студенты Хау.

– Да, – повторила она.

Он взял с вершины стопки папку и пролистал ее.

– В то время как нет никаких правил, запрещающих вступать в отношения с мистером Прайсом вне занятий, этический кодекс университета категорически противоречит тому, что помощник учителя проявляет благосклонность к отдельным ученикам в стенах класса.

У нее сжался желудок. Голова Делейн была неподвижна.

– Он не… Это не… У нас нет отношений. – Как только она произнесла эти слова вслух, они снова пронзили ее стрелой, острой и ужасающей. Она была уверена, что никто из других первокурсников не делил постель с Колтоном. Руки переплетены, колени соприкасаются, в мерцающей темноте они слушают дыхание друг друга. – Мы друзья, – призналась она, слишком слабо, как ей показалось.

– Так ли это? А как насчет обвинений в фаворитизме? – Он постучал пальцем по бумагам, лежащим перед ним. – У меня здесь отчет, в котором утверждается, что мистер Прайс давал вам ответы на экзаменах по основным предметам.

– Что? – Паника пронзила ее головокружительным порывом. – Все было не так. Я изо всех сил старалась не отставать в учебе. Он дал мне свои старые записи, чтобы позаниматься.

Уайтхолл притащил свой стул и уселся на него. Долгое время он молча разглядывал ее, словно решив выудить правду с помощью метода осмоса. Она никогда еще не чувствовала себя такой сломленной под его пристальным неодобрительным взглядом.

– Если у вас возникли трудности с занятиями, – сказал он, зашнуровывая брюки, – Центр помощи студентам находится на втором этаже Гиббонс-холла.

– Я знаю. – Ее горло сжалось. – Они предложили услуги переводчика.

– И этого было недостаточно?

– Ну, я… – Комната казалась слишком маленькой, воздух слишком плотным, и она снова уменьшилась до маленькой стеклянной Делейни, вся в трещинах. – Я не владею языком, – сказала она. – Языком жестов. Я знаю достаточно, чтобы использовать его дома с родителями, но недостаточно, чтобы не отставать в школе.

Выдавив из себя вздох, Уайтхолл поправил очки.

– Я с сожалением должен сообщить, мисс Майерс-Петров, что, хотя я, конечно, могу сочувствовать вашей ситуации, студенты, пойманные на списывании на экзаменах, подлежат немедленному исключению из программы.

– Но я не списывала.

– Это вы так говорите. – Он встал из-за стола и направился к двери, затем распахнул ее. Солнечный свет упал внутрь, ослепительно сверкнув золотом. – Считайте эту встречу вашим единственным предупреждением. Я не могу полностью винить вас за то, что вы так заблуждаетесь – мистер Прайс должен был выступить в роли наставника, и он потерпел грандиозную неудачу. То, как он себя вел, неприемлемо. Он освобожден от обязанностей ассистента преподавателя и находится на испытательном сроке до конца семестра.

По тому, как он навис над дверью, она поняла, что ей пора идти. Сердце забилось в груди. Руки стали липкими. Она искренне чувствовала, что вот-вот разрыдается. Глаза прищурены, горло сжато.

Но вместо этого в глубине ее души что-то зловещее влилось в вены, словно яд. Что-то старое, холодное и жестокое. Немного неуверенно она поднялась со стула, слабо ступая и шатаясь, желая оказаться где угодно, только не здесь, под микроскопом презрения.

Уайтхолл остановил ее у двери, его рука легла на ее плечи, что было не совсем приятно.

– Я хотел бы дать вам непрошеный совет, – сказал он, – если позволите.

Это зловещее нечто хлестнуло ее, как хлыстом, и она испытала внезапное, поразительное желание закричать ему прямо в лицо. Разорвать его книги одну за другой. Царапать стены до тех пор, пока не оторвется обшивка.

Вместо этого она сказала:

– Конечно.

– Вы хорошая ученица, – сказал он. – И я могу сказать, что у вас светлая голова на плечах. Поведение мистера Прайса не просто разочаровывает, оно опасно. На вашем месте я бы очень хорошо подумал, прежде чем вступать в контакт с Колтоном Прайсом.

31

В хранилище на складе на боковой улице в спальном районе Бостона была дверь.

Дверь была простая. Ничего деревянного, выточенного из древесины. Не собранная из рельсов, шпилей и шурупов. В ней не было ни стекла, ни гладких фрамуг, ни порогов, через которые можно переступить. Ничего красивого. Ничего уродливого.

Просто никакая.

Он сидел в темноте, как щепка в пространстве. Это был воздух далекого бриза, проносящегося сквозь эфир. Это была вспышка газа при столкновении азота и кислорода.

Это была дверь, а по другую сторону – склад, очень похожий на первый, на зеркальной улице в зеркальном районе зеркального Бостона, под зеркальным ночным небом, усыпанным тысячами зеркальных звезд. Дальше, за сонным Чайна-тауном, усеянным белыми палатками продуктовых рынков, под золотыми магнолиями Почтовой площади, была аккуратная вымощенная улица, застроенная еще более аккуратными кирпичными домами.

Из предпоследнего дома вышел Лиам Прайс.

Было поздно и холодно. Все утро октябрьское небо оставалось плоским и серым, но сейчас клочок неба над головой был присыпан звездным светом, а ветер с гавани был по-зимнему кусачим. Он подтянул воротник и спустился по железным перилам на улицу, перекинув через плечо спортивную сумку.

Он был не в духе, хотя, взглянув на него, этого сразу не поймешь. Лиам никогда не был из тех людей, чьи эмоции можно было прочесть. Эллисон сказала однажды в споре, что разговаривать с Лиамом – все равно что пытаться общаться с камнем. Тогда он подумал, что это очень бесчувственная вещь, которую жена может сказать мужу.

Дело не в том, что он ничего не чувствовал, просто он был из тех, кто вырабатывает свои чувства с помощью физической активности. Жизнь, как он любил говорить Джанин в соседней кабинке, состоит из мелочей. Для него это была бодрая пробежка вдоль Чарльза, холодное пиво и игра в дартс, час или два на катке. Последнее было тем местом, где он процветал: коньки, отбрасывающие брызги, его клюшка в руке, черное вращение шайбы, попадающей в сетку. Час-другой он выплескивал свое разочарование на льду и притворялся, что все было так же просто, как в детстве.

Си Джей был жив, и он не знал всех кличек тринадцати кошек Джанин.

И вообще, не то чтобы у него был ужасный день, просто он был таким же, как и все остальные. Первую половину дня он провел, сидя на совещаниях, которые могли бы быть электронными письмами, вторую половину – читая электронные письма, которые могли бы быть эсэмэской. Последний час был занят невероятно утомительным занятием – крутиться в своем дорогом эргономичном кресле и выслушивать жуткие подробности того, как Бинг Клосби подцепил ушного клеща.

И вот теперь, чтобы компенсировать день абсолютной посредственности, он направился на лед.

Лиам остановился, когда обогнул угол, на затылке у него появилась колючка. Он стоял на пешеходном переходе, один на пустом перекрестке. Мимо проехала машина, фары прорезали темноту и исчезли за углом. Он смотрел, как она уезжает, красные тормозные огни были похожи на зажженные сигареты. Он почувствовал глубокое беспокойство.

Лиам Прайс был, по сути, совершенно неинтересным человеком. Он не отклонялся от своих норм. Он ходил на работу и с работы домой. Он ходил в продуктовый магазин и в паб на Стейт. Иногда, если Эллисон заставляла его испытывать томительное чувство вины перед верующими католиками, он шел в церковь.

Он никогда не участвовал в драке в баре, не был арестован или вовлечен в какое-либо насилие. Он никогда не занимался самообороной или боевыми искусствами. И все же он знал. Он знал сразу. Мимолетно подумал, что в человеке должно быть что-то врожденное, чтобы распознать, когда за ним следят.

Еще одна машина пронеслась мимо, не обращая внимания на ограничение скорости. В порыве ветра, оставленного ею, Лиам повернулся, чтобы всмотреться в темноту.

Темнота смотрела в ответ.

Ему потребовалось мгновение, чтобы понять, что он видит. Мальчик, а может быть, мужчина – широкие плечи, ссутулившиеся под серым шерстяным пальто с высоко поднятым воротником. Он стоял в переулке, вне досягаемости уличных фонарей, его лицо наполовину скрывалось в тени. Он не курил сигарету, хотя стоял так, как может стоять человек, вышедший покурить. Он вообще ничего не делал, заметил Лиам – с растущей неуверенностью, – он просто смотрел. Лишь наблюдал.

Напряжение нарастало. Мальчик в темноте ничего не сказал. По улице пронеслась машина, озарив ночь белым светом молний, и на мгновение Лиам смог разглядеть его лицо. Темные глаза, покрытые пурпурными синяками, окровавленный рот. Что-то до боли знакомое пронзило его, а затем машина исчезла, а вместе с ней и свет. Лицо мальчика снова погрузилось в темноту.

Он был шокирован.

Подумал, что это было словно смотреться в зеркало.

Нет.

Это было похоже на взгляд призрака.

Невозможно, подумал он, отряхиваясь от внезапного и липкого ощущения паутины. Его призраку было девять лет. Его призрак спал в гробу на кладбище Маунт-Оберн.

– Привет, – позвал Лиам, вспоминая об Эллисон у себя дома, в их гостиной. Когда он ушел, она читала, положив ноги на плюшевые подлокотники дивана и выставив живот. Отсюда он все еще мог видеть желтый квадрат света из окна их кухни. – Эй, приятель, ты в порядке?

– У тебя будет ребенок, – сказал мальчик.

В сердце Лиама разлился холод. Его пальцы сомкнулись вокруг палки. Он мог бы достать телефон, позвонить в полицию, но что-то в том, как стоял мальчик, прислонившись плечами к стене, заставило его колебаться.

– Кто ты, черт возьми, такой?

Мимо пронеслась еще одна машина, на этот раз в противоположном направлении. Свет вспыхнул и разгорелся, сменяясь темнотой. Перед ним снова возникло это лицо, темные глаза под припухшими веками, острые и знакомые. Невозможно. Это был розыгрыш. Это была космическая погрешность. В нескольких кварталах от него в небе взвыли полицейские сирены.

– Я не шучу, – сказал Лиам, и в его голосе снова зазвучал бостонский говор его молодости. – Какого черта ты мне это говоришь? Ты знаешь мою жену?

Незнакомец засунул руки в карманы.

– Нет, – сказал он слишком резко, чтобы ему можно было поверить. Затем добавил: – Извините, что побеспокоил вас.

Он оттолкнулся от стены и ушел, не сказав ни слова. Лиам остался, сжимая клюшку как меч, смотреть, как мальчик спускается вниз по улице и переходит на другую сторону.

– Эй! – прорезал тишину его крик. – Эй, я с тобой разговариваю!

Но незнакомец не остановился. Он скрылся за углом к тому времени, когда Лиам начал догадываться о том, кто это был.

Его кроссовки молотили по асфальту, пока он несся по дороге, спортивная сумка врезалась ему в бок.

К тому времени, как он преодолел перекресток и вышел на оживленную улицу, мальчика уже не было. Ночь была темной и людной. Здания окружали его с обеих сторон. По улице во всех направлениях мчался транспорт. Ветер гулял между кирпичными стенами, пробирая его до костей. Над головой тысячи звезд подмигивали ему, не замечая, что их свет поглощен ослепительным сиянием города.

Он был один, город двигался и дышал вокруг него, а Лиам не мог разжать тиски страха вокруг своего сердца, не мог забыть медленно всплывающее воспоминание о лице Си Джей Прайса, погружающегося под лед.

32

Лежать, прижимаясь лбом к открытому корешку книги, вряд ли поможет Делейн сдать экзамен по латыни в пятницу, но она все равно твердо решила это сделать. Девушка была всецело поглощена этим занятием уже час с лишним – достаточно долго, чтобы в ее уголке библиотеки кампуса выключился свет. Достаточно долго, чтобы ее глаза закрылись. Достаточно, чтобы помечтать.

Стопки книг теснились вокруг нее, приобретая все более вытянутую форму. Промежутки между книгами превратились в бездонные черные каналы. Где-то незаметно что-то проскочило по полу. Что-то маленькое. Что-то с когтями. Мышь. Тень.

«Я теперь внутри тебя, – шипел голос. – Мыши в твоих стенах. Мыши в твоих досках пола. Мыши в твоей голове. Если бы я захотел, я мог бы разгрызть твои провода на части».

Она отшатнулась назад, достаточно сильно, чтобы опрокинуть стул. Прижавшись к металлической решетке обогревателя, она заглянула в щели между книгами. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего. А потом. Она резко остановилась, увидев лицо, зажатое между двумя томами в кожаных переплетах. Оно открыло глаза, и Делейн отшатнулась, захлопнув стеллаж. Книги посыпались вниз без единого звука, падая будто в замедленной съемке. У ее ног вода хлынула внутрь и залила ее по щиколотки.

Брат за брата.

Что-то засмеялось, долго и низко.

Non omnis moriar, – прошептало лицо на полке.

Non omnis moriar.

Что-то стукнуло ее по плечу. Она издала беззвучный крик и обернулась. Там ничего не было. Ничего, кроме бесконечных рядов книг. Ничего, кроме медленно дышащей темноты.

«Мы ищем кое-кого, – пропел голос, теперь более знакомый, чем он имел право быть. – Кого-то среди живых. Кого-то среди мертвых.

Проснись, Делейн Майерс-Петров. Кто-то наблюдает за нами».

Открыв глаза, Делейн обнаружила, что смотрит на полку. Однако вместо лица мертвого мальчика там была только пыль. В воздухе пахло старой бумагой и клеем для переплетов. Книги валялись кучами вокруг ее ног, как будто она когтями вырывала их одну за другой, отбрасывая в сторону. Ее сердце пропускало удары в слишком медленном ритме.

– Лейн?

Вскрикнув, она повернулась на каблуках и увидела Маккензи и Адью, стоявших у дальнего ряда, державших в руках кофе, от которого шел пар, и изучавших ее так, словно она только что выползла из могилы. Ей казалось, что так оно и было. Руки болели, ногти были содраны до крови. Кровь в ее венах была холодной и словно застыла. Делейн остолбенела, словно каждая ее частичка уснула. Хотя казалось, что это ее не должно волновать. Одинаковое выражение лица Маккензи и Адьи сразу же заставило ее обороняться, хотя никто из них не произнес ни слова.

– Что?

– О, ничего, – сказала Маккензи, когда Адья отпила кофе, и заметила: – Ты разрушила библиотеку.

– Я искала кое-что, – прикрыв глаза, сказала она.

– Это же совершенно очевидно. – Адья прошла мимо нее и поставила кофе на пустую полку, взяв одну из книг в кожаном переплете из стопки. Пролистав ее, она спросила: – Что такое Sequestrum?

Что ты имеешь в виду? – У Делейн заурчало в животе.

Адья сунула книгу под нос Делейн. Слова на странице были скрыты под черными чернилами перманентного маркера, ее почерк был судорожным и неразборчивым. Sequestrum. Она написала это на полях. Она написала его в конце примечаний. Она нацарапала его на заголовке главы.

Темные глаза Адьи встретились с глазами Делейн над развернутыми страницами.

– Что это значит?

– Я не знаю. – В ее голове было полно всяких тварей, череп был забит жужжанием, которое никак не утихало. – Я заснула, изучая латынь.

– Это все решает. – Маккензи сунула кофе в руку Делейн. – Собирай свои вещи. Выпей немного кофе. Мы уезжаем из кампуса на ночь.

– Но… – Делейн снова посмотрела на свои ноги, на беспорядок, который она создала.

– Никаких но. – Маккензи ткнула пальцем ей в лицо, заставив замолчать, прежде чем она успела возразить. – Пойдем. Поехали, поехали, поехали.

Через тридцать минут поездки на переполненном автобусе они оказались на вокзале Кенмор в адской жаре. Толпа смешивала уставших бизнесменов, входящих в здание, с толпой туристов, выходящих из него в выходные дни. Они поднялись по эскалатору в толпе пассажиров, прижавшихся друг к другу плотно как сардины, а затем вышли на пронизывающий ветер Бикон-стрит. Делейн позволила себе двигаться по дороге в сторону Лэнсдауна, как средняя цепочка в человеческом звене – Адья болтала на арабском по телефону со своей матерью, а Маккензи яростно ругалась с мужчиной, который свистел ей полквартала назад.

В баре было не меньше народу, чем на улице, но, по крайней мере, здесь было тепло. Тела сгрудились в потное месиво, и сквозь головокружительную суматоху пробивался усилительный звон гитары. Делейн уже чувствовала давление надвигающейся темноты, ползучих теней. Поскольку остатки сна все еще цеплялись за нее, почерневшие углы приобрели злобную строгость.

Она чувствовала себя неуверенно и немного приболевшей, ее желудок судорожно сжался, как это бывало в детстве, когда она была маленькой и импульсивной, объедаясь конфетами на Хеллоуин в кладовке на кухне родителей. Она последовала примеру Маккензи и Адьи, заняв место за барной стойкой и изо всех сил стараясь следить за распутывающимися нитями разговора.

Заказав по тарелке шпината и артишоков, они разделили между собой кувшин с сельтерской водой. Делейн вертела соломинку в стакане до тех пор, пока лед не высыпался через край, и размышляла, не обречена ли она на вечное полусонное состояние. Одна нога застряла в реальности, другая – во сне.

Может быть, она чем-то заболела.

– Слышала, что Прайса уволили, – сказала Маккензи, поймав взгляд Делейн.

– Где ты это услышала? – Паника пробилась сквозь дымку ее мыслей.

– Вы двое – главный скандал в кампусе, – сказала Адья, подталкивая все еще дымящееся блюдо в тарелке. – Какая-то девушка в библиотеке спросила меня, не выкинут ли вас из программы.

– Отлично. Это здорово, – застонала Делейн, укрыв голову руками.

– Что вообще произошло в Чикаго?

Делейн подняла голову, чтобы ответить, и почувствовала прилив крови.

Перед ней стояла зеркальная Делейн. Волосы растрепаны, глаза дикие, губы накрашены прозрачным блеском. Она медленно моргала от удивления. Она была одна. Ей было холодно. Она находилась в незнакомой ванной комнате, наполненной незнакомыми звуками. Адьи и Маккензи нигде не было видно.

Ее зрение было странным, как будто она надела 3D-очки и комната вдруг стала расплывчатой от света. Далекие басы гулко разносились по потрескавшейся плитке под ногами, слабо пульсируя в закрашенном граффити туалете. Она смутно помнила, как пробивалась локтями через толпу тел, пол под ней был липким от пива.

В покрытой ржавчиной раковине вода текла скудными струйками. Холод плескался в ее ладонях и ледяными копьями стекал по запястьям. Она приложила ладонь к горлу, прижимая пальцы, чтобы унять разгоряченную кожу.

Когда она подняла голову, пока вода тонкими реками стекала по шее, то увидела в зеркале лицо Нейта Шиллера. У нее перехватило дыхание, каждая частичка ее тела сжалась. Он был исхудалым и ухмыляющимся, его кожа стала серой в бликах встраиваемых ламп. Он выглядел полубезумным, нечто мертвое.

– Как ты это сделала? – требовал ответа он. – Как ты проглотила его целиком и осталась жива?

– Что? – ее голос вырвался с хрипотцой. – Что ты имеешь в виду? – Его голова склонилась набок в совершенно не человеческом положении. От его неправильности ей стало еще холоднее.

– Он в твоем черепе, сверлит дыры в твоей голове. В твоей груди, порхает, как мотылек. Живет в твоем животе, как паук, плетущий свою липкую паутину. Разве не щекотно? Разве не зудит? Разве это не заставляет тебя чувствовать себя чертовски безумной?

В один момент он был неподвижен, как тень, погруженный в темноту внутри узких стен распахнутой настежь кабинки. В следующее мгновение он уже бежал за ней, опустив голову, широко раскинув руки.

Делейн вскрикнула и села прямо. Над головой защелкали лампы датчиков движения. Ее ноги и спина затекли. Она была в библиотеке, зажатая стеллажами, сердце ужасно билось в груди.

– Привет, – произнес девичий голос с явным нетерпением человека, который уже несколько раз повторил свои слова. Подняв глаза, Делейн увидела блондинку с презрительным взглядом, в комбинезоне с принтом зебры и пирсингом в носу. Она стояла в обрамлении стопок, держась за лямки желтого рюкзака. – Ты кричала во сне. Всем остальным становится не по себе.

– Извини, – сказала она. – Спасибо, что разбудила меня.

– Я вытянула короткую соломинку.

– Ох. – Делейн потерла глаза. Она чувствовала себя так, будто ее вытряхнули, а внутри все стало сырым. – Ну, все равно спасибо. Ты Хейли, верно? Соседка Маккензи по комнате?

– Это я. – Хейли выгнула бровь. – Ты – странная подруга Маккензи, которая разговаривает с мертвыми людьми.

– Я… Ладно. Только разок или два. – Она не была уверена, что хочет быть именно такой. Делейн Майерс-Петров, разговаривающая с мертвецами. За окном небо было черным, как пустота. – Во сколько библиотека закрывается по четвергам?

– Сегодня пятница, – хмуро посмотрела на нее Хейли.

– Что? Нет. – Она нащупала свои вещи, запихивая их в сумку на ходу. Ее желудок грыз себя в знак протеста. Она не могла вспомнить, когда в последний раз ела. – Это невозможно, – сказала она. Затем с замиранием сердца добавила: – Кажется, я теряю счет времени.

Хейли это не впечатлило.

– У меня то же самое. – Ее голос становился все глуше и глуше. – Мне кажется, что я уже несколько дней не выходила из библиотеки.

– Нет, я имею в виду, думаю, я действительно теряю время. Я…

Ее слова оборвались на всхлипе. Она стояла, дрожа, посреди пронизываемого ветром квадрата, освещенного единственным овалом фонаря. Далекие деревья шелестели, голые ветви щелкали, как зубы. Она нащупала телефон, но обнаружила, что батарея села. Ее пальцы дрожали. Где-то рядом что-то прошептало ее имя.

Сердце подскочило к горлу, и она бросилась бежать.

33

Входная дверь Колтона была открыта. Внутри портика было темно, его не освещало веселое мерцание кованого фонаря на крыльце. Лестница была не подметена, веранда загромождена толстыми комками широких мокрых листьев. Никто не выставлял ни тыквы, ни стогов сена, прислоненных к холодному кирпичу.

Дверь была не распахнута, но оставлена приоткрытой, как будто какой-то вор пробрался внутрь через щель. Улица была позолочена туманным сиянием фонарей, стволы деревьев опоясывали желто-золотые огни сказок.

В доме Колтона было темно.

Делейн не решалась идти, листья скользили под сапогами, и ее не покидало ощущение, что за ней наблюдают. Это ощущение началось с дрожи, которая медленно, на цыпочках, двигалась вниз по позвоночнику, словно паук спустился с безлистных ветвей над головой и прошелся своими восемью длинными лапками по ее рубашке.

Другие дома зевали вдали от нее, выстроившись в ряд из жизнерадостного кирпича, маслянистый свет проливался на тротуар. Единственное, что наблюдало за ней, было пугало, установленное у фонарного столба и раскачивающееся так, что веревка разматывалась. Оно до боли напомнило ей Нейта. Его глаза-пуговицы были пусты, улыбка пришита на место.

Не желая задерживаться и продолжать путь домой в одиночестве, она поднялась по ступенькам к дому Колтона, прижимая к груди разряженный телефон, как щит. Просунув один ботинок в открытую дверь, она протиснулась внутрь.

– Привет?

Ее голос разнесся по фойе. Несколько листьев влетело через щель, рассыпавшись по полу хрупкими коричневыми осколками. Она прикрыла за собой дверь.

– Колтон?

В доме было тихо, как на кладбище. В окно светила полная октябрьская луна. Она заливала пространство веселым светом, делая тени неразличимыми. Делейн подалась вперед, испытывая беспокойство.

– Колтон, ты…

Хруст костей под сапогом заглушил ее вопрос. Нет. Не костей. Стекла. Не стекла, а камня. От треска в помещении раздался грохот, и Делейн выронила телефон, выругавшись, когда он отлетел так далеко, что она не могла его достать. Присев на корточки, она ощупала темноту неуверенными руками.

Кончики пальцев нащупали что-то твердое, и она схватилась за это, думая, что нашла телефон. Но ее кулак сомкнулся на чем-то раздробленном. На чем-то остром. Боль впилась в ладонь, и Делейн с криком выронила предмет, вскочив на ноги, когда на коже выступила первая струйка крови.

В фойе ноги заскребли по кафелю. Она сразу же осознала, как глупо поступила, войдя в дом Колтона без какой-либо защиты. В городе постоянно происходят взломы. Что она собиралась делать? Избить злоумышленника кулаками? Она сделала шаг назад, надеясь, что движется к двери. В нескольких футах от нее в струйке лунного света появилась фигура.

– Уэнздей?

Услышав голос Колтона, она сразу же почувствовала огромное облегчение. Делейн сделала глубокий вдох, сжимая руку с кровоточащей раной, прижимая ее к груди, заставляя сердце замедлиться. В открытой двери стоял Колтон, засунув руки в карманы пальто, воротник задрался до самого горла. Он наклонил голову, глядя на нее через фойе.

– Что ты делаешь?

– Что ты делаешь? – ответила она вопросом на вопрос, хотя знала, что это совсем не то, что следует говорить человеку, в чей дом ты вошла без приглашения. Лицо Колтона выглядело странным, как бы погруженным в тень – его левый глаз рассеивал темноту, которая не совсем соответствовала лунному свету, падавшему на его лицо.

– Я живу здесь.

– В темноте?

– Иногда, – сказал он язвительно. – Как ты уже могла заметить.

– С широко открытой входной дверью?

Он ответил не сразу. Делейн увидела, как он шаркнул по полу блестящим носком ботинка. Что-то маленькое и раздробленное полетело в ее сторону, как камешек по замерзшему пруду.

– Может быть, я надеялся, что ты придешь, – солгал он.

Она не смогла сдержать смешок, который вырвался у нее.

– Не делай этого. Не будь неискренним.

Он рассмеялся, хотя звук получился натянутым, как будто он недавно получил удар по трахее. Оттолкнувшись от двери, он захлопнул ее до конца. Зажегся свет, заливая помещение слишком ярким желтым светом. Прижатая к стене, в расстегнутом пальто, с мокрыми, пожелтевшими листьями, которые прилипли к ее сапогам, Делейн чувствовала себя в высшей степени нелепо.

В нескольких футах от нее Колтон выглядел как сам ад.

Его лицо, которое она теперь могла видеть отчетливо, было раскрашено множеством синяков.

Левый глаз был опухшим и закрытым, кожа морщилась вокруг глубокого пореза чуть ниже виска. В углу его рта красовался синяк, рваная рана рассекала кожу в извращенной шутливой ухмылке.

– Колтон. – Его имя вырвалось у нее на вдохе. – Что случилось?

– Все не так плохо, как кажется.

– Да? Ну, это выглядит так, будто кто-то засунул нож тебе в рот.

– Ха. – Он поднес два пальца к своей щеке и пощупал, из-за чего вздрогнул. – Я и забыл об этом.

Делейн быстро оглядела фойе. Включив свет, она могла ясно видеть нанесенный ущерб. На полу валялась разбитая тяжелая ваза, на куче грунта из горшка лежала воткнутая в нее глина, разбитая на неровные кусочки. Вырванное с корнем растение тянуло к потолку грустные змеевидные ручонки.

Когда она снова посмотрела на Колтона, он с любопытством наблюдал за ней. Как будто он был в зоопарке, а она – хищником в вольере. Как будто он ожидал, что она сделает выпад. Он не подошел ближе.

– К тебе вломились, – сказала она.

– Ну да, – согласился он после слишком долгой паузы. – Это совершенно очевидно. – Колтон посмотрел на нее язвительно, впадины на его щеках окрасились в неправильный цвет, как будто кто-то пытался нарисовать его по памяти и потерпел неудачу.

– Но я не видел, кто это был. А ты прогнала их, прежде чем я успел подобраться. Слава богу, что ты такая устрашающая.

– Что значит ты не успел подобраться? Похоже, они хорошо тебя побили, – нахмурилась она.

– Что, это? – Он ткнул пальцем в месиво на своем лице. – Нет, это не имеет отношения к делу.

– Конечно, имеет, – громко выдохнула она.

В течение нескольких мгновений после этого они молча наблюдали друг за другом. Когда Делейн бросила взгляд в сторону Колтона, он смотрел на нее тем же загадочным взглядом в ответ. В этот момент он выглядел похожим на скелет – как будто его выточили долотом, а изгиб рта превратился в окровавленную гримасу.

– Рискуя показаться банальным, – начал он, – ты выглядишь так, будто увидела привидение.

– Не привидение. – Она дернула за рукава пальто. Кровь просочилась сквозь пальцы тонкими красными струйками. Прежде чем успела подумать об этом, она сказала: – Мне кажется, я не в порядке.

34

Когда Колтон возвращался через пространство между мирами, у него всегда перехватывало дыхание. Голова кружилась, словно он слишком долго провисел в безвозвратной, струящейся темноте. В горле першило, глаза слезились, легкие были забиты водой из пруда. Ему потребовалось время, чтобы сориентироваться.

На этот раз он очутился в сужающемся переулке между домом его родителей и домом Моррисонов, прижавшись к велосипеду женщины, пристегнутому на ключ, и двум металлическим мусорным бакам, причем у ближайшего из них крыло было вмято до неузнаваемости.

На этот раз он сразу же почувствовал проблему.

Дело было не столько в том, что он не сразу понял, где находится, спотыкаясь, как амнезиак, об асфальт. Дело было даже не в том, что он вновь появился – что весьма тревожно – не в том месте, которое покинул, а в совершенно другом. Напротив, со своей точки обзора на фоне черной от копоти затирки он смог разглядеть слишком знакомую фигуру Делейн Майерс-Петров, стоявшую на улице возле переулка. Она выглядела как всегда – немного ошеломленной, немного потерянной, ее волосы выбивались из пучка. Красивая, растерянная и, как он отметил, совершенно неуместная. Она стояла в ореоле желтого золота фонарей на ветвях деревьев, ночь гудела вокруг нее с шипением электрического провода под напряжением. Она стояла на носочках и смотрела на его дом.

Он не знал, что заставило его придержать язык. Может быть, дело было в ее глазах – в том, как они остекленели и блестели, словно снег в свете фонаря. Может быть, дело было в том, что встреча с Лиамом все еще цеплялась за него паутинками горя. Может быть, это было призрачное ощущение воды в легких.

Он шел вперед, ставя одну ногу перед другой, и смотрел, как Лейн поднимается по ступеням к его дому. Колтон был уверен, что запер дверь, но когда он обогнул угол у нее на хвосте, то услышал стук дерева, скрип петель.

А потом она оказалась внутри.

Он уже наполовину поднялся по ступенькам, осторожный и растерянный, когда услышал грохот чего-то тяжелого. Интуитивно он понял, что это была ваза, установленная между фойе и холлом. Когда он вошел внутрь, то обнаружил там Делейн, склонившуюся над беспорядком. Подошва ее сапог оставила разводы грязи. Руки девушки шарили по обломкам.

И, что самое странное, она что-то шептала.

Теперь он стоял в открытой двери комнаты для гостей наверху и смотрел, как она роется в его вещах. Кончики ее ушей и носа были обкусаны зимой – как будто она проделала весь этот путь по замерзшим улицам Бостона пешком. Она выглядела потусторонней, словно что-то приснившееся ему в полусне. Какой-то странный, эфемерный призрак, за которым нужно гнаться в тихой серости рассвета.

Она встала на носочки перед комодом и приподняла скошенную крышку из винограда серебряной табакерки. Заглянув внутрь, она пощупала черную бархатную внутренность. Ее раненая рука оставалась прижатой к груди. Кровь просачивалась между пальцами, покрывая костяшки. Он сунул аптечку под мышку и прочистил горло. Мгновенно Делейн захлопнула крышку. Звяканье серебра разнеслось по комнате, как выстрел.

Она даже не попыталась солгать о том, что делала. Вместо этого Делейн выглядела заметно разочарованной, когда сказала:

– Там ничего нет.

– А чего ты ожидала?

– Я не знаю. – Она провела ногой в чулке по толстому ковру из яичной скорлупы. – Зубы.

– Это не то место, где я бы их хранил.

– Ох. – Она не смотрела на него. Просто сказала: – Профессор Уайтхолл сказал мне, что ты находишься под следствием как подозреваемый в деле Нейта.

– Обвинения были выдвинуты, – признался он. – Их сняли.

Темно-зеленые глаза бросились на него.

– Должно быть, приятно жить в семье адвоката, – вырвалось у нее, слишком резко. В тот момент, когда слова сорвались с ее уст, она закрыла глаза. – Прости. Я не знаю, почему так сказала.

– Тебе не нужно извиняться. Ты права. – Когда она замолчала, он добавил: – Я ничего не сделал Шиллеру. Ты ведь это знаешь?

– Знаю, – призналась она. – Знаю. Просто все перевернулось с ног на голову. Я чувствую, что теряю контроль над тем, что реально, а что нет.

– Давай приведем тебя в порядок. Потом разберемся с остальным. – Он протянул аптечку.

Жестом попросив ее следовать за ним, Колтон направился к двери в дальнем конце комнаты. Она распахнулась настежь, открывая взору ванную комнату, отделанную белой плиткой. Под четырехлистником стояла ванна на когтевидных ножках, достаточно глубокая, чтобы в ней утонуть.

Колтон оглянулся на Лейн и увидел, что она застыла на месте, ее маленькая темная фигура стояла в дверном проеме. В ее взгляде сверкнуло что-то стальное, холодное и совершенно не похожее на Делейн. Он поймал его как в силки, этот странный, бесконечный взгляд.

– Лейн, – сказал он громче, чем собирался. Она моргнула слишком медленно, ее взгляд перефокусировался. Похлопав по фарфоровой кромке ванны, он сказал: – Присаживайся.

Она повиновалась, серый лоскут юбки опустился ниже талии. Под вязаными шерстяными чулками ее ноги обтягивали сетчатые колготки. У него отвисла челюсть, и он опустился на плитку перед ней, положив аптечку. Глаза Лейн оставались приклеенными к его лицу, взглядом она сверлила зарубцевавшуюся рану в углу его рта.

– Я теряю время, – сказала она, когда он взял ее за руку. Колтон повернул ее ладонью вверх, пальцами притягивая ее за ремень вокруг юбки. Вблизи порез выглядел не так уж плохо. Он рассекал ее ладонь одним неглубоким порезом. Как будто она нанесла себе кинжалом ритуальное кровопускание. – Целые фрагменты, – добавила она и щелкнула пальцами своей здоровой руки, – исчезли.

Колтон молчал, разрывая стерильную салфетку. Он подумал о поездке домой на вонючем заднем сиденье «Ровера» Микера, мчащегося по бостонским пробкам. Нейт Шиллер сжимал в руках малярное ведро, его лицо на семь с лишним оттенков изменило цвет.

– Все исчезло, – бормотал он, слезы текли по его лицу. – Все пропало. Ушло. Оно ушло.

Взяв ее открытую руку в свою, он прижал салфетку к ее ладони. Колтон услышал, как она тяжело вдохнула. Он опустил голову, сосредоточившись на своей задаче. Чистая, сухая салфетка. Стерильная полоска марли. Капля антисептика.

Он должен был ее выпроводить, когда она появилась в его доме. Таковы были его инструкции, высеченные в глубине души.

– Не открывай ей дверь, – сказал Апостол. – Не впускай ее внутрь. Ты потратил более чем достаточное количество нашего времени, играя в мальчика. Мы не можем позволить себе еще одну неудачу.

Он не открывал дверь, она открыла ее сама.

Он не впустил ее внутрь, она сама себя впустила. А теперь она была здесь, и он из кожи вон лез. Колтон чувствовал ее по всей длине своих костей, как будто он был ступой, а она – пестом. Она растирала его в порошок.

Не без труда она толкнула его ногой в бок.

– Колтон. – Его имя разлетелось по кафелю. Она толкнула снова, сильнее, чем раньше. – Ты меня слышал?

Он поймал ногу Делейн, прежде чем она успела толкнуть его в третий раз, и прижал ее лодыжку к своим ребрам.

– Я слышал тебя, – сказал он.

– И ты игнорируешь меня?

– Нет. – Он поднял глаза на нее.

То, что она увидела на его лице, смягчило углы ее хмурого лица. Дюйм за дюймом он провел рукой по нижней части ее икры, пока его пальцы не коснулись задней части ее колена.

– Не смотри на меня так, – сказала она, немного задыхаясь.

– Как я смотрю на тебя, Уэнздей? – вопрос прозвучал непринужденно. По-кавалерски. Его сердце громыхнуло.

– Как будто ты считаешь меня сумасшедшей.

– Нет. – Его рука скользила выше, по черным нейлоновым струнам. Над тонкими, сетчатыми звездами. – Я так не думаю.

Когда она замолчала, он провел пальцем по линии полумесяца на бедре. Она позволила ему сделать это, цвет ее глаз стал еще глубже, превратившись в чернильно-изумрудный. Нестерпимое желание овладеть ею заполнило его нутро.

– Колтон. – Кончик ее указательного пальца легко коснулся окровавленной звездочки на его виске. – Скажи мне, кто сделал это с тобой.

– Микер. – Ответ вырвался из него, как толчок сердца, непроизвольно и мгновенно.

По удивлению на ее лице он понял, что она не ожидала от него столь быстрого ответа. Она осторожно пощупала веко его глаза.

– Кто такой Микер?

На этот раз вопрос. Не приказ. К нему вернулась толика самообладания, и он стиснул зубы так сильно, что стало больно. Она нахмурилась на его молчание, продолжая свои осторожные движения. Ее руки скользили по его щеке, опускаясь к сердитому изгибу его рта.

– Не надо, – быстро, словно выстрел, схватил он ее за запястье.

Дыхание, вырвавшееся из нее, было зажженной спичкой, его вены запылали. Весь он сразу загорелся. Колтон так долго был холоден, что внезапно вспыхнувшая искра привела его в ярость. Пот выступил на коже. Зрение поплыло.

– Внутри меня что-то есть, – сказала Лейн. – Я чувствую, как оно трепещет в моей груди. Я вижу сны, всегда кошмары. Я просыпаюсь и не всегда нахожусь в том же месте, где засыпала. Я продолжаю говорить то, что не хотела говорить, и делать то, что не хотела делать.

Слишком поздно он начал понимать. Все части встали на свои места.

«Capax infiniti, – подумал он, крепко сжимая ее запястье. – Я держу бесконечность».

Что-то бессмертное, бьющееся под его пальцем. То, чего он ждал всю свою жизнь. Что-то, что несло божественность в ее груди, как фотографии в медальоне. Вся она была сплетена из костей, словно создана для бессмертия.

Все остальные умерли.

Все остальные сломались от напряжения, но не она.

Не Лейн.

– Оно говорит со мной. – Она зажмурила глаза, подавляя дрожь. – Оно шепчет мне по ночам, когда я пытаюсь заснуть. И я узнаю его. Это тот же голос, который говорил в моей голове тогда, в Чикаго.

Он наклонил свое лицо к ней, его грудь напряглась. Он разрывался между болезненной, жалкой эйфорией и медленно нарастающим ужасом. Колтон хотел подхватить ее на руки. Хотел закружить ее и осыпать поцелуями. Они сделали это. Она сделала это.

Виктор Мортис. Покоритель смерти.

Но в ее взгляде не было ничего эйфорического. Вместо этого ее взгляд был расфокусирован, зрачки – ровные черные круги.

Они были широко раскрыты, как в ту ночь в отеле, когда в комнате раздался звон гитары. Она сказала ему, что будильник, должно быть, был установлен заранее, но он лежал без сна как раз перед тем, как это произошло. Он видел, как она села и потянулась к радиоприемнику.

Уэнздей, – сказал он. – Делейн, посмотри на меня.

Она моргнула, ее глаза расфокусировались. Рука ослабла в его хватке.

Она не выглядела воодушевленной. Она выглядела только испуганной.

– Оно как будто борется за место в моей голове. – Ее шепот прозвучал напряженно, как будто она боялась, что оно может ее услышать. – Ты должен помочь мне. Ты должен помочь мне вытащить это.

35

Колтон проснулся от того, что руки обхватили его горло. Первоначально, в бреду между сном и бодрствованием, он подумал, что это Микер, который вернулся, чтобы закончить начатое.

Но потом руки оказались слишком маленькими, пальцы слишком тонкими, одна ладонь была покрыта марлей. Он просыпался медленно, а потом все сразу: осознание нахлынуло на него булавочными уколами. Ноги Лейн поверх его тела. Волосы Лейн щекотали его щеку. Руки Лейн обхватили его горло.

Он потянулся к ней, сжимая ее запястья. Ее кости впились в его ладонь.

– Лейн, – сказал он. – Лейн.

Черты ее лица освещали звезды, она выглядела дико. Делейн оскалилась. Она выглядела явно не по-человечески, хотя он чувствовал слабый запах лаванды от ее шампуня, мятный аромат ее дыхания.

«Лейн, – подумал он, напуганный чужеродным блеском ее взгляда. – Это Лейн. Лейн».

– Лейн, – сказал Колтон в третий раз. Он рявкнул это, как приказ: – Проснись.

На прикроватной тумбочке часы сменились с одиннадцати пятидесяти семи на одиннадцать пятьдесят восемь.

Лейн хищно вцепилась в его горло.

– Полукровка, – прошептала она, ее голос был абсолютно лишен всякого выражения. Он затих под ней. Неподвижный, как камень. Как смерть. Как мальчик, опускающийся слишком глубоко под запотевшими льдинами. Над ним возвышалась Лейн в лунном сиянии. Ее волосы переливались серебром. – О да. Я знаю, что ты такое, кто ты есть. И я знаю, кем ты станешь. Я знаю, что ты будешь носить тень смерти всю свою жизнь.

Его сердцебиение было неистовым.

– Лейн, – призывал он. – Посмотри на меня. Очнись.

– Это ты проснись. – Слова вырвались у нее с шипением. Низким и насмешливым. – СИ ДЖЕЙ.

Его дыхание прервалось, и он оттолкнул ее от себя, перевернув так, что их позиции поменялись местами. Прижатая к матрасу, она извивалась, как какая-то голодная тварь. Звук, который вырвался у нее, был наполовину смехом, наполовину поскуливанием.

– Маленький Си Джей убил своего брата, – пропела она. – Да, ты убил, да, ты убил. Позволил ему утонуть подо льдом, да, убил его.

– Прекрати. – Приказ прозвучал как выстрел. – Хватит.

Эти черные глаза сверлили его. Ее губы растянулись в широкую, блаженную улыбку. Ее сердце билось об его грудь с замедлением, словно она засыпала мертвым сном. В отчаянии он пришел к единственным словам, которые знал, зарытым глубоко внутри подсознания. Слова, которым он научился в Приорате, слова, которые были вбиты в его мозг. Он никогда не ожидал, что они понадобятся ему с ней.

– Astra inclinant, – прошептал он. Его голос дрожал. – Sed non obligant. – Пустота от пристального взгляда Лейн не ослабевала.

– Это то, чего ты хотел, – сказала она, и холодок пробежал по его позвоночнику.

– Ты не можешь ее получить, – сказал он, твердо и уверенно, хоть и боялся больше, чем когда-либо в своей жизни. – Она не такая, как мы ожидали. Astra inclinant.

Существо внутри Лейн издало громкий, чистый смех.

– Sed non obligant, – приказал он.

Лейн задыхалась, прижимаясь к нему, пока они не оказались вплотную друг к другу, а ее спина не оттолкнулась от матраса в необычайном выплеске энергии.

Он почувствовал это, как ветер перемен, – в тот самый момент, когда она проснулась. Под его пальцем ее пульс заколотился с бешеной скоростью. Она прижалась к матрасу, ее конечности ослабли. Лунный свет залил ее глаза, посеребрив их цветом морского стекла.

– Колтон? – Это был ее голос, ее удивление, ее замешательство. Он хотел собрать это в маленькую бутылочку. Смех облегчения вырвался из него. Он опустился ниже, прижавшись лбом к ее лбу.

– Мы в порядке, – сказал он.

– Ох, – вздохнула она, оценивая их положение. – Я что-то сделала? Я причинила тебе боль?

– Совсем чуть-чуть, – заверил он ее.

Лейн начала решительно двигаться, и он почувствовал, как она извивается из стороны в сторону, пытаясь выскользнуть. В панике он поймал ее. Колтон не был уверен, что хотел сделать, только знал, что не может позволить ей сбежать. Не мог позволить ей заснуть. Не здесь, когда время все бежит и бежит, бежит, и призраки ошибок все еще омрачают воздух между ними.

Она лежала совершенно неподвижно в его объятиях, погруженная в полночь и бессмертие. Прислонившись к ней, он провел кончиком носа по ее переносице.

– Оставайся здесь со мной, – сказал он.

– Хорошо, – прошептала она.

Что-то без слов пульсировало в нем. Ее сердце прижалось к его груди. Его сердце под его кожей. У него в голове были все невозможные, неумолимые способы, которыми он хотел заползти в нее, время стремительно утекало.

– Асфодели, – сказал он, совсем не подумав. Колтон оперся на предплечья, запустив руки в ее волосы. Под ним в ее глазах мелькнуло замешательство.

– Что ты сказал?

– Асфодели, – повторил он и возненавидел свой голос за треск. – Это многолетний цветок. Известен тем, что растет на лугах подземного мира.

– Призрачные цветы. – Глаза Лейн сузились.

Для призрачной девушки, подумал он, но не сказал. Воспоминание о ее глазах, залитых черным светом, все еще не давало ему покоя.

– В некоторых историях Аид венчает Персефону гирляндой из асфоделей. Он знает, что его Ад не там, где она хочет быть, и поэтому он делает все возможное, чтобы сделать его немного более терпимым зимой. Немного прекраснее. Думая, что, может быть, в конце концов она не будет его так бояться.

Навстречу им поднялась тишина. Единственным звуком в доме было отдаленное тиканье дедушкиных часов Лэнгстона, подаренных его матерью, а с улицы доносился глухой гул проезжающих машин. Их дыхание сбивалось между ними.

Медленно Лейн поднесла руку к своей щеке. Колтон сделал вдох, заставляя себя успокоиться.

Никогда еще он не чувствовал себя более трагично.

– Наверное, я хочу сказать, – прошептал он, – я подумал, что асфодели подходят тебе гораздо больше, чем розы.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Обряд экзорцизма

Делейн Майерс-Петров

И пока он говорил, он плакал.

Трижды он пытался дотянуться до рук вокруг этой шеи.

Трижды форма, напрасно достигнутая, ускользала,

Как ветер между его рук, мечта на крыльях.

Вергилий, «Энеида»

36

Колтон провел большую часть утра понедельника, пытаясь отговорить Лейн от похода в колледж.

Он сидел на табурете у кухонной стойки и смотрел, как она ковыряется в пустой шелухе спелого осеннего граната. Под глазами плясали тени, свитер был помят. Пятно от кофе потемнело на тонкой клетчатой юбке. Столешница была украшена россыпью красных зерен, заваленная несколькими бессистемными стопками учебников. Вся кухня пахла эспрессо.

– Знаешь, – сказал он, пытаясь затронуть другую тему, – есть студенты, которые пропускают занятия, когда идет дождь.

– Если ты хочешь что-то сказать, говори прямо, – смерила его взглядом Лейн.

– Я хочу сказать, – сказал он, – что сокрытие древней сущности – уважительная причина для того, чтобы взять больничный.

Она выкинула гранат в мусорное ведро и пересекла кухню, чтобы поставить свою тарелку в раковину.

– Если мои оценки упадут еще ниже, я потеряю стипендию.

– Это всего лишь бумажка, Уэнздей.

– Это не так, – возразила она. – Не для меня.

В ее взгляде было что-то свирепое. Что-то такое, отчего он понимал: лучше ей не перечить. Колтон знал, что ожидание решения проблемы разъедает ее. И что решения пока что нет. Все это время он искал способ впустить что-то, но никогда не предполагал, что ему придется это изгонять. Они с Лэйн провели выходные, затаившись в его доме, прочесывая просторы интернета. Изучали литературу. Читали древние и религиозные тексты, анекдоты из первых уст, пока их зрение не помутилось. Пока они не засыпали в его постели.

Пока она не просыпалась в полночь.

Это происходило каждую ночь, как по часам. Наступал час ведьм, и зверь шевелился под кожей Делейн. Она садилась в постели, ее глаза были чужими, а улыбка – совершенно не похожей на привычную улыбку Делейн.

– Бедный Си Джей, – сказала она в субботу. Голос у нее был какой-то неправильный, наполненный бульканьем, словно сам пруд находился внутри нее. Она напевала какую-то мелодию, постукивая пальцами по покрывалу. – Никого не можешь спасти, даже себя.

В воскресенье он уснул на письменном столе лицом вниз: очки набекрень, открытая страница смята под подбородком. Колтон проснулся от того, что Лейн стояла над ним, приставив кухонный нож к его горлу.

– Что, если я убью тебя?

У кухонной стойки Лейн боролась с молнией своей сумки. Забыв о том, как она играла с ним в темноте. Как она издевалась над ним, дерзко и нагло.

– Хорошо, – сказал он. – Сосредоточься на своих занятиях, если это то, что тебе нужно. Я останусь здесь и продолжу ковыряться в исследованиях. Позвоню тебе, если что-нибудь найду.

К тому времени, когда Лейн вернулась, уже наступила ночь. Колтон сидел под горой книг в гостиной. Он провел весь день в поисках решения, и ему нечем было похвастаться, кроме пошатнувшегося рассудка и головной боли.

Он уже собирался отправиться на кухню и разогреть остатки еды, когда в комнату без предупреждения ворвалась Лейн. Она швырнула сумку на пол, а затем опустилась на диван. Все ее движения были будто преувеличены – не совсем ее, – и эта мысль не давала Колтону покоя.

– Я зашла в студенческий медицинский центр, – сказала она. Ее щеки покрыл румянец. Глаза оставались стеклянными. – Медсестра сказала, что у меня, скорее всего, мононуклеоз. Мононуклеоз. Разве это не самая нелепая вещь, которую ты когда-либо слышал?

– Я не знаю, чего ты ожидала. – Он закрыл книгу и бросил ее в растущую кучу бумаг. – Как ты себя чувствуешь?

– Устала. – Она не выглядела усталой. Она выглядела беспокойной. Возбужденной. Ее ногти были искусаны до крови. Скрывая слишком сильный зевок, она сказала: – Я собираюсь лечь спать.

– Ты поела?

– Я не голодна. – Она приподнялась, чтобы уйти, на ходу снимая сапоги.

– Я не спрашивал, голодна ли ты, – сказал он, перекинув руку через спинку дивана. – Я спросил, поела ли ты.

Но она уже ушла, скрип деревянной лестницы ознаменовал ее уход. Он тихо собрал груды и стопы книг и аккуратно поставил их на журнальный столик. Он подобрал обувь Лейн и поставил ее у двери. Колтон сел за кухонный столик в одиночестве и съел тарелку лазаньи. Когда закончил, он взял на кухне две чашки воды и направился наверх.

Луна идеально вписалась в его окно, когда часы сменились с одиннадцати пятидесяти семи на одиннадцать пятьдесят восемь. Сидя за своим столом, он почувствовал, что его тянет к ней. Как и всегда. Словно магниты.

На кровати зашевелилась Лейн. Вздохнув, она села, потянувшись. Это было так похоже на ее привычные движения, что на мгновение он подумал, будто проснулась действительно она. Но потом она откинула волосы назад, как платок, и его встретил потусторонний темный взгляд.

– Снова не спится, – сказала она. – Неужели ты не устал?

– Я устал, – признался он.

Это была правда. Колтон никогда в жизни так не уставал. Но именно он сделал это с ней. Он отказался оставить ее в покое. У него было слишком много секретов. Он последовал за ней в Чикаго. Он позволил ей сблизиться с Нейтом.

Он знал, как лучше, но все равно принимал неправильные решения на каждом шагу. И теперь ему предстояло все исправить.

– Ego mittam te, – сказал он. – Я изгоняю тебя.

– Ты пробовал это прошлой ночью. – По взгляду, брошенному на него существом, было ясно, что оно не впечатлено.

– Я попробую снова.

Он не знал, как изгнать зверя. Получалось только ненадолго. В любом случае это не имело никакой пользы. Шиллер, как и другие, пригласил его войти. Там не было необходимости в противодействии.

Лейн сидела на его кровати, скомкав одеяла вокруг талии. Его белая майка была ей слишком велика. Она болталась на ее плече, как будто девушка вцепилась в нее когтями во сне. Делейн была неподвижна. На фоне луны, окрасившей ее волосы в серебристый цвет, она выглядела статуей. Он подумал, что она была больше похожа на икону, созданную для поклонения и жертвоприношений, чем на женщину. Икону для кровавого обряда и свечей.

– Ты пялишься, – сказала тварь в ее теле.

– Ты пялишься, – ответил он. Недостаток сна сделал его раздражительным. Приподняв очки, он пощупал глаза. Никто из других хозяев зверя не произнес ни слова вслух, как только он оказался внутри них. Лейн же не умолкала.

– Ты считаешь меня обескураживающим.

– Да, – устало вздохнул он. Лгать смысла не было.

Наступило молчание. Минуты утекали, как вода в сточной канаве. Бежали от него без возможности восстановления. Существо смотрело на него холодными, нечеловеческими глазами. Заимствованные глаза. Глаза Лейн. В них не было и следа нефрита.

– Почему ты не хочешь рассказать девушке в этой шкуре правду о пруде? – Он замолчал, на полпути потянувшись к раскрытой книге на столе.

– Маленький утопленник, – прошептал зверь. – Слишком боится открыть себя и показать ей, из чего он сделан.

– Что ты знаешь об этом?

– Я знаю очень много, Колтон Джеймс Прайс. – Оно прозвучало радостно. Радо было поделиться. Счастливо выговориться, что получило возможность общаться. – Я разорвал на части многих твоих сверстников. Высосал из них костный мозг. Раздробил ребра и съел их мечты. Жалкие, дикие твари. Никто из них не был так мил, как она. Никто из них не был так силен.

Он встретился взглядом с этими странными, лишенными снов глазами. Его сердце билось так, словно боялось издать звук.

– Et disperdam te.

– Я не буду изгнан простым полукровкой, – рассмеялось холодным, словно мертвая зима, смехом существо. От его улыбки дрожь пробежала по телу. – Но если тебе нравится латынь, то auribus teneo lupum.

Колтон нахмурился, раздумывая над этим, и сказал:

– Ты держишь волка за уши?

– Для полуживого мальчика ты вдвое умнее большинства, – существо издало низкий, довольный звук. Словно мурлыканье кошки.

– Что это значит?

– Другие, которых он послал, – сказало существо. – Все они были олененками.

– Ты хочешь сказать, что Лейн – волк?

Улыбка растянулась, превратившись в оскал, который был почти диким.

– Ты точно знаешь, кто эта девушка. Вот почему ты сидишь здесь. Вот почему мертвые держатся вместе. Ночь за ночью. Смерть за смертью. – Голова Делейн склонилась набок. И снова вопрос: – Почему ты не скажешь ей? Что она есть? Кто ты?

На улице поднялся октябрьский ветер, заставляя деревья трепетать. Он свистел в стропилах. Тени плясали по полу в полосах дикого, колеблющегося мрака.

Глаза Лейн расширились.

– Ты чувствуешь их? Тени? Они сгущаются. – Голос существа упал до шепота. – Им не нравится, что я здесь.

– Мне тоже не нравится, что ты здесь, – сказал Колтон.

– Они хотят, чтобы я ушел. – Из Делейн вырвался еще один смех, высокий и странный.

– Это у нас общее. – Он сглотнул, желая спать от навалившейся усталости, и прижал два пальца к виску. Медленно Лейн поднялась с кровати. Тени задрожали, втягиваясь. Ускользая от тех мест, куда она ступала. Он оставался совершенно неподвижным и наблюдал за ее приближением.

Осторожно она скользнула к нему на колени, упираясь своими в кожу по обе стороны от его бедер. Его фланелевые брюки свободно болтались на ее талии. Он затаил дыхание, когда она взяла карандаш с его стола и засунула его за ухо.

Ужасно медленно она наклонилась и провела губами по разбитому уголку его рта.

– Ты мне тоже не очень нравишься, – прошептало существо ему на ухо. – Но ты пригласил меня. Ты и твои спутники. И теперь мне есть о чем позаботиться здесь, на этом адском свете.

– И о чем же? – спросил он надтреснутым, едва слышным голосом.

Вместо ответа существо сказало:

– Я собираюсь помочь тебе рассказать ей правду. Ты увидишь. Я могу быть благосклонным. Я могу сделать так, что ты получишь все, что хочешь, от хорошенькой маленькой Уэнздей.

Без предупреждения она зажала его нижнюю губу между зубами. Он вскочил под ней, его руки полетели к ее бедрам. Его охватило отвращение, когда она зарычала на него. Игра. Все это было игрой для того существа в ее коже.

Он оттолкнул ее от себя с рычанием, достаточно сильным, чтобы она растянулась на полу. Ее копчик глухо стукнулся о твердое дерево. Завтра на этом месте будет синяк, сердитый и темный, но пока существо у его ног казалось совершенно невозмутимым. В ее темном, как у змеи, взгляде мелькнуло веселье. Ее улыбка была жестокой, кривой.

– Так легко дергать тебя за ниточки, марионетка.

– Скажи мне, почему ты здесь, – потребовал он.

– Потому что, – ответило существо, – как и ты, я ищу своего брата. – Смеясь, Делейн начала карабкаться вверх, ее конечности были расположены под разными углами, волосы рассыпались бледными паутинками. Его сердце заколотилось так высоко в горле, что Колтон подумал, что задохнется.

– Хватит, – сказал он. – Affatim.

– Тебе не надоело спорить со мной, Си Джей? – Она моргнула только для вида.

– Sed non obligant. – Прощание на ночь, а не навсегда. Он повторил это еще раз, для убедительности, на этот раз четче, чем раньше. – Sed non obligant.

Последовал вздох. Делейн вздрогнула. Ее глаза закатились за веки. На этот раз она упала с изяществом. Как сказочная дева, околдованная ядом. Укол пальчиком. Такая маленькая. Ее глаза дрогнули, тяжелые от сна.

– Колтон?

Он был рядом с ней через секунду, обхватив ее рукой за плечи.

– Ты упала прямо с кровати. – Ложь. Снова ложь. Он так устал лгать ей. – Плохо сработано, Уэнздей.

– Хм. – Она потерялась в дымке сна, уткнувшись лицом в его грудь. Ее дыхание, низкое и медленное, касалось его. Он забрался в постель рядом с ней, замечая тиканье часов, опускающуюся луну, розовый румянец на ее щеках. Тени толпились, приближаясь, и он почувствовал себя одним из этих теней, прижавшимся к ней, отчаявшимся и испуганным.

Он осознавал иронию. Осознавал, каким эгоистом был. Искал утешения у нее, когда это была его вина, только его вина. Но он бы провел всю свою жизнь, прижимаясь как можно ближе к ее теплу. Он не мог остановиться сейчас.

– Кажется, я упала с кровати, – пробормотала она, и тут он вспомнил, что она не слышала – оставила свой имплант на тумбочке у его кровати. Зевнув, Делейн прильнула к нему, поглаживая себя по спине. – Завтра у меня будет ужасный синяк. Я уже чувствую это.

37

Делейн проснулась от солнечного света.

Час был поздний. Она чувствовала это в мутной тишине своей головы, в усталом грузе своих костей. Было поздно, и все же ее кожа была окрашена в золотой цвет, позолочена немыслимым рассветным слепящим светом, который заставил ее попятиться назад от его блеска. Ее пятка ударилась о тяжелую жестяную банку, и она покачнулась, упершись зубами в стену. Каждая часть ее тела была липкой, мокрой и холодной. Она закрыла глаза и посмотрела на солнце, пульс участился. Там, в неподвижном световом мареве, стояла сужающаяся тень мужчины.

Солнце зажглось.

Включился верхний свет. Делейн осталась смотреть на остывающую лампу малярного светильника. Перед ней стоял Колтон, его радужные оболочки были окольцованы белым. Рот представлял собой жесткую, неулыбчивую линию. Отбросив свои мысли, она попыталась собрать воедино обломки своего подсознания.

Она не могла вспомнить, что ей снилось. Не могла вспомнить, как проснулась.

Сдвинувшись с места, она обнаружила, что ее лодыжки запутались в забрызганном краской льняном покрывале. Кожа была липкой, голые руки потрескались от штукатурки. Она была в футболке Колтона, в боксерах Колтона, ее кожа была измазана краской, как дегтем. Она сделала слабую попытку оттереть ее. Краска въелась еще глубже, испортив белый хлопок его рубашки.

Пара свободных от краски рук нашла ее лицо, обхватила ее челюсть. Она подняла подбородок, пока ее глаза не встретились с глазами Колтона. Нахмурив брови, он внимательно изучал ее, кончики его пальцев были в оттенках красного, золотого и черного. Снова и снова его взгляд переходил на стену над ее плечом.

– Что? – спросила она и почувствовала, как ее голос заскрежетал. – Что это?

Повернувшись, она увидела стену. Там, где раньше распускалась бабочка, золотая и незаконченная, теперь был черный сердитый узор. Под ним она нарисовала пальцем одно слово красным цветом. Sequestrum.

У нее свело живот. Колени подкосились.

– Боже, Колтон. Мне так жаль…

Он поднес большой палец к груди, разведя пять пальцев. «Все в порядке, – сказал он на языке жестов. – Все в порядке».

У нее перехватило дыхание, она нахмурилась, глядя на него. Ее нервы были как потрепанная бумага. В голове стоял тяжелый металлический крик.

– Это не нормально, – сказала она. – Что из всего этого нормально?

Его единственным ответом было взять ее липкую руку в свою и вывести девушку из офиса в прихожую, где они оставили за собой следы окрашенных подошв по всему безупречному фойе. В ванной комнате наверху он повернул вентиль на душе, и вода хлынула на пустой кафель обжигающим потоком. Он шагнул внутрь, увлекая ее за собой, так что они оба стояли, полностью одетые, под струями потоков воды. Он молчал. Вместо слов, намылив мочалку, Колтон взял ее запястья и принялся за работу. Он оттирал между пальцами, где краска уже начала отслаиваться. Вдоль предплечий, где краска текла мутными реками. Под подбородком, где пульс бился так сильно, что было трудно дышать. Она смотрела, как вода закручивается, и изо всех сил старалась не заплакать.

В конце концов он закончил, отложив мочалку в сторону. Вода сверлила ей лопатки, и она слишком остро ощущала, как его одолженная футболка прижимается к ней, превращаясь в непрозрачную вторую кожу. Она не пыталась прикрыться. Было странное чувство комфорта в том, что он мог видеть ее – знать, что она здесь. Что-то телесное. Что-то, что занимает пространство. Вода падала без звука, и она никогда еще не чувствовала себя так уютно в своем собственном теле.

– Я не хочу этого, – сказала она, не уверенная, что он услышит ее за шумом падающей воды. Его темные глаза метнулись к ней. Кудри темными локонами лежали на бровях, щеки раскраснелись от жары. – Может быть, Нейт и другие специально искали, – прошептала она, – но не я. Я хочу, чтобы оно ушло.

Его единственным ответом было взять подол ее футболки и притянуть Лейн к себе, увлекая за собой по скользкой плитке. Они столкнулись, лоб ко лбу, нос к носу, рот ко рту. Вода попала на ее язык, и на мгновение ей показалось, что он хочет поцеловать ее. Проглотить то, что билось в ее груди. Она хотела, чтобы он сделал это. Она хотела, чтобы он испил это из ее слез. Хотела, чтобы он откусил это от ее губ. Вместо этого Колтон лишь притянул ее в объятия. Ее голова прижалась к его груди, его искалеченный рот коснулся ее виска.

Они оставались так, прижавшись друг к другу, не говоря ни слова, пока ее пальцы не одеревенели, не взошло солнце и не потекла чистая и холодная вода.

Когда Колтон нашел ее, Лейн была на кухне, допивая вторую кружку кофе. Небо в окне было ярко-сапфировым, утро по-зимнему хрустящим, и она взяла на себя смелость стащить свитер из его шкафа. Теперь она, как птица, сидела на табурете и глубже погружалась в теплую бордовую шерсть, наблюдая, как он готовит себе коктейль. Он делал это так, как делал все, – вдумчиво, размеренными движениями. В перерывах он сверялся с часами. Когда жужжание блендера наконец затихло, он взглянул на нее через гранитную столешницу. Его щеки раскраснелись под кепкой, футболка потемнела от пота. Он выглядел, как она заметила, нервным.

– Ты мне доверяешь? – тихо спросил он.

– Не всегда, – призналась она.

Уголок его рта приподнялся в полуулыбке.

– Это справедливо. Доверишься ли ты мне сегодня? Мне нужна твоя помощь кое в чем.

– Хорошо, – сказала она.

– У тебя, наверное, будет много вопросов. – Он не выглядел убежденным.

– У меня всегда так.

– Я не смогу ответить на большинство из них.

– Ты никогда не отвечаешь. – Она поставила кружку и соскользнула с табурета, все еще немного шатаясь на ногах. – Что мы делаем?

Как оказалось, они занимались взломом и проникновением.

Дом, о котором шла речь, был уютным колониальным домиком из беленого кирпича и каменной брусчатки, с ухоженным садом, усеянным кустами, которые кто-то любовно прикрыл рогожей, чтобы уберечь от морозов. Подъездная дорожка была пуста. Отдельно стоящий гараж с закрытыми окнами и скатной крышей, пустые цветочные ящики, подготовленные к весне, тоже были пусты.

– Я не знаю, – сказал Делейн, глядя на него сверху.

– Сейчас не время для раздумий. – Колтон положил руку ей на поясницу и повел за собой по мощеной дорожке.

– Я просто не уверена, что мне удобно врываться в чей-то дом.

– Почему? – Они дошли до входной двери, и он дернул ручку, обнаружив, что дверь предсказуемо заперта. – Ты вломилась в мой.

– Я уже говорила тебе, – запротестовала она, пиная каменную жабу на ступеньках, – дверь была открыта.

– Нет, – сказал он и достал из кармана связку ключей. – Не была.

Он вставлял несколько ключей в замок, пока не нашел подходящий. Со скрипом дверь распахнулась. Колтон сделал небольшой магический взмах и поманил Лейн рукой.

– Я должна быть впечатлена? – Она уперлась каблуками. – У тебя все время был ключ. Чей это дом?

– Просто заходи, – сказал он. – Пока соседи не решили, что мы подозрительно себя ведем.

В тесном фойе с ковровым покрытием она оказалась лицом к лицу с огромным ассортиментом животных из граненого стекла. Они сидели в стеклянных витринах, улыбаясь антропоморфными стеклянными улыбками, подмигивая в свете позднего утра. Она передвигалась по помещению на носочках, чувствуя, как по коже бегут мурашки, которые не имели ничего общего с декором. Это был запах. Антисептическое жжение. Восковой свечной расплав.

А под ним стойкий запах чего-то гнилого.

– Чей, ты сказал, это дом? – спросила она, осматривая картину на стене. Это была аккуратная картина в пастельных тонах, на которой были изображены три чешуйчатые наяды, загорающие в мелком озерце.

Ответ Колтона раздался с середины лестницы:

– Я не говорил, – сказал он. – Хватит бездельничать, у нас мало времени.

Наверху холл был застелен таким же ковром, а стены отделаны панелями из темного дерева, устаревшими на несколько десятилетий. Колтон провел ее мимо комнат с закрытыми дверьми, подбадривая наставлениями, произнесенными шепотом. За третьей дверью раздался одиночный стук. Отчетливо слышался скрежет ногтей по дереву.

– Что это было? – Делейн резко обернулась.

Колтон, казалось, ничего не заметил.

– Ты худший вор всех времен и народов. – Он ткнул ее пальцем в бок. – Иди к последней двери слева.

Она подумала, что, должно быть, ослышалась, когда в коридоре позади них раздалось хихиканье, низкое и задорное. Волоски поднялись у нее на шее. Оглянувшись на Колтона, она прошептала:

– Я больше никогда никуда с тобой не пойду.

– Ты это не серьезно. Сюда.

Он поторопил ее, уводя в широкий, хорошо освещенный кабинет. Помещение было скудно обставлено, за исключением двух выдающихся элементов. Один письменный стол стоял на месте перед широким эркером, в котором не было ничего, кроме одинокой колыбели Ньютона. В центре комнаты возвышался единственный белый постамент.

– На столе кое-какой предмет. – Колтон попятился назад, зависнув на пороге. – Я хочу, чтобы ты взяла его.

– И что ты собираешься делать? Стоять там, как Дракула? – Она хмуро посмотрела на него.

– Мне нельзя входить. – Это было признание, пусть и туманное. Признание, пусть и небольшое. В его глазах появилось что-то широко раскрытое и отчаянное. – Делейн, пожалуйста. Просто возьми это.

– Хорошо, – сказала она. – Хорошо, я иду. – Она осторожно ступала, под ее ногами скрипело старое твердое дерево. Опора стола была из цельного дуба, сверху увенчанная витриной из прозрачного стекла. Внутри витрины лежала подушка из мятого черного бархата.

И там, в центре, лежал один-единственный осколок кости. Она в замешательстве посмотрела на него.

– Что это?

Делейн ожидала, что ее встретит молчание. Вместо этого Колтон сделал еще одно неохотное признание:

– Ты написала слово на стене дома. Sequestrum.

При этом воспоминании ее пробрала дрожь.

– Что оно означает?

– Это разновидность некроза, – сказал он. – Современный латинский термин для обозначения куска мертвой кости, отделенной от чего-то живого.

– Мерзость. – Она придвинулась ближе, ее дыхание веером пронеслось над футляром. – И я думала, что коллекция стекла внизу была жуткой. Откуда эта кость взялась?

– Это моя.

Пораженная, она подняла на него глаза. Делейн увидела, что он проверяет свои часы, его палец отбивал такт, отсчитывая секунды.

– Давай поторопимся, – сказал он. – У нас мало времени.

Она осторожно подняла стекло с вершины опоры. Оно оказалось тяжелее, чем она ожидала, и Лейн чуть не уронила его. Отложив его в сторону, она обратила внимание на осколок кости. Он был длиной с мизинец и изогнут, как разделочный нож, а его кончик был достаточно острым, чтобы резать. Осколок раскололся, как дерево под топором.

Взгляд Колтона буравил ее, пока она отрывала кость от маленькой подушки. И тут же ощущение от нее отозвалось в ее коже веселым, призрачным пульсом. Она оглянулась на Колтона и увидела, что он тяжело дышит, а его глаза потемнели. Где-то в доме что-то начало топать ногами. Все быстрее и быстрее, звук был тоскливым и ликующим.

«Убирайся, – прозвучал в ее голове голос, громкий и близкий. – Убирайся сейчас же».

– Колтон?

Он моргнул, взгляд прояснился, дыхание выровнялось. Его глаза нашли ее.

– Пойдем, – сказал он.

Они были на полпути домой, деревья проносились мимо окон в прожилках темноты, когда Колтон наконец заговорил. Она сидела на пассажирском сиденье, сложив руки на коленях, с забавным осколком кости в раскрытой ладони. Он гудел в ее коже. Он гудел во всей ее душе.

– Оставь себе, – сказал Колтон, испугав ее.

– Что? Почему?

– Потому что я не могу, – объяснил он, – и кто-то должен забрать его. Кто-то, кому я могу доверять. Кто-то, кого я… – Его горло сжалось в комок. – Оставь себе, – повторил он.

Делейн смотрела на него через салон. Она подумала о ямочке на его ребре, о немыслимой расщелине вдоль изгиба его кости.

– Чей это был дом, Колтон?

Костяшки его пальцев побелели на рулевом колесе.

– Того, кто больше не контролирует меня.

38

– Тебе придется спросить меня об этом еще раз.

Голос Маккензи звучал из динамика телефона Делейн. Лейн сидела в спальне Колтона; стены были выкрашены в желтый цвет раннего утра. Из кухни доносился запах заварного кофе.

Сегодня был четверг, и в определенные дни, как она узнала, Колтон выходил на пробежку. Он уходил до солнца и возвращался через несколько часов весь в поту, неся на своих плечах бодрый октябрьский воздух. Он не отклонялся от курса.

За окном солнце едва начало выглядывать из-за горизонта. Он не вернется еще по крайней мере час.

– Возможно ли, – повторила Делейн, – чтобы кто-то осуществлял сверхъестественный контроль над кем-то другим?

– Сейчас слишком рано для подобного разговора, Лейн, – на другом конце телефона Маккензи говорила так, словно ее запихнули под подушку.

– Это важно.

– Я не знаю. Может быть, через гипноз? – Маккензи издала долгий, протяжный стон.

– Нет, – сказала Делейн. – Не гипноз. С помощью предмета.

– Что за предмет?

– Я не могу сказать. – Делейн посмотрела на серебряную табакерку, примостившуюся на краю одеяла Колтона. Она спрятала осколок кости внутри, скрыв его от глаз в мягком бархате.

– Ты не можешь сказать, – повторила Маккензи. – Лейни, я люблю тебя, но сейчас ты мне не очень нравишься.

– Прости. – Она упала обратно на кровать, широко раскинув руки. – Я не хотела тебя будить. Это неважно, я сама разберусь. Увидимся в классе?

В ответ раздалось бессвязное ворчание, и телефонная связь оборвалась. Перевернувшись на живот, Лейн потянулась к коробке. Она открыла ее и ткнула пальцем в осколок кости внутри. Мгновенно ощущение этого осколка пробрало ее. Оно задержалось на ее коже. Подняв его, она провела кончиком пальца по краю излома, конец был острым, как зуб. Телефон пискнул, и она поднесла его к себе, продолжая рассматривать осколок.

Сообщение было от Колтона:

«Что ты делаешь?»

У нее свело живот. Запихнув кость обратно в коробку, она захлопнула крышку.

«Ничего», – ответила она.

Затем, поскольку ее первый ответ был не совсем правдивым, она отправила сообщение:

«Ты чувствуешь это»?

Его ответ был мгновенным.

«Да».

Этот настойчивый трепет шептал в ее груди. Голос затих у нее в голове, а все ее мысли превратились в звук. Она уставилась на серебряную коробочку, мысли все метались и метались.

Наконец, она написала сообщение:

«Больно?»

Вновь телефон зазвонил, когда она уже одевалась на занятия, заправляя манжеты блузки в черный вязаный кардиган. Экран засветился, проскочив мимо суеты. Ответ Колтона был коротким. Всего два слова.

«Больше нет».

Делейн прошла половину пути на кухню, прежде чем поняла, что она не одна. Она почувствовала запах сигаретного дыма за несколько секунд до того, как увидела незваного гостя.

Над плитой работала вытяжка, высасывая воздух, и от этого звука у нее в голове стоял унылый гул. Окно было распахнуто настежь, и именно здесь стоял незнакомец, выпуская табачный дым через открытую щель. Замороженное октябрьское утро набросило на пол зябкие пальцы холода.

– Привет, красавица, – сказал он, и Лейн поняла, что видела его раньше в комнате Нейта в Чикаго. Дым вырывался из тонких губ, а нос был похож на красную луковицу. Он был плотным и нервным, глаза широко расставлены. – Я ищу Прайса.

– Его здесь нет.

– Я с удовольствием подожду. – Улыбка мужчины была такой же дерганой, как и все остальное тело. Она поставила клатч на стойку и направилась к кофеварке, стараясь казаться как можно более невозмутимой.

Она не спеша налила себе чашку. Незнакомец не спеша затягивался сигаретой. Та зашипела и затрещала между его пальцев.

Взяв кружку обеими руками, она повернулась лицом к мужчине у окна.

– Я Лейн, – сказала она.

– Я знаю, – ответил он с натянутой улыбкой.

– А вы?

– Марк. – Он стряхнул пепел со своей сигареты, позволив жирным серым хлопьям упасть в раковину. – Марк Микер.

Микер. Понимание прокралось сквозь нее.

– И вы являетесь частью этого?

– Частью чего?

– Клуба, – сказала она. – Прайс, Хейс, Шиллер и остальные.

– Это не клуб, – прошипел он, заметно раздражаясь. – Это группа скучающих маленьких мальчиков, которые думают, что они достаточно значимы, чтобы обрести бессмертие. Они нашли кого-то, кто поможет им в этом, и он нашел меня. Когда они переступают черту, я держу их в узде.

– Это то, что вы делали с Прайсом? Держали его в узде? – Она крепче сжала свою кружку.

Смех вырвался из него с хриплым хо-хо-хо.

– Это тебя расстраивает? Я испортил красивое лицо твоего парня? Прими мой совет: покончи с неприятностями и беги. Такие малышки, как ты, не должны играть с такими, как он.

– Что это значит? Малышки вроде меня? – Лейн охватило беспокойство. Холодный воздух из окна обдувал ее ноги, обтянутые чулками.

– Ты знаешь, – сказал он. – С мертвецами, ползающими у твоих ног.

Желудок Делейн перевернулся. Кровь отхлынула от кожи, оставив ее холодной.

– Ах. – Он отмахнулся от нее, раздавив в раковине узелок своей сигареты. – Я сказал слишком много. Всегда слишком много говорю. Сделай мне одолжение, ладно? Скажи Прайсу, что я заходил. – Его глаза вспыхнули от восторга. – И можешь добавить: Микер сказал, что он покойник.

Когда он направился к двери, Делейн последовала за ним.

– Не уходите, – сказала она, преграждая ему путь. – Сначала скажите, что вы имели в виду. О мертвецах, ползающих у моих ног.

Но что-то в его выражении лица изменилось от их близости. Он принюхался к ней, и между его бровями образовалась складка. Без предупреждения он протянул руку и схватил ее за запястье. Кружка выпала из ее рук и разбилась. Кофе мутными реками растекся по полу.

– Эй! – Она отпрянула назад, сердце забилось, но его хватка была как тиски. Они стояли ужасно близко на просторной кухне, сигаретный запах его дыхания жалил воздух между ними.

– Я чувствую от тебя запах, – сказал он.

– Что? – Волоски на ее шее встали дыбом.

– Срань господня. – Он издал низкий свист. – Ты, черт возьми, вся в нем.

Она сглотнула, ее горло сжалось.

– Что это значит?

Бессмертие.

– Микер. – Голос Колтона пронесся по кухне, как гром. Микер сразу же отбросил запястье Делейн. Колтон стоял в арке, пот струился по его одежде. Его челюсть была сжата, выражение лица не поддавалось прочтению. Он не смотрел на Делейн. Только на Микера, который начал всерьез разминать руки.

– А, приятель, – сказал Микер. – Ты дома. Выглядишь хорошо. Заживает отлично. Хотя для пробежки сегодня холодно.

Колтон молчал. Его взгляд был стеной, темной и смертоносной. Его грудь вздымалась и опускалась в такт дыханию. Микер моргнул, перестраиваясь, и бросился к двери, но Колтон преградил ему выход.

– Куда ты идешь?

Микер сделал слишком большой глоток воздуха.

– Домой, – сказал он. – Записал вчерашнюю игру. В холодильнике есть ледяное пиво и тарелка крылышек с моим именем.

Глаза Колтона метнулись к Делейн и в сторону.

– Я не могу позволить тебе передать это Апостолу.

Лицо Микера побледнело.

– Ты невероятен, Прайс, знаешь это? Ты же понимаешь, что она собой представляет, и позволяешь ей бродить вокруг, как будто это пустяк.

– Я с ней справляюсь.

– Справляешься? – Микер разразился смехом. – Здесь воняет, как в глубинах ада. У нее только сера из ушей не течет. Она не твоя, ты знаешь. Эта победа принадлежит всем нам. Если ты думаешь, что я не донесу эту маленькую новость до босса, то ты сумасшедший.

– Хватит болтать. – В челюсти Колтона дрогнул мускул.

– Безумец, – повторил Микер. – Я всегда это знал. Знаешь, что я сказал? Я сказал, дай ему достаточно веревки, и Прайс повесится сам. И посмотри на себя сейчас, эгоистичный засранец. – Он ткнул пальцем в сторону Делейн. – Эта девчонка – петля на твоей чертовой шее.

Протиснувшись вперед, он с силой пробил себе дорогу мимо Колтона.

– Надо было оставить ее в покое, Прайс. – Его крик разнесся по пустому дому. – Как только Апостол узнает об этом, он придет за своим созданием. Пройдет совсем немного времени, и твоя маленькая подружка окажется под землей, как и все остальные.

Произошло какое-то колебание. Доля паузы. Взгляд Колтона встретился со взглядом Делейн через прохладную кухню. Его дыхание стало зазубренным, а в глазах появились мутные пятна. Лейн видела, что он собирается сделать, все было написано на его лице, она понимала это так же хорошо, как свои собственные сердце и голову.

– Колтон…

Звук его имени вывел молодого человека из состояния покоя, и в тот же миг он зашевелился. Вышел из тенистой арки дверного проема. В фойе его ноги в кроссовках бесшумно ступали по кафелю. Делейн поплелась за ним, ее сердце замирало в горле, кожу пронизывал холод, не имеющий ничего общего с широко распахнутым окном.

– Колтон, – позвала она. Он не оглянулся. – Колтон, просто…

Он догнал Микера под люстрой, где дневной свет пробивался сквозь бесконечные хрустальные зерна. Он не пытался его вразумить, а лишь обхватил рукой горло Микера. Раздалось ворчание, ругательство. Сапоги зашаркали по кафелю. Оба сильно ударились о пол.

– Колтон!

Его имя вырвалось из ее уст. Он не смотрел. Он не остановился. Его руки сжались в кулаки, костяшки пальцев побелели, мышцы на руках напряглись. Зажатый в удушающем захвате, Микер задыхался. Толстые вены вздулись на его коже в виде сердитых, лопнувших сосудов. Каблуки его ботинок бешено стучали, скребя кафель, пытаясь найти цель там, где ее не было.

А потом все закончилось.

Через минуту, а может быть, через десять. Мгновение или час. Вопли стихли. Фойе снова погрузилось в тишину. Делейн застыла на пороге кухни, ее пульс замер внутри. На полу Колтон оттолкнул от себя Микера. Тело с грохотом упало в лужу преломленного света, руки были вытянуты вверх.

Тело.

Тело.

Уже не человек, а труп.

Ее колени подкосились. Она соскользнула вниз по полосатому пилястру, ударившись об пол. Звук, казалось, вернул Колтона в реальность. Он повернулся к ней, все еще сидящей под изломанными призмами солнечного света. Его руки лежали на коленях. Щеки раскраснелись, дыхание было неровным.

– Что ты сделал? – ее голос прорезал воздух между ними.

Он опустился на колени, пробираясь к ней, наполовину ползком по полу. Позади него лежало неподвижное тело. Тени дрожали от страха вдали, оскалив зубы.

– Делейн. – Он подошел достаточно близко, чтобы прижаться лбом к ее лбу. – Лейн? Посмотри на меня.

Она продолжала смотреть мимо него, туда, где лежало тело с открытыми глазами и разинутым ртом. Вопрос вырвался из нее во второй раз:

– Что ты сделал?

– Не надо… – Его пальцы дрожали на ее щеках. Прикосновение было ледяным. – Не смотри на него. Посмотри на меня.

Делейн посмотрела. Вопреки всем своим лучшим инстинктам, она посмотрела. Его дыхание пронеслось между ними. Он казался ей чужим, но лицо его было таким же. Настолько жестоко знакомым, что ей было больно смотреть на него.

«Он ничего не может с этим поделать, – прошелестел мягкий эонический голос в глубине ее головы. – Это то, что он есть. Его истинная природа. Куда бы он ни пошел, смерть следует за ним по пятам».

– Я должен был это сделать, – сказал Колтон и выпустил неровный вздох. – Я должен был. У меня не было другого выбора.

39

Делейн смотрела в зеркало. В отражении был призрак.

Выложенная плиткой ванная комната в доме ее семьи была тесной и захламленной: столешница завалена средствами для волос, наборами расчесок и косметикой, кофейная кружка набита зубными щетками, рядом тюбик зубной пасты, который ее отец так и не удосужился закрыть. В раковине валялись выброшенные кухонные ножницы.

Зеркало перед ней было широким овалом, рама из неотшлифованного дерева. Ее мать нарисовала по краю тонкую дорожку плюща, листья которого распускались изумрудными зелеными веерами.

Она закрыла и открыла глаза.

Призрак все еще был в отражении.

Яркие нефритовые глаза. Чистые и блестящие волосы. Бледное, осунувшееся лицо. Бессмертное.

– Скажи что-нибудь, – приказала она.

Ее отражение замолчало, когда она это сделала. Оно замирало, когда она замирала, двигалось, когда она двигалась. Это была Делейн, одетая в черную майку и джоггеры, на лодыжках красовались носки Колтона.

Ее волосы стали короткими, фиолетового цвета. Концы спадали чуть ниже подбородка в виде неровного боба. Она взяла ножницы в припадке, кромсая фиолетовые локоны, пока они не рассыпались по полу у ее ног. Как будто, изменив себя внешне, она могла убрать скрытые частички, которые вызывали у нее зуд.

Это было вчера. Или, может быть, позавчера.

Она не могла вспомнить. Она не спала.

Все дни, прошедшие с тех пор, как она сбежала из дома Колтона, она только и делала, что смотрела в глубины своего отражения и заставляла то, что было в ее костях, показать свое лицо. Трепетание в ее груди стало синонимом сердцебиения. Гул в ее голове стал пронзительным, громким и четким, как свист. Тени не приближались, не подходили.

– Скажи. Что-нибудь. – Она хлопнула рукой по гранитной столешнице, отчего шпильки рассыпались по коврику в ванной.

– Это прежде на тебя не действовало, – сказала Адья со своего места в пустой ванне. Она листала толстую кожаную книгу, страницы выбивались из нее. – Не могу представить, почему ты ожидаешь, что это сработает сейчас.

– Я не знаю, что еще можно сделать.

– Я тоже не знаю, но, по определению, безумие – это делать одно и то же снова и снова и ожидать другого результата. – Адья села немного прямее, ее лицо просветлело. – Мы можем вызвать дезинсекторов.

– У меня нет тараканов. – Делейн опустилась на крышку унитаза.

– Хорошо. Мы пока оставим эту идею. – Адья перелистнула страницу. – Как насчет католического священника? Во всех фильмах они всегда приходят и делают что-то с водой.

Делейн издала стон и опустила голову на руки. Где-то незаметно зазвонил телефон. Снова. Она проигнорировала его. Снова. Голос внутри нее молчал.

«Ты не хочешь со мной разговаривать? – Она ткнула себе пальцем в висок. – Я слышала тебя. Я знаю, что ты можешь говорить».

Снова тишина, только Адья швырнула очередную книгу в растущую кучу мусора. Делейн сползла на пол. Ее ушибленный копчик стукнулся о кафель, и она разразилась смехом, который показался совершенно диким. Ее желудок грыз сам себя, как голодный зимний волк, обгладывающий зубами кость.

На полу перед ней лежала серебряная табакерка, которую она взяла из дома Колтона. Она открыла ее и уставилась на кусочек кости внутри. Взяв кость в руки, она повертела ее, осматривая со всех сторон, не обращая внимания на то, почувствует ли ее Колтон. Она надеялась, что почувствует. Надеялась, что это заставит его вылезти из своей кожи так же, как она была близка к тому, чтобы вылезти из своей. У ее ног Петри лениво выгибал лапы восьмеркой и удовлетворенно мычал.

– Это жутковато, – сказала Адья, сложив руки на краю ванны. – Как, по-твоему, он ее вытащил?

– Я не знаю.

– Может, у него была какая-то операция и он попросил оставить ее после. У меня есть подруга, которая хранила свой аппендикс в банке после аппендэктомии.

– Мерзость.

– Ты буквально держишь в руках вырезанный кусок ассистента нашего преподавателя, – сказала Адья, положив подбородок на предплечье. – Ты не имеешь права судить.

Делейн не ответила. Она лишь провела пальцем по внешнему изгибу, где кость была гладкой и белой, как ракушка. Она вдавила ее в кончик большого пальца, достаточно сильно, чтобы проткнуть кожу.

«Если бы мы вырезали часть тебя, что, по-твоему, вышло бы?» – голос прозвучал в ее голове как колокол. Она сунула кость в карман и вскочила на ноги, чуть не заработав от Петри когтем по лодыжке.

– Я уже несколько часов с тобой разговариваю, – огрызнулась она.

– Со мной? – Адья мгновение выглядела оскорбленной. Затем, осознав это, она опустилась обратно в ванну. – Не со мной. Поняла.

Глубоко в голове Делейн голос сказал: «Я не игрушка». – А кто же ты тогда?

«Сегодня я Делейн Майерс-Петров».

Внизу раздался звонок в дверь.

– Как ты думаешь, кто это? – нахмурилась Адья, подхватил Петри на руки.

– Я не знаю. – Сердце Делейн было молотом, а ребра – наковальней. Мелодия звонка отдавалась в ней. – Я сейчас вернусь.

Выйдя в узкий холл, она, спотыкаясь, спустилась по ступенькам. Лейн осознавала, насколько дико выглядит – дико и напряженно. В дверь позвонили во второй раз. Третий. Четвертый.

Она распахнула дверь и увидела Колтона, стоявшего на крыльце с сумкой для одежды, перекинутой через плечо, с пальцем, готовым снова нажать на кнопку. Он пристально смотрел на нее, его зрачки были расширены, а кончики ушей ярко-розового цвета. В ее кармане осколок упирался в бедро, как якорь. Он открыл рот, чтобы заговорить, и она тут же захлопнула дверь у него перед носом.

– Делейн. – Его кулак ударил по дереву. – Делейн, открой дверь.

– Меня нет дома.

– Ты… – Его рука врезалась в раму и осталась там, уже тише он добавил: – Пожалуйста, просто открой дверь.

Она приоткрыла ее – ровно настолько, чтобы увидеть его лицо. Сквозь щель проникал холод, и его чувство облегчения образовалось между ними в виде морозного прозрачного дыхания.

– Ты постриглась, – сказал он.

– Откуда ты знаешь, где я живу?

Он еще раз выдохнул, серость рассыпалась между ними, и Колтон сунул руку в карман пиджака. Его пальцы нащупали край маленькой голубой коробочки, перевязанной ленточкой, и он опустил руку.

Он не ответил на ее вопрос. Вместо этого он пристально посмотрел на нее и спросил:

– Ты боишься меня?

– Нет, – ответила она, хотя это было не совсем правдой.

– Тогда злишься.

– Нет, – снова сказала она, хотя это тоже было не совсем правдой.

– Ну, мне не жаль, – сказал он. – Я не сожалею о том, что произошло. Ты не представляешь, что было бы если бы Апостол узнал, что тебе удалось сделать.

Удалось, сказал он. Как будто она так и задумала. Как будто она открыла рот и проглотила эту трепещущую, коварную сущность, как сироп от кашля. Смех, вырвавшийся у нее, был полубезумным. С низко нависшей ветки тополя взлетел кардинал и пронесся по небу в яростном красном мареве.

Когда она перестала смеяться, он хмуро посмотрел на карман ее брюк. Осколок выгибался вверх, как клык. Делейн задумалась, чувствует ли он это – скольжение кости, похожее на призрачную щекотку отрезанной конечности. Пустая боль там, где должна была быть его часть. Она старалась не обращать внимания на заметные изменения в его дыхании. То, как он оперся рукой о перила.

– Мне все равно, – сказала она. – Мне плевать на твоего таинственного Апостола, на твой тайный клуб, на твою стену имен. Внутри меня что-то есть, Колтон.

Его лицо сжалось в гримасу.

– Я знаю это, – сказал он. – Ты думаешь, я этого не знаю?

– Оно говорит со мной. Оно крадет у меня вещи. Оно грызет меня. И это твоя вина.

Колтон замешкался на самую малую долю секунды. Затем, шаркнув ботинком по усыпанному листьями приветственному коврику, сказал:

– Мне кажется, сейчас не самое подходящее время напоминать тебе, что я был категорически против поездки в Чикаго.

На этот раз, когда Делейн захлопнула дверь, она придавила его ногу. Он поморщился, снял сумку с плеча и просунул ее в щель.

– Подожди, – сказал он. – Это для тебя.

Лейн насторожилась. Она чувствовала себя жесткой, словно очень тщательно выполняла все движения: говорила, моргала, дышала. Как будто, если бы она остановилась, ее тело продолжало бы жить без нее.

– Что это?

– Платье, – сказал он, – а не гадюка. Так что можешь не смотреть на него так, будто оно готовится тебя укусить.

– Для чего оно?

– Для прогулки. Типа того. – Он отпустил сумку с одеждой. – Ты так быстро ушла в тот день. Я даже не успел поговорить с тобой.

– Ты убил человека, Колтон, – нахмурилась она.

Его нога по-прежнему была решительно зажата в двери. Он выглядел, как ей показалось, очень усталым.

– Я знаю, – сказал он. – Я был там.

– Боже. – Она сильнее вдавила дверь в его ногу. Но все осталось без изменений. – Это не шутка.

– Я не шучу, – сказал он, в его голосе появилось что-то жалобное. Сумка с одеждой висела между ними вялая и темная. Она вспомнила, как он дрожал, как ползал по полу на коленях.

«Я выбрался из ада ради тебя», – сказал он той ночью. Все это время она думала, что это метафора. Теперь, когда осколок кости вонзился ей в бедро, она не была в этом уверена.

Внутри нее бушевало что-то болезненное и безымянное. Что-то, чего она не понимала. Что-то такое, что она не готова была понять. После того, как она вернулась домой от Колтона в тот день – борясь со слезами в автобусе, мчась по обледеневшему тротуару, – она закрылась в ванной на втором этаже, и ее рвало до тех пор, пока внутри не осталось ничего, кроме воздуха.

Воздуха и этого вечного трепета. Призрачного мотылька.

Щебетание чего-то странного по ее костям.

– Делейн, – сказал он, пытаясь освободить ногу. – Пожалуйста, просто возьми платье.

Она поняла, чем оно было. Предложение мира, смехотворное перед лицом всего, что произошло. Что-то дорогое за что-то непростительное.

Лейн внимательно рассматривала пакет еще несколько секунд, прежде чем выхватить его через щель. Пакет зашелестел, как будто протестуя против смены рук. Как будто он знал, что его передают кому-то, кто не может себе этого позволить.

– Что в коробке?

Он проследил за ее взглядом до маленького синего квадратика в его кармане. Лента завилась в радужную спираль.

– Ничего, – сказал он слишком быстро, чтобы можно было поверить. Затем добавил: – Ничего важного.

– Хорошо.

Снова тишина. Ни один из них не двинулся с места. Она стояла, дрожа, в дверном проеме и смотрела на него. Он смотрел в ответ, его пульс бился в области горла. Солнце пробивалось сквозь облака, пронзая их новоноябрьской белизной, превращая заваленное листьями крыльцо в печь. Между ними три однобоких Джек-о’лантерна[3] ухмылялись из зияющих, мясистых пастей, их глаза были искусаны белками и выглядели странно.

– Мы проводили исследования в течение нескольких дней, – сказал он. – Мы не нашли ничего полезного. Пришло время для плана Б.

– Это платье – часть плана Б?

– Да. Во всяком случае, это его начало. – Он застегивал пальто, поглядывая на часы. Она никогда не видела его таким беспокойным. – Ты зайдешь ко мне вечером? Около семи?

– Зачем?

– Я скажу тебе, когда ты придешь. – Он пожал плечами.

– Не знаю, – сказала она. – Я думаю, это плохая идея.

– Почему? – в его голосе не было злости, только любопытство, и она не могла отказать ему в правде.

– Потому что, – сказала она, – каждый раз, когда я подхожу к тебе слишком близко, все начинает рушиться.

– Не все. – Он пожал плечами.

– Боже, Колтон. Оглянись вокруг. Из-за тебя меня угрожают исключить из Годбоула. Из-за тебя человек умер. Из-за тебя во мне что-то живет. Ты сказал мне однажды, что все, что ты сделаешь, это причинишь мне боль. Я должна была послушаться.

– Хорошо. – Он не придумал умного ответа, не давил и не уговаривал, не засыпал ее банальностями. Только смотрел с тихим разочарованием, горло сжалось в тугой ком. – Хорошо, – повторил он. Спустился по ступенькам, держась одной рукой за перила. Уходил без боя. – Я понял. Я оставлю тебя в покое.

Он был уже на полпути, когда она окликнула его, с замиранием сердца.

– Я сказала, что должна была послушаться, – сказала она. – Я не говорила, что послушаюсь. Я буду там в семь. Давай попробуем план Б.

40

Делейн стояла возле дома Колтона Прайса в черном берете и бежевом пальто, крепко сжимая лацканы из-за холода. Уже наступили сумерки, и небо пылало закатом, горизонт Бостона освещался красными лучами солнца. Один за другим начали зажигаться фонари, мерцая золотыми нитями на ветвях.

Она была здесь почти десять минут.

Ее ноги уже теряли чувствительность. Кончики пальцев онемели. Платье было коктейльной длины – идеальное для светского раута, соответствующее слишком дорогому пальто, подаренному ей Колтоном, но менее подходящее для безделья на пути резкого ноябрьского ветра. Холод пробирал ее нейлоновые колготки с непрекращающейся силой. Она не чувствовала себя обновившейся. Скорее чем-то переделанным. Делейн чувствовала только холод.

Дверь распахнулась в тот самый момент, когда она подняла кулак, чтобы постучать. Колтон стоял на пороге в костюме-тройке и пальто, его челюсть была крепко сжата, каждый дюйм костюма был безупречно подогнан.

– Я потерял терпение, – сказал он, наматывая шарф на шею. – Если ты не намерена набраться смелости и постучать, мы можем закончить наш вечер.

– О. – Она возилась с обрезанными кончиками своего боба, не привыкшая к такой длине. – Извини.

– По крайней мере, ты не опоздала. – Он спустился по ступенькам и вышел на улицу. – Я подсчитал, что у тебя будет достаточно времени для того, чтобы передумать и убежать.

Она встала в один ряд с ним, стуча каблуками.

– Я не планировала.

– Пока нет, но, может быть, потом. – Он одарил ее мрачной полуулыбкой и поманил за собой по задней улочке между своим и соседним домом. Улица здесь была узкой и сужающейся, пустой, за исключением ряда усталых мусорных бочек и недавно опустошенного мусорного контейнера. – После тебя.

Она смотрела вниз по неосвещенной дорожке, ее каблуки шатко балансировали на булыжниках, осколок кости впился в ногу в том месте, где она его засунула.

– Здесь?

Рядом с ней Колтон был нехарактерно взволнован.

– Где еще?

– Это пустой переулок.

– Что делает его идеальным местом для незаметного шага через небо. – Он проигнорировал шок на ее лице и посмотрел на часы. – Давай начнем. Я не могу ждать очередного морального кризиса, по крайней мере, три минуты.

Положив руку ей на поясницу, он повел ее в глубь продуваемой всеми ветрами аллеи. Мимо проехала машина, ненадолго осветив покрытые копотью кирпичи. В темноте мелькнула серебристая вспышка. Делейн отпрянула от него, ее зрение заволокло мутной пеленой.

– Я ничего не слышу. Мы не на лей-линии.

– Это верно, – сказал он. Он сжимал кулак, словно разминал руку после судороги.

– Я думала, это просто слухи. О том, что ты можешь открывать двери голыми руками.

Его черты были неясны под неуловимой синевой недавно наступившей ночи. Она уловила уголки язвительной улыбки, когда он сказал:

– У каждого из нас есть свои таланты.

– И ты можешь взять меня с собой?

– Могу. – Он стоял от нее дальше, чем обычно. Взгляд был темным, как у Эребуса[4]. – Но есть одна оговорка. Пройти через две ранее открытые двери и создание совершенно новой пары дверей – это совершенно разные вещи.

– Как это?

– У Ронсона путь уже открыт для вас. Вы проходите прямо через два смежных порога. Легко войти, легко выйти. – Он сжал ладони вместе. – Ты понимаешь?

– Немного, – нахмурилась она.

– Сегодня все по-другому. Нам нужно будет пройти через пространство между дверями. – Он развел руки в стороны, оставив между ладонями широкий темный промежуток. – Это будет отличаться от того, к чему ты привыкла.

– Хорошо. – Она старалась не показывать свою нервозность. – Ты делал это раньше? Брал с собой кого-то, я имею в виду.

– Да, – признался он. Брови Колтона сошлись.

– О. – Она закусила нижнюю губу. – Это больно?

– Чертовски. – По его лицу пробежала беззлобная ухмылка.

– Ну, отлично. – Невозмутимая, она возилась с ремешками своей сумочки. – Давай поскорее сделаем это.

Колтон еще мгновение рассматривал Лейн, его глаза были непостижимыми в сгущающейся темноте. Наконец, он протянул обе руки. Его пальцы лежали ровно, на раскрытых ладонях сверкали две серебряные точки. Только через секунду она поняла, что это пятаки.

– Мне от тебя нужны две вещи, – сказал он. – Во-первых, что бы ни случилось, монеты не должны упасть. Пока мы не пройдем весь путь.

– Хорошо. – Медленно Делейн положила свои руки поверх его. Она почувствовала холод монет на ладонях. Руки Колтона были еще холоднее. В его выражении лица было что-то странное, что-то безымянное в темноте его взгляда. – Что второе?

– У тебя может возникнуть соблазн оглядеться. Не делай этого. Смотри только на меня.

– Хорошо, – сказала она снова.

– Только на меня, Делейн.

– Я слышала тебя. Я не буду смотреть по сторонам.

– Хорошо. – Он опустил подбородок. За его плечом был кирпич и темнота. Она не чувствовала даже гула открытого неба. В ней ничего не дрожало. Ничего не дребезжало, ничего не ныло. Голос в ее голове был тихим. Равномерно, словно объясняя, как парковаться, Колтон сказал: – Я собираюсь сделать шаг вперед. Затем потяну тебя за собой.

Он согнул локти и нежно притянул ее к себе. Крепко сжав ладони, они слились воедино, как любовники на танцполе. Сначала не было ничего. Только далекий гудок клаксона, приглушенный шум городского транспорта, далекое ворчание сирены.

А потом она услышала его. Гул в ее костях.

Мягкое стаккато. Дерганье, словно она была нанизана на марионетку. Лицо Колтона стало белым, как у призрака, а его черты – стальными. Воздух вокруг них стал тонким, как пергамент, и он сделал один шаг назад. Уголком глаза она увидела вспышку, стремительное движение, словно что-то бежало к ней.

– Не отпускай, – приказал Колтон. – Не отворачивайся.

– Хорошо, – прошептала она. – Я поняла.

Он снова шагнул и потянул ее за собой, погружая в холод, как лед. Тысяча ощущений разом ворвались в нее. Воздух вокруг них гудел, но на этот раз звук был чистым. На этот раз ее голова была полна стонов. Ее имя произносилось как заклинание. Оно доносилось до нее урывками и криками. В хрипах и шепотах.

«Делейн. Делейн. Ты здесь, с нами, Делейн».

Пальцы рвали ее пальто, кожу. Колтон сильно прижал ее к своей груди – настолько сильно, что у нее перехватило дыхание.

– Посмотри на меня, – выдавил он из себя.

– Я смотрю. – Ее голос оборвался стоном, раздавшимся в голове и вне ее, разрывом ощущений в руках и ногах. Что-то сгустилось в воздухе рядом с ее лицом, что-то чернильно-темное, скелетное и состоящее из одних вздохов.

«Malum navis, – прошептало оно ей на ухо. – Посмотри на нас, Делейн».

Оно снова надвинулось на нее, на этот раз с другой стороны. Она скорее почувствовала, чем увидела, широкий оскал челюсти, впадины двух пустых глаз. Это застало ее врасплох, и она повернулась, чуть-чуть, совсем чуть-чуть, нарушив зрительный контакт. Где-то вдалеке, далеко под непрекращающимся ропотом, она услышала, как Колтон выкрикнул ее имя.

«Вот, Делейн Майерс-Петров. Посмотри нам в глаза. Мы ждали, ждали, ждали».

«Ждали, когда ты увидишь».

Пальцы Колтона сомкнулись вокруг ее запястий, и он притянул Лейн к себе. Пятаки впились в ладони, когда он прижался своими губами к ее. Поцелуй был неожиданным, стремительным и испепеляющим. В нем не было ничего сладкого. Ничего мягкого. Только столкновение ртов, скрежет зубов. Они столкнулись так, как всегда сталкивались: словно собирались на войну, и что-то в Делейн сжалось от осознания этого. Она закрыла глаза, чтобы не видеть скелетных призраков, и Колтон вновь поцеловал ее. Его дыхание скользило по ее языку, словно от боли.

А потом наступила тишина. Тишина и снег.

Как будто весь мир погас и они остались одни. Земля под ней превратилась в камень, воздух стал по-зимнему хрустящим. Она почувствовала мягкий шквал, быстро тающие хлопья на жаре ее щек.

Монеты беззвучно упали на землю, а ее руки добрались до лацканов Колтона. Она крепко держалась за него, как на привязи, с побелевшими костяшками пальцев и дрожью. Снег падал и падал, а поцелуй оставался непрерывным. Он становился все глубже, медленнее и настойчивее. Его прикосновения добирались до ее лица и замирали там, легкой бабочкой на фоне пламени на ее коже. Когда они, наконец, оторвались друг от друга, пространство между ними осталось залитым серым светом, а их дыхание стало хрустальным от холода.

– Я говорил тебе не отворачиваться. – Его голос прозвучал как наждак.

– И я не отвернулась.

Колтон заправил короткую прядь белых волос ей за ухо. Он не стал задерживаться.

– Ты собиралась.

В этот момент она вдруг отчаянно захотела выйти из-под его тени. Быть вне досягаемости его ласк. Подальше от биения его сердца, ощутимо бьющегося во впадине горла. Закрыв глаза, она сделала несколько глубоких вздохов.

– Что это были за штуки?

– Это то, что ты слышишь. – Его глаза были черными, как бездна. – Когда тени говорят с тобой. Когда ты слышишь этот гул в своей голове. Это все то же самое, только не приглушенное.

– Так те лица, они были…

– Призраки, – закончил за нее Колтон. – Тени. Духи. Ты можешь называть их, от этого они не появятся. Они и так здесь.

Она отпрянула назад и огляделась вокруг, вглядываясь в темноту. Тьму, которая была ее другом.

Темнота, которую она несла домой в своих руках, крепко обхватив, как порхающего мотылька цыганки. Темнота, которой она боялась поздно ночью, когда не переставала вглядываться в нее.

«Чудаковатая подруга Маккензи, – называла ее Хейли. – Та, что разговаривает с мертвецами».

Ужас пронесся по ее венам. На ее глазах рот Колтона сжался.

– Не смотри на меня так. Ты знала, кто они такие.

– Я не знала.

– Ты знала, – сказал он. – Глубоко внутри. Или ты думала, что Шиллер был единственным?

У нее перехватило дыхание, как будто она пробежала милю на полной скорости. Ей хотелось, чтобы Колтон смотрел куда-нибудь еще, а не на нее, в его взгляде все еще плавали остатки их поцелуя. Его воротник торчал, кудри покрылись снегом. Он выглядел как нечто мрачное и нечестивое, освещенное фонарями на улице.

– Почему я?

– Мы должны сделать это прямо сейчас? У нас сегодня все по расписанию. Я не хочу опоздать, – сказал он, нахмурив брови.

– Колтон. – Его имя вырвалось из нее, как удар хлыста. – Почему я?

Засунув руки в карманы, он смотрел на нее сквозь боковые порывы ветра.

– Мертвые существа тяготеют к промежуточным пространствам, – сказал он. – Они любят собираться в этих промежутках. Между светом и тьмой, между мирами, между полуночами. – Он заколебался, а затем добавил: – Между тишиной и звуком.

Она была девушкой тишины – маленькая стеклянная Делейн, зажатая между тишиной и гулом, как полупрозрачный мотылек, порхающий в паутине шелковых нитей. Всего один щелчок от тишины. Всего одна кнопка от звука. Весь ее мир был лиминальным пространством. Там, где она всегда считала себя бесконечно, безумно одинокой.

В голове у нее был невозможный клубок. Она вгляделась в снежную темноту переулка. В кои-то веки тени бездействовали. Они не метались у ее ног, не цеплялись за лодыжки, не щипались и не подглядывали.

«Они держатся в стороне, – пробирал ее до костей этот проклятый голос. – Я им здесь не нравлюсь. Они хотят, чтобы я ушел и оставил тебя в покое».

– Я бы хотела, чтобы ты ушел, – вслух сказала Делейн.

Колтон перевел взгляд на нее. Он заговорил, но звук был потерян для нее – приглушенный падающим снегом, выхваченный грозным присутствием, пустившим корни по ее ребрам.

«Я еще не готов уйти, Делейн Майерс-Петров. Я должен довести дело до конца. И ты – единственное смертное существо, которое выдержало мой вес, не сломавшись».

Ей хотелось кричать. Хотелось вырвать когтями то старое, несговорчивое существо, которым оно было, вырвать его скальпелем и оставить дрожать в мерзлой земле. Она часами стояла перед зеркалом, приказывая ему заговорить, и теперь, когда оно заговорило, ей хотелось, чтобы оно замолчало. Обняв себя руками, она моргнула, сдерживая дикий прилив слез.

– Скажи мне, что это такое, – сказала она. – Эта штука внутри меня.

– У этого нет имени, – сказал Колтон. – Ни на одном из известных языков.

– Это что-то мертвое?

«Смерть не может… коснуться меня», – голос прозвучал в ней с явным презрением.

– Я не спрашивала тебя, – огрызнулась она. – Я спросила его.

Колтон выглядел так, словно она ударила его, и чувство вины прочертило линии на его лице.

– На чем мы остановились? – Она закрыла глаза. Открыла их снова. Делейн не была уверена, что хочет знать. – Только что, в пространстве между мирами. Где это было?

– Еще одно лиминальное пространство. – Колтон не шелохнулся, когда говорил это. Не моргнул, не дернулся. – Каждая зеркальная плоскость в каждом зеркальном мире пересекается по одной и той же линии.

– И что это за линия? – Ветер пронизывал их насквозь, и Делейн подавила дрожь.

– Дорога через чистилище, – сказал Колтон. – Мы с тобой только что пересекли ад.

41

Такси проехало почти шесть кварталов, прежде чем Лейн снова заговорила.

– Почему ты мне не сказал?

Она смотрела в окно. Город проносился мимо в полосах света. Мозаика из желтого, красного и зеленого снега. Колтон все еще чувствовал ее вкус на своем языке. Он никогда не сможет избавиться от воспоминаний о ее губах.

– Я говорю тебе сейчас, – сказал он так тихо, как только мог. Таксист уже успел бросить несколько косых взглядов в зеркало заднего вида на их молчаливое уединение. Колтон был уверен, что выглядел тут как придурок, когда в глазах Лейн стояли слезы.

Рядом с ним берет Лейн все еще украшали полурастаявшие хлопья снега. С ее белыми, обрезанными волосами она была похожа на какую-то дикую зимнюю королеву. Ему хотелось подхватить ее на руки и снова поцеловать. Он ощущал присутствие осколков на ее лице, царапин и слепящего блеска. Это выводило его из себя.

– Позволь мне поставить этот вопрос по-другому, – сказала она, изучая его. – Почему сейчас, а не раньше?

Он оперся левым локтем о спинку сиденья.

– Я не мог, – сказал он так бесстрастно, как только мог. – Раньше.

– Из-за твоего таинственного Апостола.

Этот адский скрежет костей был похож на скрип гвоздей по шиферу.

– Да, – ответил он, стиснув зубы.

– Из-за осколка кости.

Снежная ночь проносилась за окном в пятнистых всполохах. Он отрегулировал свое кресло и изо всех сил старался не выглядеть как человек, скелет которого в данный момент пытается вылезти из его тела.

– Да, – сказал он снова.

– И как именно это работает?

– Не думаю, что мне удобно вести этот разговор на заднем сиденье такси. – Он посмотрел на часы.

– Есть ли время, когда тебе было бы удобно говорить об этом?

– Я не знаю, – сказал он. – Мне надо будет проверить мой календарь.

Ее глаза вспыхнули неистовым огнем.

– Прайс, клянусь Богом. – Ее ладонь упала на колени, и она вздрогнула, как будто раздумывая, не дать ли ему пощечину. – Пожалуйста, не будь сейчас таким.

– А кем еще ты хотела бы, чтобы я был? – Он возился с пуговицей на пальто.

Она издала стон, который, как ему показалось, был излишне театральным. Надувшись, она отвернулась к окну. Таксист бросил на них еще один проницательный взгляд в зеркало заднего вида, когда он завернул за угол, пробираясь по скользким перекресткам и выезжая из них.

– Не знаю, зачем я вообще заморачиваюсь, – услышал Колтон ее бормотание, и он не был уверен, говорит ли она сама с собой или отвечает на голос внутри себя.

Он расскажет ей все, со временем. Об Апостоле. О Приоре. О Лиаме. О клятве, которую они все дали, о тонкой черте ада, которую они нашли на окраине Чикаго. О девятилетнем Колтоне, который пробился через замерзший Коцит, чтобы лечь к ее ногам. Его тянуло к ней, тянуло так, как тянет к ней любое другое мертвое, дрожащее существо.

Королева зимы.

Королева кладбища.

Апостол съел бы ее живьем, если бы узнал, что ей удалось сделать. Он бы вскрыл ее, как маленькую оловянную игрушку. Куклу, под кожей которой теплится инкуб. И вот Колтон закопал тело Микера глубоко в лесу. Его вырвало от завтрака, колени вцепились в узловатые корни древнего вяза, руки были мозолистыми от многочасового разгребания земли, затвердевшей от мороза. Такси совершило очередной поворот, резко въехав в ослепительные ноябрьские огни Ньюбери-стрит. С визгом тормозов водитель съехал на обочину, где парковка запрещена. Несколько машин сигналили, объезжая их, шины оставляли черные провалы на медленно налипающем снегу. Таксист обернулся, чтобы посмотреть на них. Его голос был густым, с саугусским говором.

– Здесь подойдет?

– Отлично, – сказал Колтон, наклоняясь вперед, чтобы дать чаевые. – Большое спасибо.

Он выскользнул на снег и трусцой перебежал на другую сторону, чтобы открыть дверь. Лейн вспыхнула от ярости, сжимая ремешок своей сумочки, как будто это был щит. Она не смотрела на него. Ни когда пробиралась через грязную кучу снега вдоль обочины. Ни когда она чуть не потеряла равновесие на старой кирпичной мостовой. Колтон зашагал рядом с ней, протягивая руку. Она отказалась, и этот отказ пронзил его душу, словно девушка дала ему пощечину.

Галерея располагалась на третьем этаже старого кирпичного здания, выкрашенного побеленным раствором. Между кафе-бистро и магазином комиссионных товаров. Двойные двери были массивными, из тяжелого дуба. Петли скрипнули, когда Колтон открыл правую дверь. Отойдя в сторону, он широко распахнул ее, чтобы Лейн могла пройти. Она холодно посмотрела на него, как будто он предлагал крысу.

– После вас, – сказал он.

Она прошла мимо него и открыла дверь слева. Шумное цоканье каблуков последовало за ней в освещенное фойе. Отрезанный осколок многократно ударялся о нее, пока она шла, что у него кровь стучала в ушах.

Он догнал ее у лифта, где она молча и возмущенно пыталась снять пальто. Без слов он помог ей снять его. Она отпрянула от него в сердитом пируэте. Словно он был Мидасом, а его прикосновение – позолоченным ядом. Одна лодыжка шаталась на кафеле, когда она пыталась поправить тонкий ремешок сумки.

Он был благодарен ей за то, что она на мгновение отвлеклась, осознавая, что смотрит на него.

Она стояла перед ним в приталенном платье из черного бархата, с длинными рукавами, подол которого прерывался едва заметным разрезом вдоль левого бедра. Он накинул ее пальто на руку и прочистил горло так тихо, как только умел. Звук рикошетом разнесся по фойе, как выстрел.

– Это не то платье, которое я тебе подарил.

– О? – Она опустила взгляд на себя, словно только что заметила это, провела руками по плоскому животу, бархатистому выступу бедер. – Полагаю, что нет, – сказала она пренебрежительным тоном.

Двери лифта открылись, и она повернулась на каблуках, войдя в него без оглядки. Он не знал, что заставило его сорваться – непрекращающийся скрежет осколка об ее кожу или ее незаслуженная ярость, – но к тому времени, когда двери за ним закрылись, стук сердца в груди лишил его способности здраво мыслить.

Перед ним в широком ржавом зеркале стояла Лейн. Ее клатч балансировал на плоских перилах. Внимание девушки было сосредоточено на том, чтобы заново нанести помаду глубокого сиреневого цвета.

Не раздумывая, он нажал на аварийную кнопку. Лифт издал тошнотворный кряк, а затем остановился. Над головой зажглась аварийная лампочка. Мгновенно маленькое пространство залило красным, как кровь, светом. Лейн лишь на мгновение подняла взгляд, прежде чем продолжить свое занятие.

– Не надо так драматизировать, Прайс. – В ее голосе чувствовалось колебание, едва уловимое для тех, кто не провел всю жизнь, делая вид, что не знает ее. Она тщательно подкрасила губы. – Я посмотрела на платье, которое ты принес. Они вполне похожи. – Конечно, нашлись слова, которые он мог бы здесь сказать, настоящие, осознанные, умные слова. Но все, о чем он мог думать, – это безумное скольжение бархата по ее телу. Он был в нескольких секундах от того, чтобы взорваться. Подойдя к ней сзади, он бросил ее пальто на пол и уперся руками в перила по обе стороны от ее бедер. Прижал ее к стеклу.

– Прошу прощения? – Ее глаза метнулись к его отражению.

Раздался сигнал экстренного вызова. Он не двигался.

– Скажи мне, почему ты так сердишься на меня.

– Я не сержусь.

– Нет, ты злишься. Даже не можешь смотреть на меня. – Он тяжело сглотнул. – Это потому, что я сказал тебе слишком много, или потому, что я сказал тебе недостаточно?

– Это потому, что ты непостижим. – Ее дыхание оставляло следы на стекле. – И я не могу понять, почему ты не позволяешь мне увидеть тебя без маски.

Его грудь болела. Медленно он провел пальцами по руке Делейн. У нее перехватило дыхание. Он почувствовал, как кончики его пальцев скользнули по бледному выступу ключицы. И сомкнулись вокруг ее горла. Ее подбородок выгнулся дугой вверх по его требованию.

– Посмотри на меня, – сказал он. – Нет никакой маски.

В зеркале глаза цвета кипариса встретились с его глазами. Ее взгляд был темным и приглашающим. Боже, как ему хотелось принять ее приглашение. Напротив зеркала. Бархат, облегающий ее талию. Толпа людей, ожидающих в стороне. Мертвые приближаются.

Вместо этого он сказал:

– Я знаю, что ты принесла его с собой.

– Что принесла? – Ее фокус не ослабевал.

– Не играй со мной. Я просил тебя хранить его в безопасном месте.

– Где безопаснее, чем со мной? – спросила она, округлив большие глаза.

Понимание превратило его внутренности в дым.

– Где он? В твоем платье?

– В колготках, – призналась она. – У моего платья нет карманов.

– Господи, – вырвалось у него с трудом, как будто он медленно начинал тонуть. – Вытащи его.

– Зачем? Тебя это беспокоит?

– Да, – выдавил он из себя. – Это сводит меня с ума. Убери его.

Она не убрала. Вместо этого Делейн одарила его взглядом, тяжелым и прелестным в кроваво-красном свете.

– Это ты был в воде в тот день на Уолденском пруду. – Она была как собака с костью, ее решимость была незыблема. – Я знаю, что это был ты. Я просто не знаю, почему ты не хочешь это признать.

– Делейн…

– Признай это.

Его кровь стучала в ушах. Он не смог бы отказать ей в правде, даже если бы попытался.

– Это я был в воде.

– Я знала это, – прошептала она, торжествуя. – Я знала это.

Его единственным ответом было наклониться и прижаться губами к тому месту, где ее шея встречалась с плечом. Все остальное, что она могла бы сказать ему, растаяло на ее губах в едином порыве. Они двигались вместе с недозволенной медлительностью, никто из них не хотел этого делать, украденный момент ускользал от них, как вода.

– Делейн. – Ее кожа задрожала под его дыханием. – Убери это.

– Почему?

– Я не могу этого выносить.

– Значит, достань его сам, – сказала она.

Ее слова были приказом. Сердце Колтона забилось, как отбойный молоток. Повинуясь, он сгреб бархатную ткань вокруг ее талии. Когда он провел ладонью по твердому гребню ее бедра, стон прозвучал снова, ровный и низкий. Он, как всегда, остро ощущал ускользающее время. Оно двигалось слишком быстро, чтобы он мог за ним угнаться. Колтон чувствовал, как внутри него все обостряется – понимание того, что это была самая интимная близость с ней в его жизни. И понимание того, что этого никогда не будет достаточно.

Он нащупал верх ее колготок с высокой талией, плотно прилегающий к ее торсу. Медленно, неуверенно, он просунул пальцы под нейлон. Скользнул рукой по ее бедру. Ее ладони уперлись в зеркало, жар кожи оставил полосы на стекле.

Его рука сомкнулась вокруг осколка, и она сделала маленький, слабый вдох. От этого звука у него помутилось в голове. Это пьянило его. Вытащив его, он осторожно вернул ее платье на место. В груди у него все сжалось. Его руки дрожали от желания.

– Колтон.

Его имя вырвалось у нее, как мольба. Колтон хотел сказать ей, что он последний человек, который должен нести бремя благословения. В нем не было ничего, кроме смерти. Но потом она убрала разбитый осколок в сумку, и момент закончился, невозможное, сводящее с ума ощущение, что она вытекает из его кожи. Делейн смотрела на него в отражении, пока он медленно приходил в себя. Его дыхание выравнивалось.

– Кто ты? – спросила она.

Зажегся свет. Сигнал тревоги прекратился. Из динамика донесся усталый голос:

– Там все в порядке?

– В порядке, – сказал Колтон, поднимая пальто и одним быстрым движением ткнув большим пальцем в переговорное устройство. – Локоть задел кнопку.

– Да, хорошо. – В переговорном устройстве раздался треск. Лифт оживился.

Колтон повернулся, чтобы дать Лейн возможность собраться, и почувствовал, как у него заломило в груди. Он не должен был этого делать. Он не должен был уступать. Он ничего не мог поделать. Ночь за ночью он наблюдал, как она спит в его постели, в его одежде, в его объятиях. Его решимость раскололась. Она смотрела на него задрав нос, с пылающими глазами.

– Ты непостижим.

Позади себя он услышал ровное дыхание Лейн. Он оставался лицом к дверям, наблюдая за тем, как цифры сменяют друг друга, когда они пересекали этажи. Колтон потянул за манжеты, пока они не сели как надо. Часы на его запястье показывали, что они опоздали к витрине на десять минут. Но ему было все равно.

Медленно Лейн подкралась и встала рядом с ним, поправляя берет, чтобы он сидел как надо на гладком белом бобе. Воздух между ними был тонким и холодным. Двери открылись. В лифт проникли обрывки звуков. Звон столовых приборов. Гул разговоров. Звон клавиш пианино.

Его сердце бешено колотилось в горле. Так сильно, что Колтон подумал, не подавится ли он им.

Отдав пальто ожидавшему камердинеру, он вышел в гудящую толпу. Лейн шла рядом с ним, прижимая сумку к животу. Внутри лежал осколок разбитого мальчика, слишком холодный и слишком непостижимый. На этот раз, когда он протянул ей руку, она взяла ее. Ее пальцы казались невероятно маленькими в изгибе его руки на локте. В глубине души он знал, что будет жаждать этого момента всю оставшуюся жизнь.

– Пришло время для плана Б, – сказал он и повел ее за собой.

42

Он привел ее в художественную галерею. Делейн не знала, чего она ожидала, но точно не этого. В помещении было множество ослепительно красивых людей, одетых в великолепные вещи, но Делейн почти ничего не замечала. Она двигалась сквозь толпу, как будто по волнам блесток, Колтон вел ее за собой.

Колтон, который прижал ее к стеклу. Колтон, который, наконец, признал правду, прижавшись своими губами к ее пульсу. Колтон, который двенадцать долгих лет назад взял ее за руку в варежке и умолял не отпускать.

В животе у нее забурлило. Каждая ее часть чувствовала себя неустойчивой, как стекло, которое вот-вот разобьется. В голове стоял гул, полный голосов, полный призраков. Она не могла отличить мертвых от живых. Возможно, она никогда и не умела. Вежливая болтовня завсегдатаев и знатоков смешивалась с тупым звоном в ушах, журчанием призраков.

Призраков.

Несмотря на все, что она видела, все, что пережила, она никогда не верила в мертвых. Не верила. Призраки были уделом спиритических сеансов и досок, салонных фокусов, фильмов ужасов и школьных шалостей. Их не существовало в том виде, в котором они предстали перед ней сегодня вечером – призрачные лица, уходящие в эфир, как дым, с трудом сохраняющие форму на периферии. Она чувствовала себя опустошенной, более чем немного потрясенной. Ничто не имело смысла.

«На самом деле все имеет смысл», – пропел голос в ее голове.

Пошатываясь, она остановилась возле пустого столика. Делейн закрыла глаза. Это не заглушило дрожь в ее груди. Это не заглушило правду. Это мертвые говорили с ней. Это мертвые сгрудились в тени, не давая покоя. Это мертвые спустились к ней, целуя ее, заманивая в темноту.

Ползали у ее ног.

«Лейн, – шептали они. – Лейн, Лейн, Лейн».

Не друзья, не союзники, не причудливый плод каприза маленькой девочки, а души, разорванные и блуждающие. Они собрались у дверей, приглашая ее войти. Они цеплялись за ее лодыжки, как кошки. Они притягивались к ней так близко, словно она была светом, накаленным добела. Как будто все, чего они хотели, это тепла и внимания.

«Посмотри на нас. Смотри, смотри, смотри».

Почему она никогда не понимала?

«Ты не смотрела, – пропел этот голос в ее груди. – Ты не хотела видеть».

Открыв глаза, она обнаружила, что осталась одна. Колтон наблюдал за ней с соседнего барного столика, его рот представлял собой губительную, сужающуюся линию, взгляд был оценивающим. Она присоединилась к нему, скатерть развевалась, как призрак, а белый атлас поблескивал в смелом свете решетчатых светильников.

Пространство было суровым, белым и открытым, на стенах лежали тени, которые окрашивали пустые пространства вокруг освещенного искусства в обратные круги темноты. Она поставила клатч на стол и наблюдала за толстым бисерным пламенем в украшенном драгоценными камнями сосуде, чувствуя, что любой прохожий может увидеть, что она сделала, просто взглянув на него. Что она позволила ему сделать, прижавшись в темноте лифта. Ее лицо пылало. Сердце не переставало колотиться.

Напротив нее Колтон был воплощением спокойствия. Ни одного небрежного локона, ни единой складки на костюме. Пригладив рукой галстук, он подозвал официанта. Мгновенно между ними были поставлены два бокала с шампанским. Она заглянула в фужер с золотистой шипучкой, ее лицо и толпа отразились вверх ногами на хрупком изгибе хрусталя.

Колтон поднял свой бокал, и циферблат его часов засверкал золотым светом. Когда она подняла глаза, его взгляд был призрачно-темным, черным, как могила. Его горло сжалось после глотка. Колтон молчал, делая еще один глоток, не отрываясь от ее глаз.

Мертвецы ползали у ее ног. В ее костях свернулся зверь.

Она была в зеркальном мире, под зеркальным небом, с мальчиком, который мог пройти через ад. Ничто больше не имело смысла. Она не была уверена, что это когда-либо имело смысл.

– Говори, – приказала она. – Нервирует, когда ты так молчишь.

– Мы всегда мало разговаривали, – сказал Колтон, и Делейн поняла, что он имеет в виду. Сонные утра в лекционном театре, поздние ночи за учебой в его гостиной, бесконечные полуночи, проведенные вместе в его постели.

– Да, хорошо. – Она откинула с глаз выбившуюся прядь. – Ты всегда меня пугал.

Он сделал еще глоток и внимательно посмотрел на нее поверх своего бокала.

– Что ты хочешь, чтобы я сказал?

– Ты говорил, что я не единственная, кого ты привел в ад. Скажи мне, кто другие.

Он опустил бокал, его пальцы сгибались вдоль узкого горлышка.

– Шиллера, – сказал он. – Грега Костопулоса. Джулиана Гузмана. Райана Перетти. Только с ними мы не выходили с другой стороны. Я провел их внутрь, а потом вернулся один.

Она подумала о Нейте на лугу, о ржавом пне, вросшем в землю.

– Ты оставил их там?

– Это было частью проекта, – сказал он, и его слова не звучали так, будто Колтон защищается. Он говорил только о фактах. – Они должны были сами найти выход.

– Но вместо этого все они погибли.

Он тяжело сглотнул.

– Да, – сказал он. – Они умерли.

– Я не понимаю. Почему кто-то согласился сделать что-то настолько глупое?

Колтон нахмурился, сканируя море сверкающих людей вокруг них.

– Двадцать лет назад в нашем Бостоне жена Апостола проиграла тяжелую битву с неизлечимой болезнью. – Вздохнув, он жестом указал на стоящую рядом картину. – Это ее экспозиция.

Делейн проследила за его взглядом, рассматривая толпы людей в коктейльных нарядах. Они бродили по помещению с напитками в руках, изучая искусно оформленные работы, выстроившиеся вдоль огромных, хорошо освещенных стен. Приглушенные акварели и захватывающие дух акриловые картины, все они изображали пейзажи, слишком прекрасные, чтобы быть реальными. Стройные сосны, отражающиеся в стеклянном озере, гроздья белых тополей, поднимающихся из-под снега, горы, поляны и широкие, залитые солнцем пастбища. В этих картинах было что-то тревожно знакомое, хотя Делейн никак не могла видеть их раньше.

– У Апостола есть теория, – сказал Колтон. – Он думает, что если что-то бессмертное может быть использовано и помещено в тело кого-то смертного, то он сможет предотвратить смерть человеческого тела.

За соседним столом группа женщин собралась вокруг огромной картины с изображением лесной поляны, свет играл сквозь трепещущие на ветру деревья, выполненный терпеливой, искусной рукой. Художница – или женщина, которую она приняла за художницу, – стояла среди них, ее волосы белыми волнами рассыпались по голове, а улыбка была спокойной и восторженной, когда она принимала их похвалы. Делейн неуверенно ухватилась за край стола.

– Он хочет, чтобы его жена жила вечно.

Через плечо она услышала, как Колтон сказал:

– Да.

– Здесь она ему не нужна. – Она медленно начинала все понимать.

– Нет, – согласился он. – Нет, не нужна.

– Это… Боже. – Она повернулась к нему в ужасе. – Боже, Колтон. Что ты говоришь? Ты не можешь просто провести человека через реальность. У этой женщины здесь своя жизнь. У нее есть зеркальная версия твоего наставника. Что это может с ним сделать? Кем бы он ни был, он тоже существует в этом мире.

– За исключением того, что он не существует. – Рот Колтона искривился в гримасе. – Шесть лет назад он напился до беспамятства в местном пабе, а потом сел за руль своей машины. Погиб при столкновении. Он рассматривает это как воссоединение двух людей, которых слишком рано разлучили.

– О, так вот как он это видит? – Делейн насмешливо хмыкнула. – С моей точки зрения, это абсолютное безумие.

– Это действительно так невероятно? Посмотри на себя. Ты сделала это. Сияющая, как всегда, с чем-то бессмертным в твоих костях. – Что-то обострилось во взгляде Колтона.

– Посмотри на Нейта, – огрызнулась она. – Посмотри на других. Что с ними?

Она подумала о Нейте в больнице, его глаза были лишены всего человеческого. Он попал в ад в поисках способа обхода смерти, и когда он нашел его, тот съел его заживо.

– Они знали, на что подписались, – сказал Колтон. – У каждого из них был кто-то, ради кого они готовы на все, чтобы сохранить жизнь. Они поклялись, потому что хотели доказать, что смерть необязательна. И это так. Она забирает тебя, только если ты ей позволишь.

– И откуда ты знаешь?

– Потому что, – сказал он, гордый и недоступный, – я не позволил ей забрать меня.

Она чувствовала себя так, словно проснулась от лихорадочного сна, а может быть, она все еще была в нем, и весь вечер был не более чем странным, ясным кошмаром.

– Ты слышишь себя? Ты зашел слишком далеко.

– Ах, но человек должен стремиться к тому, что находится очень далеко, иначе зачем нужны небеса? – Колтон засунул руку в карман.

– Что это значит? – нахмурилась она, глядя на него.

– Роберт Браунинг. «Я знаю и то, чего хочу, и то, что могу получить».

– Поэзия. Конечно, это поэзия. – Она разразилась смехом, слишком громким для атмосферы шикарной галереи. Гул в ее голове быстро поднимался до крещендо, настойчивый и раздражающий. Колыхание толпы было головокружительным. Ей нужно было пространство. Ей нужна была минута, чтобы подумать. Когда она отошла от стола, Колтон последовал за ней.

– Уэнздей, – позвал он. – Делейн, подожди.

Она продолжала идти, сумка была перекинута через плечо. Лейн не успела далеко уйти, когда его рука сомкнулась вокруг ее плеча, удерживая девушку на месте.

– Не уходи, – это было все, что он сказал.

Она тут же обернулась к нему, едва не плача.

– Ты привел меня сюда не для того, чтобы помочь вытащить эту штуку из меня. Ты привел меня сюда, чтобы уговорить оставить ее.

Он не отрицал этого.

– Разве это так плохо, – спросил он, – перехитрить смерть?

– Смерть – это естественно. Нет ничего постоянного. Ничто не остается. Все приходит к концу, так уж устроено. И если ты не поймешь этого, то навсегда останешься в тупике. Потерянным и одиноким, как человек из музея, наполняющий свой дом дешевыми, бессмысленными снежными шарами.

– Я не хочу с тобой ссориться. – Он нахмурил брови.

Она вырвала свою руку из его хватки.

– А чего ты ожидал? Если ты пытаешься убедить меня, что я должна быть счастлива, что эта штука живет у меня в голове, тебе придется постараться.

Его челюсти сжались. На мгновение они замерли, как камни в потоке, толпа вокруг них то расступалась, то исчезала. Музыка, которую она не могла определить, пульсировала в воздухе, другой топ-сорок для другой Вселенной. Она мрачно подумала, не находятся ли где-нибудь поблизости копии Делейн Майерс-Петров и Колтона Прайса. Проводят ли они эту ночь в борьбе. И знают ли они вообще друг друга. Мысль о том, что они могут быть незнакомы, пронзила ее насквозь. Даже если бы она хотела оказаться где угодно, только не здесь, не в его тени.

– Я привел тебя сюда не для того, чтобы ты передумала, – сказал он едва слышно, но чтобы она могла расслышать. Ей пришлось читать по его губам в тишине. – Я привел тебя сюда, чтобы помочь мне попрощаться.

Он промолчал. Не для того, чтобы ответить на ее поток вопросов, не для того, чтобы заполнить тишину. Он просто шел вперед, увлекая ее за собой с неумолимостью, от которой у нее перехватило дыхание, и она вынуждена была бежать трусцой, чтобы не отстать от него на усыпанном снегом белом тротуаре. Улицы за пределами галереи были тихими, как могилы, темнота ненадолго задержалась в свете спичечных огней города. Это должно было стать передышкой – прохладный поцелуй снега на ее коже, сверкающие вязы на каждом углу. Вместо этого ее кожа оставалась горячей, словно в лихорадке. Тени пульсировали по краям ее зрения.

«Посмотри на нас. Посмотри на нас».

Она чувствовала себя немного похожей на распутывающееся веретено. Как будто она разрывается на куски и разматывается, как лента, по занесенной снегом дорожке.

– Прайс, – сказала она в четвертый раз за эти несколько минут. Он не замедлил шаг, даже не взглянул на нее, подгоняемый невидимой силой какого-то невидимого хозяина, какой-то дикой идеей, побуждавшей его спешить. Словно сам дьявол дышал им в затылок, огромная пасть распахнута в блаженной ухмылке. – Колтон.

Она не хотела идти дальше. Пока не узнает, куда он ее ведет.

Упираясь каблуками, она вырвалась из его хватки. Рука болела от этого захвата. Все, что он делал, то, как он прикасался к ней, оставляло маленькие болезненные следы на ее коже. Ее желудок болел от нетерпения. Это было похоже на что-то сверхъестественное, эта постоянная, непреклонная тяга к нему. Как будто через них обоих была протянута нить, спутывающая их в узлы.

«Близко, – пропел голос. – Так близко».

– Ты ведешь себя как сумасшедший. – Ее слова были поглощены снегом, темнотой, неутомимым присутствием в ее голове. – В этом нет ничего нового. Но сегодня вечером ты заставляешь меня нервничать.

Он обернулся к ней, мрачно глядя на свет. В кои-то веки высокомерная искра потухла в его глазах. Привычная манера держать себя, широкие плечи, поджатые углы и железная уверенность исчезли. Он выглядел так, словно из него высекли призрак самого себя, его кудри развевались на ветру, галстук был помят.

– Мы на месте, – сказал он, его взгляд был прикован к точке где-то над ее головой.

Они находились в жилом квартале, дома аккуратно прижимались друг к другу в узких таунхаусах из серого кирпича. Веселые огоньки в зауженных окнах бросали продолговатые квадраты желтого золота на тонкую, как иглу, дорогу. Снег все падал и падал.

– Там, – вздохнул Колтон.

Она пошла туда, куда он указал, глядя вверх по дороге, но ничего примечательного не увидела. Несколько занесенных снегом машин стояли вдоль обочины. К фонарному столбу было привязано пугало, его осенний двор был разрушен не по сезону. Безликая пара спускалась по крыльцу, прижавшись друг к другу, чтобы согреться.

– Пошли. – Колтон направился за ними, притянув руку Делейн к своей без нежности и изящества.

– Теперь мы идем за людьми, – заметила она, жалея, что не надела более удобную обувь. Ее ноги начали ныть. На правой пятке грозила образоваться мозоль. Колтон не замедлил шаг.

– Тихо.

– Не затыкай мне рот. – Она попыталась вырваться, но оказалась прижатой к нему; его железная хватка сомкнулась на ее пальцах.

– Тебе никто не говорил, что это социально неприемлемо – преследовать незнакомцев ночью?

– Они не незнакомцы. – Они обогнули сначала один угол, потом другой – парочка направилась в сторону города. – Не для меня.

Они прошли один квартал. Потом еще один. Всегда держась позади, никогда не приближаясь. Делейн отчетливо ощущала себя вуайеристом, сердцебиение колотилось в ушах. В ее груди голос был ужасно тихим. Лишь темный рокот, нездоровый и неприветливый, притаился в недоступном месте. Когда они стояли на пешеходном переходе, она взглянула на Колтона. Он был нем как могила, его рот был сомкнут в плотную линию, челюсть сжата.

– Мы собираемся их убить? – мягко спросила она.

– Нет, Уэнздей, – сказал он спокойно. – Мы не собираемся никого убивать.

Следующий поворот привел их на рынок. Ночь окрасилась полосами яркого золота, белые палатки уличных торговцев освещались рядами чайных фонариков, расставленных между зданиями. Скудные толпы людей толпились вокруг, попивая какао у центрального камина, слушая живой оркестр, прогуливаясь рука об руку между ремесленными лавками.

Хрустящий нефтяной запах городской зимы исчезал, сменяясь паточными ароматами теплого шоколада и свежеиспеченного хлеба. Впереди пара остановилась у небольшого магазинчика и наклонилась, чтобы осмотреть товары. В такой близости и с помощью света Делейн разглядела, что женщина беременна. Время от времени ее рука рассеянно проводила по заметной выпуклости под пальто.

Колтон наблюдал за парой не шевелясь, каждая его частичка была туго натянута.

– Колтон, – сказала она, мягче, чем прежде. – Кто эти люди?

На этот раз он ответил. На этот раз он сказал правду, единственную и сырую.

– Это мой брат.

– Твой… – Что-то в ней опустилось невозможно низко. – О.

Освободив свою руку от его, она повернулась к продавцу и паре как раз вовремя, чтобы увидеть, как женщина откинула голову назад и рассмеялась. Ее русые волосы засверкали в свете фонарей. Рядом с ней мужчина ухмылялся, засовывая под мышку только что упакованную покупку.

Она могла видеть это. Сходство. Оно было в линии плеч, остром угле челюсти, изгибе улыбки. Когда они пошли дальше, она смотрела им вслед, чувствуя себя немного так же, как во сне, – как будто она каким-то образом попала в кошмар Колтона, а не в свой собственный. Она подумала, сама того не желая, о лице мальчика, наполовину зарытом в землю, о маленьких косточках, разбросанных в грязных бороздах.

«Посмотри, что он наделал».

«Посмотри, что он натворил».

– Неужели он…

Но Колтон уже говорил, его голос был напряжен.

– В каждой реальности одно и то же. Либо мертв я, либо он. Я прошел через тысячу дверей, и пока не нашел ничего другого.

– Колтон… – Она удивленно посмотрела на него.

– Я стану дядей. – Его дыхание было прерывистым. – Они ждут ребенка в апреле. – Он проследил за движениями брата и невестки, когда они пробирались через рынок, то исчезая, то вновь появляясь среди толпы. – Я подумал, что смогу это сделать. Я думал, что если соглашусь работать с Апостолом, то смогу найти способ сохранить его. Сделать его снова целым. Но посмотри на него, разве это похоже на человека, который не цел?

Лиам Прайс стоял у камина, его черты лица резко выделялись, он обнимал жену. Когда она наклонила лицо к нему, он, улыбаясь, поймал ее в поцелуе.

– Нет, – призналась она. – Он выглядит счастливым.

– Он двигается дальше. – В голосе Колтона не было ничего горького. Только печаль, глубокая и решительная. – Он пошел дальше, а я застрял в погоне за призраком.

Правда. Это была правда. Здесь была часть Колтона Прайса, с которой он не мог расстаться, и он отдавал ее ей. Отрывая ее от себя, здесь, в этом заснеженном Бостоне, за целые миры от дома. Не задумываясь, она протянула руку и снова переплела свои пальцы с его. Его рука мгновенно сжалась вокруг ее руки. Его горло дрогнуло.

– Я люблю тебя, – сказал он внезапно и неожиданно.

– Что? – Все дыхание вырвалось из нее на выдохе.

– Боже. – Смех, вырвавшийся у него, был едким. – Вот оно. Я люблю тебя. Я всегда любил тебя. И я не… – Его улыбка была горькой и, как она почувствовала, не только для нее. – Я больше не хочу этого делать. Я не хочу продолжать гоняться за тем, чего уже нет.

Все ее тело пульсировало, бах-дум, бах-дум, бах-дум.

– Мне нужно, чтобы ты дала Лиаму кое-что ради меня, – сказал он, сжав пальцы.

– Хорошо. – Ее сердце билось слишком быстро. Оно вертелось, как волчок.

«Я люблю тебя, – сказал он. – Я люблю тебя».

Порывшись в пальто, он достал маленький сверток, который она видела в его кармане. Мгновенно расцвело понимание. Это был бледно-голубой цвет новорожденных, стены детской, пижамы и пеленки. Маленький ребенок в зеркальном мире, который никогда не встретит своего дядю.

– Это просто обувь, – сказал он пренебрежительно, как будто она осуждала его. – Не знал, что подарить. Я не люблю детей.

– Ничего страшного.

– Ты отдашь это им? – Он осторожно вложил коробку в ее руки.

Она обхватила пальцами края, но не взяла.

– Почему ты не сделаешь этого?

– Я не могу. – Взгляд, которым он посмотрел на нее, был полон горя. – Пожалуйста, просто помоги мне с последним делом. А потом я закончу.

Он никогда не выглядел более диким, более отчаянным, более испуганным. Ей тоже было страшно видеть его таким. Холодный, расчетливый Колтон Прайс, который всегда и на все находил ответ. Его галстук развязался, на ресницах лежал снег, и впервые за все время он выглядел слишком человечным.

– Я хочу быть целым, – прошептал он.

– Хорошо, – сказала она. – Хорошо, я сделаю это.

Она оставила его там, на краю рынка, за пределами досягаемости света, как затаившегося призрака. Окутанный тенью и покрытый ореолом темноты, он выглядел так, как выглядят мертвые, – настороженно и молча. Он ждал, когда она оглянется. На его плечах лежала зимняя пыль и холод, и он казался ей каким-то бледным, безжизненным королем.

«Ты начинаешь понимать», – пропел голос, сминая ее, как бумагу.

Ее желудок застыл в бесконечном свободном падении. Она протиснулась в толпу, ища ту пару, за которой они следовали по зимним улицам Бостона. Она нашла их в магазинчике свечей в нескольких палатках от нее, по очереди нюхая различные ароматы из бутылочек, прежде чем поставить их обратно на аккуратно сложенные пирамидки.

– Извините, – сказала она, подходя ближе. Она чувствовала себя в высшей степени нелепо. Но это была такая маленькая просьба для такой большой боли. Пара повернулась к ней, захлебываясь смехом, их глаза были яркими, а носы розовыми от холода. На мгновение они засомневались, хотела ли она с ними заговорить. Она прочистила горло. – Вы Лиам Прайс?

– Да. Мы знакомы? – Брат Колтона нахмурился.

– Нет. – Она чувствовала, как взгляд Колтона буравит ее. – Нет, не знакомы. Послушайте, простите за бесцеремонность, но у меня есть кое-что для вас. – Она протянула маленькую коробочку. – Это от друга.

– Друг, – повторил Лиам Прайс. Вблизи она еще больше поразилась их сходству. У него были кудри Колтона, челюсть Колтона, нос Колтона. Только глаза были другими: теплые, медово-карие, а у Колтона – вечно холодные. Протянув руку, он взял коробку пальцами в перчатках. – Что это за друг?

– Я… – Она запнулась, жалея, что не прорепетировала. – Это тот, кто хочет добра. – Она отступила назад, чувствуя, что должна была сказать больше, но не могла подобрать слов, чтобы изящно справиться с этим сценарием. Пытаясь найти что-нибудь разумное, она смогла пролепетать: – Поздравляю вас обоих.

И затем убежала, погрузившись в толпу покупателей, не оглядываясь, чтобы посмотреть, последуют ли они за ней.

Когда она достигла края рынка, Колтон был там. Он выглядел иначе, чем тогда, когда она его оставила. Исчез беспорядок, легкая паника. На его месте была тихая, непонятная для нее решительность. Он смотрел, как она подходит к нему, словно жених, его лацканы были украшены быстро тающими хлопьями, которые блестели на свету, как бриллианты.

– Кажется, я их напугала, – сказала она, когда дошла до него. Холод стоял стеной. Он пробирался сквозь колготки. Колтон только улыбнулся.

– Ты отлично справилась.

– Но…

– Отлично, – настаивал он, притягивая ее к себе. Наклонившись, он прильнул к ее губам поцелуем, пропитанным шампанским. Он пронесся сквозь нее головокружительным потоком, пока она не почувствовала, что пьянеет от него.

Обвив пальцами его шею, она приподнялась на носочки, и они столкнулись в золотистой темноте, снег кружился вокруг них жирными пятнистыми хлопьями. Звук, который он издал при столкновении, был низким и темным. Он отразился глубоко в ее животе. Закрутился вокруг ее костей.

Прошло некоторое время, прежде чем они решили отдышаться. Он улыбнулся ей, его глаза блестели, как чернила.

– Что теперь? – спросила она, задыхаясь.

– Ты мне скажи, – ответил он. В его чертах было что-то царственное. Что-то властное в том, как темнота собиралась вокруг его фигуры. Ее снова поразило – как это часто случалось – то, что он казался не мальчиком, а богом, неприкасаемым, невостребованным, непостигаемым.

«Ты совсем не ошибаешься. – рокот пронзил ее грудь, как дым. Он колючим дымом прошелся по ней. Она обнаружила, что не отшатнулась от него, не вздрогнула и не вскрикнула. Вместо этого голос распространял свое послание через нее в мурлыканье тепла. – Мальчик много лет назад вычеркнул себя из жизни. Такова цена, которую приходится платить, чтобы пересечь бесконечные цветущие поля».

Осторожно, вся наполненная бессмертием, как паром, Делейн провела кончиком пальца по сердитому красному пятну в углу его рта, по узкому гребню шрама. Он перехватил ее запястье и повернулся, чтобы впиться поцелуем в ее ладонь.

«Мальчик так же обязан тебе, как и мертвые, – прошелестел в ее голове этот ужасный голос. – Приказывай ему. Он не откажет тебе».

Ее сердце пропустило удар. Оно пропустило несколько. Перед ней был черный и непоколебимый взгляд Колтона. Поднявшись на носочки, она поцеловала изломанное лезвие его улыбки.

– Пойдем домой, – сказала она.

43

Мир растворился. Он проник внутрь. Беззвучный крик. Треск привязи. Колтон утонул, как всегда. Он всплыл, набрал воздуха, легкие горели – как всегда. Грудь сдавило. Горло пылало. Хрустящая осенняя ночь пульсировала вокруг него. Переулок был черным и холодным. Он стоял на сухой земле, мертвые исчезли, призраки исчезли, а перед ним стояла Делейн Майерс-Петров.

Кроме нее, не было ничего особенного.

Все, что он делал, было по привычке. По привычке. Он просыпался. Он засыпал. Он терпел уколы булавки и иголки проклятия, от которого не мог избавиться. Он переносил молчание мертвых и молчаливое ощущение смерти. Бесконечное падение ночей, проведенных в одиночестве. Вкус грязи в горле. Знание того, кем он был, как слишком тяжелый крест.

А теперь здесь была Лейн.

Ее глаза светились лунным светом, окаймленные снегом. Темно-сиреневый цвет ее губ был измазан его поцелуями. Ее дыхание, висевшее между ними, было прерывистым. Его пальцы обвились вокруг ее запястий, серебряные пятаки были зажаты в обеих ее руках.

Они придут за ним.

Рано или поздно в Приорате узнают, что он сделал, и придут за ним.

Но пока существовал мир, украшенный мишурой, и существовала Лейн. Где-то вдалеке звонил церковный колокол. Середина ночи. Самое безграничное пространство. А перед ним девушка из промежуточного пространства. Одна нога среди мертвых, другая – среди живых. Он видел, как безмолвные тени падали на колени у ее ног, когда он вел ее домой. Глубокий звон карильона прозвучал в нем медным колоколом. Он был жив, и минуты, бегущие сквозь него, ощущались как эйфория. Как наркотик, а не как яд.

Он крепко сжал руку. Кости ее запястья впились в его ладонь. Колокольчики запели в небе.

– Проведи со мной ночь, – сказал он.

44

Дом был мрачным, черным, как могила. Делейн чувствовала, как по нему ползают мертвецы. Чувствовала, как они бормочут ее имя настолько отчетливо, что удивлялась, как не замечала этого раньше. В ее голове зазвучал низкий хор.

«Да, – шептали они. – Мы здесь, мы здесь. Посмотри на нас».

«Посмотри».

Она не смотрела. Она запуталась в Колтоне, а он в ней, и темнота надвигалась на них, меняя глубокий черный и золотисто-голубой цвета, пока они двигались между освещенными улицами окнами и бледными стенами, сбрасывая на ходу пальто, шарфы и обувь. Он вел ее за собой грубо, неумолимо, и ей это нравилось – нравилось отчаяние в его прикосновениях, то, как он поддерживал ее на ступеньках, не обращая внимания на то, что она спотыкалась и ее нейлоновые колготки скользили по тонко лакированному дереву.

Ее пальцы прошлись по легкой щетине на его подбородке, по натянутому шнуру на горле, к удушающему узлу галстука. Она притянула его ближе, почувствовала, как он пошатнулся, и насладилась тем, как он прижался к ней. Он был везде – его руки в ее волосах, язык в ее рту, его колено между ее бедрами.

И мертвые последовали за ними.

Они смотрели, бормоча и копошась, распростершись среди теней. Она вдруг подумала о том, как однажды разговаривала с ними, будучи маленькой девочкой. Укрывшись в тени можжевеловых деревьев, залитых приглушенным светом, она почувствовала на своей коже колючую темноту, укус тени, похожий на мороз. Это было слишком, слишком сильно. Испугавшись, она взобралась на покрытый листьями камень и приказала им повиноваться: «Прекратите это!»

«Прекратите это».

И они прекратили.

Ее оставили в тишине и солнечном свете, лес был пуст, безветренный полдень покрывал ее кожу золотыми полосами. Тогда она почувствовала себя настоящей королевой, возвышающейся на своем заросшем мхом обелиске, пустая поляна – ее двор, кромешная тьма – ее власть.

Просто необычная мечта маленькой девочки.

Она остановилась в дверях комнаты Колтона и отпрянула от него. Его губы покраснели от ее поцелуев, кудри были растрепаны. В слабом свете уличных фонарей из окна он выглядел как черноглазый красавец. Как будто он и не был человеком.

Галстука на нем не было, пуговицы рубашки были расстегнуты. Задыхаясь, он схватился руками за дверную раму, согнув руки в локтях. Загоняя ее внутрь. Мертвецы цеплялись за него, как за мантию. Они стрекотали на земле у его ног. Они склонялись, опускаясь на пол, и она не была уверена, кому предназначалось их поклонение – ему или ей.

«Посмотри на нас».

«Посмотри».

И она посмотрела.

– Успокойтесь, – прошипела она, не желая чувствовать себя глупой. Тени упали. Уличный фонарь в окне стал ярким, горящим золотым пятном. Она моргнула, ошеломленная. Ее сердце дико забилось в груди.

«Очень хорошо, – проворчал ее одиозный спутник. – Ты учишься».

В дверях Колтон смотрел на нее глазами, которые поглощали свет. Он не выглядел удивленным. Ни встревоженным, ни обеспокоенным. Он выглядел только довольным.

– Вот ты где, – сказал он, улыбнувшись.

45

В день, когда Колтон Прайс умер, он поднялся на ноги только потому, что Делейн Майерс-Петров сказала ему это сделать.

«Вода слишком холодная для купания, – сказала она. – Тебе нужно встать».

Он был мертв. Он погибал. Из его костей уходил холод, а на его месте была пустота. Что-то лишенное силы. По ее приказу боль вернулась. Она ударила в него, как молот, и вдруг его грудь набилась грязью, во рту появился привкус ила, кости затрещали так сильно, что стало больно.

Ему никогда не было так больно. Он никогда не чувствовал себя таким живым.

«Успокойся!» – вот что она сказала, стоя в его комнате. В темноте стоял холодный, жаждущий призрак. Он не мог видеть его. Он не мог его слышать. Но он достаточно часто проходил через ад, чтобы почувствовать его. Пыль и сера. Мутный рассол медленно тающего пруда.

«Успокойся», – сказала она, и мертвые послушались. Так же, как он не мог не послушаться.

Он перевел взгляд на нее. Она никогда не была так похожа на себя, глаза яркие, подбородок вздернут. Тьма знала это. Он знал это. Они находились в присутствии чего-то величественного. Королева с золотой окантовкой, в ее власти – самые глубины ада.

– Иди сюда, – сказала она. Приказ, мягкий. Он бы пополз к ней по полу, если бы она приказала. Он бы потащил себя, как он рвался сквозь огонь и лед. Как он бросился бы к ее ногам, полумертвый, с тающим в легких льдом.

Он сделал шаг в комнату. Несмотря на свою первоначальную смелость, она отпрянула от него. При виде ее отступления его пронзило что-то первобытное.

– Malus navis, – сказал он, сам того не желая. У нее перехватило дыхание. – Что?

– Это латынь.

– Что это значит?

Он тяжело сглотнул. Он не мог смотреть никуда, кроме как на нее. В его комнате. В его руках. Девушка, которая может повелевать тенями. Он так долго притворялся, что это не то, чего он хочет, что теперь ему было больно видеть ее здесь. Как будто он потратил годы, тренируя свое тело, чтобы оно делало одно, а теперь просил его делать совсем другое.

– Колтон, – произнесла она, когда он замешкался. – Скажи мне, что это значит.

– Маяк. – Слово вылетело из него. – Это значит маяк.

Он снова шагнул, и она снова отступила назад, пока он не стал преследовать ее по захламленному книгами пространству своей комнаты. В горле у него пересохло. Его кровь кипела. Ему слишком нравилась эта новая игра.

– Это фраза мертвых, – объяснил он, – для того, кто притягивает их, как мотылька на свет.

Он услышал, как в ту же секунду ее спина врезалась в его книжную полку. Несколько томов упали на пол. Это что-то зажгло в нем: то, как ее пальцы вцепились в дерево, как побелели костяшки ее пальцев на стеллаже. Он мог видеть, даже в темноте, ее пульс, бьющийся на шее.

– Malus navis, – повторила она.

Он готов был поклясться, что почувствовал, как темнота сдвинулась под их ногами, когда он подошел ближе, упираясь руками в полку. Под ним ее взгляд впился в него.

– И какое слово у тебя есть для меня, – прошептала она.

Он долго смотрел на нее, прежде чем поднести руку к груди. Прежде чем постучать по своей груди. Один раз. Два. Знак «Моя».

У нее перехватило дыхание. Наклонившись ближе, он поцеловал ее за ухом, почувствовав, как бьется ее пульс. Тело Делейн мгновенно выгнулось дугой, словно они были привязаны друг к другу. Близнецы-марионетки, их струны безнадежно перекручены. Существо, которое ходило с мертвыми, и девушка, которая притягивала их к себе. Он никогда бы не смог не попасть на ее орбиту.

– Моя, – произнес он вслух. Слово вышло зазубренным.

«Моя». Было так приятно наконец-то сказать это. Его руки скользнули по ее спине, а затем она оказалась вровень с ним, ее руки запутались в локонах на его затылке, ее губы искали его в темноте. Они встретились в столкновении зубов и языков, двигаясь вместе, пока он не подумал, что развалится на части от желания.

– Колтон. – Она произнесла имя у его губ. Произнесла в самую его душу. Она оставляла осторожные поцелуи на изрезанных губах. Она развязала его одним словом, как развязывала мертвецов. – Пожалуйста.

46

Везде были его следы. На матрасе, в невозможном узле простыней, в синяках от его пальцев, которые украшали ее спину.

Там не было никакой сладости. Не было осторожных ласк, не было тихого шепота при обращении со стеклянной Делейн, которая могла разбиться. Его хватка была тисками, жесткими и цепкими.

Она приказывала мертвым одним словом, приказывала Колтону Прайсу одним словом. Колтону Прайсу, который был чем-то большим, чем человек, который ни перед кем и ни перед чем не отчитывался, который мог раздвинуть края неба, как бог.

Она искала тени всю свою жизнь, и вот он здесь, ее имя вырывается из него со стоном, и в этот единственный момент он как будто ответил на все вопросы, которые у нее когда-либо были.

47

Горизонт за окном был мягким и серым. В этот раз Колтон не чувствовал времени. Минуты ускользали от него, покидая. Оставили его в блаженном одиночестве. Он забыл на какое-то время о стремительном беге секунд. О необратимой потере мгновений. Была только Лейн. Было только ощущение ее прикосновений к нему, комната погружалась в белесую дымку. Солнце все всходило и всходило. В лучах желтого и серого цвета. В булавочных уколах золота, вспыхивающих над верхушками соседних зданий. Он зарылся лицом в то место, где шея Лейн сходилась с ее плечом, и закрыл глаза.

Ее пальцы запутались в его волосах, ногти царапали кожу головы так, что он неимоверно устал. Его конечности отяжелели, глаза стали тяжелыми.

«Моя, – повторялось у него в голове. – Моя, моя».

Он не мог вспомнить, осталось ли это в его голове, или он, как идиот, бормотал это ей.

Ему было все равно. Он сделал себя неприкасаемым, разорвав связь с зеркалом Лиама, отдав Лейн осколок кости. Он избавил себя от залога и тем самым сделал себя мишенью. Апостолу не нужен был мальчик на побегушках, которого он не мог контролировать.

Взошедшее солнце залило комнату слишком яркими золотыми лучами, сделав черты Лейн нечеткими. Как будто она была какой-то странной, особой вещью. Как будто она могла полностью исчезнуть под лучами рассвета.

– Я люблю тебя, – сказал он, уже полусонный.

Он услышал ее дыхание. Почувствовал, как ее палец прижался к его ключице. Ему было все равно. Ему было все равно, если это ее пугало. Она просила правды. Это была одна из них. Его самое тщательно оберегаемое признание. И, так или иначе, он уже дал его ей. Оказавшись в снегу. Прощаясь со своими призраками.

Он был так близок к полной отключке, что едва не услышал ее вопрос:

– Как ты это сделал?

– Хм?

– Как ты выжил подо льдом?

Он отчетливо помнил, как она провела кончиком пальца по чернильному пятну на его ребрах. Non omnis moriar. Чернила, которые он никогда не хотел. Чернила, которые он получил в темной комнате, полной замаскированных фигур, фонарей, освещающих работу художника жирным тошнотворно-желтым цветом. Его приветствовал шум латыни, песнопения Приората. Обещания даны. Обмен клятвами.

«Пообещай, и ты снова увидишь своего брата».

«Поклянись, и я научу тебя, как обмануть смерть».

– Колтон. – Ее рука была прохладной на его лбу. Он не понимал, как она может быть такой холодной, когда он весь в лихорадке. Она смахнула его кудри с глаз. – Не спи.

Еще один приказ, хотя и мягкий. Его веки дрогнули, и он увидел ее перед собой, залитую солнцем, ее волосы падали на лицо серебристым занавесом. А потом снова наступила темнота. Черное и медленное погружение в сон.

– Ты прекрасна, – пробормотал он.

– Ты невыносим. – Она ткнула его ледяным пальцем. – Скажи мне. Как ты выжил?

Подкрадывающийся день пробивался сквозь его веки красными шипами. Он натянул простыни на голову. Его голос был приглушенным, он уже наполовину спал.

– Почему ты так уверена, что я это сделал сам?

48

«Вставай, королева мух. Есть дела, которые нужно сделать».

Открыв глаза, Делейн увидела, что красная машинка из спичечного коробка огибает шрамы на ее колене. Она лежала совершенно неподвижно и смотрела, как кареглазый водитель направляет машинку по ее бедру, длинные пальцы проводят по смятому подолу шорт, по твердому гребню бедра. Рядом с ней лежал на боку Колтон, полностью поглощенный своим занятием.

– Доброе утро, – сказала она, когда он добрался до ее ребер. Она перекатилась на спину, потягиваясь, и смотрела, как шины скользят по ее футболке к пупку. – Я рада, что ты меня разбудил. Мне нужно вернуться в кампус сегодня.

Казалось, он не слышал ее. Мягко сказал:

– Спроси меня о трех вещах, которые являются правдой.

– Что, прямо сейчас?

– Да.

– Хорошо. – Она подложила руку под щеку. – Три истины. Иди.

– Первая. – Он опустил машину ниже. – Я глубоко, ужасно, тошнотворно… одержим тобой.

– Я уже это знала, – сказала она и вырвала машину из его рук. – Так что это пустая трата правды.

Он выхватил ее обратно, притягивая Лейн к себе. Они покатились вместе, пока она не оказалась на нем, упершись коленями в матрас. Медленно она собрала короткие волосы в хвост. Он смотрел, как она это делает, и у него невольно сжалась челюсть.

– Два, – сказал он. – Я знал, где ты живешь, потому что иногда стоял ночью возле твоего дома.

Она замолчала. Ее волосы выбились из хвоста, обрамляя овал лица.

– Когда?

– Когда мы были детьми. – В горле у него запершило. Он возился с машиной, его руки были беспокойны. – После льда.

«Подожди. Не беги. Я знаю тебя. Я знаю тебя».

– Почему ты прекратил? – Ее зрение затуманилось. Руки стали тяжелыми.

– Потому что, – сказал он, – ты все преследовала и преследовала меня. Выходила на улицу, полусонная, как будто чувствовала, что я там. Сначала это казалось безобидным. Я не знал, что ты можешь пострадать.

Она закрыла глаза и вспомнила яркий свет фар «Бьюика», визг тормозов, разбудивший сонную темноту. Ее колени были в крови, в груди не хватало воздуха. Мальчик, за которым она гналась, исчез, поглощенный темнотой.

– Это был ты. – Она откатилась от него, прижав колени к груди.

– Да. – Он сел, переместившись так, что они оказались лицом к лицу в спутанном гнезде простыней.

– Все это время я думала, что схожу с ума. Я думала, что все это мне приснилось. Но все это время это был ты.

– Так и было. – Потом спросил: – Ты сердишься на меня?

– Уже нет, – сказала она.

– Но сердилась?

Это был простой вопрос, но она обнаружила, что на него нет простого ответа. Она вспомнила, с какой непримиримой грустью она просыпалась после беспробудного сна, укладываясь в свою постель с темной пустотой рядом. То, как она продолжала смотреть в лес, желая увидеть лицо маленького мальчика из тени, который смотрел ей в ответ. Принц тьмы, король теней, маленький, скорбящий мальчик, которому не к кому вернуться домой, кроме нее.

Она вдруг почувствовала себя в высшей степени нелепой из-за того, что не узнала его сразу. Абсурдно, что она не узнала его с того самого первого момента в лифте. Смешно, что она потратила годы на бегство, бегство за ним в темноте только для того, чтобы столкнуться с ним при свете дня.

– Я скучала по тебе, – тихо сказала она, – когда тебя не стало. Разве это не глупо?

– Нет. – Он не стал уточнять, да она и не нуждалась в этом. Они оба провели целую жизнь, тоскуя по чему-то непонятному. А теперь они были здесь, и у нее было еще сто вопросов к нему. Тысяча. Они нахлынули все разом. Она не обращала на них внимания.

– Какова третья правда?

– Я убил своего брата. – Он закрыл глаза.

– Ты не убивал. – Она потянулась к нему и одумалась, пальцы вцепились в футболку. – Колтон, ты не убивал. Он утонул.

– Он утонул. Но это была моя вина. Когда я ушел под лед, он бросился за мной. Он даже не потратил время на то, чтобы снять все свое снаряжение. – Он открыл глаза, и в его взгляде была старая, унылая печаль. – Может быть, если бы я был прямо там, прямо на поверхности, он смог бы ухватиться за меня и вытащить.

– Ты не смог бы помочь, – сказала она. – Никто не выбирает тонуть.

Его улыбка не коснулась его глаз.

– Я умирал. Я чувствовал это. Боль прекратилась. Все погрузилось во тьму. Я больше не мог видеть даже солнца. А потом вода вокруг меня истончилась. Открылась дверь, и я прошел через нее. Я оставил своего брата умирать.

– Пока я не нашла тебя через неделю, – сказала Делейн, вспоминая.

– Для меня это была не неделя. – Он размял костяшки пальцев, словно растирая больное место. – Это было дольше. Это было бесконечно. Я тонул, снова и снова, мои легкие были полны льда. Умирал на повторе, пока время не потеряло всякий смысл. Оно остановилось. На дни. Годы. Вечность. Пока однажды это не прекратилось.

– Что случилось? Что изменилось? – У нее заболела грудь.

Он посмотрел на нее так, словно только сейчас понял, что разговаривал не с собой.

– Это уже четвертая правда, – заметил он.

– Так скажи мне четыре правды.

На этот раз его улыбка была искренней.

– Я увидел тебя, – сказал он. – Ты стояла передо мной с камешком в руке.

– Не пойми меня неправильно, – сказала Адья, как только Делейн наконец-то смогла собраться и прибыть в студенческий центр кампуса, – но ты выглядишь иначе.

– Как это иначе? – Она опустилась на свободный стул рядом с Маккензи, на ходу разматывая шарф.

– Это стрижка. – Маккензи потягивала шоколадное молоко через соломинку и оценивала ее, прищурив один глаз. – Могло быть и хуже, я думаю. По крайней мере, ты не сделала себе челку.

На другом конце стола Адья отложила вилку, раздражаясь.

– Дело не в стрижке. Лейн, когда я видела тебя в последний раз, ты выглядела так, будто готовилась играть роль «голодной викторианской вдовы» на осеннем празднике театрального факультета.

– Вообще-то, это обидно, – нахмурилась Делейн, доставая из сумки черствый круассан.

– Может быть, – сказала Адья. – Но это правда. Раньше ты была вся сжатая, бледная и потная, как будто тебя лихорадило.

– А сейчас? – Делейн отрывала куски круассана, ее аппетит пропал.

– Я не знаю. – Адья провела ногтями по алюминиевой банке своего напитка. – Сейчас ты как будто в высоком разрешении, а остальные застряли в низком.

Медленное движение крыльев начало трепетать в ее венах. Затем раздался голос, низкий и медленный: «Лепидоптерия распадается на части в своей куколке, прежде чем обрести окончательную форму».

Она подавила непрошеную дрожь, ее круассан был разорван пополам.

– Я думаю, Адья хочет сказать, – сказала Маккензи, глядя на хлеб на столе, – что ты выглядишь так, будто тебя поцеловали. И, честно говоря, слава богу. Это было утомительно – притворяться, что вы с Колтоном не встречаетесь.

– Я совсем не это имела в виду, Маккензи, – возмутилась в ответ Адья, – и ты это знаешь. Посмотри на нее. Посмотри.

Маккензи отставила свой напиток и посмотрела на Делейн, изучая ее сузившимся взглядом. Делейн положила маслянистую корку круассана на язык и оставила ее там, как крекер. Она чувствовала себя немного похожей на стеклянную куклу, выставленную на всеобщее обозрение.

– Не стекло, – сказал голос. – Алмаз.

– Прекрати, – выдохнула Делейн, прежде чем смогла остановить себя.

– Ладно, – сказала Маккензи и отвернулась. – Я просто делала то, что Адья велела мне сделать. В любом случае, по-моему, ты похожа на обычную Лейни. Хотя я поговорила с мамой о твоей проблеме.

Она сказала это так, будто Делейн испытывала легкое недомогание, а не так, будто ее грызло изнутри нечто, не имеющее имени.

– И что?

– Она не выглядела такой уж удивленной. Очевидно, ты не единственный человек, в которого что-то вселилось, и ей пришлось иметь с этим дело, что заставляет меня задуматься, о чем еще она мне не сказала. – Маккензи пожала плечами.

– Но что она сказала? Как мне от этого избавиться?

– Никак, – прошелестел голос. – Нас нельзя разлучать, пока я не буду готов к этому.

Рядом с ней Маккензи заговорила, перекрывая голос.

– Она сказала, что тебе следует поговорить с Уайтхоллом, прежде чем прибегать к экзорцизму в стиле «сделай сам». Это ее слова, не мои. Кстати говоря, ты идешь на вечеринку к Уайтхоллу в честь Дня благодарения в воскресенье?

– Не знаю. – Она смахнула крошки с тонкой ткани своей юбки. – Я не думала об этом.

– Пойдем с нами, – сказала Адья, все еще скептически поглядывая на Делейн. – Ты сможешь вынести ему мозг на вечеринке. К тому же я хочу присмотреть за тобой.

Делейн уже бывала в доме профессора Уайтхолла.

Она стояла на дорожке, вымощенной серой плиткой, с бабушкиными пельменями в руках, и с нарастающим ужасом смотрела на побеленный кирпич, усеянный рогожей сад. Ее желудок был на взводе. Ноги стали свинцовыми.

– Пойдемте, дамы, – позвала Маккензи, уже на полпути вверх по дорожке.

Рядом с ней Хейли выглядела на удивление нормально в сапогах на каблуках и в красном бархатном платье, без звериного комбинезона. Маккензи положила руку на ее и ответила:

– Мы не просто по-модному опоздали. Мы опоздали, Адья.

– Мне не жаль, – ответила Адья, все еще доставая свой поднос с заднего сиденья древнего фиолетового Outback Хейли. – Муссовый торт требует времени на приготовление. В нем есть слои. Ты не можешь просто засунуть его в духовку и считать, что он готов.

– Это оскорбление, – сказала Маккензи, – и я не потерплю этого.

Разговор перетек в трель между ушами Делейн. Ее сердце колотилось о стенки грудной клетки. Осколок кости лежал в маленьком бархатном мешочке в кармашке. Он казался невероятно тяжелым. Тяжелым, словно он знал, что вернулся. Как будто он не хотел быть здесь.

– Лейн? – Адья появилась рядом с ней, с подносом в руках, с тортом, усыпанным множеством красных ягод. – Ты в порядке?

– Я не думаю, что смогу туда пойти, – прошептала она.

– Ты боишься толпы? Потому что мы можем держаться вместе. Я подскажу тебе, если ты потеряешься.

– Дело не в этом. – Ее желудок заныл. – Просто именно отсюда я это взяла.

Адья нахмурилась и посмотрела на дом.

– Не может быть. Ты имеешь в виду…

– Осколок, – закончила за нее Делейн. – Он был у Уайтхолла все это время.

Дверь открылась, и они вошли в дом, снимая обувь с ног в покрытой ковром грязной комнате со сверкающими стеклянными фигурками зверей. Гостиная и кухня уже были наводнены студентами. Они стекались вокруг старой и тяжелой мебели, изрядно помятой, с несовпадающими и обвисшими подушками.

– Что ты собираешься делать? – спросила Адья, ставя жестянку с тортом на стол с разнообразными десертами.

– Я еще не решила.

– Ты позвонишь Колтону?

– Я не знаю. – Внизу лестницы висела картина с изображением наяд, изумрудный лесок сверкал под пастельным небом. Она направила Адью к нижней ступеньке, в сторону от потока входящих студентов. – Адья, – сказала она шепотом, низким и настоятельным. – Я принесла его обратно.

На лице Адьи отразилось отвращение.

– Ты… что? Ты имеешь в виду, что он просто лежит у тебя в кармане? Как маленькая кроличья лапка?

– А что я должна была делать? Он попросил меня беречь его.

– Я не думаю, что он имел в виду носить его с собой везде, куда бы ты ни пошла.

– Ну, он точно не имел в виду принести его сюда. – Она сглотнула, ее нервные окончания напряглись, и отпрянула от проходящих мимо старшекурсников.

– Есть кое-что еще.

– Что еще?

– Кто-то был наверху, когда я приходила сюда в последний раз. Я думаю, они были заперты в одной из комнат.

– Хорошо. – Губы Адьи искривились в уголках. – Это глубоко пугающая мысль.

– А что, если это Нейт? Никто не видел его с тех пор, как он выписался из больницы. Что, если Уайтхолл держал его здесь все это время?

– Зачем? – нахмурилась Адья.

– Не знаю, но я уверена, что на это есть причина.

– Я не так уверена, – сказала Адья. – Я уже несколько дней ищу Нейта Шиллера. Если бы он был здесь, я бы его почувствовала.

Делейн не ответила. Ее внимание привлекла картина, несколько частей которой встали на свои места. Работа была любительской – совсем не похожа на профессиональные работы, которые она видела в боковой бостонской галерее, но ощущение от нее было безошибочным.

Ее желудок сжался. Где-то на кухне доктор Уайтхолл расставлял тарелки с едой, ведя светскую беседу со своими студентами. Уайтхолл, который угрожал исключить ее. Уайтхолл, который предостерегал ее от Колтона. Уайтхолл, который порицал ее за вмешательство в дело Нейта.

Уайтхолл, чья жена была призраком.

– Я собираюсь подняться наверх и поискать Нейта, – сказала она.

Повернувшись на каблуках, она вышла из пышущей жаром гостиной. Позади себя она услышала приглушенный голос Адьи, зовущий ее по имени, поглощенный непонятным шумом болтающих студентов.

Наверху, в холле, была та же ковровая тишина. Стены были такими же темными. Все пахло антисептической чистотой. Отбеливателем, достаточно сильным, чтобы заставить ее глаза слезиться. А под ним – что-то кислое. Что-то мертвое.

Она протиснулась в первую попавшуюся комнату. Помещение было тесным и маленьким, мебель покрыта простынями. В окне солнце начало садиться, оставляя комнату в тени, остатки золота проступали сквозь простыни, пока они не стали бледными, скелетными на фоне сумрака.

– Нейт?

– Его здесь нет, – пропел голос. Она испуганно повернулась, но никого не увидела. Дверь была по-прежнему закрыта. В комнате было тихо. – Его нигде нет. Бедный маленький мертвый мальчик, все пропало, пропало.

Что-то двигалось в пространстве. Невидимое, шаркающее. Оно взъерошило простыни. Тени взбирались по стенам, делаясь продолговатыми под лучами заходящего солнца, и у нее возникло отчетливое ощущение, что мертвые делают все возможное, чтобы вырваться из этой комнаты, куда она их привела: «Прочь! На выход! Мы хотим уйти!»

В воздухе витал запах гнили. В беспорядке что-то смеялось.

– Так красиво, так аккуратно, – пропел голос, теперь ближе, чем раньше. – Так вкусно и сладко есть.

– Кто ты? – Она попятилась назад, двигаясь к двери. В недрах комнаты что-то грохнулось на пол. Простыня упала, обнажив забрызганное краской дерево мольберта художника.

– Кто, – пропел голос. – Кто? Кто мы? Мы – это ты.

– Это не имеет никакого смысла. – Она потянулась, нащупывая дверную ручку за спиной.

– О да, имеет. В этом есть смысл, сладкая, маленький цветочек, маленькая хорошенькая Уэнздей. Мы живем вместе, он и я, как и ты живешь со своим зверем. Притаились внутри. Кусаемся, как шалуны. – Хихиканье, пронзительное. – Только я присосался к гниющему телу, а ты будешь жить вечно. Мой безумный, вечный родственник. Девочка, ставшая богиней. Как мальчик-демон должен поклоняться твоим ногам.

Ближе, ближе. Оно волочилось по полу, вытягиваясь, как тело, вырывающееся из могилы.

А потом он встал.

Она зажала рот рукой, подавляя крик.

Это был мужчина, или то, что осталось от мужчины. Его голова была вогнута, вбита, как будто тяжелым предметом. Его лицо было сморщенным, кожа местами сгнила до костей.

Его одежда была разорвана в клочья, руки покрыты дорожной сыпью. Серебристые волосы растрепанными клочьями росли на его голове.

– Брат, – произнесло существо в ее костях. – Вот ты где.

– Кто ты?

– Я полуживой и полностью бессмертный. – Взгляд без век расширился. – Разве они не говорили тебе? Разве это не их любимая фраза? Non omnis moriar. Мы не умрем полностью. – Он снова рассмеялся, высоко, чисто и холодно. – Какая гниль. Какая чушь. Человек не создан для того, чтобы жить вечно. Этот уже много лет как умер. Он пригласил меня внутрь, и я шептал в его голове. Я пел в его коже. Я рассказал ему все свои секреты. Он мог бы жить вечно, но вместо этого он умер, разбился на обочине дороги, и теперь я играю на нем, как на клавесине.

Делейн врезалась в дверь. Ее телефон тяжело ударился об пол, и она оставила его, потянулась к ручке, пытаясь открыть дверь. Фигура-труп не бежал. Он вообще не двигался. Только наблюдал за ней, сквозь улыбку виднелись зубы.

– Я хотел бы, – сказал он, странно глядя на нее, – поговорить с моим сородичем.

– Останься, – приказал ей голос. – Нужно кое-что исправить.

Она не слушала. У нее не было шанса. Дверь распахнулась, и она вывалилась в коридор, налетев на какую-то фигуру. На этот раз крик, вырвавшийся у нее, был полным. Она упала назад, отшатнувшись, и наткнулась прямо на Ричарда Уайтхолла.

Он был одет по-праздничному, в рубашку с воротником и праздничный жилет, на шерсти которого были нашиты жирные танцующие индюки. Его очки сидели на голове, и он смотрел на нее ужасно холодным взглядом.

– Интересно, – это все, что он сказал.

– Там что-то… – Она перевела дыхание, с трудом выдавливая из себя слова. Ее сердце колотилось так сильно, что было больно. – Там что-то есть. Что-то мертвое.

Уайтхолл лишь оглянулся через плечо, вглядываясь в душную тишину завешенной простынями комнаты. Мольберт валялся на полу, дерево разлетелось на щепки. Его глаз дернулся.

– Я ищу своего старого друга, – сказал он, закрывая дверь. – Человека по имени Марк Микер. Вы его знаете?

– Нет, – солгала Делейн. Ее сердце гулко стучало в груди.

Вздохнув, Уайтхолл поправил очки.

– Его телефон отключен. Уже несколько дней. Но он отправил сообщение, как раз перед тем, как пропал. Вы знаете, что там было написано?

В этот раз Делейн захотелось, чтобы голос внутри нее сказал что-нибудь умное.

– Нет, – повторила она.

Улыбка Уайтхолла была маленькой и рассудительной. Улыбка профессора, тщательно продуманная.

– «Я нашел ее». Ее. Разве это не интересно? – Его улыбка ослабла. Его рука задержалась на ручке двери, закрывая вход в студию его жены. Закрывая путь к этой ужасной, гниющей твари. – Я имел в виду то, что сказал, мисс Майерс-Петров, – сказал он. – Вы были замечательной ученицей. Хорошая девушка, со светлой головой на плечах. Вам следовало прислушаться к моему совету. Вам следовало держаться подальше от Колтона Прайса. Боюсь, что цена за его компанию будет гораздо выше, чем вы готовы были заплатить. Мне жаль, что до этого дошло.

Что-то тупое ударило ее по макушке. А потом она видела только тьму.

49

У Колтона Прайса был тщательно продуманный распорядок дня. Он выглядел так: он просыпался. Он растягивался. Спускался в подвал и старательно напрягал свои мышцы. Когда тренировка заканчивалась, он шел на кухню и готовил себе коктейль. Он принимал душ, слушая журчание воды, виртуозные композиции Генделя. Агриппина. Соломона. Иногда, если он был в настроении, Иуды Маккавея. Пять минут или меньше.

Каждый день одно и то же. Но не сегодня.

Сегодня он сидел в комнате, в которой не был уже очень давно. На пыльном синем мешке, который его мать называла «безвкусным» и «омерзительным», а его брат – «удобным» и «я все равно его куплю». Он был слишком велик для него сейчас. Его колени торчали под странными углами. Набивка сместилась, постарела и износилась больше, чем имела на то право, его копчик упирался в твердое дерево под ним.

Он не двигался. Он посмотрел на кровать. Она была безупречно заправлена. Не Лиам, а горничная, которая работала здесь когда-то давно, до того, как дом превратился в склеп. Покрывало на кровати было из черно-белой клетчатой фланели. На множестве броских подушек с бахромой настояла их мать. Идеальный каталог. Дом и сад. Изголовье кровати было из серого дуба. Плоская столешница была увешана трофеями.

Они уставились на него. Колтон уставился в ответ.

Свет из окна был окутан инеем, толстый слой льда увеличивал солнце, пока оно не залило трофеи преломленным золотом. На мраморных колоннах с гравировкой зажглась пыль. Маленькие металлические спортсмены позолотились в сверкающих красках. Его отец разбил несколько из них после смерти Лиама. Эти все еще лежали на полу. Разбитые. Гротескные. Разбитые золотые человечки для погребенного золотого мальчика. Они сидели под странными углами, уперев руки в бока или вовсе без рук. Время убегало от него все дальше и дальше, но здесь, в этой комнате, оно стояло совершенно неподвижно.

– Я пришел попрощаться, – сказал он в тишине.

Внизу раздался звонок в дверь. Он проигнорировал его. Он даже не был уверен, который час. В кои-то веки он не подумал надеть часы. Он проснулся от восхода солнца. Он проснулся с Лейн. Впервые за долгое время его не пугала мысль о том, что время может остановиться.

В дверь снова позвонили.

– Просто входите, – сказал он. – Я ждал.

Они опаздывали. Он ожидал их раньше. Он нарушил кардинальное правило Приората. Единственное правило Приората. Его дали ему в предупреждении в тот день, когда он принял посвящение в тайное сообщество Годбоула.

«Однажды в Годбоул появится девушка по имени Делейн Майерс-Петров. Ты будешь держаться от нее подальше. Ты понял?»

Смех зародился в груди. И умер в горле. Он не мог поверить, что когда-то думал, что сможет держаться подальше. Уайтхолл знал, с того самого момента, как увидел результаты тестов Колтона, что Колтон был не мальчиком, а существом. Он знал, как знала мать Колтона, что Колтон вернулся другим. Что, вырвавшись из ада, он унес его часть с собой домой. Что он лелеял ее все это время, эту привязанность к миру, не предназначенному для живых.

– Ничего хорошего из этого не выйдет, – сказал ему однажды Уайтхолл. Он боялся их. Возможности их союза, полумертвого мальчика и девушки, обладающей властью повелевать им. Он с ужасом думал, что тихий, послушный Колтон может подчиняться кому-то, кроме его самого. Колтон подумал, что ему это слишком нравится – иметь единоличную власть над чем-то, выкованным в адском пламени.

– Здесь должен соблюдаться порядок, мистер Прайс. Мы с вами играем с чем-то совершенно беспрецедентным, и я не могу сделать это без вас. Сосредоточьтесь на своем брате. Держитесь подальше от девушки. Не ставьте себя в положение, когда она может отвлечь внимание.

Дверной звонок звонил, звонил и звонил, как будто кто-то нажимал на кнопки десятки раз. Он отозвался гулкой мелодией, разнесшейся по всему дому.

– Господи Иисусе. – Он поднялся с подушки. Закрыл дверь, тихо прошептав, чтобы призрак Лиама не ушел. Он направился вниз по лестнице, все еще в спортивных шортах и старой футболке, атакуемый постоянным визгом звонка. – Господи, – повторил он, открывая дверь. – Что?

Адья Давуд стояла, прижавшись к крыльцу, ее хиджаб был цвета неба, c ее сапог стекала ледяная слякоть. Звук звонка все еще отдавался в фойе. Через плечо Маккензи Бекетт стояла на тротуаре, ее взгляд был грозен. Второкурсница, имя которой он не мог вспомнить, стояла в нескольких шагах позади, дрожа в тонком платье цвета крови.

– Не помню, чтобы я приглашал кого-то из вас, – сказал Колтон.

– Лейн пропала. – Слова вырвались у Давуд раньше, чем он закончил говорить. Услышав ее новость, он почувствовал, что все в нем резко замерло.

– Что значит «пропала»?

– Мы все были на празднике благодарения у Уайтхолла, и она просто… – Давуд развела пальцы в движении «пуф». – Ушла.

– Ты не выглядишь так, будто попал в аварию, – заметила Беккет, глядя на Колтона пристальным взглядом, словно хотела просверлить его. Колтон проигнорировал ее, его внимание было приковано к Давуд.

– Она пошла к Уайтхоллу, – повторил он немного бестолково. Они разговаривали по телефону тем утром, но она не упоминала об Уайтхолле. Он бы предостерег ее от этого. Он бы рассказал ей, что ждет ее там, наверху, в пустой студии. Он бы сказал ей, что она ввязалась в то, из чего может не выйти.

– Это он, – сказала Давуд. – Не так ли? Уайтхолл – причина смерти всех этих мальчиков.

– Да, – сказал Колтон.

– Что он сделает с Лейн?

Вопрос пронзил его насквозь. Лейн была его. Она всегда была его. А он был ее. Они были окрашены в одни и те же тона. Их связывали одни и те же линии. Его всю жизнь тянуло к ней, а ее – к нему. И Уайтхолл знал это. Он знал это и поэтому не стал бы осторожничать с ней.

Он не ответил на вопрос Давуд. Вместо этого он спросил:

– Вы пытались ей позвонить?

Единственным ответом Давуд было достать телефон из кармана пальто. Экран был черным, стекло разлетелось на осколки. Он сразу же узнал его. Паника сжала горло.

– Где вы его нашли?

– На втором этаже, – сказал Давуд. – Снаружи одной из спален.

– А где был Уайтхолл?

– Исчез.

– Черт. – Колтон провел рукой по своим кудрям. – Твою мать.

– Это демон? – спросила Беккет, ее взгляд был неумолим. – Внутри Лейн? Я говорила с мамой, и она сказала мне, что есть некоторые злые духи, которые способны передвигаться на попутных телах. Она назвала их скинвокерами.

– Это не демон, – сказала второкурсница в красном платье, говоря сквозь стучащие зубы. – Я видела Лейн в библиотеке той ночью. Что-то выглядывает из нее, но это не демоническое. Демонов создают.

– И откуда ты знаешь? – Адья выглядела раздраженной.

– Я читала. – Второкурсница пожала плечами.

– Она права, – сказал Колтон. Он знал достаточно об аде, чтобы понять, что демоны были созданы. Из мольбы маленького и просящего мальчика. Набитые зубами и на привязи. Они ползают на четвереньках, как животные, привлеченные теплом маленького, живого существа, облеченного во все цвета.

Три пары глаз смотрели на него, пока он рылся в кармане в поисках ключей. Он не был уверен, куда Уайтхолл мог ее отвести. Он не был уверен, но у него была неплохая догадка.

– В Делейн нет ничего демонического, – сказал он, проходя мимо них и направляясь к своей машине. – Но вы недалеки от истины.

– А что еще это может быть? – Давуд шла за ним хвостом по тротуару, прижимая к себе руки, пытаясь уберечься от холода. В нескольких шагах от них BMW Колтона засигналил, фары были покрыты льдом.

Позади себя он услышал, как Беккет сказал:

– Твоя машина тоже не выглядит так, будто побывала в аварии.

– Прайс. – Давуд бежала трусцой, чтобы не отстать, ее сапоги отпечатывались на цементном снегу. – Что это, если не демон?

Он не смотрел на нее, когда открывал водительскую дверь. Та подалась с протестом, петли замерзли. Над головой было ровное ноябрьское серое небо. В его груди была пустота.

– У него нет имени.

Уголком глаза он заметил, что за поворотом показалась машина. Он уловил вспышку фар, услышал скрип шин. Резина на асфальте. Резина на снегу. Черная машина с затемненными окнами. Теряет тягу. Глаза Беккет встретились с его глазами через застекленную крышу машины.

– О, – сказала она. – Я перепутала время.

И тут он почувствовал удар.

50

«Проснись, Делейн Майерс-Петров. Пришло время умирать».

Делейн проснулась от раскалывающейся головной боли и запаха разложения. Она лежала на полу, ее запястья и лодыжки были связаны гладкой церемониальной веревкой. Комната вокруг нее была тусклой, залитой светом теней, которые суетились и прихорашивались, тревожа ее холодными пальцами темноты.

– Проснись, – говорили они. – Проснись, проснись, проснись.

Чудесным образом батарея в имплантате не разрядилась. Звуки доносились до нее урывками, некоторые из них было легче распознать, чем другие. Где-то неподалеку вода капала, стекала, вытекала из трубы. Далекие деревья теребили свои ветви. Цвет вернулся в комнату вокруг нее, пока ее глаза привыкали к ужасно слабому свету.

Она находилась в Святилище. Перед ней была стена имен, возвышающаяся грозным монолитом пестрого сине-черного цвета. Список мертвецов – широкая каллиграфия имени Нейта была видна с того места, где она лежала, поджав колени к животу в вынужденной позе эмбриона.

В нескольких футах от нее в темноте лежала какая-то фигура.

– Привет? – раздался ее голос. Он содрогнул тени. И заставил их пошатнуться. Фигура на земле не двигалась. Она снова закричала: – Привет?

Все, что отозвалось ей, была жутко холодная темнота и этот леденящий, невыносимый голос в ее голове.: «Внутри этого дома никого нет. Все, что было живо, покинуло его».

В комнате стоял запах гниения с нотками брожения и фруктов. Опустившись на колени, она уперлась локтями в пол. Дверь была оставлена открытой некоторое время назад, и липкие желтые сосновые иголки прилипли к ее предплечьям, когда она протаскивала себя дюйм за дюймом через серебряные россыпи монет.

Неоднозначная форма тела обретала очертания, превращаясь в сутулую черную толстовку с капюшоном и намотанный белый провод наушников.

– Нейт. – Его имя прозвучало в комнате голосом, который она не узнала. Ее легкие болели. – Нейт, – повторила она. – Нейт, вставай.

Он не послушался. Парень не двигался. Облако серебристых мотыльков висело в лучах света над его телом, воздух стоял неподвижно. Кислый вкус подкрался к ее горлу. Упершись локтями в его бока, она потянула молодого человека к себе, пока он не перекатился, раскинув руки, на подстилку из рассыпанных монет. На нее обрушился затхлый запах разложения, и ее едва не стошнило. Его лицо было раздуто разложением нескольких дней. Его рот был безвольно раскрыт. Его глаза были такими же чистыми, прозрачно-голубыми, как у матери.

– Это у меня в голове, – сказала она, хотя знала, что это не так. – Это происходит в моей голове.

– Это не так, – сказал этот непрошеный голос. – Я уже говорил тебе.

Она проигнорировала его, уставившись на Нейта, как будто могла поймать его взгляд. Как будто он мог внезапно ожить и подмигнуть ей, как это сделал Колтон в тот день у пруда.

– Где же ты? – сказала она шепотом.

– Он здесь, – ответил голос. – Такой же, как ты или я.

Замерцал огонек – свеча, зажженная невидимой рукой. За ней последовал еще один, поджигая комнату и ее содержимое. Она моргнула, как полевка, отпрянув от разительной перемены в комнате, словно и она сама была тенью. Тени бежали в подземелья и подполья, царапая стены. Только Нейт оставался неподвижным, его кожа была восковой в сиянии.

– Бегите, – шептала темнота, изгоняемая от нее мерцающими огненными бусинами. – Бегите.

В поле ее зрения появился Ричард Уайтхолл, волоча за собой стул. Ножки загрохотали по камню, издавая хрупкое «тук-тук-тук». Поставив его в нескольких футах от нее, он осторожно опустился на край сиденья.

Долгое время стояла тишина. Тишина, кроме отдаленного журчания воды и неровного хриплого дыхания Делейн. Выдохнув, Уайтхолл опустил очки, чтобы почистить их, как она наблюдала за ним весь семестр. Ее наставник. Ее учитель. Ее похититель. Все, что он делал, всегда было похоже на спектакль. Это не было исключением.

– Замечательно, – вот и все, что он сказал. Он не спеша отполировал линзы, подержал очки для тщательного изучения, прежде чем надеть их на широкую переносицу. – Вы не выглядите иначе. Прямо у меня под носом, сидя в моей аудитории, а я даже не заметил этого. Как вы себя чувствуете? Странно, я полагаю.

– Что вы сделали с Нейтом? – Она прищурилась. В горле запершило.

– Я ничего не сделал. Просто дал ему инструменты, необходимые для поиска вечной жизни. Он искал ее, как и другие. Он потерпел неудачу, как и другие.

– Вы убили его. – Обвинение выплеснулось из нее, как яд.

Взгляд Уайтхолла был откровенно печальным. Как будто он наблюдал за трагедией издалека. Как будто она была зрелищем, а он – наблюдателем. Он мягко сказал:

– Натаниэль Шиллер выступил против богов и был признан недостойным. А вы? Боже мой, посмотрите на себя.

Делейн не ответила. Тени застонали, недовольные. Она чувствовала их страх. Они хотели покинуть это место. Они хотели остаться, где бы она ни была. Уверенность в этом была настолько сильна, что она не знала, как игнорировала ее столько лет. Лейн сжала пальцы, проверяя, насколько туго натянута веревка. Слишком туго, чтобы освободиться.

– Я бы хотела пойти домой, – сказала она, когда Уайтхолл продолжал смотреть на нее.

Он выдохнул.

– Впечатляюще. Кажется, что ваши двигательные функции остались прежними. Ваша речь осталась прежней. Домой, говорите вы. Дом – это где? Вы можете уточнить? Вы знаете Мию Петров и Джейса Майерса? Вы узнаете эти имена?

Ее родители. Ее родители.

– Мои родители будут волноваться, если я не позвоню, чтобы узнать, как дела.

– Ах. – Он улыбнулся блаженной улыбкой. – Прекрасно. Ваши когнитивные функции выглядят вполне работоспособными. Конечно, нам придется провести полное обследование, но это… это невероятно. Превосходит все, что мы видели в прошлых испытаниях. – Он наклонился вперед, положив локти на колени. – Как вы это сделали?

Она снова потянула за веревки – бесполезное занятие. Рядом с ней Нейт смотрел в пустоту.

– Что сделала?

– Как вы пригласили его внутрь себя?

– Я не понимаю, о чем вы говорите.

«Ты знаешь, – пропел голос. Существо, не принадлежащее ей. – Мы быстро подружились, не так ли, Делейн Майерс-Петров? Закадычные друзья, ты, и я, и мы».

Улыбка Уайтхолла дрогнула. Он поднялся на ноги, обошел вокруг кресла и ухватился за спинку побелевшими от напряжения пальцами.

– Остальные умерли, – сказал он. – Все они. Шиллер, Перетти, Гузман, Костопулос. Я отправлял субъект за субъектом в чистилище. Субъект за субъектом были выплюнуты в пасть ада, бормочущие и странные, их кожа слезала. План заключался в том, чтобы они заглянули в глубины преисподней и унесли с собой частичку этого мира. Кусочек бессмертия. Кусочек загробной жизни. Но ничего не вышло. Существо внутри них не нуждалось в душе, только в теле. Оно разъедало дух, пока не оставалась лишь шелуха. А потом оно играло с трупом, как с бешеным щенком.

«Это не про нас, – сказал голос. – Не про нас. Я уютно свернулся на твоих костях, как довольный кот».

– Деван Годбоул был первым, – продолжал Уайтхолл. – Он был моим помощником, моим партнером – единственным человеком, которого я когда-либо встречал, способным открыть двери между мирами. В его истории это был несчастный случай. Мы не знали, что внутри него живет что-то еще, пока он не умер. Величайшие научные открытия часто бывают случайными. Вы знаете об этом?

Он посмотрел на нее сбоку, ожидая ответа. Когда его не последовало, он продолжил:

– Сэр Александр Флеминг открыл пенициллин, оставив чашки Петри со стафилококком на скамейке, когда уезжал в отпуск. Чарльз Гудьир вылил каучук и серу на горячую плиту и тем самым произвел революцию в производстве шин. Люди-легенды. Люди перемен. – Его улыбка была восторженной. – Как и они, я открыл для себя бессмертие совершенно случайно. Я не собирался этого делать. Но я сделал это. Я наткнулся на беднягу Девана, умирающего на обочине извилистой дороги, и обнаружил в нем зло, которое нельзя ни убить, ни изгнать.

«Старик – дурак, – пропел голос. – Скажи ему это».

Но Делейн не сказала. Она не могла. Она думала только об этой жуткой твари в спальне Уайтхолла наверху, о его проломленной голове, о его диких глазах, пустых пропастях. Она думала только о Нейте, который улыбался этой странной, нечеловеческой улыбкой, шепча секреты глубоко внутри ее головы.

«Это был я, – поправил ее голос. Прозвучало с раздражением. – Не мальчик. Мальчик только и делал, что плакал. Он был слабым. Он был маленьким. Он умер почти мгновенно. Так всегда бывает».

– Почему? – спросила Делейн, потому что хотела, чтобы голос в ее голове замолчал.

– Почему люди стремятся к бессмертию? – Уайтхолл разразился смехом. – Человечество ищет эликсир жизни с самой зари времен. Я всего лишь первый, кто разлил его по бутылкам.

– Если то, что вы говорите, правда, то вы сознательно убили множество студентов.

– Они знали о риске. – Он откинулся на спинку стула. – У каждого из них был человек, ради спасения которого они готовы были на все. Каждый из них был напуган перспективой потери. Это ужасная вещь – сказать «прощай». Я дал им возможность обойти смерть, и они ею воспользовались. Они, как и я, увидели огромный потенциал жизни без конца. Они присягнули Приорату и получили клеймо верных. Они согласились разделить себя с чем-то бессмертным, чтобы жить вечно. Была надежда, что после усовершенствования они смогут поделиться своим открытием с близкими. Как на краю могилы, так и за ее пределами. К сожалению, никому из них это не удалось.

«До тебя», – хихикнуло существо внутри нее.

– До тебя. – Его улыбка расширилась.

Она закрыла глаза. Открыла их снова.

Ее внутренности гудели, как ударяемый колокол, дрожащая медь двигалась по ее венам в мелодичном звоне. Нейт смотрел на нее пустым, жалобным взглядом. Его глаза были голубыми. Она никогда не замечала.

– А как же Колтон?

Уайтхолл издал тихий, полный разочарования звук.

– А что с ним?

– Осколок кости. Он был в вашем кабинете.

– Ах, – вздохнул он. – Это вы вломились в мой дом? Деван не сказал. Он любит загадки. Умно со стороны Прайса, что единственный человек, которому он обязан, завладел его жетоном.

– Жетоном?

– Разве он не сказал тебе? Это не обычное дело, когда кто-то мертвый вытаскивает себя из загробного мира. Но Колтон Прайс – не обычный мальчик. Он вырезал части себя. Он оставил их разбросанными, как Гензель в лесу. По его словам, он увидел маленький яркий огонек и пошел за ним домой. – Его глаза сузились, и он пристально посмотрел на Делейн. – Знаете ли вы, мисс Майерс-Петров, о силе Истинного Имени?

Она придержала язык. Внутри нее все трепетало в предвкушении.

– В «Одиссее» Гомера Одиссей попадает в плен к гиганту Полифему. Он очень осторожен, чтобы не раскрыть свое имя великану, чтобы не попасть под его контроль. Вместо этого он называет вымышленное имя.

– Никто, – сказала Делейн, потому что она знала эту историю.

Уайтхолл выглядел довольным.

– Жетон – это не настоящее имя, но он идентичен истинной природе Колтона Прайса. И, таким образом, через него его можно контролировать. Как можно контролировать любого демона.

Она встретилась взглядом с Уайтхоллом. Ее грудь сжалась. Края комнаты, казалось, сжимались и разжимались, тени вздрагивали. Ее голос прозвучал шепотом, дрожащим и очень испуганным:

– Что вы сказали?

– Вас это удивляет? Это не должно быть новостью. – Уайтхолл поцокал языком. – Вы думали, что он человек? Все это время вы считали его полностью живым? Вы, может быть, и можете повелевать мертвыми, мисс Майерс-Петров, но даже вы не можете приказать им вернуться из могилы.

Колтон Прайс, который всегда казался таким холодным. Колтон Прайс, который напоминал ей что-то божественное. Марса, бога войны, великолепного и несокрушимого. Неукротимый, невозможный Колтон.

– Что вы имеете в виду? – Ее голос был ломким. – Что значит он не человек?

– Я имею в виду, – сказал Уайтхолл, надвигая очки на нос, – что Колтон Прайс утонул, когда ему было девять лет, и вернулся другим. Человек не может просто выскоблить себя из смерти и вернуться целым. Он ходит как мальчик, конечно. Говорит как мальчик, да. Но в его костях сера, а в венах – гарь. Он – порождение Аида, и он привязан к аду, как и любой другой призрак.

«Мальчик вырезал почти все из себя много лет назад» – именно это шепнул ей голос в ту ночь, когда они оказались под медленно падающим снегом. В ту ночь, когда она смотрела на него в позолоченном свете фонаря и считала его святым. В кармане ее сарафана костяной осколок казался непомерно тяжелым.

– Забудьте о Прайсе. – Уайтхолл оскалился, его терпение иссякало. – Он больше не желает сотрудничать, а значит, его полезность для меня исчерпана. Я не буду больше тратить время. О нем позаботятся, и все.

– Позаботятся. – Ее голос звучал так, словно доносился с расстояния в сотни ярдов. Позади нее темнота дрожала от страха. – То есть его убьют?

– Мы не будем заострять на этом внимание, – сказал Уайтхолл, отмахнувшись от нее, словно отгоняя муху. – Потеря Прайса – это, конечно, разочарование, но наука – это движение вперед. Это прогресс. Вы добились успеха, мисс Майерс-Петров. Это надо отметить. Что-то в вас позволило вам разместить бессмертный дух без последствий. Мы собираемся выяснить, что это такое, и использовать его.

«Использовать, – шипел этот одиозный голос, явно раздраженный. – Меня нельзя использовать. Я, у которого нет имени. Я, который был здесь до появления людей. Я, кто останется, когда они превратятся в прах».

– Заткнись, – сказала она, сама того не желая. – Заткнись.

Напротив нее энергия Уайтхолла заметно изменилась, перейдя от разочарования к любопытству, его глаза засияли.

– Оно говорит с тобой, – сказал он. – Не так ли?

Она зажала рот. Ей потребовались все силы, чтобы не закричать. Не закричать так, как кричали мертвецы, корчась на слезниках.

– Мисс Майерс-Петров. – Уайтхолл пододвинул свой стул ближе. – Мы, вы и я, находимся на грани власти над смертью. Я прошу вас оказать мне любезность. Что оно говорит?

«Скажи ему, – прошелестел голос, – мы говорим: “Сдохни, старая свинья”».

Она прикусила язык. Она заставила голос замолчать. Она заставила слезы высохнуть. Горло охрипло, она спросила:

– Чего вы хотите? Из всего этого.

В плоских линзах очков Уайтхолла ярко вспыхнуло пламя. На мгновение он выглядел невыносимо печальным.

– Я хочу вернуть свою жену, – сказал он.

– Ваша жена мертва. – Ей было все равно, что это было жестоко. Это была правда.

– В этом мире, – согласился Уайтхолл. – Не в других. И пока она есть во всех других мирах, есть шанс. Теперь есть причина, по которой вы не иссохли под нагрузкой игры в хозяина. Мы собираемся выяснить почему.

В груди у Делейн защемило. Было трудно дышать. Веревки до крови натерли ей запястья. Монеты впивались в кожу. Как могла, она зачерпнула пенни в руку и спрятала подальше от его глаз.

– Скажите мне, – приказал Уайтхолл, – что говорит это существо, когда обращается к вам.

Она не успела сформулировать ответ. В один момент свечи потухли. Что-то разбилось о камень. В наступившей темноте мертвецы облепили ее, как мухи. Она слышала их жужжание между своими ушами, их крики накладывались друг на друга и казались непонятными. Сжатый и пронзительный, звонкий свист проникал в ее череп.

А затем, под ним, смех, похожий на хруст бумаги.

– Мой дорогой, мой дорогой, мой Дикки, – раздался голос, который она узнала, – голос, который она слышала, пробираясь сквозь сумрак студии Уайтхолла на втором этаже. Голос принадлежал лицу, пораженному разложением, ухмылке скелета, взгляду трупа. – Ты оставил меня дома. Ты знаешь, как я презираю, когда меня оставляют дома.

«Ах, – пробормотало нечто в ее венах. – Мои собратья».

По комнате пронеслось шарканье. Это был звук теней, перебегающих из одного угла в другой. Это был скрежет чего-то неестественного, волочащегося по камню.

– Убирайся, – услышала Делейн приказ Уайтхолла. – Я тебя не приглашал.

– Я иду туда же, куда и ты, старый друг. Ты, я и мы.

Свечи разом вспыхнули, пламя взметнулось ввысь. Это повергло комнату сначала в яркий контраст, а затем в хаос.

Освещенный снизу, Уайтхолл внезапно показался скелетом, впадины его были погружены в тень, рот был открыт от ужаса.

На стене загорелось первое из имен.

«Я считаю, – пропел зверь в ее костях, – что нам пора завершить эту главу».

51

Эрик Хейс никогда не интересовался бессмертием. Он никогда не стремился обмануть загробную жизнь. Он жил вполне нормальной жизнью. В его доме не разрешали смотреть фильмы ужасов. Никаких видеоигр, никаких историй о привидениях. Его заставляли чистить зубы и ложиться спать в разумное время. Каждый вечер он читал молитвы, как учила его бабушка. Он получал хорошие оценки в школе. У него была хорошая компания друзей. Он играл защитником в футбольной команде своей средней школы, пока в младшем классе не попал в такое ужасное столкновение в середине игры, что попал в больницу с травмой позвоночника, из-за которой не мог ходить несколько недель.

– ДжиДжи говорит, что ты видел Иисуса, – пропела ему сестра, когда он проснулся. Она сидела на краю его кровати, маленькие ножки пинались, волосы были уложены бантиком, толстая голова ее любимого медвежонка покоилась на выпирающем животе. – Я слышала, как она сказала твоему тренеру, что тебе больше нельзя играть.

У него было несколько встреч с сверхъестественным. Однажды, когда ему было одиннадцать лет, бабушка застала его и сестру за спиритической доской и так сильно ударила его по костяшкам пальцев, что у него несколько часов болела рука.

– Это зло, – сказала она мягким, непоколебимым тоном, каким она говорила все вещи. – Вон. Я не потерплю этого в своем доме.

Он вырос, посещая церковь. Не страстно, но послушно. Каждое воскресенье он бесплодно пытался уместить свои быстро вытягивающиеся конечности на слишком тонкой деревянной скамье. Голова опущена, Библия открыта, пуговицы на клетчатой рубашке застегнуты так близко к горлу, что он был уверен: бабушка хотела задушить его. Он открывал рот вместе с остальными прихожанами, когда они пели гимны. Упираясь локтем в бабушкин бок, он бормотал слова доксологии:

– Слава Ему, слава Ему, слава Ему, слава Ему, слава Ему, Иисус, благословенный Спаситель, Он достоин хвалы.

Иногда – после несчастного случая, – когда прихожане склоняли головы для молитвы, ему казалось, что он видит, как за кафедрой двигаются большие стеклянные иконы. Капли крови. Шелест одеяний. Как его манил чей-то палец. Это было лишь краем глаза. Это был лишь обман света.

И все равно его знобило.

Его никогда не искушали те вещи, которые искушали Ричарда Уайтхолла. Обмануть смерть, направить в нужное русло то, чему нет названия.

– Играешь с дьяволом, – говорила его бабушка. Она перекрестилась бы и заставила его произнести покаяние. Она бы грела ему миску супа и снова рассказывала, как Христос провел сорок дней и сорок ночей в пустыне.

Он поставил все, что у него было, на шанс получить обучение в футбольной школе. Но потом произошел несчастный случай. Скауты перестали звонить. Счета за лечение стали накапливаться. Его бабушка стала забывать о мелочах. Она оставляла конфорки на плите зажженными. Она позволила дому наполниться дымом. И вот он записался на вступительные испытания в день, когда ему исполнилось семнадцать. Если бы не травма, сказал его проктор, его могли бы записать в профессионалы.

Он был чертовски хорошим защитником.

Вместо этого его письменная работа, его когнитивный экзамен – все это привело его в Годбоул. Чудо, назвал его Уайтхолл, восхищенный его способностью видеть движение дверей краем глаза. Только мельком. Совсем немного. Когда он шагнул через разрыв во времени и пространстве, он почувствовал удар всем спинным мозгом. Хруст костей. Скрежет зубов. А потом все закончилось.

Это была всего лишь бесплатная экскурсия. Он не хотел играть с оккультизмом. Но потом его бабушка забыла его имя на обеде в День благодарения. Через некоторое время после этого позвонила его сестра и сказала, что нашла ее стоящей у гавани на снегу в начале декабря, ноги босые, ночная рубашка расстегнута.

Врачи сказали им, что это неизлечимо. Просто часть старения. Но у Уайтхолла было средство.

Эрик не хотел смотреть, как кто-то умирает, он хотел лишь остановить смерть на ее пути.

Он точно не хотел врезаться в машину Колтона Прайса. Но он превысил скорость, ехал так быстро, как только мог, и колеса потеряли сцепление с дорогой, когда он свернул на узкую улицу, ведущую к дому семьи Прайс. Заносясь, он изо всех сил пытался затормозить. Он нажимал и отпускал. Нажимал и отпускал. Он дал колесу возможность повернуться. Он вырос в бостонских зимах и знал, как вести себя в непогоду.

Но он все равно врезался в BMW Колтона.

– Она умерла, не так ли? – спросил Прайс, его дыхание затуманило переднее пассажирское стекло. Они были на Сторроу. Мчались сквозь пробки. – Твоя бабушка.

Эрик подавил комок в горле и свернул на указанный поворот. Что-то в передней части его машины дребезжало – возможно, бампер – и тащилось по дороге в искрах и прыжках. Кремень о камень.

– Да, – сказал он.

– Когда?

– Вчера утром.

– Мы были так близко. – Прайс уставился вдаль, кровь отхлынула от его лица.

– В том-то и дело, – сказал Эрик, меняя полосу движения. – Я не думаю, что мы были.

Между сиденьями показалась вспышка рыжих кудрей.

– Что произойдет? – спросила Маккензи Беккет. – С Лейн?

– Тебе стоит присесть, Маккензи, – отозвалась сзади Адья Давуд. – Эта машина уже попала в одну аварию сегодня. Сейчас она едва ли безопасна на дороге.

– Я не умру в автокатастрофе. – Яркие глаза Маккензи встретились с глазами Эрика в зеркале заднего вида.

– Лейн, – сказала она, делая акцент. – Говори.

– Годбоул – это прикрытие, – объяснил Эрик. – Все это. Записи. Наблюдения. Вся работа, которую вы проделали и будете делать. Это просто подмена тезиса. Прикрытие.

– Для чего? – спросила Адья. Ряды деревьев за окном бежали мимо в холодных, кристально темных полосах. Это напомнило Эрику шумное рождественское утро, когда он заваливался на сестру, чтобы первым спуститься по лестнице. Сонные поездки на машине в церковь, задние стекла минивэна все еще покрыты ледяной коркой.

Татуировка на его руке болела еще несколько недель после того, как он дал обещание. Его бабушка не скрывала своего неодобрения. К тому времени ее перевезли в дом престарелых, и память у нее была в основном обрывочная. Но она все еще помнила главные постулаты веры, которые так старалась привить своим внукам. Она взяла его за ухо, мозоли на ее пальцах затвердели от десятилетий использования мыла для посуды и моющих средств. Ее маленькая ручка согнула его пополам.

– Латынь – это язык дьявола, Эрик Карсон Хейс. Что я тебе говорила о дьяволе?

– Уайтхолл гонится за бессмертием, – сказал Прайс, когда Эрик замолчал.

– Что ему нужно от Лейн? – Маккензи оставалась зажатой между двумя передними сиденьями, ногти впились в подголовник Эрика.

– Лейн сумела сделать то, что не смогли все остальные, – объяснил Эрик, когда Прайс, казалось, решил ничего не говорить. Он откинул голову назад к подголовнику своего сиденья, его глаза были закрыты. Рана вдоль края рта покраснела за те дни, что Эрик видел его в последний раз. Микер сделал это – зашел слишком далеко. Бил чересчур сильно. Прайс выдержал удары не дрогнув, его глаза были холодными, черными и другими. У Эрика заныло в животе. Он крепче сжал руль и сказал:

– Она дала Уайтхоллу его лекарство.

– Лекарство?

– Да, ну знаешь, – сказал он. – От смерти.

– Это не обычная простуда. – В голосе Адьи звучало отвращение.

Прайс не открыл глаза.

– И не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить, а бойтесь более Того, Кто может и душу, и тело погубить в геенне.

Последовало молчание. Эрик свернул на ближайшем повороте, мигалка щелкала по машине слишком громким стаккато. Прайс добавил:

– Новый Завет, Матфей, глава десятая, стих двадцать восьмой. Привязанность Уайтхолла. Он уже много лет называет себя Апостолом.

– У меня от этого мурашки по коже, – сказала Адья. – На случай, если кому-то интересно. А что доктор Уайтхолл будет делать с Лейн?

Эрик затормозил и остановился, когда свет впереди перешел с желтого на красный. Медсестра по телефону сказала ему, что его бабушка умерла во сне. Глаза закрыты, на лице улыбка. Его одноккурсники умирали крича.

Разорванные на части тем зверем, за которого они цеплялись в темноте. Он не понимал, как это может быть лучшей альтернативой. Эрик сказал:

– Он хочет выяснить, как Лейн сумела успешно адаптироваться к бессмертию, когда все остальные потерпели неудачу.

– Прайс, – внезапно сказала Маккензи, – опусти стекло.

– Ты выглядишь так, будто тебя сейчас вырвет, – добавила Адья.

Прайс сидел, словно высеченный из камня, его челюсть была стиснута, взгляд устремлен вперед. Когда он не двинулся, Эрик сделал это за него, опустив стекло до тех пор, пока в образовавшуюся щель не ворвался ветер, обдав его холодом. Это было неправильное решение.

Первым на них обрушился запах дыма. Он проникал в машину спиралями. Обжигал воздух, окаймленный еще тлеющими полосками крошащейся бумаги. Впереди, на площади кампуса, толпились люди. Пожарные машины выстроились вдоль дорожки, сирены мигали красными и синими, синими и красными, красными и синими огнями.

– Что за черт? – Вопрос прозвучал с заднего сиденья, от Маккензи, но это чувство отозвалось во всех машинах. Прайс распахнул дверь, он уже бежал вовсю. На дальней стороне квадрата дым поднимался в воздух огромными серыми столбами.

Глубоко в лесу горело Святилище.

52

Делейн могла видеть мертвых.

Это было первое, что она заметила. Они стояли как часовые, в кои-то веки молчаливые и неподвижные, а не хватались и корчились, разрывая землю, по которой она шла. Они стояли у краев распахнутой двери, их лица были исхудалыми и бесплотными, впадины под глазами пылали. Они наблюдали за ней, а она за ними, и у нее возникло четкое ощущение, что они ждут ее.

«Они здесь, – сказал голос, которого она так ждала. Голос, который она ненавидела, на который жаловалась. Голос, которому она в самых глубоких, темных уголках души начала доверять. – Они всегда ждут тебя, Делейн Майерс-Петров. Ты – тепло, за которое цепляются умирающие существа».

Комната вокруг нее была охвачена пламенем. Справа от нее была какая-то фигура. Сгорбленная, дрожащая и испуганная фигура. Его лицо было исполосовано красными дорожками, которые он нанес собственной рукой. Его глаза были большими и черными. На подбородке была слюна.

– Помогите, – сказал Ричард Уайтхолл, пытаясь встать. – Помогите мне.

Она отошла за пределы его досягаемости. Вне его прямой видимости. Лейн пыталась, как и последние несколько минут, вспомнить, как она сюда попала. Здесь она впервые столкнулась с Нейтом. Здесь, где она написала свое имя на стене. Здесь, в этом месте, в конце всех событий.

Она знала, чего оно хочет от нее. Оно хотело, чтобы она умерла.

«Я не хочу, чтобы ты умерла, – возразил вечно присутствующий голос. – Просто ты умрешь, прежде чем наступит конец. Ты сильна, Делейн Майерс-Петров, но кости смертных гнутся лишь до тех пор, пока не сломаются. И работа, которую я должен сделать, сломает каждую из них».

– Почему? – Она задала этот вопрос вслух, снова и снова поворачивая пенни в руке. Цепляясь за него. – Почему ты здесь? Зачем вообще пришел?

Двери были открыты слишком долго. Путь через ад не был предназначен для живых людей.

– А как же Колтон? – Его имя было едким на вкус на ее языке. Оно что-то перевернуло внутри нее. Колтон Прайс, которого она ненавидела. Колтон Прайс, которого она любила. Колтон Прайс, который взял ее руки и поцеловал, когда недра загробного мира трещали вокруг них. Он провел ее через ад и обратно, и глазом не моргнув.

Колтон Прайс, который был чем-то другим.

«Этот мальчик сделан из ада, – прозвучал голос. – И он из него. Он давно выменял частичку себя. Этим он заслужил право пересекать наши поля невредимым».

Асфодельные поля. Елисейские поля. В желудке у нее был камень. Ее мечты сбывались и сбывались.

«Покончи с этим», – шептала темнота.

Покончи с этим, покончи с этим.

На фоне клубов дыма фигура Ричарда Уайтхолла застыла неподвижно. Его слабые крики затихли. Делейн пощупала себя, ожидая что-то почувствовать. Боль. Ужас. Но в груди была лишь тупая пульсация пустоты. Только онемение. Только имя, бьющееся как пульс.

Колтон. Колтон.

Колтон, полный секретов. Колтон, который держал свою истинную сущность в тайне. Он вырезал части самого себя. Мертвые подхватывали ее мысли эхом, звук отпечатывался на их пелене. Колтон. Колтон. Колтон. Они скрежетали зубами. Они рвали свои скальпы. Они мерцали и гасли в истошных, одержимых криках. Она осталась неподвижной и уставилась на тело на полу.

– Он мертв? – спросила она. – Уайтхолл?

Смех пронзил ее, как дрожь.

«Мой брат перешел из своего старого тела в это. Он приспосабливается не так хорошо, как ты. Он уже начал увядать. Он уже начал истощаться. Мой брат не из милосердных. У него голод, который невозможно утолить. Он любит играть в игры».

Сапоги волочились. Ногти скребли пол. Выбравшись из своей груды, Уайтхолл поднялся на ноги. В слабом свете, исходившем из пульсирующего разлома перед ними, она увидела вялые черты лица своего профессора, немигающую темноту его глаз. Руки безвольно свисали по бокам. Рот открывался и закрывался, как будто существо внутри него примеряло его по размеру, проверяя новый диапазон движений.

И теперь – теперь – новый голос присоединился к другому. Там, где его присутствие ощущалось как вода, плещущаяся о камень, этот был другим, с зазубренными краями. Как первобытное рычание. Как нечто, поднимающееся из глубины. Что-то, что не должно быть услышано смертными ушами.

Но ее уши никогда не работали.

«Кин, – произнесло оно тем же голосом, что говорил с ней в студии Уайтхолла. – Я прекрасно провожу время среди людей. Неужели ты и вправду пришел за мной так скоро?»

– Да, – услышала она свои слова, хотя и не собиралась говорить. – Нам пора идти. – Затем, потянувшись за осколком кости в кармане, она воскликнула: – Подожди.

«Времени нет. Мальчик идет».

– Подожди, – повторила Делейн, на этот раз более настойчиво, чем раньше. Вокруг них тени падали на землю жутко, абсолютно неподвижно. Оставался только треск пламени, дым наполнял ее легкие. Пот стекал по коже скользкими серебристыми дорожками. В ее левой руке кость была острым лезвием. В правой руке пенни грелся о кожу. Она закрыла глаза. Она надеялась, что не совершает ошибку.

– Сначала мне нужно, чтобы ты кое-что сделал для меня, – сказала она мягко.

53

Они стояли лицом к лицу. Уайтхолл и Лейн. Лейн и Уайтхолл. Разлом в эфире находился прямо за ними, плоское зеркальное отверстие, достаточно тонкое, чтобы быть невидимым для неподготовленного глаза. Вокруг них клубился дым, густой и горький. Пламя охватило стену имен. Пламя поглотило диван лососевого цвета в огненном реверансе. Пламя пожирало книги, страницы сгорали, превращаясь в хрустящую корочку, которая танцевала в воздухе.

И посреди всего этого Уайтхолл и Лейн говорили на одном языке.

В дверях стоял Колтон Прайс, неподвижный, как Персей, и слушал, как слова льются из Лейн. Древние слова. Мертвые слова. Он чувствовал отпечатки ее пальцев на изгибе своих ребер. Мягкое прикосновение ее пальцев. Нежное нажатие ее большого пальца. Ее рука была в кармане, она поворачивала кусочек его тела, как талисман. Ощущение этого пронзило его – бальзам на его душу, в чужих руках ставший позором. Вместо извращения – припарка.

На ее глазах Уайтхолл уже наполовину оказался в могиле. Колтон видел тусклый блеск этих глаз. Он сразу же узнал его. Это была та же бессмертная штука, которая проделала дыру в Нейте Шиллере. И в других. В братьях Приората, которые думали, что Уайтхолл научит их жить вечно.

В мальчиках, погибших за неправое дело.

Он хотел побежать к Лейн. Встряхнуть ее, чтобы она очнулась. Вспомнить все слова и обороты речи, которые он знал. Чтобы изгнать то, что было внутри нее, и отправить его туда, где ему место. Туда, где был он. Среди мертвых. Подальше от живых.

Смерть уже пыталась забрать его однажды. Возможно, если бы он позволил ей, все было бы правильно. Может быть, если бы он не обманул ад, Лейн оставили бы в покое.

Лейн.

Она выглядела как святая, ее волосы рассыпались вокруг белыми волнами, лицо было трансцендентным, руки были обращены вверх. Невесомая, словно она могла в любой момент оторваться от земли. Святая, безнадежная девушка. Все, что с ней произошло, было его виной, его ошибкой.

И все потому, что он не смог удержаться.

– Лейн, – сказал он. Он не хотел. Он ничего не мог поделать. Когда-то он пообещал себе, что больше никогда не произнесет ее имя вслух. Теперь это был единственный обрывок здравого смысла, который у него еще оставался. – Лейн, – позвал он снова, достаточно громко, чтобы слова стали криком. Звук получился приглушенным. Приглушенный ветром, хотя ветра не было.

Она подняла голову.

Их взгляды встретились. Ее был черным и потусторонним.

– Демон, – сказала она, и голос ее был не ее, а чего-то холодного и скользкого. То, на что он потратил бесчисленные часы, призывая его в ночи. – Она уже заключила свою сделку.

– Мне все равно, – прошипел он. – Разорви ее.

Существо внутри нее моргнуло. Медленное, нечеловеческое закрытие глаз, от которого у него похолодела кровь. Осколок кости, скрытый из виду, крутился и вертелся на ее ладони.

– Она оставила тебе послание.

– Какое послание? – Комната вокруг него горела. Его легкие были забиты дымом. Кожа горела, как гарь. Ему было все равно. – Какое послание?

Воздух поредел. Дверь закрылась. Наполовину погруженная в нее, Делейн Майерс-Петров оглянулась на него. Голос, прозвучавший из нее, был низким и глубоким.

– Найди ее там, где растут асфодели.

54

Пришло время. Время прощаний. Время заканчивать.

Оно не хотело оставлять девушку. После стольких недель, проведенных в ее костях, он понял, почему мертвые следуют за ней. Почему мальчик-демон держался за нее. В ней было тепло. Доброта, которая была слишком сладкой. Такой, от которой челюсть сводит. Была в ней и тишина. Тихая, как зеркальная тишина озера.

Мирная и необычная. Он не привык к такой тишине. К такому покою. Она посмотрела на человека напротив – человека с глазами братьев. Человека, чье мертвое сердце держалось только на веревочке. Все еще теплой, но медленно рвущейся.

– Ты слишком долго оставался среди людей, брат, – сказало оно. – Мне нужно было кое-что сделать. Преподать урок.

– И ты довел его до конца?

Улыбка расплылась, медленно разворачиваясь.

– Да. Этот человек пытался использовать нас в своих целях. Я показал ему, что он не сможет.

– Тогда все кончено. Пора возвращаться домой.

Они держали власть над мертвыми, а не над живыми. Эта девушка, в конце концов, разорвалась бы от напряжения, удерживая в себе нечто бесконечное. Она порвется, как бумага. Он не хотел этого.

Он не хотел замедлять процесс. Оттягивать неизбежное.

Он должен был, как он понял, что-то почувствовать, когда Делейн Майерс-Петров умрет.

И она умрет. Умрет.

Другого пути не было.

Люди не созданы для того, чтобы жить вечно. Они были существами, созданными для энтропии. Созданы, чтобы сгореть и угаснуть, как пламя. Превратиться в пыль. По крайней мере, он мог обеспечить ей спокойный сон. Без страданий. Не так, как страдали другие.

И в любом случае она просила об этом.

Она держала в руках частицу подземного мира. Обол для богов. Правила есть правила, они были старше времени и неизменны. Он даст ей проход. Он удовлетворит ее последнюю просьбу.

В открытую дверь демон подкрался ближе. Мертвецы следовали за ним, как испуганные собаки. Прятались за ним. Интересно, знал ли мальчик, что он – нечто имперское? Получеловек, в жилах которого течет ад, подходящий для того, чтобы властвовать над мертвыми. Возможно, однажды он тоже будет властвовать рядом с ними.

Странно.

Но он видел и более странные вещи за многие годы жизни на этом камне.

Дверь слабела. Увядала. Пришло время. Время закрыть путь людям. Пора оставить пространство между мирами на попечение мертвых.

Потребовался вдох – в высшей степени человеческий поступок, но девушка терпела. Дыхание стало чем-то сладким, как и все остальное в ней.

Он закрыл глаза.

Он разорвал девушку на части.

Ему было очень жаль делать это. Но другого выхода не было. Мертвые кричали.

И демон тоже закричал.

Весь мир затих. И вот, наконец, наступила тишина.

55

Делейн Майерс-Петров не была сделана из стекла. Она была сделана из углерода и атомов. Из кожи и костей. Из чего-то слишком глубокого и слишком тихого, чтобы назвать это. На нее все давили и давили. И она блестела, как адамант.

Она сидела на берегу пруда. Воздух был холодным, но она не чувствовала его на своей коже. Она лишь мерцала, преломляясь, как лед, как многогранные плоскости алмаза, обработанного до блеска. Как что-то другое. Вода была ровной и белой, ее поверхность застыла, за исключением единственной темной лужицы на вершине пролома во льду. Пальцы голубого цвета изрезали край трещинами, как будто что-то прошло сквозь него и не всплыло на поверхность. Поднялся пузырь. Еще один. Маленькая мутная лужица плескалась на льду.

Позади нее толстые хвойные деревья поднимались в снопах темной зелени, ветви склонялись под редеющими мантиями медленно тающего снега. Он капал-капал-капал кристаллическими вспышками, как падающие драгоценные камни в неясном свете. Небо над головой было цвета шифера, а солнце – лишь предположение, отпечаток, воспоминание, не совсем верное.

Какой-то частью сознания она понимала, что это похоже на пруд возле ее дома, куда родители брали ее, чтобы покидать камни. Они расстилали на берегу одеяло, и мама расставляла множество угощений. Большой зеленый виноград и морковь длиной с ее пальцы, бутерброды с огурцом, нарезанные треугольниками, кекс с изюмом из булочной, яблочный сок с соломинкой. Это воспоминание тоже казалось чем-то далеким. Что-то, что она собрала воедино.

И вообще, этот пляж был вовсе не пляжем, а полем. Ни песка, ни грязи, только цветы. Белые и хрупкие, с красивыми шипами, стебли которых сгибались под порывами ветра. Она знала их название, хотя никогда раньше не видела, как они растут. Она чувствовала вкус этого слова во рту.

Асфодели.

Это было другое воспоминание, более труднодоступное. Губы у ее шеи. Голос в ее коже. История – ее или, может быть, чья-то еще – о королеве мертвых и белой гирлянде. Деревья шелестели, наклонялись, шептались. Медленно, негнущимися пальцами, она сделала себе корону, связывая сорванные стебли в узлы, пока они не легли аккуратно конец к концу, как они с матерью делали с одуванчиками в поле за их домом.

Она водрузила его на голову.

Во рту был привкус меди. Она задумалась, не умерла ли она.

Время шло. Время стояло на месте. Деревья шептались без конца. Она не знала, сколько прошло часов, прежде чем услышала его.

– В воде было холодно. – Голос доносился со всех сторон. Прямо за ее спиной. Он пробивался сквозь тишину поля. Она повернулась, не вставая, по пояс обхваченная белыми цветами, наполовину погребенная в могиле из лепестков.

А там стоял он. Мальчик, которого она знала. Колтон Прайс, стойкий, как все живые. Отважный. Позади нее снова забурлило темное пятно воды. Она не смотрела, и он тоже.

– После этого стало еще холоднее, – сказал он. – Я опустился, как камень, на илистое дно, а потом очнулся здесь. В ловушке между мирами. Считаю минуты. Собираю себя по кусочкам.

Темная линия деревьев стояла неподвижно, как скорбящие у могилы. Вода плескалась и журчала. Она видела, как он сглотнул.

– До тебя, – сказал он.

Его черты казались в высшей степени человеческими, но в том, как свет преломлялся вокруг него, было что-то несоответствующее. Что-то мерцало за пределами ее зрения. Его зубы казались слишком острыми, а блеск глаз – черным. Ей казалось, что она должна испугаться, но она была спокойна. Только удовлетворена. Укутанная в асфодели. Охваченная холодом.

Колтон отступил на шаг, и поле цветов дрогнуло под ним.

– Я умолял, – сказал он. – Я полз. Тащился в темноте, пока она не отступила. А потом я открыл глаза, и там была ты. – Его лодыжки были окольцованы белыми цветами. Смех был дыханием ветра в кронах деревьев. Он протянул к ней руку, и в центре его ладони лежал один-единственный плоский камешек. – Ты была вся в разноцветной одежде. Волосы были заплетены в косы.

– Я помню. – Ее зубы звякнули о что-то твердое и круглое, упершееся ей в щеку. Ее голос прозвучал из-за деревьев, а не из груди. Как будто она уже была частью этого странного, неподвижного места.

– Ты оставила мне послание, – сказал он. – Тебе не нужно было. – Его вены проступали сквозь кожу глубокими черными нитями. Снег падал, падал и падал в сияющих ослепительных бликах. – Я всегда буду искать тебя, Делейн. Ничего не могу с собой поделать. Я следую туда, куда ведешь ты.

Теперь он был перед ней. Опускался на колени. Цветы низко склонились, словно перед королем. Он взял ее подбородок в руку и надавил, открывая ей рот. Пенни выскользнул на его ладонь, медный обол сверкнул на свету. Его кулак сомкнулся над монетой, и он наклонился ближе, прижавшись лбом к ее лбу. Она оставалась решительно неподвижной, глотая его дыхание.

– Кто ты? – спросила она, как тогда в лифте, купаясь в темноте цвета крови. Тогда он не ответил ей. На этот раз он улыбнулся.

– Я твой.

Его зубы заострились. Никогда еще он не был так похож на себя, как в этот греховно-главный момент.

– Я принесла тебе кое-что, – сказала она.

– Правда?

Она полезла в карман юбки и достала осколок. Бледно-белый, с ровной поверхностью, она зажала его между пальцами, как что-то драгоценное. Деревья зашумели, зашелестели. Земля чувствовала голод.

Позади них продолжалась борьба. Вода плескалась на льду. Он не смотрел. Не смотрел, но в безжизненном коричневом свете его глаз было видно смятение.

– В воде маленький мальчик, – сказала она.

– Я знаю. – Его брови сошлись на переносице.

– Это то, что ты оставил?

Он не ответил, и она не ожидала этого. Он всегда был осторожен с частичками себя. Не позволяя им показываться. Ей не нужно было видеть его всего, чтобы понять, что некоторые части были недоступны, их блеск стерся.

Наклонившись вперед, она зачерпнула полную горсть грязи в руку. Еще. Еще одну. Деревья зашумели, ветви согнулись. Колтон наблюдал за ней, не двигаясь, не дыша, плечи склонились, руки на коленях. Он слушал, как вода непрерывно шлепается о берег.

Выкопав в земле достаточную борозду, она аккуратно положила в нее кость. Осторожно она засыпала землю обратно. Погребение мальчика, которого никогда не оплакивали. Для сына, которого никто не помнил. Она рано узнала, что не все потери похожи на смерть. Некоторые потери были тихими. Они не издавали никаких звуков. Они проносились незаметно, их невозможно было оплакать.

Она осторожно похлопала по пахнущей сладостью земле.

Шелест деревьев затих. В воде прекратилось ужасное шевеление. Черная поверхность пруда снова превратилась в стекло, отражая алмазно-белое небо в головокружительном палиндроме. Перед ней в глазах Колтона поплыло что-то теплое и яркое. Подняв руку, он прикоснулся пальцами к лепесткам над ее бровями.

– Ты выглядишь, как королева.

– Может быть, я и есть королева.

Его улыбка стала шире.

– Вставай, Делейн, – сказал он голосом, который успокоил все окружающее. – Пора возвращаться домой.

Делейн проснулась, как обычно, в тишине. Ее разбудили первые лучи солнечного света.

Она проснулась на больничной койке.

Ее родители были рядом: Миа спала беспробудным сном в кресле у окна, Джейс сидел на стуле у узкой кровати, на его брови была надвинута шапочка, а голова покоилась на сложенных руках. Его глаза загорелись, когда он почувствовал, что она зашевелилась. Радость была яркой и безмолвной, его слова не улавливались в потоке. Он поцеловал ее руку, пригладил ее волосы, разбудил мать. Он говорил, жестикулируя, вызывал врачей.

Врачей было бесконечное множество. Взятие крови, анализы и сон, так много сна, медикаментозного, тяжелого и неизбежного. Ладони ее рук были обожжены, как будто она сунула их в огонь. Она ударилась головой о прохладный бетон Святилища и получила сотрясение мозга. Ее рука была сломана в трех разных местах. Одна сторона ее лица была в царапинах. Врачи сказали, что ее как будто протащили большое расстояние.

Ричард Уайтхолл, как ей сказали, был мертв.

Экспериментальная программа Годбоула была закрыта в ожидании расследования, а студентов отправили в академический отпуск до тех пор, пока не появится возможность перераспределения. Больше она ничего не знала. Дни шли и шли, шли и шли, а она мечтала, мечтала и мечтала. О маленьком замерзшем пруде, о темноглазом принце, о короне из асфоделей.

Адья и Маккензи приходили и уходили, тайком пили кофе, приносили книги, просматривали ограниченный выбор каналов на телевизоре, пока солнце не опускалось за горизонт и медсестры не заходили, чтобы отправить их домой.

Каждый день она искала его. Колтона Прайса, стоящего в ее дверях. Его высокомерное пожатие плечами, золотой блеск часов, осторожная улыбка. Каждый день солнце всходило и заходило без единого слова.

– Он другой, – сказала ей Маккензи, открывая нетронутую упаковку с яблочным пюре Делейн. – Тише.

По телевизору в голубых тонах показывали больничную драму.

– Что ты имеешь в виду?

– То, что произошло с вами двумя в Святилище, как-то изменило его. – На подносе между ними лежали три карты Таро с золотой окантовкой. Верховная жрица, Влюбленные. Скелет на белом коне, кости в красном одеянии. – Это как будто забрало часть его. Я больше не могу его разглядеть. Нет ауры. Нет энергии. Внутри нет ничего, кроме тишины.

Цветы прибывали. Одни за другими, без открыток, без комментариев и без конца. Они приходили в вазах и в бумажных упаковках, в толстых шелковых бантах, сверкающих нитях и взрывах красок. Каждый день ее окружали огромные стеклянные сосуды с розами и лилиями, маргаритками и сладко пахнущими гвоздиками.

И вот, однажды, один-единственный асфодель.

Она смотрела на него, крутя в своих руках. Она думала о демоне с лицом человека, о мальчике, превратившемся в бога, о широком, ровном поле асфоделей. Она закрыла глаза и пыталась справиться с пустотой в груди, пока, не в силах бороться с сонливостью, вызванной тразодоном, наконец, не задремала, разминая в ладони белые лепестки.

Впервые за долгое время она спала без сновидений.

Натаниэль Шиллер был похоронен в четверг. День был ярким и холодным. Земля была покрыта свежевыпавшим снегом. Делейн стояла возле колумбария, где собралась его семья, и смотрела, как они прощаются. Его мать была крошечным черным пятном на фоне зеленой стены арборвита, с прямой спиной и сердцем в руках. Со своего места Делейн не могла слышать священника, но она никогда не умела находить смысл в звуках, поэтому задержалась во время молчаливой службы и тихо попрощалась с ним, ее сердце сжалось до боли.

Вдруг ей показалось, что она увидела вспышку темноты под снежными снопами соседнего вяза. Но когда она присмотрелась, там ничего не было. Только глубокий след, исчезающий за насыпью.

Когда все закончилось, Делейн пробралась через снег по щиколотку и вернулась к разрытой дорожке, проходя мимо усыпанных цветами могил. Она не направилась к своей машине. Вместо этого продолжала идти дальше, ее сапоги были мокрыми, а пальцы ног онемели от холода. Она знала, куда идет, – туда, куда ходила почти каждый день с тех пор, как врач признал ее годной к выписке.

Могила Лиама Прайса была недалеко. За поворотом. Вдоль вершины холма. Под толстыми красными ягодами поникшего тиса. Обычно она стояла одна и слушала зимнюю трель кардиналов, далекий звон колокола на церковном дворе. Плотно закутавшись в пальто, она оставляла цветы на снегу. Одна.

Сегодня кто-то уже был рядом.

Она увидела его раньше, чем он увидел ее: воротник поднят к горлу, пальто подхвачено порывом ветра. С такого расстояния он выглядел совсем как тот Колтон, которого она помнила, – плоские линии и острые углы, такой совершенно человеческий, что у нее защемило в груди.

Колтон не посмотрел на нее, когда она подошла, хотя Делейн могла сказать, что он почувствовал ее. Она держала дистанцию, стук каблуков затих в нескольких футах от нее. Несколько мгновений они стояли в полной тишине. Никто из них не говорил, оба наблюдали. Идеальное отражение того, как все начиналось, в сонной тишине лекционного зала, с ее замиранием сердца и остывающим кофе на его столе.

Она полюбила его в тишине. Теперь, в тишине, она любила его по-прежнему.

Она изучала его профиль. Он изучал небо. Его дыхание выглядело напряженным, словно он пытался напомнить себе, что должен это делать, как Нейт Шиллер однажды притворился, что моргает.

– Спасибо за цветы, – сказала она, когда стало ясно, что он не собирается говорить. – За все. Даже за розы.

Он помолчал.

– Асфодель был моим любимым.

И снова он ничего не сказал.

– Я приходила сюда каждый день, надеясь, что однажды ты придешь. – Ее голос прозвучал между ними, его эхо заглушил падающий снег. Ветер поднялся, взъерошив его кудри, и он закрыл глаза. – Я чувствую себя по-другому, – сказала она. – С тех пор, как ты вернул меня. Как будто из меня извлекли какую-то маленькую частичку.

Он, наконец, заговорил, и это было похоже на милосердие.

– Со временем это чувство пройдет.

– А тебе уже стало легче?

Колтон взглянул на нее, и она увидела в его глазах черное, бесконечное нечто. Медленно он сказал:

– Не в этот раз.

Она сделала шаг к нему, и он напрягся. От этого взгляда Лейн остановилась. Даже в перчатках кончики ее пальцев казались невероятно холодными.

– В ту первую ночь, когда я пришла к тебе домой, – сказала она, отчаянно желая удержать его рядом с собой. – Я попросила тебя впустить меня, ты открыл дверь так быстро, что я подумала: она может разлететься в щепки.

– Да. – Он сглотнул.

– А потом в аэропорту, – начала она, – с твоими часами…

– Да, – повторил он, прежде чем она закончила.

– Я еще ничего не сказала.

– Это не имеет значения, – сказал он. – Ответ на твой вопрос – да. Да, и да, и да.

Она все равно задала его.

– У тебя есть выбор? Когда я говорю тебе что-то сделать?

Колтон смотрел на небо, откинув голову назад, разматывая шарф. Солнце было окольцовано ледяной короной, воздух был наполнен предвестием нового снегопада. С немалой долей насмешки он сказал:

– Свобода воли – это человеческая черта.

– О. – Делейн подумала о тяжести кости в своей руке. О том, как он сказал ей, что Уайтхолл больше не может его контролировать. – Но ты не подчиняешься никому. Только мне.

– Только? – У него вырвался звук, похожий на насмешку. Он все еще не смотрел на нее. – Ты властвуешь над мертвыми, Делейн.

Она сдержала улыбку, почувствовав облегчение от того, что его воинственность утихла. Ощущение чего-то знакомого, всплывающего на поверхность сквозь тихие воды. Она приблизилась, желая, чтобы он посмотрел в ее сторону.

– Маккензи сказала мне, что ты оплатил похороны Нейта.

Черные глаза удивленно посмотрели на нее.

– Анонимно, – сказал он, слишком мрачно.

– Не обижайся. Маккензи знает о делах каждого. Она ничего не может с собой поделать.

Он выдохнул с силой.

– Лейн…

Она не дала ему закончить.

– Я люблю тебя.

Он застыл, словно высеченный из камня, и она двинулась к нему. Дорога была неровной, и она пробиралась по скользким участкам льда, через дюймы холода. Мимо тисового дерева с его жирными ягодами, покрытыми льдом, как стеклом, мимо красного кардинала, распушившего крылья на ветвях, мимо опавших лепестков на снегу, пока не добралась до него, твердого, как статуя, тихого, как могила. Приподнявшись на носочки, она провела руками по его груди и прижалась поцелуем к уголку его рта.

– Я люблю тебя, Колтон Прайс, – повторила она на случай, если ему понадобится напоминание. – И не только это – я глубоко, тошнотворно, пугающе одержима тобой.

Он не засмеялся. Вместо этого привлек ее к себе, прижимаясь. Его губы нашли ее лоб. Его глаза затрепетали. Он не дышал.

– Чего тебе это стоило? – спросила она. – Вернуть меня вот так?

– Ничего, – солгал он. Под ее перчатками его сердце билось слишком медленно.

– Чего-то да стоило. Я вижу, что ты не такой, как раньше.

Он открыл глаза. Взгляд был темным, как пустота.

– Мне больно, – признался он. – Оставаться здесь. Я чувствую, что меня тянет прочь понемногу.

Она подумала о том, что он сказал ей, застигнутый врасплох темнотой ярмарки.

«Я хочу стать кем-то целым».

Уже дважды он разрезал себя на куски. Один раз будучи маленьким мальчиком, чтобы спасти себя. Второй раз – чтобы спасти ее. Часть его самого всегда будет находиться между ними, одной ногой среди живых и одной среди мертвых. Так же, как она была поймана между тишиной и звуком. Они оба были в промежуточном состоянии. Разделенные надвое. Может быть, в их разломах кроется утешение. Может быть, они так подходят друг другу.

– И ты пойдешь туда, куда оно тебя тянет? – спросила она.

Его черный взгляд приковывал ее к себе.

– Ты хочешь этого?

– Нет, – сказала она, не имея в виду ничего большего. – Но я не собираюсь быть той, кто скажет тебе остаться. Я хочу, чтобы ты делал то, что хочешь. Я хочу, чтобы ты шел туда, куда тебя тянет.

Он коснулся своим носом ее носа.

– Я чувствую влечение к тебе.

Первая снежинка пролетела между ними, опустившись вниз по изящной спирали. За ней последовала другая. Потом пять. Потом десять. Потом их стало слишком много, чтобы сосчитать. Мир стал белым, плоское солнце застыло под широким полотном зимнего шторма. Потянувшись к его свободной руке, Делейн переплела их пальцы.

– Тогда скажи мне, – попросила она, – куда нам идти?

Линия его разбитого рта изогнулась в улыбке. Ступая по снегу, он потянул ее за собой к маленькой извилистой дороге.

– Пойдем домой и повидаемся с Грегором.

– Я искалечила Грегора, – сказала она. – Помнишь?

Его улыбка не померкла. Хватка не ослабла.

– Все в порядке, – сказал он. – Просто придется начать все сначала.

Непостижимая любовь,

К чему только ты сердца́ не принудишь!

Вергилий, «Энеида»

Благодарности

Когда я росла, я долго искала фэнтези с главной героиней, которая воспринимала бы мир так же, как я. Из-за этого эта история как будто создавалась всю жизнь. Список людей, которых я должна поблагодарить, потребовал бы целого романа, но я сделаю все возможное, чтобы вместить их всех сюда.

Прежде всего, я хочу поблагодарить моих друзей и семью за их постоянную поддержку на протяжении многих лет. Я прекрасно понимаю, что моя неспособность к функционированию прямо пропорциональна тому, насколько близко я подошла к дедлайну, и мое сообщество друзей – это святые, так как продолжают терпеть меня и всеобщий хаос, который, как правило, следует за мной.

Моему мужу – моему партнеру во всех делах и моему вечному советчику. Одного абзаца недостаточно, поэтому позволь мне просто поблагодарить тебя за то, что поддерживал меня кофеином и всегда напоминал мне о необходимости делать самые элементарные вещи (например, пить воду, спать и расчесывать волосы), когда я терялась в пучине сюжета.

Моим родителям. Спасибо за то, что познакомили меня с книгами, за все те вечера, проведенные за чтением вслух, когда я пыталась привыкнуть к звуку после пяти долгих лет тишины. Больше всего спасибо за все то время, которое вы провели, притворяясь, что не слышите, как щелкают клавиши компьютера далеко за пределами моей постели. В эти украденные часы я научилась писать, и я навсегда благодарна вам за это.

Моему брату. Спасибо тебе за то, что ты был моим кинодругом с самого первого дня. Мы посмотрели все фильмы под солнцем, и большинство из них мы смотрели вместе (даже если я плакала во время всех страшных моментов). Я не думаю, что моя голова была бы даже наполовину заполнена историями без тебя. Ты всегда будешь первым человеком, которому я доверю читать мои уродливые ранние наброски.

Моему агенту. Джош, спасибо тебе за то, что рискнул с Лейн и Колтоном. Я так волновалась, что эта книга может оказаться слишком «нестандартной», а ты с самого первого телефонного разговора точно понял, что я пытаюсь с ней сделать. Я так благодарна за все, что ты сделал, чтобы моя маленькая любопытная история обрела идеальный дом.

Моим редакторам. Мэллори, спасибо тебе за все часы, проведенные в телефонных разговорах, за твои мастерски написанные письма с правками. Ваше руководство помогло мне сформировать окончательный формат книги. Рейчел, спасибо, что поверила в эту историю и увидела ее потенциал.

Алекс Келлехер-Нагорски и Даниэла Эскобар, спасибо вам за ваш энтузиазм и руководство на каждом этапе работы. Всем сотрудникам отдела продаж и маркетинга Scholastic и Gollancz спасибо за то, что поддержали эту книгу и помогли ей попасть в нужные руки. Джеки Девер, Эмили Хеддлсон, Джессика Уайт, Джеки Хорнбергер и Джанелл Харрис, спасибо за ваше внимание к деталям и терпение при редактировании и корректуре. Мэв Нортон и Саша Виноградова, спасибо вам за совершенно потрясающую обложку. Она превосходит все, что я когда-либо себе представляла.

Моей обретенной семье. Бека и Кевин, спасибо вам за часы присмотра за детьми и кофе в разгар дедлайна. Аманда, спасибо, что любишь книги так же сильно, как я, и всегда помогаешь мне праздновать каждую веху на этом пути.

Моей деревне. Мне очень повезло, что за эти годы я наткнулась на искренне удивительное сообщество писателей, и вряд ли хватит места, чтобы поблагодарить каждую блестящую душу, которую я встретила в этом путешествии, но я постараюсь.

Зульфа Катух и Мерин Лобб, словами не передать, как я благодарна вам за каждый наш разговор, как бессмысленный, так и искренний. Вы были самой лучшей дебютной командой, о которой только может мечтать девушка. Для меня большая честь быть в этом путешествии с вами обеими.

Линдси Билгрэм, я всегда буду благодарна Питеру Пэну за то, что он свел нас вместе. Эта индустрия тяжела, и бывают дни, когда я бы ушла, если бы не твоя заразительная энергия и любовь ко всему книжному.

Реба Адлер, спасибо за то, что позволяла мне в течение двух долгих лет без конца пичкать тебя отрывками о Лейн и Колтоне вне контекста, и за то, что всегда была готова отправиться в приятельское чтение самых странных книг без лишних вопросов.

Бриттани Келли, спасибо тебе за телефонные звонки, смех, слезы и часы взаимного утешения. Без тебя я бы не пережила эту пандемию, и это факт.

Клементина Фрейзер, спасибо тебе за то, что ты была самым большим источником позитива и света, и за то, что благодаря твоей мудрости мир всегда кажется немного менее страшным.

Хафсах Файзал, спасибо за бесконечный смех и постоянную поддержку. Не каждый день удается довести любимого автора до прекрасной дружбы, и я бесконечно благодарна, что мы стали родными сестрами по агентам.

Линдалл Клипстоун, спасибо тебе за все эти поздние разговоры по вечерам в стиле «мама/писатель» и за то, что разделяешь мое пристрастие ко всем высококлассным тропам.

Ханна Уиттен, спасибо за то, что всегда понимала, что «вайбы» – это самая важная часть процесса. Ваша поддержка и советы помогли мне пережить некоторые из самых больших карьерных сдвигов за последние полтора года.

Спасибо моим самым первым читателям и всем друзьям, которых я приобрела на этом пути. Анна Мангер, Эшли Райзингер, Элисон Сафт, Эйден Томас, Эмили Майнер, Алия Фонг, Ава Рид, Алина Хаваджа, Де Элизабет, Джина Урсо, Джен Элрод, Бриттни Арена, Эбигейл Карлсон, Ани Паолетти, Шеннон Мерфи, Тиффани Уайт, Джордан Грей, Мато Джей Стегер, Майкл Робертс и Робин Вудворд. Все вы помогли мне набраться смелости и воплотить эту историю в жизнь, и я очень благодарна каждому из вас.

И последнее, но не менее важное: спасибо вам за то, что взяли в руки эту книгу. Для меня очень важно знать, что «Шепот тьмы» попал в руки читателей. Я надеюсь, что вам понравилась эта история.

Об авторе

Келли Эндрю потеряла слух, когда ей было четыре года. С тех пор она постоянно сочиняет истории. Келли живет в Новой Англии с мужем, двумя дочерьми и пронырливым бостонским терьером. Вы можете найти ее в интернете по запросу @KayAyDrew.

Примечания

1

Ламотриджин – противосудорожный лекарственный препарат, применяемый для лечения различных форм эпилепсии и нарушений настроения при биполярных расстройствах.

2

Вергилий. Буколики. Георгики. Энеида / Пер. с лат. С. А. Ошерова, под ред. Ф. А. Петровского. М.: Художественная литература, 1979.

3

Джек-о’лантерн (или Джек-о’фонарь) – резной фонарь из репы, тыквы или другого корнеплода, обычно ассоциируемый с праздником Хеллоуин.

4

Эребус – первобытный бог тьмы и тумана. Он олицетворял тьму, которая заполнила уголки и закоулки мира.

Content

Келли Эндрю
Шепот тьмы

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Воскрешение колтона прайса

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

ЧАСТЬ ВТОРАЯ Трагическое дело Натаниэля шиллера

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ Обряд экзорцизма Делейн Майерс-Петров

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

Благодарности

Об авторе

Примечания