Александр Керенский

Катастрофа. История Русской Революции из первых рук

Aleksandr F. Kerensky

Catastrophe: Kerensky’s Own Story of the Russian Revolution

Предисловие автора

Сюжет этой книги — исторический эпизод, но сама книга — не историческая. Это просто рассказ очевидца, случайно оказавшегося в центре событий, знаменовавших поворотный момент в истории крупнейшего государства на европейском континенте.

Правильное понимание современных событий в России невозможно без понимания внутренней сущности русской революции февраля 1917 года, т. е. периода между падением монархии и установлением большевистского абсолютизма.

Было бы, однако, странно и нелепо требовать от меня, непосредственного участника тех событий, той меры исторической объективности и беспристрастности, которую мы вправе ожидать от научного историка, описывающего чужие дела.

Участник исторических событий не осознает ясно последствий своих действий, а лишь улавливает более или менее значение этих последствий. Однако он хорошо знает психологические мотивы, побуждающие его к тому или иному практическому решению. С другой стороны, историку чрезвычайно трудно проникнуть во внутреннюю духовную лабораторию действующих лиц исторической драмы, в те закоулки души, где вызревали эти события. Он хорошо видит последствия действий других людей. Рассматривая эти действия с позиции послезнания, он приобретает привилегию объективности.

Конечно, любой участник исторической драмы может задним числом приблизить свой образ действий и образ действий своих современников к точке зрения, близкой к той, с которой события будут рассматриваться через десять, двадцать или тридцать лет. Но такой исторический нарратив не может в действительности претендовать на роль истории, поскольку написание подлинной истории требует вызревания в процессе многих десятилетий после описываемых событий.

Тем не менее эпохи, близкие к периодам особенно богатым историчностью (измеряемой годами, а не материей), выводят из-под пера фальсификаторов немало «объективных историй». В России мы получили их в полной мере после февраля 1917 г.

Смею полагать, что эта книга не пополнит число таких работ, ибо я не пытался писать историю, а просто стремился добавить для истории некий сырой материал.

Моя неисторическая объективность состоит именно и только в том, что я представляю события и психологию февральской революции такими, какими они были на самом деле, ничего не скрывая и не подпадая под влияние политических и психологических установок настоящего момента.

Моя задача здесь состоит в том, чтобы изобразить события русской революции в целом, т. е. такими, какими они были на самом деле, такими, какими они представлялись мне тогда, а не такими, какими они кажутся теперь. Это единственная историчность, на которую способен участник исторических событий: выявить истинную психологию своей эпохи и восстановить мотивацию своих действий.

Стоя в самом центре событий, изменивших ход русской истории и заняв в этом центре математическую точку центричности, я видел революцию скорее в целом, чем в ее деталях, и переживал революцию как единый акт национальной борьбы за освобождение и спасение России, а не как ряд отдельных эпизодов внутренней борьбы партий и классов.

Я надеюсь, что читатель, у которого хватит терпения дочитать эту книгу до конца, поймет, что российская трагедия 1917 г. не может быть объяснена распространенным за границей ошибочным представлением о непригодности русского народа к свободе и неспособности к демократическому, культурному самоуправление.

Читатель увидит, что торжество большевистской контрреволюции было обусловлено не тем, что идеология большевизма, по существу западная по своему происхождению, соответствует «дикому, азиатскому характеру русского народа».

Он увидит, что в трагический момент борьбы за спасение России от двойного натиска немцев на фронте и большевиков в тылу в общественном сознании России была достаточная сила жертвенного патриотизма, и что только Россия не несет ответственности за выход из войны побежденным победителем.

Короче говоря, читатель увидит, как весь процесс внутренней борьбы в России в 1917 г. с последствиями падения монархии был неразрывно связан с продолжающейся борьбой на фронте за само существование России как независимого государства.

Французская революция 1789 г. предшествовала началу революционных и наполеоновских войн. В Германии в 1918 г. монархия пала после войны. В России революция пришла посреди войны, в самый острый и критический ее момент.

«Вина» России состояла в том, что все последствия — психологические, политические и экономические — военного напряжения и истощения проявились задолго до того, как они проявились на Западе. И Запад, победив свои военные и послевоенные трудности, так и не понял и не смог понять смысла и сути чрезвычайно болезненного и сложного процесса разложения старой социальной ткани в России, процесса, переживаемого в более мягких условиях, сформировавшимися после войны во всех воевавших европейских странах.

Ради своей победы Германия в 1917 г. прислала нам Ленина и помогла отравить Россию большевизмом. Ради победы союзников и с таким же рвением некоторые из союзников подрывали национальное, революционное Временное правительство России. Немцы считали, что на войне все средства хороши, а союзники исходили из того, что после исчезновения царского правительства они могут делать в России все, что им заблагорассудится.

Такое отношение могло быть, пожалуй, вполне естественным с точки зрения интересов Германии или, скажем, Англии. Но борьба за свободу и независимость России, которую мы тогда вели, от этого не становилась легче.

Ключ к пониманию тех тяжелых трудностей, которые пережила Россия в период революции и переживает до сих пор, надо искать в той сложной и порой двусмысленной международной обстановке, какой она была во время войны.

Глупо говорить, как это делают некоторые, что Россия была непригодна к свободе и всем своим прошлым была подготовлена к варварству большевизма.

Россия царской эпохи действительно была политически отсталой страной. Это неоспоримая истина. Но ее национальная культура, ее общественный строй, ее экономическое развитие, ее духовные идеалы находились на очень высокой плоскости развития, в которой не было места для зоологических опытов Ленина.

Более того, начиная с русско-японской войны и освободительного движения 1905 г., после учреждения представительного законодательного собрания, Россия как будто взрослела политически. Перед мировой войной уже не было сомнения в том, что переход России от полуконституционного абсолютизма к парламентарной демократии — дело нескольких лет.

Война прервала здоровое политическое развитие России.

Большевистская реакция, рожденная кровью и ужасами войны, отбросила Россию на столетие назад.

Однако в борьбе за здоровую и свободную Россию русский народ отвоюет свое законное место в семье народов.

Могу добавить еще один момент. В своем повествовании о событиях 1917 г. я вынужден говорить о себе больше, чем хотел. Этого нельзя было избежать, говоря о главных актах революции. Однако на протяжении всего периода своей деятельности Временное правительство всегда было подлинным орудием выражения подавляющего большинства организованных политических сил страны. Поэтому имена вождей первого русского республиканского правительства суть не что иное, как псевдонимы той России, которая упорно боролась за свое национальное существование на основе свободы и независимости.

В заключение я хочу сказать, что появление этой книги на английском языке произошло благодаря очень любезному и внимательному содействию моих друзей, мистера Джозефа Шаплена и мистера А. Дж. Сэка, которым я глубоко обязан.

Александр Керенский,

Нью-Йорк

Глава I

Четыре дня, покончившие с российской монархией

В понедельник, 27 февраля 1917 г., около восьми часов утра, меня разбудил голос жены:

— Вставай! Звонил Некрасов. Дума распущена, Волынский полк взбунтовался и выходит из казарм. Тебя срочно зовут в Думу.

Восемь часов — это раннее время для моего распорядка, так как я имел привычку работать до трех или четырех часов утра. Политическая обстановка за последние дни стала угрожающе бурной, и прошло несколько минут, прежде чем я понял все значение сообщения Некрасова. Меня это потрясло, но я скоро понял или, вернее, почувствовал, что решающий час пробил.

Я вскочил, быстро оделся и поспешил в Думу — дорога занимала пять минут пешком.

Моей первой мыслью было продолжить заседание Думы и установить тесную связь между Думой, армией и народом.

Не знаю, просил ли я жену позвонить Соколову — другу, жившему рядом с казармой, или передал известие через кого-то, кого встретил по пути в Думу, но я сделал все возможное, чтобы связаться с ним. Волынский полк взбунтовался без видимого плана и цели. Я пытался добиться того, чтобы полк и другие мятежные части, расквартированные вокруг, собрались в Думе. Позднее Милюков рассказывал мне, что, проходя мимо казарм около девяти часов утра, он видел, как некоторые из наших политических друзей призывали волынцев присоединиться к нам в Думе.

Сцена уже давно была готова для окончательного крушения, но, как это обычно бывает в подобных случаях, никто не ожидал, что оно произойдет именно утром 27 февраля. Как мог я, например, догадаться, выбегая из своей квартиры, насколько изменится мое положение, когда вернусь в нее? Как я мог представить, что никогда больше не вернусь домой, более чем на два-три часа?

Около половины девятого я подъехал к маленькому подъезду (подъезду библиотеки) Таврического дворца, где заседала Думе, и тут меня захватил вихрь, в котором мне предстояло прожить восемь месяцев. С этого момента я жил в центре этих удивительных событий, таких важных и таких страшных, в самом сердце бури, которая должна была в конце концов выбросить меня, в изгнание, на далекий чужой берег.

Вспоминая события того дня — Россию, стоящую на распутье, — я снова чувствую ту напряженную тревогу, которая тогда охватывала меня. По мере приближения к Думе я с каждым шагом как будто приближался к трепетным силам вновь пробудившейся жизни, и когда престарелый привратник, по обыкновению, закрывал за мной дверь дворца, я чувствовал на этот раз, как будто он запирал за мной навсегда путь назад, в старую Россию, в ту Россию, которая существовала еще накануне и даже ранним утром того славного, благоговейного понедельника.

Дверь закрылась. Я сбросил пальто. Не было больше ни дня, ни ночи, ни утра, ни вечера. Только по приливу и отливу толпы, по приливу и отливу людских потоков мы могли почувствовать, что наступила ночь или вернулся день. Пять дней мы почти ничего не ели, и никто из нас вообще не спал. Но мы не чувствовали потребности в еде или сне. Мы внезапно обрели необычайную ясность ума. Мы смогли схватить и понять все в мгновение ока. Ничто не ускользало от нашего разума, и казалось, не было ни одного противоречия между чем бы то ни было в построении и перепостроении наших восприятий и идей. Впоследствии, оглядываясь на эти события издалека, с трудом верилось, что весь хаос тех событий втиснулся всего лишь в четыре дня, и трудно было понять, как наша думская группа, без сна и еды, справится с такой калейдоскопической комплексностью вставших перед нами вопросов.

Это было необычайное время, вдохновенное время, время дерзкой отваги и великих страданий. Это было уникальное время на страницах истории. Все мелкие бытовые заботы частной жизни и все партийные интересы исчезли из нашего сознания. Нас объединяла одна общая преданность и тревога. У нас было одно общее вдохновение — Россия! Россия в опасности, бьющаяся сквозь кровь и хаос, Россия, преданная старым режимом, Россия, ставшая добычей слепой, разъяренной, голодной толпы. Между этими двумя безднами — с одной стороны, загнивающим, шатающимся правительством, а с другой — анархическим размахом восставшего народа — брезжил свет нового. Россия осознала новую цель, новую волю. В старых стенах Таврического дворца эта преданность государству и народу проявлялась в яркой форме, выразившись в огромном усилии и решимости спасти страну от анархии и устроить жизнь народа на новых началах закона, свободы и социальной справедливости.

Вокруг Думы в первые дни революции сплотились представители почти всех классов. В те первые дни революции Дума стала символом государства и нации. Решительными совместными усилиями были созданы новая власть и зачатки новой национальной структуры. Я видел новые формы правления, созданные людьми, которые еще вчера в ужасе отвернулись бы от того, что они сделали в тот день своими руками. Они сделали это потому, что произошло нечто необъяснимое, таинственное, чудесное, то, что мы привыкли называть революцией. Это нечто озаряло души людей очищающим огнем и наполняло их любовью и готовностью к безграничному самопожертвованию.

Мы отринули все, что было чисто личным, все, что было делом класса или касты, и стали на мгновение просто людьми, осознающими нашу общую человечность. Это был момент, когда каждый человек соприкоснулся с универсальными и общечеловеческими ценностями. Было очень волнующе видеть вокруг меня этих людей, столь преображенных, работающих вместе с возвышенной преданностью на общее благо. Историки, социологи и теоретики всех мастей учено и мудро опишут события 27 февраля 1917 г. в России, в Петрограде, в Таврическом дворце. Они найдут научное, историческое (и весьма прозаическое) объяснение тому, как сыграл каждый актер в первой сцене этой великой трагедии смерти и возрождения. Они могут называть драму и актеров так, как им заблагорассудится.

Первые дни Революции

Я, очевидец и участник всех этих событий, могу засвидетельствовать, что так называемая буржуазия, члены Временного комитета Думы, а затем и Временного правительства, находившиеся в центре событий в те первые дни Революция проявила не меньший, а по возможности больший идеализм и жертвенность, чем представители демократии, особенно так называемой «революционной демократии». Я могу засвидетельствовать, что в те великие дни именно буржуазия бесстрашно стояла за спасение нации против узких корыстных интересов своего класса. На самоотречение представители буржуазии шли радостно, как на величайший, святой и счастливейший поступок в своей жизни.

На самом деле это правительство не было ни буржуазным, ни вообще каким-либо специфически-классовым, а являло собой подлинно всенародное представительство. В нем господствовало исключительно сознание идеала свободы и общественного служения, что является существенным в революции. Позже все изменилось. Те же самые люди, которые по-братски были связаны в правительстве, едва могли распознать свои действия двух-трехмесячной давности. Сейчас они каялись за дела, которыми гордились ранее как за ошибки и старались переложить ответственность за них на других.

Но постепенно все возвращалось на круги своя. Общая задача национального возрождения, начатая всеобщим героическим творческим порывом в те великие дни, когда души человеческие преобразились и возвысились над собой, постепенно забывалась, и те, кто показал себя героями и социальными пророками, все больше и больше заботились о своих личных интересах. Одна сторона начала думать с гневным опасением: «Мы слишком много уступили». Другая сторона, полагаясь на слепую, стихийную силу масс, кричала: «Мы взяли слишком мало». Они не могли понять, что именно в этот первый час Революции, в час общего вдохновения и общего усилия, они бессознательно увидели вещи в их истинных пропорциях и поняли, что нужно для всего народа.

Сила революции заключалась не в материальных силах, находящихся в ее распоряжении, а в общей воле, в сплоченности всего народа. Эта общая воля воссоздала жизнь нации и наполнила ее новым духом. Конкретизировались те принципы, которые веками развивались и накапливались русской культурой и цивилизацией, те принципы, за которые десятилетиями боролась вся русская интеллигенция, весь русский народ. Это не было физической силой, тем более организованной силой революционной демократии или какой-либо партии, свергнувшей самодержавие и династию. Революционная демократия выступила как организованная сила лишь тогда, когда завершился первый этап революции. Это неоспоримый факт, который история установит без возражений.

Я решительно утверждаю, что ни один класс не может претендовать на роль автора великой русской революции и присваивать себе одному честь произвести этот переворот. Особенно неправомерно предъявляет это требование русский пролетариат (особенно петроградский пролетариат). 26 февраля, за день до крушения, так называемое Информбюро левых партий (т. е., социалисты-революционеры, социал-демократы, большевики, народники и трудовики) провело свое очередное собрание между 6 и 7 часами вечера у меня на квартире. На этом собрании люди, ставшие через несколько дней самыми непримиримыми революционерами, решительно утверждали, что революционное движение теряет силу; что рабочие весьма пассивно относились к демонстрациям солдат; что эти демонстрации были неорганизованными и бесцельными; что нельзя ожидать никакой революции в ближайшем будущем и что мы должны сосредоточить наши усилия на одной пропаганде, как на средстве подготовки серьезного революционного движения в дальнейшем.

Точно так же буржуазное большинство Думы накануне революции искало еще компромиссный выход из тупика, в который Россию загнало правительство, потерявшее голову вместе с чувством долга перед нацией. Но на следующий день, когда роспуск Думы и стихийное восстание петроградского гарнизона ясно показали, в какую пропасть довела Россию царская власть, все сомнения в реальности положения исчезли, люди перестали судить по себе обычными мерками, а Революция стала фактом в результате совместных усилий всех здоровых политических сил нации. Я не могу слишком часто подчеркивать, что великая русская Революция была совершена всем народом, что это достижение принадлежит всей нации, что в ней участвовали все и никто не может претендовать на нее исключительно.

Но продолжим наше повествование.

Я побежал по длинному пустынному коридору и нашел наконец депутатов в Екатерининском зале. Я помню, что там были Некрасов, Ефремов, Вершинин и еще кто-то. От них я узнал, что Родзянко, председатель Думы, получил от Николая II указ о роспуске Думы в полночь 27 февраля; что он послал срочную телеграмму государю в Ставку в Могилеве и генералам, командующим различными фронтами, о том, что восстание в Петрограде ширится, что, кроме Волынского полка, саперный батальон гвардии взбунтовался, что Преображенский полк бунтует и собирается выйти на улицу и т. д.

Я бросился к телефону и призвал несколько друзей пройти в казармы повстанческих полков и направить войска к Думе. Депутаты быстро заполняли вестибюли, хотя так называемое «неофициальное» заседание Думы должно было состояться не ранее двух часов пополудни. Заседание совета партийных руководителей должно было начаться только в полдень. Нарастала напряженная атмосфера.

В предшествующие дни депутаты приходили к нам, левым, за достоверными сведениями о настроении масс и о событиях в городе. Нам удалось неплохо наладить сбор вестей по всей столице. Каждые десять-пятнадцать минут мне по телефону приходили отчеты. При моем появлении в зале меня окружили депутаты от правых и умеренных партий, где царила атмосфера тревоги. Они засыпали меня вопросами о том, что происходит, что может произойти и что с нами будет. Я откровенно ответил, что пробил решительный час, что в городе Революция, что войска идут к Думе и что наша обязанность, как народных представителей, состоит в том, чтобы принять их и встать воедино с армией и восставшим народом.

Известие о том, что войска идут маршем к Таврическому дворцу, сначала встревожило депутатов, но страх и тревога растворились в трепете ожидания их прибытия. Мы, представители оппозиции, говорили с руководящими членами Думы, которые все вскоре присоединились к нам, и настаивали на том, чтобы Дума немедленно приступила к официальному заседанию, вопреки высочайшему повелению о роспуске. Мы требовали, чтобы Дума взяла в свои руки руководство событиями и, в случае необходимости, провозгласила себя верховной властью в стране. Эти предложения встретили бы накануне возмущение со стороны лояльного большинства Думы, но теперь они были встречены совершенно спокойно, а некоторыми членами даже с явным сочувствием. В одобрение постоянно добавлялись новые голоса.

Тем временем события в городе набирали взрывной темп. Один полк за другим выходили на улицу без офицеров. Некоторые офицеры были арестованы, и были даже отдельные случаи убийств. Другие ускользнули, дезертировав из своих частей ввиду явного недоверия и скверного нрава солдат. Повсюду народ братался с войсками. Массы рабочих стекались в центр города с окраин, во многих кварталах шла оживленная стрельба. Вскоре до нас дошли вести о стычках с полицией. Правительственные силы открывали огонь из пулеметов по людям с крыш и колоколен. Однако толпы солдат и гражданских лиц на улицах не свидетельствовали о том, что они движимы какой-либо ясной целью или намерением. Воодушевленные революционным негодованием и ошеломленные драматическим зрелищем, в котором они были столь заметной частью, массы должны были получить цель и точку сосредоточения. Пока еще было трудно понять, что станет с движением. С другой стороны, было совершенно ясно, что правительство намеревалось воспользоваться растущим хаосом и анархией в своих темных целях. В этом уже не могло быть никаких сомнений. Голодные бунты предшествующих дней, военный развал, якобы необходимость роспуска «нелояльной» Думы — все это, очевидно, имело в виду правительство, чтобы служить доказательством того, что положение страны и правительства отчаянно и что стало невозможным продолжать войну.

Роспуск Думы, явившийся ответом самодержавия на многочисленные попытки большинства найти лояльный выход из кризиса, был настолько ярким и красноречивым ходом, что у лоялистов не осталось ни одной опоры. Они были готовы к кардинальным переменам, и их нужно было только поощрять. С каждым мгновением депутаты все больше осознавали, что Дума — единственный авторитетный центр, пользующийся уважением, и что необходимо сделать последний, решительный, бесповоротный шаг.

Беспокойство и тревога о народе постепенно утихли, и депутаты стали чаще подходить к окнам дворца, оглядывая пустынные улицы, которые теперь, казалось, приобрели вид зловещей таинственности. Придут ли войска к Думе? Найдется ли выход растущему напряжению, которое быстро становилось невыносимым?

«Где ваши войска? Они идут?» — спрашивали меня многие депутаты тоном гнева и раздражения. «Мои войска»! Казалось, в последние дни все в Думе стали смотреть на меня и на моих ближайших соратников как на центр, от которого зависел весь ход событий. Вскоре атмосфера в Таврическом дворце начала меняться, так как внутри Думы относительная расстановка сил между различными партиями изменились под давлением внешних событий. Понимая это, депутаты правой и умеренной партий стали сближаться с будущими вождями, людьми, которых накануне едва ли соизволяли замечать. «Мои войска»! Большинство депутатов называли их моими. Может быть, потому что у меня была безграничная уверенность в том, что войска придут. Я ждал, чтобы провести их в Думу и тем самым осуществить союз восставших солдат и представителей народа, в котором только и было спасение. Я все звонил, бегал к окнам, посылал на улицу гонцов посмотреть, идут ли войска. И все же они не пришли. Время шло со страшной скоростью.

Совет партийных руководителей собрался задолго до назначенного часа для рассмотрения положения и выработки плана действий, который должен быть представлен на утверждение неофициальному заседанию Думы. Те из нас, кто собрался на совет, отбросили все партийные, классовые и возрастные различия. Над нами господствовало только одно: сознание того, что Россия стоит на краю гибели и что мы должны сделать все возможное, чтобы ее спасти. Родзянко, очень взволнованный, открыл собрание и сообщил нам о шагах, предпринятых им за последние сорок восемь часов. Он прочитал телеграммы, отправленные накануне царю, и рассказал нам о своем телефонном разговоре с царскими министрами. Что делать? Как определить, что на самом деле происходило за стенами Думы и как относиться к этим событиям? Думскому большинству предстояло многое забыть, прежде чем оно могло встать на сторону Революции, вступить в открытый конфликт с царской властью и поднять руку на традиционную власть.

Мы, представители оппозиции — Некрасов, Ефремов, Чхеидзе и я — теперь официально предлагали то, что можно было бы назвать революционным курсом. Мы потребовали, чтобы Дума немедленно приступила к официальному заседанию, не обращая никакого внимания на указ о роспуске. Некоторые колебались. Большинство и Родзянко с нами не согласились. Доводы, уговоры и страстные призывы были напрасны. Большинство все еще слишком верило в прошлое. Преступления и безрассудства правительства еще не успели искоренить эту веру из их душ. Совет отклонил наше предложение, постановив созвать Думу на «неофициальное» заседание. Политически и психологически это означало, что должна была состояться частная встреча группы частных лиц, многие из которых имели большое влияние и авторитет, но все же оставались всего лишь частными лицами.

Этот отказ формально продолжать заседание был, может быть, величайшей ошибкой Думы. Это означало для нее самоубийство в тот самый момент, когда ее власть была высшей в стране и она могла бы сыграть решающую и плодотворную роль, если бы действовала официально. В этом отказе обнаружилась характерная слабость Думы, состоявшая в большинстве своем из представителей высших классов, и неизбежно дававшая искаженное отражение мнений и настроений страны. Итак, Императорская Дума, родившаяся в результате столыпинского контрреволюционного переворота 1907 г., разрушившего более демократический избирательный закон 1905 г., выписала себе смертный приговор в момент революционного возрождения народа. Большинство сознательно ставит Думу на один уровень с другими самозваными организациями, такими как только что возникший Совет рабочих и солдатских депутатов. Позже были попытки возродить Думу как официальное учреждение, но они запоздали. Дума умерла утром 27 февраля, в день, когда ее сила и влияние были наибольшей.

На следующий день, 28 февраля, было уже два центра власти, оба обязанные своим существованием революции: Дума на неофициальном заседании с ее Временным комитетом, названным временным органом для руководства событиями, и Совет — он же Совет рабочих и солдатских депутатов со своим Исполнительным комитетом.

Я не могу сейчас припомнить всех дискуссий, имевших место в тот день на совете партийных руководителей, а затем и на «неофициальном» заседании Думы. Я помню, что Дума, собравшаяся между 12 и 2 часами пополудни, постановила образовать Временный комитет, наделенный неограниченными полномочиями. Членами комиссии были Родзянко, Шульгин, Милюков, Чхеидзе, Некрасов, Караулов, Дмитрюков, Ржевский, Шидловский, В.Львов, Энгельгардт, Шингарев и я. Были представлены все партии, кроме крайне правых и проправительственных националистов. Эти представители правого крыла, которые еще недавно вели себя в Думе с презрительной надменностью, вдруг исчезли со сцены. Выдвиженцы правительства и некоторые из его наймитов, эти изгои нации таяли, как воск на солнце,

Встречи в Таврическом дворце вспоминаются сейчас как в каком-то тумане. Мы все были в странном состоянии ума, которое не может понять тот, кто не испытал его. Мы были во сне, страшном и прекрасном сне, и, как бывает во сне, мы исполняли свои партии точно, не колеблясь. Не столько мой разум воспринимал то, что происходило, сколько все мое существо инстинктивно чувствовало и схватывало, что великий момент наступил.

Я был очень встревожен задержкой прибытия народа и солдат к Думе, и когда, наконец, когда я проходил Екатерининским залом, кто-то окликнул меня от парадного входа дворца: «Солдаты идут!» Будто на крыльях я подлетел к окну, чтобы убедиться, что это действительно так. У меня не было мыслей о том, что я буду делать дальше. Кажется, это было немногим позже часа пополудни. Из окна я увидел солдат, окруженных толпой гражданских, выстроившихся на противоположной стороне улицы. Они довольно нерешительно формировали свои ряды, очевидно, им было трудно действовать вне своего обычного окружения и без руководства своих офицеров. Я минуту смотрел на них в окно, а потом, как был, в черной куртке, которую носил всю Революцию, без шапки и пальто, выбежал через главный вход к столь долгожданным солдатам. За мной шла группа депутатов. На крыльце стояли встревоженные служащие, а у входа стоял часовой. Я подбежал к центральным воротам, ведущим из сада на улицу, и приветствовал войска и народ от имени Думы и от себя лично. Они в смятении бросились ко мне, окружив меня массой и жадно внимали.

Почти в ту же минуту у дворцовых ворот позади меня появились Чхеидзе, Скобелев и другие депутаты. Чхеидзе тоже сказал несколько слов приветствия, и тогда я обратился к войскам и попросил их следовать за мной в Думу, сменить караул и взять на себя защиту здания от царских войск. Вся толпа двинулась за мной к главному входу. Кое-как солдаты отделились от толпы и, выстроившись в дисциплинированном порядке, последовали за мной. Мы с некоторым беспокойством проследовали в гауптвахту, к левому боковому входу в Думу, совсем не уверенные, что нам не придется драться с часовыми, о возможных недружественных настроениях которых я предупреждал солдат. Мы пошли «брать» караульное помещение. Однако оказалось, что часовых там не было. Они разбежались до нашего прихода. Я объяснил унтер-офицеру, где и как поставить часовых, и вернулся в главный зал Думы, который к этому времени был до отказа заполнен депутатами, солдатами и штатскими. Вечером отряд войск Преображенского полка взял на себя задачу охранять арестованных министров и сановников старого режима, которые тем временем были доставлены в Думу. Войска выполнили свою задачу с отличной дисциплиной и замечательным тактом.

Вернувшись из караулки, я снова остановился, чтобы обратиться к толпе, оставшейся у входа. Настроение людей, приехавших со всех концов города, было очень значительным. Очевидно, они нисколько не сомневались, что находятся в эпицентре революции. Они смело поставили вопрос, как поступить с представителями и сторонниками старого режима, предложив суровые меры. Спросили моего совета, и я сказал, что особо опасные должны быть немедленно арестованы, но народ ни в коем случае не должен брать суд в свои руки и что следует избегать кровопролития. Они спросили, кого следует арестовать, и я назвал сначала Щегловитова, бывшего министра юстиции и председателя Государственного совета Империи. Я приказал привести его прямо ко мне. Выяснилось, что некоторые солдаты Преображенского или Волынского полков около 11 часов утра уже отправились чтобы схватить Протопопова, министра внутренних дел. Однако ему удалось вовремя уйти. Но повсюду в городе шли аресты опасных деятелей старого режима.

После 15 часов Дума была неузнаваема. Здание было заполнено гражданскими лицами и войсками, в основном рядовыми. Со всех сторон к нам приходили люди за советами и инструкциями. Только что созданный Временный комитет Думы был вынужден немедленно взять на себя функции исполнительной власти. В полночь 28 февраля комитет уже не колебался. Он стал на время суверенной властью России, и Родзянко согласился возглавить его в этом качестве.

Кажется, было около 3 часов дня, когда кто-то пришел спросить меня об устройстве в Таврическом дворце помещения для только что основанного Совета рабочих и солдатских депутатов. С согласия Думы Совету был выделен зал № 13, где собиралась бюджетная комиссия Думы. Затем Совет приступил к организации петроградского гарнизона и пролетариата. В то же время мы с Чхеидзе подписали разрешение на издание первой революционной газеты «Вестник думских корреспондентов», ибо все типографии города бастовали, а столица, лишенная газет, не имела должного представления о том, что происходило. Помню, я смеялся, когда думский корреспондент попросил меня подписать разрешение.

— Почему вы смеетесь, Александр Федорович? — спросил один из репортеров. — Разве вы не знаете, какая вы нынче могучая сила в России?

В то время я воспринял это как шутку.

Позже (кажется, около 16 часов), когда Временный комитет заседал в комнате Родзянко, кто-то вошел и сообщил, что Щегловитов взят под стражу. Известие произвело в Думе большое впечатление, как на публику, так и на депутатов. Щегловитов, всесильный царский вельможа, арестован! Депутатов это очень взволновало. Умеренные настаивали на том, чтобы Родзянко не санкционировал арест.

— Его нужно отпустить, — настаивали они. — Виданное ли дело — арестовывать Председателя Государственного Совета Империи в стенах Думы. А как же неприкосновенность членов законодательных органов?

Они повернулись ко мне. Я ответил, что не могу отпустить Щегловитова.

— Как! — восклицали они с негодованием. — Вы хотите превратить Думу в тюрьму?

Это был действительно сильный аргумент, но что можно было сделать? Освободить Щегловитова значило бы отдать его на растерзание толпе. Кроме того, это вызвало бы в массах глубокое недоверие к Думе. Такой шаг был совершенно невозможен. Это было бы чистым безумием.

И.Г. Щегловитов

Я вышел к Щегловитову и застал его окруженным импровизированной охраной. Родзянко уже был там вместе с рядом депутатов. Я видел, как Родзянко дружелюбно встретил Щегловитова и пригласил его в свои комнаты как «нашего гостя». Я встал между Родзянко и Щегловитовым и сказал первому: «Нет, Михаил Владимирович, господин Щегловитов здесь не гость, и я отказываюсь отпустить его». Обращаясь к Председателю Госсовета, я спросил:

— Вы Иван Григорьевич Щегловитов?

— Да.

— Я должен попросить вас следовать за мной как пленник. Не беспокойтесь. Я гарантирую вашу безопасность.

Все повиновались и отступили. Родзянко и его друзья, несколько сбитые с толку, вернулись к себе, пока я вел Щегловитова в отведенные для министров, известные как Министерский павильон.

Этот павильон представлял собой отдельное здание, состоящее из нескольких комфортабельных комнат, соединенных стеклянным переходом с главным залом, где заседала Дума. Этими комнатами пользовались министры, когда приходили в Думу. Павильон, находящийся за пределами собственно Думы, находился под контролем правительства. У него был свой штат служащих, независимый от Думы. Депутаты не имели неограниченного права входа в него. Используя его как место заключения, мы избежали превращения Думы в тюрьму. Таким образом, правительственные лидеры и высокопоставленные лица были заключены в свои собственные квартиры. Щегловитов был первым арестантом, но вскоре за ним последовала целая плеяда сияющих огней старого бюрократического мира. Их привозили пешком и в экипажах со всех концов столицы, и они находили временное пристанище в этих уютных комнатах, где еще недавно в величественном уединении ждали своей очереди предстать перед так презираемой ими Думой и где они так часто цинично отзывались о нем как о «своре беспокойных болтунов».

До захода солнца 28 февраля весь Петроград был уже в руках революционных войск. Старая государственная машина перестала функционировать. Некоторые министерства и правительственные здания уже были заняты революционерами. Другие — такие как здание Департамента полиции, полицейские участки, суды и т. д. — запылали. Из Думы мы создали центральную власть для управления войсками и руководства восстанием. Временами казалось, что толпа готова затопить Думу. Затем она снова отступала и давала нам передышку. Таврический дворец стонал, трясся и, казалось, вот-вот рухнет под напором могучей человеческой волны. Снаружи дворец больше походил на вооруженный лагерь, чем на законодательный орган. Ящики с боеприпасами, ручные гранаты, со всех сторон были присланы стопки ружей и пулеметов и сложены во дворцовом дворе и в саду. Каждый свободный угол был занят солдатами, хотя, увы, офицеров среди них было немного.

Сожженное здание Литовского замка

Во все эти первые дни революции я не выходил на улицу и потому ни разу не видел восставшего города. Лишь однажды, в ночь на 2 марта, я поспешил домой за несколько часов до рассвета. Я видел патрули на углах и возбужденные группы людей, которые, по-видимому, не спали всю ночь, сторожевые бивуаки вокруг Думы и горящее здание Департамента полиции, куда меня однажды привезли из тюрьмы для допроса.

В те дни моя работа не выносила меня за стены Таврического дворца. Здесь мы были подобны генеральному штабу армии в бою. Мы не видели поля боя и не слышали стонов раненых и умирающих. Мы все видели по докладам, телефонным сообщениям и свидетельствам очевидцев. Подробностей операций мы не видели, но перед нами была вся картина событий. Мы пытались направить движение к определенной цели, оформить его, систематизировать революционные силы.

Оглядываясь назад, я могу распутать события первых часов переворота и определить время большинства отдельных эпизодов. Но тогда все как будто слилось в один экстаз напряженного, продолжающегося и непрерывного действия. Сообщения поступали к нам в ошеломляющей последовательности. Казалось, они влились в нашу среду, словно по магическому кругу. Сотни людей шли за указаниями или прошениями о работе. Они жаждали внимания, давали советы, волновались и кричали. Иногда они бредили или приходили в экстаз. Мы должны были держать голову высоко поднятой, потому что не могли позволить себе терять ни минуты и не выказывать неуверенности в себе. Мы должны были решить в один момент, что отвечать, какие приказы отдавать, когда отговаривать, куда послать этих солдат или этот броневик, что делать с отдельными отрядами войск и куда послать подкрепления; как уместить сотни арестованных, как использовать людей, готовых к революционной борьбе, и, наконец, как накормить и приютить тысячи людей, работающих в Думе. Предстояло уладить бесчисленное множество мелких вопросов и мелких деталей. И в то же время мы должны были думать об организации наших сил, о поиске приемлемой для всех сторон программы путем выработки компромиссов, о том, чтобы следить за ходом событий вне Петрограда, особенно в Ставке и вокруг царя.

В дневное время в людском хаосе, докладах и событиях почти невозможно было решать фундаментальные вопросы. Пришлось ждать ночи, когда волна схлынет и залы и вестибюли дворца опустеют. Как только тишина и спокойствие восстанавливались, в комнатах Временного комитета Думы начинались бесконечные дискуссии и страстные нервные споры. Там в ночной тишине мы начали набрасывать очертания Новой России.

Помимо всей этой работы на моем попечении был Министерский павильон с постоянно растущим числом высокопоставленных лиц. Там нужно было навести порядок и нести строгую стражу, чтобы Революция не была опозорена мстительным кровопролитием. Я должен был быть везде. Меня вызывали со всех сторон. Как в трансе, независимо от дня и ночи, то проталкиваясь сквозь стену людей, то проходя сквозь безмолвный полумрак пустых коридоров, я метался по Думе. Иногда я чуть не терял сознание на пятнадцать-двадцать минут, пока мне не вливали в горло стакан коньяка и не заставляли выпить чашку черного кофе. Иногда кто-нибудь из моих близких друзей ловил меня на бегу или хватал в середине разговора и заставлял что-то торопливо проглотить.

Очередной арестованный доставлен в Думу

Я никогда не забуду атмосферу Таврического дворца в те напряженные критические дни. Всех воодушевлял дух единства, братства, взаимного доверия и самопожертвования, сплачивавший всех нас в единое боевое тело. Потом, когда революция победила, когда наш триумф стала очевидной, среди нас все больше оказывалось людей с личными амбициями, людей нацеленных поймать главный шанс их жизни или попросту авантюристов. Но в эти первые два дня и в первую ночь все мы в Думе подвергались серьезному риску. Если требовалось мужество и решимость бежать в Думу сквозь ружейный и пулеметный огонь на улицах, то много силы духа требовалось от людей, проживших жизнь в обычаях и традициях старой России, чтобы всем сердцем повернуться к Революции. Должно быть, им дорого стоило порвать со всем своим прошлым и выступить против всего того, ради чего они жили накануне и без чего, по их мнению, страна не выдержит. Ибо они повернулись против царя, потребовали его отречения и призвали брататься с мятежными войсками. Это было для них очень мучительно, и я ясно видел глубокое страдание и неподдельные слезы тех людей, которые сжигали все, чему они поклонялись, ради спасения России.

Я думаю, что людям разных взглядов было бы хорошо воздать друг другу должное, и я чувствую себя обязанным сказать, что такие люди, как Гучков, Шульгин и Родзянко, проявили мужество истинных патриотов и подлинный революционный дух в те критические дни. Они действительно боролись за революцию и, вероятно, острее переживали дело, больше переживали за Россию и с большей болью смотрели на ужасное положение, предшествовавшее революции, чем многие из революционного пролетариата, присвоившие себе впоследствии всю честь и ответственность за нее. революция. Эти люди глубже чувствовали и больше страдали оттого, что в период, предшествовавший революции, они больше знали о делах государственных и о том, что делается в армии, при дворе и в министерствах, и увидел то, о чем другие только догадывались, — бездну, разверзшуюся перед страной. Я без колебаний повторяю, что они чувствовали это глубже, чем люди, которые впоследствии утверждали, что они совершили Революцию.

На самом деле Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов был еще не вполне организован в то время, и пока Дума действовала как национальный центр для всей России, пролетариат только начинал формировать свои организации. Временный комитет Думы сносился с царем и армией, отдавал приказы железным дорогам, разослал ту первую телеграмму о событиях в Петрограде, которая, как электрический ток, соединила всю Россию с революционным капиталом. Все это Временный комитет Думы делал без особого давления со стороны «революционной демократии». Он запустил Революцию просто потому, что для нее настало время. Мы также должны помнить, что известие о думских заседаниях явилось первым известием о революции, дошедшим до армии на фронте, и что успех переворота в очень большой степени был обусловлен тем, что вся действующая армия, почти все его офицеры сразу признали и приветствовали Революцию. Люди, находившиеся на линии фронта (за исключением разве что Балтийского флота), яснее всех сознавали, что Россия стоит на краю катастрофы и именно у них авторитет Думы был выше всего.

Те вожди Совета, которые вдруг поднялись на свои посты только потому, что они участвовали в революции 1905 г., настолько ясно осознали господствующую роль Думы, что сразу решили, что эта революция 1917 г. была «буржуазным» движением. Они догматически заявляли, что по всем правилам «научного» социализма революционная демократия не должна входить в это буржуазное правительство. Эти потенциальные лидеры были далеки от понимания реального положения дел. Они не только считали само собой разумеющимся, что буржуазное правительство будет иметь монархические тенденции, но считали его достаточно сильным, чтобы претворить их в жизнь, и поэтому поспешили принять все возможные меры, чтобы предотвратить это. Так, руководители первого Исполкома Совета на полном серьезе внесли в манифест, который они наметили для нового правительства, следующий поразительный пункт:

«Правительство обязуется воздерживаться от всяких актов, заранее определяющих форму будущего русского правительства».

Насколько я помню, Временный комитет Думы не принял этого пункта, и он не вошёл в окончательный проект первого манифеста Временного правительства. Какую скудную власть должны были приписывать вожди Петросовета революционной демократии, которую они якобы представляли, поскольку вместо того, чтобы требовать немедленного провозглашения республики в России, они предприняли эту жалкую попытку ограничить власть тех, кого они считали хозяевами положения!

События, рассматриваемые с нашей точки зрения в Думе, показали, что революция победила, но мы не были вполне уверены, какими силами еще может располагать старое правительство. Мы даже не знали, где находится правительство, что оно делает и какие силы оно имеет за пределами Петрограда. Мы слышали, что в тот же вечер правительство должно было собраться в Мариинском дворце. Мы направили во дворец отряд солдат с броневиками для ареста правительства, но наши посланники вернулись около полуночи и сказали, что их обстреляли из пулеметов на Морской и что они не смогли пробиться во дворец. Потом пошли слухи, что правительство заседало в Адмиралтействе под защитой войск и артиллерии из Гатчины.

Мы ничего не знали о том, что делается в Ставке, где находился Государь. Выяснилось, что он послал генерала Иванова, героя первой кампании в Галиции, с армией, чтобы взять Петроград и навести там порядок. Этот отряд прибыл в Царское Село на рассвете 1 марта и там просто растаял в огне Революции. Однако самому генералу удалось вовремя бежать.

Возникла необходимость организовать серьезную оборону на случай непредвиденных обстоятельств и взять на себя управление войсками Петроградского гарнизона. Но в первый день в нашем распоряжении почти не было ни офицеров, ни кого-либо с достаточным техническим опытом. Я думаю, что только вечером 28 февраля или 1 марта Гучков начал отдавать приказы. Но вечером 27 февраля Временный комитет Думы организовал военную комиссию, состоявшую сначала из штатских, сведущих в военном деле, горстки офицеров и рядовых и меня. Позже главой комиссии был назначен Энгельгардт, полковник Генерального штаба и член Думы от консерваторов. По странной иронии судьбы эта военная комиссия, руководившая борьбой с протопоповской полицией, располагалась в той самой комнате, в которой совсем недавно жил Протопопов, работавший и временно живший в бытность его товарищем председателя Думы до назначения. министром внутренних дел в 1916 г.

Наши военные трудности осложнялись еще и тем, что имевшиеся в нашем распоряжении солдатские массы в те критические дни были почти лишены офицеров. Помню, с каким нетерпением все мы в Думе ждали прибытия офицеров и генералов, ибо понимали, что разрыв между солдатами и офицерами петроградского гарнизона был большим несчастьем для армии. Вечером 27 февраля к Думе подошел первый резервный пехотный полк. Это был первый полк, прибывший в полном составе, во главе с полковником и офицерами. Плохое впечатление, произведенное на всю армию несчастной и слишком явной неприязнью между офицерами и солдатами петроградского гарнизона, станет более очевидным далее в моем повествовании. Можно с достаточной уверенностью сказать, что, если бы офицерство в Петрограде немедленно возглавило движение, как это сделали офицеры на фронте, русская революция избежала бы многих бедствий.

Но в первые дни революции питерских офицеров не было видно. Тем не менее нам удалось кое-как решить стоявшие перед нами военные вопросы, хотя мы прекрасно понимали, что не сможем противостоять никакому серьезному наступлению и что двух-трех хорошо дисциплинированных полков было бы достаточно, чтобы избавиться от нас. Но в те дни у старой власти не было ни одного солдата, который наставил бы свой штык против народа, против Думы или Совета. В этом наша сила, сила нашего духа и наш авторитет. Он опирался на общую волю, общую любовь и общую ненависть.

Временное отсутствие офицеров облегчило совету проникновение в казармы. Вожди Советов быстро воспользовались преимуществом, которое им давало влияние на 150-тысячный петроградский гарнизон. Надо отдать им должное — это преимущество они использовали в полной мере и даже сверх того.

В ночь на 28 февраля Исполнительный комитет Совета образовал свою так называемую Военную комиссию. Эта комиссия вскоре установила тесную связь со всеми частями гарнизона столицы и в течение первых двух месяцев революции, когда Гучков был военным министром, а Корнилов военным комендантом города, успешно конкурировала с официальными военными властями.

27 февраля, вечером, Временный комитет Думы послал депутата Бубликова с революционным отрядом для захвата центрального железнодорожного телеграфа. Это был своевременный и очень важный шаг, который сразу дал Думе контроль над всей системой железных дорог и сделал невозможным отправление поездов без одобрения Бубликова, назначенного думским уполномоченным по путям сообщения. Бубликов также телеграфировал первое известие о Революции во все концы России, и оно немедленно распространилось по всей стране и по армии. Железнодорожники приняли революцию без колебаний и с большим энтузиазмом. В то же время они проявляли прекрасную дисциплину, и благодаря их усилиям воинские эшелоны шли исправно, а общее движение не прерывалось.

Словом, к ночи 28 февраля мы сделали такие большие успехи, что возврат к прошлому был уже невозможен. О компромиссе или мирном решении конфликта между старой властью и народом уже не могло быть и речи. Временный комитет Думы соперничал со старым правительством за верховную власть, хотя Дума в целом медленно осознавала, что произошло. Оно еще не решилось формально признать решительный разрыв между народом и старой властью. Оставались надежды, что старое правительство, наконец, осознает положение и призовет к власти людей, пользующихся доверием народа, и т. д. Но так как события сменяли друг друга с молниеносной быстротой, оставаться в нерешительности стало невозможно и невыносимо.

Всю эту ночь мы спорили и спорили в комнате председателя Думы, и жадно хватались за каждое известие, за каждый свежий слух. В образовании Совета мы увидели важнейшее событие. В скором времени другой орган может объявить себя верховным органом революции. Дольше всего колебался Родзянко. Мы все пытались его переубедить, и в конце концов он попросил дать ему время все обдумать. Это было незадолго до полуночи. После некоторого раздумья Родзянко вернулся во Временный комитет и заявил, что готов остаться председателем комитета при условии, что комитет возьмет на себя функции временного правительства до формирования правительства нового. Так что, когда 28 февраля часы пробили полночь, Россия уже обладала зародышем нового национального государства.

Четвертая Дума заложила основы новой власти в России. Это неоспоримый исторический факт, показывающий силу самой идеи представительного правления. Конечно, для Думы и особенно для страны было бы во сто крат лучше, если бы новая национальная власть родилась накануне днем на торжественном, официальном заседании Думы. Но, к сожалению, у большинства депутатов не хватило (да и нельзя было ожидать) достаточной революционной смелости, чтобы тотчас взять в свои руки ход событий и решительным и обдуманным действием создать единый общероссийский центр народного движения.

В ночь на 28 февраля, после положительного ответа Родзянко, мы составили воззвание к народу, объявляющее об образовании новой временной власти. Мы также делегировали некоторых депутатов комиссарами Думы для руководства всеми министерствами и центральными правительственными учреждениями.

В тот же вечер в комнате № 13 состоялось первое заседание Совета. Конечно, представители рабочих и солдат были выбраны более или менее случайно, так как организовать регулярные выборы в несколько часов было совершенно невозможно. Совет избрал временный исполнительный комитет, председателем которого был Чхеидзе; Скобелев и я были избраны его товарищами. О своем избрании я узнал случайно, ибо не присутствовал на этом заседании Совета и не помню, чтобы хоть минуту заглянул на собрание. На самом деле, даже после моего избрания я редко посещал заседания Совета или его Исполнительного комитета. С первых дней революции мои отношения с вождями Советов были натянутыми. Меня терпеть не могли, так как я вынужден был постоянно бороться против академического, догматического социализма Советов, которые с самого начала пыталась помешать нормальному развитию и здоровым силам Революции. Я говорю здесь об Исполнительном комитете Совета, каким он был в первые недели Революции. В дальнейшем состав и поведение Исполнительного комитета значительно изменились к лучшему.

Но к Советам я вернусь позже. Пока же я просто констатирую факт создания этого второго центра Революции, который вскоре должен был поглотить первый. Я повторяю, что самоубийственное поведение думского большинства, отказавшегося от официального участия Думы в событиях, составивших начало революции, подчинившегося царскому указу о роспуске 27 февраля и превратившего свое заседание в закрытое (как это делалось каждый раз, когда работа Дума прерывалась во время войны) упускала все шансы на сохранение единого центра власти Революции.

Провозгласив себя высшим органом управления, Временный комитет Думы стал издавать приказы и инструкции петроградскому гарнизону. Но по какому праву? Он не мог претендовать на большее право, чем Совет, который вскоре также начал отдавать приказы и инструкции гарнизону. Временный комитет Думы действовал как частная самопровозглашенная революционная организация.

Итак, два центра власти, каждый из которых избирал свой исполком, были созданы в первый же день революции (хотя я сомневаюсь, что у исполкома Совета было много власти), и это разделение в конце концов привело к распаду всех претендентов на власть и анархии большевизма.

В первую ночь Революции город озарился заревом пожаров. Внутри Думы была мертвая тишина и пустота, и можно было немного собраться с мыслями. Мысли наши были заняты главным образом размышлениями о том, к чему приведет конфликт между Думой и еще живой властью царизма. Только накануне Родзянко телеграфировал царю:

Положение серьезное. В столице — анархия. Правительство парализовано. Транспорт продовольствия и топлива пришел в полное расстройство. Растет общественное недовольство. На улицах происходит беспорядочная стрельба. Части войск стреляют друг в друга. Необходимо немедленно поручить лицу, пользующемуся доверием страны, составить новое правительство. Медлить нельзя. Всяческое промедление смерти подобно. Молю Бога, чтобы в этот час ответственность не пала на венценосца.

Через день Родзянко перешел на революционные методы и возглавил временный центральный орган революции, а представители «революционной демократии» провозглашали революцию в Совете и публиковали первый призыв к народу бороться за Учредительное собрание. Наш разум не успевал за событиями. Все были сбиты с толку и ошеломлены особой пылающей атмосферой сильного народного волнения. И те, кто, несмотря ни на что, хотел сохранить свой обычный образ мыслей в это необычайное время таинственного революционного творчества, те, кто спешил выстроить в красивых и продуманных конструкциях свои соответствующие политические схемы и системы, чтобы поставить себя над событиями и направить их ход, — эти люди иногда умудрялись выглядеть крайне глупо. Я уже упоминал, как левые мудрецы сформулировали декларацию, призванную противодействовать монархическим тенденциям, которые по всем правилам революционной теории должны быть присущи буржуазному правительству. Но они были не единственными, кто допустил такие просчеты. 27 февраля один из мудрейших членов Прогрессивного блока в думском большинстве на вопрос, какова будет программа нового правительства, ответил быстро и авторитетно: «Конечно, его программа будет программой Прогрессивного блока». Более того, утром 3 марта Милюков провозгласил толпе, собравшейся в залах Таврического дворца:

— Власть перейдет к регенту. Деспот, доведший Россию до полного разорения, либо отречется от престола, либо будет низложен. Власть перейдет к Великому Князю Михаилу Александровичу. Наследником престола будет Алексей.

Его прерывали криками: «Это старая династия» и т. д. Но он продолжал:

— По моему мнению, у нас должна быть парламентская, конституционная монархия. Может быть, другие придерживаются другого мнения, но если мы ударимся в обсуждения этого вопрос сейчас, вместо того чтобы решить его, то в России вспыхнет гражданская война, и она вернется к тому режиму, который только что был повержен.

Но уже к вечеру 27 февраля стало совершенно очевидно, что любая попытка спасти монархию или династию обречена на провал. Монархия должна была быть сметена через два-три часа. Было выдвинуто много непрактичных планов и крайне тяжело было слушать бесконечные обсуждения безжизненных, академических программ. Эти планы были выдвинуты как представителями высших классов, так и революционной демократией. Я изо всех сил старался избегать этих встреч не намеренно, а потому, что такие бесконечные и непрактичные дискуссии всегда были противны моей природе. Политические программы меня тогда мало интересовали. Я был целиком поглощен обширным таинством развитием событий, которое так быстро и так неумолимо влекло нас вперед.

Революция не была продуктом простого человеческого разума. Оно исходило из глубины души и совести Человечества. Действительно, все эти программы и теории были отложены и забыты еще до того, как авторы успели их опробовать, а сами авторы пошли по пути, прямо противоположному тому, который они отстаивали накануне. Но сколько времени, энергии и ума было потрачено в эти месяцы революции на обсуждение академических схем и манифестов и на выработку формулы; чтобы примирить противоположные взгляды! Это было наследие долгих столетий самодержавия, в течение которых русский народ не имел возможности приобрести политическую смекалку и искусство практического управления. Ни левые, ни умеренные, ни правые не имели опыта управления государством. за исключением, пожалуй, бюрократов. Их нельзя упрекнуть в этой нездоровой склонности решать все резолюциями. Они научились хорошо рассуждать, но никогда не могли проверить свои теории на практике. Сколько бумаги было потрачено впустую во время Революции! Было принято много решений, но на следующий день о них забывали даже те, кто их призывал и защищал. Было бы несправедливо приписывать эту несостоятельность одной только революционной демократии, ибо она была свойственна всей русской интеллигенции. Прошла первая ночь Революции, но нам казалось, что прошла вся вечность. Утром 28 февраля военные училища и почти все гвардейские полки со своими офицерами пришли заявить о своей верности революции. Приходили сообщения о том, что к движению присоединяются войска и жители соседних городов. Становилось ясно, что революция приближается к решающей победе. Родзянко получал телеграммы от главнокомандующего и командующих фронтами, которые рассеяли всякое беспокойство за положение армии в действии. Царское Село присоединилось к движению в тот же день, когда Николай II выехал из Ставки в императорскую резиденцию. Среди анархии в Петрограде стали появляться вновь созданные организации. Сопротивление революционерам быстро ослабевало и фактически почти полностью исчезло. Теперь нас интересовало только возможное сопротивление со стороны старого режима в других частях страны. Однако события в Царском Селе заранее обрекли все подобные усилия на провал. Мы слышали, что генерал Иванов начал наступление на Петроград. С какими целями? Какими силами? Какое отношение имело это предприятие к отъезду императора из Ставки? Мы еще не знали.

Но такие вопросы беспокоили нас только по ночам, ибо весь день мы жили в счастливой, лихорадочной деятельности. Мы должны были встречать и приветствовать различные части гарнизона по мере их прибытия. Как правило, процедура была следующей:

Вошла воинская часть, скажем, Семеновский гвардейский полк. Солдаты шумно и весело, большой волной, хлынули через парадный вход в Думу, выстроившись вдоль стен длинного Екатерининского зала. Тогда послали за Родзянко приветствовать их от имени Думы. Он сказал то, что от него ожидали. Он говорил о великой радости освобождения, о заре новой жизни и о том торжественном патриотическом долге, который лежал перед нами на фронте. Он указывал, что необходимо доверять начальству, соблюдать военную дисциплину и т. д. Его последние слова обычно тонули в бурных возгласах. Тогда отвечал кто-нибудь из полка, обычно командир. И было больше возгласов и радостных возгласов. Тогда полк захочет услышать других ораторов. Обычно солдаты спрашивали Милюкова, Чхеидзе или меня. Было большим счастьем произнести эти первые речи о свободе перед свободным народом, впервые свободно и открыто заговорить с армией.

Мне особенно запомнился один случай. Михайловское артиллерийское училище и несколько армейских частей находились в Екатерининском зале, а все прилегающие к нему помещения и переходы были забиты солдатами и людьми. Они звали меня и подняли на руки в центре зала. Я увидел море голов, сияющих, восторженных лиц. Мне казалось, что у всех нас одна эмоция, одно сердце, одна воля. Я чувствовал, что эта толпа способна на великое самопожертвование, на великую преданность. Я попытался выразить это в своем выступлении. Я говорил о свободном человеке, который родился в каждом из нас в этот час новой, свободной России; о великих делах, которые предстояли нам, и о призыве, который пришел к каждому из нас, служить нашей стране с полной жертвой и без остатка. Я сказал, что от них требуется двойная услуга, что они должны вести и войну, и революцию; что это была трудная задача, требующая всех сил каждого человека и всего народа. Я говорил о поколениях героических революционеров, без колебаний павших за свободу будущих поколений. Я указывал, что за это гибли представители всех классов и что теперь все классы должны доверять друг другу. Я вновь призвал к щедрым, героическим жертвам во имя нашей возрожденной Родины.

Были подняты тысячи рук, и все они поклялись служить своей стране и Революции до самого конца. Это была действительно новая жизнь, зародившаяся в стенах Думы. Зажглись новые огни надежды и устремления, и массы как будто связывались таинственными узами. С тех пор мы пережили много прекрасных и ужасных событий, но я до сих пор чувствую великую душу народа, как и в те дни. Я чувствую эту ужасающую силу, которая может быть поведена на великие дела или подстрекаема к ужасным преступлениям. Как цветок обращается к солнцу, так жаждала света и правды вновь пробудившаяся душа народа. Люди следовали за нами, когда мы пытались поднять их над материальными вещами к свету высоких идеалов. Как и тогда, я придерживаюсь мнения, которое сейчас многим кажется абсурдным: я верю в дух народа, чьи здоровые, творческие силы выйдут в конце концов победителями, победив смертоносный яд, влитый в них за эти долгие годы, увы, не одними большевиками. Сколько было таких отравителей — большевики всего лишь оказались логичнее, настойчивее, смелее и бессовестнее остальных.

У нас было много неприятностей в те первые дни революции с заключенными в Министерском павильоне министрами, сановниками, бюрократами, генералами и полицейскими чиновниками. Некоторые эпизоды всплывают в памяти. Помню приезд Горемыкина, маленького и очень старого человека, дважды побывавшего председателем Совета Министров. Было утро; кто-то остановил меня и сообщил об аресте Горемыкина. Я пошел в комнату Родзянко, куда его привели. В углу сидел очень старый джентльмен с чрезвычайно длинными бакенбардами. Он носил шубу и был похож на гнома. Вокруг него стояли депутаты, священники, крестьяне, чиновники. Не могли отвести глаз от знаменитого Горемыкина с его цепью ордена Святого апостола Андрея Первозванного. Старик нашел время, когда встал, чтобы повесить его на шею, поверх своего старого утреннего жилета. Арест Горемыкина произвел на депутатов, может быть, даже большее впечатление, чем вчерашний арест Щегловитова. Умеренные встревожились, думая, не лучше ли отпустить его. Всех интересовало, как я поступлю с этим человеком, носившим очень высокий титул «тайного советника первого класса». Я задаю ему обычный вопрос:

И.Л. Горемыкин

— Вы Иван Логинович Горемыкин?

— Да, — ответил он.

— Именем революционного народа, вы арестованы, — сказал я и, обратившись к окружающим, добавил: — Пожалуйста, вызовите караул.

Появились два солдата. Я поставил их по обе стороны от Горемыкина. Некоторые депутаты, озабоченные судьбой «его высокопревосходительства», теснее обступили упавшего и растерянного старика, пытались вступить с ним в разговор и как бы выражали свое сочувствие. Я попросил их отойти. По моей просьбе старик встал, скорбно позвякивая цепью, и я провел его в Правительственный павильон, среди почтительного молчания депутатов.

Я должен отметить, что в это время многие депутаты Думы не понимали, как глубоки гнев и негодование петроградских масс против вождей и представителей старого режима. Они не поняли, что только арестовав и проявив некоторую строгость по отношению к бывшим сановникам, мы можем удержать толпу от самосуда. Я помню, что в мое отсутствие депутаты по доброте душевной освободили Макарова, бывшего министра внутренних дел, министра юстиции и члена Сената. В бытность его министром внутренних дел 4 апреля 1912 г. на Ленских золотых приисках в Сибири произошел расстрел рабочих, вызвавший возмущение всей России. Отчитываясь об этом происшествии перед Думой, Макаров произнес ненавистную фразу, ставшую крылатой: «Так было, так будет!»

Нетрудно представить, что было бы, если бы такому министру милостиво разрешили остаться на свободе. Что было бы, если бы этой новостью воспользовались агенты-провокаторы и демагоги, уже пытавшиеся возбудить народные массы на необдуманные и кровавые действия? Это неразумное и неоправданное освобождение произошло вечером. Когда я вошел в кабинет председателя Думы, Макаров только что вышел из него с добрыми пожеланиями депутатов. Я потребовал, чтобы мне сказали, где я могу его найти, и мне сообщили, что он, вероятно, ушел на верхнюю квартиру в здании Думы, потому что боялся возвращаться домой ночью. Я тут же взял двух солдат и поспешил наверх в квартиру. Я позвонил в звонок. Дама открыла дверь и закричала от ужаса при виде штыков моих солдат. Я успокоил ее и спросил: «Макаров здесь?» Она подтвердила, и я сказал: «Отведите меня к нему, пожалуйста». Министр сидел в удобной комнате, насколько я помню, это была столовая. Я объяснил, что его освобождение было недоразумением, извинился за то, что снова побеспокоил его, и провел его в павильон.

Опять же, поздно вечером 28 февраля, я проходил по коридору к маленькому входу, ведущему в комнаты Временного комитета Думы. У дверей бывшего кабинета Протопопова кто-то подошел ко мне. Он был неотесанным и неопрятным, но лицо его было знакомым.

— Ваше Превосходительство, — в голосе послышалась знакомая нотка. — Я пришел к вам по собственной воле и прошу арестовать меня.

А.Д. Протопопов

Я пригляделся. Это был Протопопов! Оказалось, что он два дня прятался в пригороде и дрожал от ужаса. Но когда он узнал, что с арестантами в Думе обращаются хорошо и что я ими руковожу, то пришел сдаваться. По крайней мере, так он объяснил мне этот вопрос. Мы стояли у дверей его бывшего кабинета, и его еще никто не замечал. Я знал, что если о его приезде станет известно, это плохо для него кончится. Ибо этого несчастного человека в то время, может быть, ненавидели больше, чем кого-либо другого, не исключая и самого царя. Я тихо сказал:

В.А. Сухомлинов

— Вы правильно поступили, что пришли, но молчите. Идите быстро и не показывайте лица больше, чем необходимо.

Когда дверь Министерского павильона закрылась за нами, я вздохнул с облегчением.

Кажется, был вечер 1 марта. Я присутствовал на заседании Военной комиссии, когда ко мне подбежал некто бледный и испуганный и сказал:

— Сухомлинова[1] везут в Думу. Солдаты ужасно возбуждены.

Я выбежал в коридор. Толпа напирала, не в силах сдержать свой гнев, зловеще бормоча. Они пристально смотрели на отвратительного старика, предавшего свою страну, и, казалось, готовы были наброситься на него, чтобы растерзать. Я не могу без ужаса вспоминать кошмар этой сцены. Сухомлинова окружила небольшая охрана, явно неспособная защитить его от разъяренной толпы. Но я твердо решил, что кровопролития быть не должно. Я присоединился к охране и возглавил ее сам. Нам пришлось несколько минут идти сквозь ряды разъяренных солдат. Я должен был употребить всю силу своей воли и весь возможный такт, чтобы сдержать бушующий людской поток, который вот-вот переполнит все границы. Я поблагодарил небо, когда мы прошли Екатерининский зал. Узкий коридор, который нам еще предстояло пересечь между Екатерининским залом и боковой дверью, ведущей в главный зал заседаний Думы, был почти пуст, но в полукруглом зале у дверей Правительственного павильона солдат было больше. Именно там мы пережили самые страшные моменты. Увидев, что добыча вот-вот ускользнет, толпа решительно двинулась в нашу сторону. Я быстро прикрыл Сухомлинова своим телом. Я был последней преградой, отделявшей его от преследователей. Я кричал, что не позволю им убить его, что не позволю им так опозорить Революцию. Наконец, я заявил, что до Сухомлинова они доберутся только через мой труп. Я стоял так, защищая предателя, один против разъяренной толпы. Это был ужасный момент. Но они начали колебаться, и я выиграл. Постепенно толпа отступила. Нам удалось вытолкнуть Сухомлинова в открывшуюся за нами дверь. Мы закрыли ее и преградили путь штыками караула. В павильоне появление Сухомлинова вызвало сильное негодование среди арестованных сановников. Ни один из них не хотел сидеть рядом с ним и находиться с ним в одной комнате.

Действительно, было очень трудно уберечь этих заключенных от судьбы, которая могла их постичь. Сначала они ужаснулись тому, что может с ними стать в этой «проклятой» революции, ибо вполне сознавали свою вину. Некоторые из них, как Белецкий, Протопопов и Беляев, бывший военный министр, внушали отвращение своим трусливым поведением. Другие, как Щегловитов, Макаров и Барк, напротив, вели себя мужественно и достойно. Особенно меня поразило спокойствие и самообладание Щегловитова. Все они, конечно, были готовы к худшему. Но они скоро увидели, что наша Революция не должна быть пародией на самодержавие,

Правые обвиняли и осуждают меня за снисходительность к левым, т. е. к большевикам. Они забывают, что по выдвинутому ими принципу я должен был начать с террора не влево, а вправо, что я не имел права проливать кровь большевиков, если не пролил предварительно потоки крови в первые дни и недели революции, когда я рисковал своим авторитетом и престижем в массах, борясь против требования жестокого наказания царя, всех членов падшей династии и всех ее слуг.

Я остаюсь решительным противником всех форм террора. Я никогда не отрекусь от этой «слабости», от этой человечности нашей февральской Революции. Настоящая душа русского народа — это милосердие без ненависти. Это достояние нашей русской культуры, глубоко гуманной и проверенной долгими страданиями. Оглядываясь назад на декабристов, на Владимира Соловьева, Толстого, Достоевского, Тургенева, на благородную, упорную борьбу всей русской интеллигенции против приспешников и палачей Николая II, как могла эта русская Революция начаться со смертной казни, с характерной привычкой самодержавия, устроив «Ее Величество Гильотину»?

С верой в справедливость своего дела мы начали Революцию и стремились к созданию нового российского государства, основанного на человеческой любви и терпимости. Когда-нибудь наши надежды осуществятся, ибо в те дни все мы посеяли семена, которые принесут плоды. Сейчас наши глаза ослеплены кровавым туманом, и люди, по-видимому, перестали верить в созидательную силу любви, в силу милосердия и прощения, которые только и способствуют росту национальной жизни и культуры. Говорят теперь, что эта гуманность была просто признаком слабости революционной власти, а на самом деле требовались большая решимость и сила, чтобы предотвратить и обуздать кровопролитие, подавить в себе и других порывы ненависти и мести, которые были взращенны веками самодержавия.

Сила нашей русской Революции именно в том, что она победила своих врагов не террором и кровопролитием, а милосердием, любовью и справедливостью, хотя бы на один день, на один час. Возможно, мне все это приснилось. Возможно, эта революция никогда не существовала, кроме как в моем воображении. Но тогда казалось, что он существует. Теперь все в России ошеломлены кровью. Одни ненавидят других вплоть до взаимного уничтожения. Но это пройдет, а если не пройдет, если русский народ так и не поймет красоты и величия своего первого порыва, то мы ошиблись и наша Революция не была прелюдией к той новой жизни, о которой мы все мечтали. но эпилог умирающей культуры народа, который вот-вот навсегда исчезнет в истории.

Я помню, как первую группу царских сановников переводили из Министерского павильона в Петропавловскую крепость. Это было ночью 3 марта. Мы не хотели помещать этих заключенных в камеры, освященные страданиями многих поколений русских революционеров, от декабристов и Новикова до наших дней. Но другие тюрьмы были разрушены 27 февраля, так что Петропавловская крепость была единственным местом, где можно было безопасно поселить этих новых и неожиданных гостей. Сами стены старой крепости, должно быть, содрогнулись, приняв тех, кто еще вчера отправлял сюда на страдания и смерть самых благородных и мужественных борцов за свободу.

Город отнюдь не был спокоен, когда мы столкнулись с необходимостью перевода министров в Петропавловскую крепость. Было бы крайне небезопасно осуществлять перевод днем или при любой огласке. Поэтому я и мои непосредственные помощники, ответственные за Министерский павильон, решили произвести перевод ночью, даже не предупредив охрану. К полуночи все приготовления были закончены, и я сам уведомил заключенных, чтобы они готовились к отъезду, не сказав им, куда они идут и зачем. Это были Щегловитов, Сухомлинов, Курлов, Протопопов, Горемыкин, Белецкий, Маклаков и Беляев.

Тайна переезда и враждебные лица солдат наполнили сановников ужасом. Некоторые из них потеряли последние остатки самообладания. Щегловитов был очень спокоен, но внутренне, вероятно, сравнивал свои ощущения с ощущениями многих своих жертв, которых таким же образом глубокой ночью забирали из Петропавловской крепости или какой-либо другой тюрьмы к месту казни. Протопопов еле держался на ногах, а кто-то другой, кажется, Беляев, вполголоса умолял меня сказать ему сейчас же, не ведут ли его на расстрел.

Я подумал о Горемыкине и подошел к нему. Он еще не надел свою шубу, и я заметил, что орденская цепочка уже не висела у него на шее.

— Что с вашим орденом? — спросил его я.

Старик заволновался и смутился, как школьник перед своим хозяином, но промолчал.

— Его у вас забрали? — настаивал я.

— Нет, — ответил он.

— Тогда, где же он?

Наконец бедняга дрожащим голосом расстегнул пальто и жилетку и стал вытаскивать из-под рубашки цепочку. Он знал, что ему не разрешат брать в тюрьму лишние вещи, но не мог расстаться со своей игрушкой. Я сделал исключение и позволил ему взять с собой свою драгоценную цепочку.

Перевод министров напомнил мне мой разговор с Щегловитовым 27 февраля, тотчас же по прибытии его в павильон. Он был еще совсем один, и я предложил ему, что если он питает хоть какую-то любовь к своей стране, если он хочет искупить вину за прошлое или желает хоть в этот час оказать России хоть одну достойную услугу, то он должен позвонить в Царское Село, или в любое другое место, которое он сочтет нужным, сообщить властям, что дальнейшее сопротивление бесполезно, и призвать их сдаться народу. Но это он решительно отказался сделать.

Теперь я вернусь к событиям 28 февраля.

Я уже указывал, что прибытие войск гарнизона, всей гвардии, включая личную охрану царя, укрепило позиции Таврического дворца. Сопротивление полиции на улицах ослабевало, хотя в пригородах продолжалась частая стрельба. Это не давало нам повода для беспокойства, но наше положение в провинции было еще неясным, особенно в Москве, откуда мы еще не получали никаких известий. Обстановка в общем еще не была определена, и передвижения и поведение Николая II все еще оставались для нас загадкой. Почему он уехал из Ставки в Царское Село? Я думаю теперь, что он уехал в Царское, не сознавая абсолютной безвыходности положения, надеясь, быть может, умилостивить Думу уступками, а может быть, поехал повидаться с семьей, которой был предан, ибо большинство ее членов болело в то время.

Однако тогда это не казалось таким простым. В любом случае мы были вынуждены принять меры, так как не могли позволить царю приехать в Царское Село, так близко от столицы. Если бы он не мог или не захотел бы сам организовать какое-либо сопротивление, нашлись бы другие, которые могли бы попытаться его использовать. Временный комитет Думы постановил не пропускать царский поезд в Царское, а задержать его в пути и вести с ним переговоры в пути. Все понимали, что его отречение было необходимым и неизбежным. Уже в начале зимы в высших кругах зародились планы государственного переворота. Некоторые из этих планов были известны в армии, и все они были связаны с отречением Николая II от престола.

Наш комиссар Бубликов внимательно следил за царским поездом. Кратчайший путь из Могилева в Царское Село лежит через Витебск и Дно, дорога занимает от четырнадцати до шестнадцати часов. Царь выехал из Могилева утром 28 февраля. Временный комитет Думы приказал остановить поезд на станции Дно. Время шло. Была полночь. Мы слышали, что поезд направлялся в Псков, в штаб Северного фронта. Это означало, что царь намеревался обратиться к армии. Не помню, сколько часов длилась эта игра в кошки-мышки, но вчерашние «мыши» показали немалую ловкость в ловле своего «кота». Увидев, что дорога в Дно заблокирована, царь приказал поезду следовать в Бологое, где открывались две дороги — одна на Москву, другая на Петроград. Мы приказали перерезать дорогу в Бологом. В первый раз царь и его свита поняли, что им уже нельзя ехать, куда им вздумается, и ощутили силу, находившуюся теперь в руках ненавистной Думы. Из Бологого императорский поезд возвращался в Дно, откуда следовал в Псков. Я не помню, прибыл ли царский поезд в Псков на рассвете 1 или 2 марта. Кажется, это было все же четырнадцатого числа, хотя я смутно припоминаю, что в этот день Родзянко пытался связаться по телефону с царским поездом. Но, может быть, это царь пытался выйти на связь с Родзянко из Пскова. Впрочем, это не имеет большого значения, ибо к утру 2 марта генерал Русский, командующий Северным фронтом, не только получил от Родзянко телеграмму, объявлявшую от имени Думы, что государь должен отречься от престола, но уже обсудил этот вопрос по телефону с генералом Алексеевым в Ставке. Армия не воспротивилась отречению царя. Несмотря на формальное предложение царю отречься от престола в пользу своего наследника и сделать регентом великого князя Михаила Александровича, брата царя, судьба династии уже была решена. Я не хочу сказать, что Родзянко и другие члены Временного комитета намеренно обманывали Николая II, когда просили его отречься от престола на этих условиях. С другой стороны, я думаю, что утром 1 марта они были искренне убеждены, что можно будет объединиться с Михаилом Александровичем для спасения России. Но они обманывали себя. Я, например, ни на минуту не поверил, что этот план может быть реализован, и поэтому пока не стал возражать. Логика событий оказалась сильнее всех планов и предложений.

Великий князь Михаил Александрович

Я хочу отметить здесь, что все меры, предпринятые для перехвата царского поезда и изоляции его от связи с фронтом с целью заставить его отречься от престола, были предприняты без какого-либо давления со стороны Совета, хотя к вечеру 28 февраля Совет уже чувствовал, что достаточно сил, чтобы начать функционировать как авторитетная организация на основе равенства с Временным комитетом Думы. Военная комиссия Совета уже конкурировала с Военной комиссией Думы, издавая различные самостоятельные приказы. В ответ на приказ полковника Энгельгардта гарнизону был издан знаменитый «Приказ № 1», написанный в ночь на 1 марта. Я подробно рассмотрю этот приказ позже, а пока отмечу только время его издания. Я также должен отметить, что этот приказ относился только к петроградскому гарнизону и имел не больше и не меньше авторитета, чем приказы полковника Энгельгардта. Я подчеркиваю эти факты, потому что «Приказ № 1» был использован как сильное орудие нападения на Временное правительство и на меня в частности. Не вступая в данный момент в обсуждение его содержания, я хотел бы сказать раз и навсегда, что ни Временное правительство (которое еще не было сформировано), ни я не имели к этому приказу никакого отношения. Интересно отметить, что я лично впервые прочитал текст этого приказа в Лондоне, в конце 1918 г. Этот приказ явился одним из следствий особого состояния раздробленности и безвластия в Петроградском гарнизоне, а ни в коем случае не их первопричина, в чем его обвиняют.

28 февраля, 1 и 2 марта нехватка офицеров очень осложняла положение. Солдатская масса, освобожденная от уз дисциплины и повседневности, становилась своенравной и неуправляемой. Кроме того, солдат будоражили бесчисленные слухи о предполагаемых контрреволюционных заговорах со стороны офицеров (большая часть которых скрылась) и со стороны высшего армейского командования. Агитаторы внесли свою лепту в натравливание рядовых на офицеров. Должен, однако, сказать, что все ответственные элементы, от Родзянко и Исполкома Думы до Чхеидзе и Исполкома Совета, изо всех сил старались положить конец беспорядкам в петроградском гарнизоне и спасти офицеров от линчевали. Чхеидзе, Скобелев и другие члены их Исполнительного комитета неоднократно выступали перед солдатами, чтобы опровергнуть ложные слухи о контрреволюционных наклонностях офицерства и убедить в необходимости единства и доверия. Мы с Чхеидзе обратились с сообщением в гарнизон, в котором указывалось, что некое воззвание против офицеров, изданное якобы руководителями социал-демократической и эсеровской партий, было заведомо подложным, сфабрикованных агентами-провокаторами. Офицеры петроградского гарнизона вскоре приняли резолюцию о своей верности Революции и Думе. Резолюция была подписана Милюковым, Карауловым и мной. Резолюция была широко распространена, и я завершил свою первую речь в качестве министра юстиции призывом к солдатам повиноваться своим офицерам и подчиняться дисциплине.

Словом, говорить, что кто-либо из членов правительства сеет рознь между офицерами и солдатами, есть либо прямая клевета, либо полное непонимание фактов. Полковник Энгельгардт, Гучков, Караулов, Родзянко, Чхеидзе и я, а также все, кому приходилось иметь дело с петроградским гарнизоном в первые дни революции, вынуждены были в силу особых обстоятельств в Петрограде говорить не об офицерах вообще, а только об офицерах, верных народу и революции. Не мы, а ситуация заставила провести эту грань. Вскоре все эти недоразумения исчезли, но оставили шрамы, которые не стереть.

С первых же дней революции агенты-провокаторы, немецкие агенты и освобожденные на волю заключенные стали разжигать направленные против нас страсти. Чтобы понять опасность и действенность этой агитации, следует вспомнить, что одно только полицейское управление имело несколько тысяч агентов и агитаторов, шпионов и доносчиков, действовавших среди рабочих, войск и интеллигенции Петрограда. И там было немало вражеской агентуры. Эти джентльмены усердно трудились, распространяя анархию и беспорядок. Они печатали и распространяли призывы к резне, сеяли ненависть, усугубляли недоразумения и распространяли слухи, которые, несмотря на их ложность, не оказались так уж незначительны по воздействию на население. Мне сообщили (кажется, 1 марта), что кипы прокламаций самого нелепого характера, призывающих к резне и анархии, и якобы подписанный социал-демократической партией, был доставлен в помещение Совета. Предварительно заметив несколько подозрительных лиц, прятавшихся по советским кварталам, я отправился туда и действительно нашел множество самых постыдных прокламаций, напечатанных хорошим шрифтом и на хорошей бумаге, явно исходивших от полиции. Я их, конечно, тут же конфисковал, но мы не смогли вовремя перехватить все такие документы, так как слишком много негодяев работало над их распространением.

Одновременно распространялись «достоверные» сведения о революции в Германии вместе с призывом протянуть братскую руку восставшему германскому пролетариату. Революция в Берлине в марте 1917 года! Сколько простодушных людей восприняли эту новость добросовестно! Даже честные люди разъезжали по городу на автомобилях, распространяя объявления об этой мифической революции. Массы поверили этому слуху, потому что сердца многих тысяч уже пылали верой в то, что русская революция зажжет огонь братства в сердцах всех трудящихся мира и что по общему порыву рабочие и крестьяне всех воюющие страны положат конец братоубийственной войне.

Было бы большой ошибкой приписывать это пацифистское движение исключительно невежеству одних и предательству других. Ибо была искренняя вера в международную солидарность рабочих классов, весьма желанная, но не имевшая реальных оснований. Воображение русского социалиста, будь он рабочим или интеллигентом, создало собирательный образ «французско-британско-немецкого социалистического рабочего», которого не существовало нигде в трезвой, практичной, материалистической Европе. Этот воображаемый европейский пролетариат был просто идеализированным образом по подобию простого русского рабочего и интеллигента, т. е., голодного мечтателя, у которого нет на земле уголка, где он мог бы преклонить голову. Но на самом деле в распоряжении простого рабочего человека в Западной Европе много сытости и комфорта. Это может показаться парадоксальным, но это правда: русский пролетариат во сто раз меньше ненавидел бы и боролся с буржуазией и интеллигенцией у себя дома, если бы знал, что во всей Европе, во всей природе нет таких социалистов и такого социализма, как он и его вера. Но он этого не знал, и потому горел фанатичной верой в немедленное осуществление социалистического тысячелетия во всем мире, пока пламя его веры не уничтожило его и его несчастную страну. Все трагические явления, развернувшиеся в России после великой Революции, не были выражением первобытных сил варварства, как думают некоторые видные иностранцы и даже многие из представителей «культурных» классов России — за ними в действительности стоял комплекс гораздо более сложных материальных и духовных причин.

Утром 27 февраля Родзянко отправил вторую телеграмму Николаю II. В нем были следующие слова: «завтра может быть уже поздно». Это пророчество точно исполнилось. В ночь на 28 февраля стало совершенно ясно, что спасать династию уже поздно и что семья Романовых навсегда исчезла из русской истории.

К ночи 1 марта перед нами стояла только одна трагическая проблема: как спасти Россию от быстро распространяющегося распада и анархии. Перед лицом этой ситуации и задач, стоящих перед народом на фронте, необходимо было дать стране новое правительство. Оно не могло позволить себе проплыть без правительства и часа, а между тем уже три дня прошло без верховной власти, так как правительство князя Голицына и Протопопова к утру 26 февраля было парализовано. Дальше медлить было нельзя, ибо процесс распада шел с молниеносной скоростью, грозя уничтожить всю административную машину. При разрушенном административном аппарате ни одно правительство не смогло бы справиться с ситуацией. То, что произошло, действительно очень близко подошло к такому разрушению. Хотелось ускорить необходимые действия, заставить быстро принять решение. Задача требовала творческой работы, а не дискуссий. Он призывал к риску, а не к расчету. Было тягостное ощущение, что каждая минута промедления, нерешительности и ненужных расчетов — это невосполнимая потеря. Каждая минута в те дни стоила месяцев и лет обычного времени, и все же многие минуты были потрачены впустую. Вихрь захлестывал простой человеческий разум, и ход событий оставлял его позади на все увеличивающейся дистанции.

Однако к утру 1 марта основные черты нового правительства и его программы были уже намечены жирным шрифтом, и вслед за этим представители высших классов и буржуазии начали вести переговоры с демократией в лице Исполнительного комитета Совета. Я не могу дать отчет об этих переговорах, так как принимал в них мало участия. В тех редких случаях, когда я присутствовал, я сидел довольно пассивно и почти не слушал. Было спроектировано временное правительство, почти полностью состоящее из «буржуазных» министров, с двумя портфелями, зарезервированными за Советом. Временный комитет Думы предложил Чхеидзе министром труда, а меня министром юстиции. Эта довольно односторонняя установка была выдвинута из-за господствовавшей еще иллюзии, что на какое-то время думское большинство и вообще правящая верхушка сохранят власть и авторитет в стране.

Приглашение Временного комитета Думы прислать двух представителей в состав проектируемого правительства обсуждалось Исполнительным комитетом Совета в течение дня, 1 марта. Именно по этому поводу была принята упомянутая мною уже вкратце резолюция, объявлявшая, что представители революционной демократии «не могут вступить во Временное правительство, потому что правительство и вся революция буржуазны». Какие доводы приводили книжники и фарисеи социализма, чтобы склонить Исполнительный комитет к этому решению? Я не знаю. Но когда я услышал об этом, мне это показалось совершенно нелепым, ибо было очевидно, что вся реальная власть находится в руках самого народа.

1 марта передо мной встал болезненный вопрос: выходить мне из Совета и оставаться в правительстве или оставаться в Совете и отказываться от участия в правительстве. Оба варианта казались мне невозможными. Дилемма глубоко засела в моей голове, а решение созрело как-то само собой, ибо не было ни времени, ни возможности обдумывать проблему в суматохе дня.

В тот же день общее положение вновь вызывало беспокойство. Ходили туманные сообщения о какой-то катастрофе в Кронштадте. В Петрограде хулиганы напали на офицерскую гостиницу («Асторию»), врывались в комнаты, приставали к женщинам, совершали грабежи. В то же время известие о прибытии генерала Иванова и его войск в Царское Село быстро распространилось по столице и Думе, и, хотя повода для опасений на этот счет не было, толпа в Думе явно нервничала и волновалась из-за неопределенности ситуации. Около одиннадцати часов утра пришли присягнуть Думе Великие Князья, в том числе Кирилл, нынешний «претендент» на престол, Николай Михайлович и другие. Войска продолжали брататься с народом. Стрельба ослабла, и, несмотря на отдельные акты насилия, какой-то порядок был восстановлен. Была создана городская милиция и даже канцелярия революционного префекта. Усердно работали над восстановлением дисциплины в гарнизоне — в работе принимал участие и Гучков, который на следующий день стал военным министром.

Тем временем Революция в своем размахе распространилась на провинцию. Хорошие новости пришли из Москвы, где, как сообщил один из очевидцев, «все прошло как по маслу». Москва прощалась с прошлым радостно и дружно. Помню, как, приехав в Москву, 7 марта, я почувствовал, что не могу напиться чистого, свежего воздуха России, в котором так нуждался зараженный интригами и предательством Петроград.

Со всех концов России, из больших и малых городов приходили новости о наступлении Революции. Движение было уже всенародным. Тем больше было оснований торопиться с организацией нового правительства и расчисткой остатков старого. К вечеру 1 марта мы вовсю работали над составлением манифеста Временного правительства, которому завтра предстояло принять бразды правления. Мы были озабочены только созданием департаментов исполнительной власти. Вопрос о высших органах исполнительной власти Временным комитетом не обсуждался, ибо большинство комитета считало решенным, что великий князь Михаил примет регентство в период несовершеннолетия Алексея. Однако в ночь на 2 марта все без исключения согласились с тем, что Учредительное собрание должно «определить форму правления и конституцию страны», так что даже конституционные монархисты, которые утром 3 марта все еще поддерживали регентство, уже согласились с тем, что только народ имеет верховную власть и имеет исключительное право определять будущую российскую конституцию. Таким образом, монархия была отвергнута и единодушно отправлена в архивы истории.

Содержание первой декларации Временного правительства было предметом бурного обсуждения. По некоторым пунктам соглашение почти полностью разорвалось. Между представителями Временного комитета и Исполкома Совета было много страстных споров по вопросу о правах солдат. Насколько я помню, первоначально предложенный Советом проект этого пункта был полностью изменен. Первоначальный проект декларации или, по крайней мере, основные пункты и положения были составлены, если я правильно помню, Исполнительным комитетом Совета. Каждый пункт вызывал резкое несогласие, но о войне и ее целях не было сказано ни слова. Действительно замечательно, что эта тема, всего через две недели ставшая самой болезненной и, можно сказать, роковой вопрос о революции, не упоминался ни единым словом при разработке программы Временного правительства. В этом вопросе о войне и ее целях Временное правительство было оставлено совершенно свободным, не берущим на себя никаких формальных обязательств, вольным действовать по своему желанию и провозглашать те цели войны, которые оно считало правильными и необходимыми. А между тем ни один другой вопрос не вызывал таких яростных нападок слева на Временное правительство, заявившее, что именно в этом пункте правительство как-то предало революцию и нарушило свои обещания. Что может показаться еще более невероятным, так это то, что этот инаугурационный манифест Временного правительства ни одной строкой или словом не коснулся социальных и экономических недовольств рабочего класса. Фактически, эта первоначальная декларация Временного правительства была вообще настолько общего характера, что я совершенно безразличен к ее содержанию. Временное правительство в своем первоначальном составе не только выполнило взятые на себя обязательства, но и пошло дальше этой декларации, развернув широкую и всестороннюю программу социальных реформ. Но это не удержало людей от нападок на нее, обвинений в невыполнении своих обязательств и внушения массам глубокого недоверия к правительству, созданному революцией. развертывание широкой и всеобъемлющей программы социальных реформ. Но это не удержало людей от нападок на нее, обвинений в невыполнении своих обязательств и внушения массам глубокого недоверия к правительству, созданному революцией. развертывание широкой и всеобъемлющей программы социальных реформ. Но это не удержало людей от нападок на нее, обвинений в невыполнении своих обязательств и внушения массам глубокого недоверия к правительству, созданному революцией.

Не свидетельствует ли отсутствие социальной программы в декларации Временного правительства о том, что вожди Совета оказались с Революцией лишь случайными попутчиками? Не показывает ли это, как они неправильно поняли природу глубокого потрясения, этого перелома в жизни русского народа? Я не сомневаюсь, что будет предпринято много хитроумных попыток объяснить, что в советском проекте правительственной декларации не было никакого упоминания о войне и хозяйственных нуждах рабочих и крестьян. Некоторые делают вид, что это молчание было умышленным, что эти вопросы намеренно игнорировались из тактических соображений, чтобы не запугать высшие классы в начале революции. Что ж, пусть они найдут какое-нибудь утешение в таком благовидном споре!

Кабинетный список Временного правительства был завершен к ночи 2 марта. Я не могу сказать, какие соображения повлияли на Временный комитет Думы при выборе министров, ибо я не принимал участия в консультациях по этому вопросу. Я не помню, когда князь Львов, первый министр-председатель Временного правительства, появился у нас в первый раз, но я думаю, что он прибыл к вечеру 1 марта. Я знаю, что кандидатура Родзянко на пост премьера не нашла поддержки у влиятельных депутатов. Я знаю также, что в думских кругах считалось необходимым включить меня во Временное правительство. Позже я узнал, что некоторые кандидаты в министры сделали мое включение в правительство условием своего принятия.

Эта ночь на 2 марта была, пожалуй, самым мучительно трудным периодом, который я когда-либо пережил. Я был на грани срыва. Сверхчеловеческое напряжение предыдущих двух дней начало сказываться на мне. Я часто был на грани обморока, а иногда впадал в полубессознательное состояние на десять-пятнадцать минут. Но мне предстояло найти выход из сложной, казалось бы, неразрешимой ситуации. Должен сказать, что даже в кругах Совета кое-кто считал необходимым и неизбежным мое вхождение во Временное правительство. Некоторые члены Совета даже пытались уговорить меня выйти из Совета ради этого. Но для меня это был важный вопрос. Необходимо было, чтобы в составе Временного правительства был формальный представитель второго центра Революции, для того, чтобы оно могло иметь характер и авторитет народного правительства.

Не имело значения, сколько мест в кабинете было отведено соответствующим партиям, ибо даже если бы у революционной демократии был только один представитель, его влияние должно было определяться весом общественного мнения, стоящего за ним. Поэтому я ничуть не смутился, что оказался один в кабинете, когда Чхеидзе категорически отказался войти в правительство. Я чувствовал, что если массы будут предоставлены бессистемному руководству Совета и не будут иметь официального представителя во Временном правительстве, то это грозит серьезной опасностью и неприятностями. Я не мог допустить, чтобы это произошло. Более того, я чувствовал, что без опоры на левых, без непосредственного контакта с массами Временное правительство заранее обречено на провал. Тем не менее, немедленной насущной потребностью революции было сильное правительство, способное вновь организовать распадающуюся структуру страны.

Очень трудно в настоящее время выразить словами все эти соображения, которые не приходили ко мне тогда один за другим в процессе рассуждения, а болезненно и инстинктивно навязывались мне массой. Я оказался лицом к лицу с мучительной дилеммой. Мои друзья убеждали меня покончить с Советами и войти в правительство. Я чувствовал, что это невозможно, но, с другой стороны, так же невозможно было заставить советских руководителей изменить свое мнение.

Не в силах больше выносить эту трудность, я решил до рассвета вернуться домой. Не знаю почему, но я не мог больше слушать всех этих дискуссий по вопросу, бесповоротно решенному Исполнительным Комитетом Совета.

Как странно было теперь выйти на улицу, которую я так часто проходил по пути в Думу, в сопровождении шпиков царской охранки! Как странно было проходить мимо часовых, видеть зловещее пламя из подожженного народом здания местной жандармерии. Все это было так нереально, так фантастично.

Только по возвращении домой я полностью осознал значение происшедшего. Я сломался и упал в обморок. Трудно описать душевное состояние, через которое я проходил все эти дни. Мои нервы, весь организм чувствовал себя необычайно быстрым и живым. Я жил в невыносимом, казалось бы, напряжении. И все же чувствовал себя достаточно сильным, чтобы победить даже смерть. Стоит жить, чтобы испытать такой экстаз.

Два-три часа я лежал в полубессознательном, полубредовом состоянии. Затем я внезапно вскочил, потому что ответ на вопрос, который я, казалось, забыл, наконец пришел ко мне. Я решил немедленно позвонить по телефону и сообщить о своем решении принять пост во Временном правительстве и потом оспорить его не с Исполнительным комитетом, а с самим Советом. Пусть решает Совет между Исполнительным Комитетом и мной! Как ни странно, мое окончательное решение игнорировать постановление Исполнительного комитета было вызвано не упомянутыми выше причинами, а просто внезапной мыслью о заключенных в Министерском павильоне и других местах. Мог ли кто-нибудь другой, какой-нибудь буржуазный министр юстиции спасти их от самосуда и сохранить Революцию незапятнанной позорным кровопролитием? Я был уверен, что в данных обстоятельствах никто, кроме меня, не мог этого сделать. Я позвонил во Временный комитет и сообщил о своем решении. Я думаю, что к телефону подошёл Милюков. Он казался довольным и сердечно поздравил меня. Моя усталость исчезла. Я сразу стал строить планы организации своего департамента, подбирать себе ближайших сотрудников. Я послал за Зарудным, который должен был быть моим помощником и другими. Можно было подумать, что я не сомневался в том, одобрит ли Совет мое решение, но честно говоря, это было не так.

Я вернулся в Думу, где между тем все узнали о моем решении и ждали разрешения моего конфликта с Исполнительным комитетом Совета. Я тотчас отправился в Исполнительный комитет и не нашел там ничего, кроме суровых лиц и сильного гнева. Пленум всего Совета уже шел. Я сказал, что поеду туда и немедленно объявлю о своем решении.

— Нет-нет-нет! — советовали некоторые, — Не ходите. Они набросятся на вас и разорвут на куски. Дайте нам время подготовить их заранее.

— Я сам пойду и скажу им, — ответил я.

В соседней большой зале я слышал, как Стеклов делал доклад о переговорах с Временным комитетом Думы об организации правительства. Когда он кончил, председателю (Чхеидзе) сказали, что я жду выступления в Совете, и он предоставил мне слово.

Я взобрался на стол и начал свою речь. Едва я начал, как понял, что выигрываю. Мне достаточно было посмотреть на эту толпу, понаблюдать за реакцией их глаз и лиц, чтобы понять, что они со мной. Я заявил, что предстал перед Советом как министр юстиции Временного правительства, что для меня было невозможно ждать решения членов Совета и что теперь я должен просить их вотума доверия. Я говорил о программе Временного правительства, говоря, что в интересах России и рабочего класса, чтобы революционная демократия была представлена в правительстве, чтобы правительство могло быть в тесной и постоянной связи с волей людей и т. д. Я уже не помню всех подробностей моего спича, но помню, что почти каждое предложение сопровождалось восторженными возгласами публики.

При выходе из-за стола меня подняли на плечи делегаты Совета и пронесли через Думу к самым дверям зала Временного комитета. Я вошел в него не только как министр юстиции, но и как заместитель председателя Совета рабочих и солдатских депутатов и формальный представитель рабочего класса. Я возглавил восстание против нелепого вето Исполнительного комитета, но так много других последовали его примеру, что очень скоро была создана целая коалиция. Но среди оваций, устроенных мне членами Совета, в безудержном энтузиазме толпы я уже видел лица разгневанных вождей, предвкушающих месть. Началась борьба, борьба против меня, против моего влияния и моего авторитета в массах. Эта битва велась упорно, систематично и беспринципно.

Между прочим, в тот же день и первая конференция партии эсеров одобрила мое включение во Временное правительство, как и члены Рабочей партии, с которыми я был тесно связан во время моей карьеры в IV Думе.

К 10 часам 2 марта Временное правительство было окончательно сформировано.

К вечеру 2 марта был обнародован манифест Временного правительства. Временное правительство стало до созыва Учредительного собрания единственной суверенной властью в стране, и все последующие изменения и назначения во Временном правительстве производились путем кооптации, причем Временное правительство само избирало новых министров.

Утром 2 марта Милюков в речи перед толпой в Екатерининском зале по поводу состава Временного правительства заявил, что регентом будет великий князь Михаил Александрович и что мы решили установить в России конституционную монархию. В то же самое утро и почти в тот же час император Николай II в Пскове составлял манифест о назначении нового правительства. И декларация Милюкова, и царский манифест были совершенно бесполезны при данных обстоятельствах. Государь, однако, вскоре понял, что о смене кабинета речь уже не идет, и к вечеру того же дня, до приезда думской делегации, посланной с требованием его отречения, решил отречься за себя и за своего сына. Милюков же, вопреки железной логике событий, снова и снова, до последнего момента, утверждал, что можно и нужно установить регентство при великом князе Михаиле.

Заявление Милюкова вызвало гнев всех демократических элементов Таврического дворца. Исполнительный комитет поспешно созвал специальное заседание, на котором я был подвергнут враждебному перекрестному допросу. Я отказался втягиваться в спор и просто ответил:

— Да, такой план был, но он никогда не будет осуществлен. Это невозможно и нет причин для беспокойства. Со мной не советовались по поводу регентства, и я не принимал участия в его обсуждении. В крайнем случае я могу попросить правительство сделать выбор между отказом от этого плана и принятием моей отставки.

Этот вопрос о регентстве меня нисколько не беспокоил, но мне было трудно передать свою уверенность другим.

Исполнительный комитет предпринял собственные меры против проекта регентства. Оно хотело послать в Псков свою делегацию вместе с Гучковым и Шульгиным, которые уезжали в этот день, или, если это не удастся, помешать поезду наших делегатов. Но все получилось в итоге.

Делегация Временного комитета Думы в составе Гучкова и депутата-консерватора Шульгина выехала в Псков около 16 часов дня, чтобы потребовать отречения царя. По прибытии они обнаружили, что все уже улажено и вопреки их ожиданиям. Царь отрекся от престола не только за себя, но и за сына, назвав своим преемником своего брата Михаила Александровича. В то же время Николай назначил великого князя Николая Николаевича (занявшего этот пост в начале войны) своим преемником на посту главнокомандующего русскими армиями.

Обо всем этом мы узнали только в ночь на 3 марта, а между тем, пока мы ждали известий от Гучкова и Шульгина, надо было заняться многими делами. Я организовал перевод бывших министров в Петропавловскую крепость и впервые предстал в качестве министра юстиции перед Советом Петроградской коллегии адвокатов. Я хотел приветствовать представителей моей профессии, в которой я научился бороться за право и свободу в соответствии с законом. Несмотря на самодержавие, адвокатура была единственной независимой государственной организацией, за что ее ненавидели самодержавие и сам царь. Я хотел рассказать представителям моей профессии, сыгравшим столь большую роль в борьбе за освобождение России, о моих планах реформ в Министерстве юстиции и заручиться их поддержкой.

К вечеру нам удалось восстановить нормальную телеграфную связь между столицей и провинциями. В Думе был специальный телеграф. Как только аппарат был восстановлен, я разослал свои первые распоряжения министра юстиции. Первая телеграмма предписывала всем прокурорам всей страны немедленно посетить все тюрьмы, освободить всех политических заключенных и передать им привет нового революционного правительства. Вторая телеграмма шла в Сибирь, предписывая немедленно освободить из ссылки Екатерину Брешковскую, «бабушку русской революции», и препроводить ее со всеми почестями в Петроград. Аналогичные телеграммы я послал с требованием об освобождении пятерых социал-демократов — членов IV Думы, осужденных на ссылку в 1915 г.

Е.К. Брешко-Брешковская и Керенский.

Тем временем в Гельсингфорсе сложилась тяжелая ситуация. Резня офицеров и уничтожение флота ожидались в любой момент. Меня срочно вызвали в Адмиралтейство, где я по междугородному телефону связался с представителем всех флотских экипажей. В ответ на мои мольбы этот человек пообещал приложить все свои усилия и влияние своих соратников, чтобы успокоить экипажи. Резня была предотвращена. В тот же вечер делегация всех думских партий выехала в Гельсингфорс для восстановления дисциплины. На какое-то время у нас больше не было проблем на военно-морской базе. Беспорядки, однако, не обошлись без трагедии, ибо 4 марта в Гельсингфорсе был убит адмирал Непенин, дворянин и отличный офицер. Он был убит гражданским лицом, личность которого так и не была установлена.

Дело в Кронштадте, о котором я уже упоминал и которое грозило гибелью всего Балтийского флота, произошло 1 марта. Известия об этих беспорядках пришли с некоторым опозданием. Погибло несколько десятков человек, в том числе тридцать девять офицеров. Адмирал Вирен, главнокомандующий в Кронштадте, был буквально растерзан. Около пятисот человек, в том числе более двухсот офицеров, были арестованы солдатами и матросами, посажены в тюрьму и подвергнуты унизительному обращению. Пресловутая Кронштадтская комната ужасов — самая мрачная страница Революции.

Наконец, ночь закончила этот суматошный день. Члены Временного правительства постепенно отбросили заботы дня и собрались для обсуждения более принципиальных вопросов. Мы с нетерпением ждали новостей от Гучкова и Шульгина. Всем становилось ясно, что о регентстве уже поздно думать, что передать власть такому правительству будет почти невозможно и что любая попытка сделать это приведет к тяжелым последствиям.

В те дни мнения и взгляды людей быстро приспосабливались к изменяющейся ситуации. В частных беседах с членами Временного правительства и Временного комитета Думы я понял, что все они были смирились с мыслью о том, что идея регентства обречена и готовы принять этот факт хладнокровно. Один Милюков (в отсутствие Гучкова) не понял изменившихся обстоятельств. Все чувствовали, что мы приближаемся к решающему моменту.

Ночь 3 марта осталась в моей памяти незабываемой. Эта ночь сблизила членов Временного правительства и заставила их понять друг друга (по крайней мере, так я чувствовал) лучше, чем это было бы возможно за месяцы близкого общения. В этот критический момент каждый действовал и говорил только по совести. Они открылись друг другу и установили то взаимное доверие, ту неуловимую связь от души к душе, без которой было бы совершенно невозможно нести бремя управления в этот острейший кризис в истории нации. Ночью 3 марта стало ясно, что Временное правительство, как только оно будет сформировано, будет сильным, сплоченным ядром и что подавляющее большинство будет работать в полной солидарности.

Я думаю, что было около трех часов утра или, во всяком случае, очень поздно, когда пришло долгожданное сообщение от Гучкова и Шульгина. «Отречение состоялось, но в пользу Михаила Александровича, уже провозглашенного императором», — говорилось в сообщении. Мы не могли этого понять. Что произошло? Кто вдохновил на этот шаг? Кто поддерживал нового императора? Что наши посланники сделали по этому поводу? Михаил как император! Это было невозможно, нелепо!

Первой задачей, стоявшей перед нами, было не допустить, чтобы эта новость стала известна стране и армии. Я думаю, это Родзянко бросился на прямую телефонную линию в Военное министерство, чтобы связаться с генералом Алексеевым в Ставке. Были приняты и другие срочные меры. Потом мы начали обсуждать ситуацию. Михаил Александрович был в Петрограде, так что к утру вопрос так или иначе решится. Во всяком случае, мы должны были решить проблему немедленно, ибо нельзя было больше держать страну в этом состоянии неопределенности и беспокойства. Либо мы должны принести присягу на верность новому императору, либо мы должны заставить его также отречься от престола, и немедленно.

Решение Николая II действительно разрубило гордиев узел. Все с большим облегчением почувствовали, что с нарушением прямого и законного престолонаследия решается непосредственный вопрос о династии. Судьба распорядилась так, что он должен был уйти со сцены, по крайней мере, до созыва Учредительного собрания. Сразу после начала нашей дискуссии стало ясно, что большинство во Временном правительстве будет за отречение Михаила Александровича и за принятие Временным правительством верховной власти. Эти люди не были убежденными республиканцами, ищущими удобный предлог, чтобы избавиться от монархии. Большинство из них до последнего часа не были республиканцами. Не теории, а жизнь, не их личные предпочтения, а сила обстоятельств, не тривиальные соображения, а чувство долга привели их постепенно и после мучительных колебаний к этому истинно патриотическому решению. Даже Родзянко сразу понял, что Михаил Александрович никак не мог стать в эту минуту императором.

Но Милюков по-прежнему отказывался признать это, и Шингарев оказал ему опосредованную поддержку. Ночные часы прошли в долгих жарких спорах, ибо Милюков защищал свою позицию с величайшим упорством и упорством. Казалось, он совершенно неправильно понял ситуацию. Он думал, что мы все малодушны и теряем голову. Ему казалось, как он сказал на следующий день великому князю Михаилу Александровичу, что мы все «подпали под влияние толпы» и потеряли над собою власть. Он просто не мог понять, что у монархистов было, может быть, даже больше, чем у республиканцев, оснований противиться в то время провозглашению Михаила Александровича императором. Это было бы абсурдно при данных обстоятельствах и не могло бы длиться более нескольких дней, а может быть, и нескольких часов.

Мы продолжали наш спор с Милюковым до самого рассвета. Мы не знали, насколько Михаил Александрович осведомлен о случившемся. Во всяком случае, было ясно, что мы должны предупредить его и предотвратить любые шаги, которые он планировал предпринять, пока мы не придем к решению.

Великий князь жил с друзьями в частной квартире на Миллионной улице, 12. Мы посмотрели номер телефона, и рано утром, незадолго до рассвета, я позвонил. Сразу последовал ответ. Как я и предполагал, домочадцы, взволнованные происходящим, всю ночь не спали.

— Кто говорит? — спросил я.

Это был адъютант Его Императорского Высочества.

Я раскрыл свою личность и попросил адъютанта сообщить великому князю, что Временное правительство прибудет для консультации с ним в течение нескольких часов, а тем временем просил его не принимать решения.

Адъютант обещал немедленно передать мое сообщение.

Было еще довольно рано, когда мы, наконец, решили ехать к великому князю, не дожидаясь возвращения Гучкова и Шульгина, задержавшихся в какой-то момент по возвращении из Пскова в Петроград. Мы решили, что Великий Князь должен отречься от престола, передав верховную власть Временному правительству до тех пор, пока Учредительное собрание не установит окончательно форму правления. Милюков заявил, что он немедленно покинет Временное правительство, если ему не будет позволено изложить дело меньшинства перед великим Князем. Мы на это согласились.

Около 10 часов утра мы без присмотра, на автомобиле, подъехали к Миллионной, 12 под овации и возгласы народа. Нас встретил адъютант, который провел нас в гостиную. Великий князь вошел почти сразу и казался очень взволнованным. Мы пожали руки и обменялись любезностями. Повисла неловкая пауза. Тогда князь Львов и Родзянко изложили великому князю мнение большинства Временного правительства. Последний был чрезвычайно взволнован и беспокоен. Он время от времени переспрашивал и повторял про себя сказанное. Затем пришла очередь Милюкова. Он начал настоящую лекцию. Он говорил холодно и спокойно. Он продолжал больше часа, по-видимому, в надежде, что Гучков и Шульгин явятся поддержать его.

Мы рассказали им, что происходит, а они рассказали нам подробности того, что произошло в Пскове. Поразмыслив, Гучков решил, что он должен поддержать Милюкова, заявив, что если Михаил Александрович примкнет к большинству Временного правительства, то он, Гучков, не останется в нем. Наконец совещание с великим князем возобновилось. Гучков говорил, но совсем не так, как Милюков. Он говорил четко и кратко. Великий князь, казалось, становился все более утомленным и нетерпеливым. Когда Гучков кончил, великий князь вдруг заявил, что хотел бы наедине посоветоваться с нами двумя, а потом сам все обдумать, прежде чем принять окончательное решение. Я думал, что теперь все кончено, опасаясь, что он спросит Милюкова и Гучкова. Но он сказал:

— Я хотел бы поговорить с князем Львовым и Михаилом Владимировичем Родзянко.

У меня как камень с души свалился. Если он хочет поговорить с этими двумя, значит, он уже решил отречься от престола.

Родзянко возражал, говоря, что мы договорились обсудить дело коллективно и что он не считает уместным допускать частных консультаций. Однако он посмотрел на меня вопросительно, как бы спрашивая моего разрешения. Я заявил, что мы доверяем друг другу и что мы не можем отказать великому князю в совете с теми, кому он больше всего доверяет, прежде чем решить вопрос такой чрезвычайной важности.

Великий князь, князь Львов и Родзянко удалились, а мы остались. Мы пытались уговорить Гучкова не выходить из состава Временного правительства в течение нескольких дней, в случае отречения великого князя, пока мы не найдем ему замену. На самом деле он остался навсегда и, по-видимому, пришел к выводу, что дальнейшее участие Романовых в русской истории стало совершенно невозможным.

Наконец вернулись князь Львов и Родзянко. Вскоре за ними последовал великий князь, который объявил, что решил не брать на себя бремени правления, и попросил нас составить проект формы отречения.

— Ваше Императорское Высочество, — сказал я, — вы поступили благородно и патриотично. Я беру на себя обязательство сообщить об этом и защитить вас.

Мы пожали друг другу руки. С этого момента мы были в хороших отношениях. Правда, встретились мы потом только один раз, в ночь отъезда Императора в Тобольск, но мы все знали друг о друге через наших адъютантов, и я изредка помогал великому князю, стараясь облегчить ему жизнь в новых условиях.

После заявления великого князя Родзянко и большинство министров уехали, а князь Львов, Шульгин и я остались составлять акт об отречении. Он гласил следующее:

Одушевленный едино со всем народом верой в то, что выше всего благо Родины нашей, принял Я твердое решение в том лишь случае восприять верховную власть, если такова будет воля великого народа нашего, которому надлежит всенародным голосованием, чрез представителей своих в Учредительном Собрании, установить образ правления и новые основные законы Государства Российского.

Посему, призывая благословение Божие, прошу всех граждан державы Российской подчиниться Временному правительству, по почину Государственной думы возникшему и облеченному всею полнотою власти, впредь до того, как созванное в возможно кратчайший срок на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования Учредительное собрание своим решением об образе правления выразит волю народа.

Михаил

3/III — 1917, Петроград

Отречение Николая II и Михаила Александровича были опубликованы одновременно, и, таким образом, нам удалось решить вопрос о династии быстро и без дальнейших осложнений. Эти акты отречения ознаменовали завершение самого трудного и самого вдохновляющего периода революции. Царство было определенно заменено новой революционной властью. Среди хаоса возникло очертание нового государства — Временного правительства, — вокруг которого, как в центре, развился новый порядок. Первый акт в драме революции — смерть старого и рождение нового, народного правительства — длился сто часов.

Когда вспоминаешь, какой была Россия вечером 3 марта, чувствуешь, что какой-то божественный дух пронесся по нашей стране из конца в конец, не оставив камня на камне от старого режима. Понимаешь, что человеческий разум был не в силах руководить этими событиями, ознаменовавшими поворот в судьбе русского народа. Можно почти увидеть, как огромное здание старого режима, построенное на крови и слезах миллионов, рушится и рассыпается в прах. Почти слышен шум его падения и стоны тех, кто погиб вместе с ним. Вновь почти чувствуется собственная борьба с удушьем в обломках и пыли того падения, которое, казалось, заполнило вселенную.

Маленькие человеческие существа пытаются мерить своими крохотными ножками правила этого огромного переворота, ставшего возможным только по божественной милости, по дыханию самой судьбы. Они с довольным видом знатоков пытаются доказать, что все было бы иначе, если бы тот-то и такой-то действовал так, а не иначе, что все было бы прекрасно, если бы кто-то другой не опоздал на полчаса с идеей. Может быть, все было бы иначе, если бы Дума нашла в себе мужество выступить в своем официальном качестве и поставить себя, как признанный парламентский орган, во главе движения утром 27 февраля. Может быть, можно было бы избежать той или иной ошибки, если бы в первые дни революции Советом не руководили такие люди, как Стеклов, Суханов, Бонч-Бруевич, Соколов, Чхеидзе и т. д. Может быть, Россия была бы спасена от беды, постигшей ее восемь месяцев спустя, будь на месте Керенского кто-нибудь другой или если бы Керенского никогда не существовало. Но легко пророчествовать после события!

Никто не хотел такой Революции, как у нас. Никто не ожидал и не хотел, чтобы так получилось. Никто не хотел Революции, сопровождаемой кровью и смятением анархии. Все более хаотичное состояние России между 27 февраля и 3 марта приводилось в некоторый порядок великим, всенародным порывом любви к родине, напряжённой заботой о благе страны. Заслуга в этом во многом принадлежит Думе и вообще высшим классам, действовавшим добросовестно на благо всей нации, как они это понимали. История признает их заслуги в этом. Но и рабочий класс, несмотря на все его ошибки и преступления отдельных лиц, посвятили весь свой революционный пыл организации и превращению бесформенной массы человечества в упорядоченное революционное тело. Они тоже поступали по совести и работали на благо России, как они ее понимали.

Кто бы мог подумать, что четвертая Дума, представляющая дворянство и буржуазию, сможет подняться, наконец, выше всех классовых соображений на такие высоты патриотического благоговения? Его члены смогли сделать это, потому что чувствовали, что представляют всю страну. Именно эта идея вдохновляла их и заставляла смотреть не только на нужды и интересы своего класса, но и на нужды и интересы всего государства. Ибо сама идея представительного правления подразумевает учреждение, которое по самой своей сути посвящено благу всего народа. Верно, что какой бы класс ни брал верх, он склонен использовать свою власть для достижения своих собственных целей, но там, где он энергичен и наделен творческой силой, его господство может принести пользу стране в целом. Более того, любое правительство считает себя действующим на общее благо и считает, что его правление лучше всего для страны. Даже самодержавие имело обыкновение подтверждать свое право на управление повторными ссылками на традиционную формулу: «О благе наших подданных» и т. д. Во времена бедствий и потрясений это намерение действовать на общее благо воодушевляет всю общественную жизнь — энергичных людей и особенно те институты, которые могут претендовать на то, чтобы представлять, хотя бы частично, интересы нации. Даже совершенно реакционное классовое правительство будет иногда действовать на благо всего народа.

Четвертая Дума, состоявшая в основном из государственных служащих, из людей прошлой эпохи русской государственности, преобразилась в момент своей смерти таким порывом к спасению страны и передала ее новой России, ее более демократичной ступени. Временное правительство, в состав которого входили новые и возрожденные элементы, придерживалось той же идеи управления народом в целом и в течение долгих месяцев было единственным настоящим национальным учреждением в условиях всеобщего разложения и упадка старого политического и социального мира, пока также не было поглощено надвигающимся хаосом. Потом исчез даже символ единства, и казалось, что Россия окончательно развалилась. Но огонь преданности государству, который когда-то так ярко сиял, не может быть полностью погашен.

При оценке карьеры Временного правительства следует помнить, что ему пришлось взять на себя руководство государством, практически лишенным государственного аппарата. Даже армия пришла к нему без командования, ибо авторитет вышестоящего начальства исчез так же быстро, как авторитет центральной и местной администрации. От самодержавия она не унаследовала ничего, кроме страшной войны, острой нехватки продовольствия, парализованного транспорта, опустевшей казны и населения, находящегося в состоянии яростного недовольства и анархического разложения. Лишь одно позволяло ей управлять — вера в здравый смысл, совесть и творческие силы народа. Может быть, и было безумием браться за управление в таких условиях, но было бы преступно отказаться, считаться только с собой и стоять в стороне.

За сто часов, часов непрерывной тревоги и восторга старая власть, губившая Россию, была стерта с лица земли. Однако в то же время силы, которые вместе боролись против общего врага и вместе работали над созданием новых форм правления, стали разделяться. Одни встали на сторону новой власти, другие на сторону Советской. Но многие вернулись к своим личным делам и стали просто роптать на все, что делается.

Новые министры вступили в свои министерства 3 марта, а на следующий день Временное правительство навсегда покинуло Таврический дворец. Несколько дней мы проводили встречи в зале заседаний Министерства внутренних дел. После этого до июля мы жили в Мариинском дворце, где прежде заседали царское правительство и Государственный совет.

Я покидал Таврический дворец с тяжелым сердцем. Здесь я, как член Думы, пять лет боролся с царским режимом, и здесь я пережил те немногие часы революционного творчества, которые стоили лет обычной жизни. Трудно было порвать, возможно навсегда, со всеми вытекающими ассоциациями.

Я попытался описать великий крах и стремительное развитие событий, как мы видели их в стенах Таврического дворца и как я сам принимал в них участие. На данный момент я проигнорировал другие особенности ситуации. Но, как я уже указывал, времени для нас тогда не существовало, так что, пытаясь проследить последовательность дней и часов при восстановлении событий в хронологическом порядке, я, вероятно, допустил ошибки. Чтобы понять напряжение тех часов, нужно иметь в виду, что нам приходилось иметь дело со всеми калейдоскопическими событиями сразу, так что отдельные события казались сплетенными в одно.

Но какой энтузиазм, какую веру, какую преданность мы нашли среди тысяч, теснившихся в Таврическом дворце! Как быстро все было организовано! Сколько отдалось всецело общему делу! Сколько было готово жить и умереть вместе! Эти бесчисленные делегации, шествия, приветствия, эти светлые, сияющие лица, эти порывы восторга и веры как бы доказывали всем нам, что народ наконец обрел себя, что он сбросил проклятое ярмо и идет радостно, в праздничном одеянии, к новому, уже забрезжившему впереди, дню. Могучий живой порыв, божественный дух, преображающий экстаз сошел на землю.

Именно в такие моменты люди действительно живут.

Глава II

Перед крушением

Месяцы, непосредственно предшествовавшие началу Великой войны, застали Россию бурлящей революционными настроениями.

Политические руководители, находившиеся в постоянном, активном контакте со всеми элементами населения, понимали, что Россия стоит накануне нового переворота, и готовились к нему. С группой друзей я провел весну и лето 1914 г., путешествуя по России из конца в конец, организуя и собирая повсюду политические и общественные силы страны для предстоящего совместного наступления всех буржуазно-либеральных, пролетарских и крестьянских партий. и организаций против царизма и за установление демократического парламентского режима.

Я был твердо уверен, что революционное движение вспыхнет открыто очень скоро. Огромные многотысячные митинги, заговорщические сходки в провинциальных городах и пассивное отношение царских властей к откровенному волеизъявлению народа на моих митингах — все это свидетельствовало о глубоком психологическом кризисе такого рода, который всегда предшествует окончательному акту наступающего революционного движения и радикальной смене высшей политической власти нации.

Я хорошо помню прибытие депеши с извещением об ультиматуме Австрии Сербии. Я был в Самаре, большом политическом и торговом центре на Волге. Был поздний вечер, и я только что пришел с большого массового митинга. Город был охвачен политическим возбуждением. На следующее утро я сел на пароход и отправился в Саратов, головной город моего думского округа, где велись приготовления к очередному митингу. Со мной была группа политических коллег и друзей, которые пришли нас проводить. Мы обменивались последними впечатлениями и выражали удивление по поводу нарастающего лихорадочного накала политической обстановки в стране, напряженность которой удивляла даже нас. Внезапно мы заметили группу газетчиков, бегущих к сходням с криками: «Австрийский ультиматум Сербии!» В этот момент наше настроение претерпело решительную перемену; в крике газетчиков мы сразу почувствовали первое дыхание исторического урагана.

А.Ф. Керенский (крайний слева) во время одного из заседаний Думы

Вся международная обстановка в Европе не оставляла сомнений в неизбежности войны. Попрощавшись с местными друзьями, мы сели на пароход. Казалось, ничего не изменилось в безмятежной глади могучей реки, в палящем летнем солнце, в веселых пассажирах, резвящихся на палубе. Ни с кем не разговаривая и не скрывая беспокойства духа, наша кучка депутатов Думы поспешно созвала «военный совет». Было решено немедленно отменить нашу пропагандистскую поездку, прекратить внутриполитическую борьбу и немедленно вернуться в Петроград. Мы поняли, что необходимо сосредоточить все силы страны на организации национальной обороны, так как было совершенно ясно, что правительство, опутанное распутинской паутиной, не способно неести в своих руках бремя войны и приведет Россию к поражению и гибели.

Совершенно интуитивно я понимал, что царизм не переживет войны и что на полях сражений родится российская свобода. Так я, как представитель трудовиков в Думе, позже сформулировал эту мысль на историческом заседании Думы по случаю официального объявления войны.

На пароходе я высказал ту же мысль не кому иному, как сестре Владимира Ленина. Объяснение моего разговора с сестрой атамана большевизма, пожалуй, небезынтересно. Семьи Ульянова (Ленина) и Керенского жили в Симбирске, на Волге. Мой отец был директором двух местных средних школ, одной для мальчиков, другой для девочек. Отец Ленина, Ульянов (будущий глава так называемого Советского правительства принял имя Ленина в качестве псевдонима), был инспектором начальных школ Симбирской губернии. Все его дети получили образование в местных средних школах под присмотром моего отца. После смерти старого Ульянова мой отец, в силу своей тесной связи с семьей Ульяновых, стал ее опекуном. В воспоминаниях моего детства я не сохранил никаких впечатлений о Владимире Ленине и его братьях и сестрах, так как была большая разница в возрасте. Вполне естественно, однако, что, случайно встретив сестру Ленина на речном пароходе, я вступил с ней в разговор. После обмена некоторыми воспоминаниями о днях нашего детства разговор зашел о самом Ленине, много лет жившем в политической ссылке в Западной Европе.

— Но не беспокойтесь, — сказал я. — Скоро вы его снова увидите. Будет война, и она откроет ему дорогу в Россию.

Мое пророчество, наполовину серьезное, наполовину шутливое, сбылось. Увы, на горе России!

Я написал эти строки для того, чтобы мои читатели могли представить, в какой напряженной и сложной внутренней обстановке Россия вступила в войну. Чтобы понять российскую военную драму, необходимо иметь в виду, что война не спровоцировала, а лишь отсрочила на время революционное движение, которое с неумолимым упорством набирало все больший размах.

Ради обороны страны от прекрасно вооруженного и организованного врага глубокое патриотическое чутье народа диктовало ему обязанность прекратить внутриполитическую борьбу против царизма. Стремление народа к национальному единству и его желание отложить на время все внутренние конфликты были поистине замечательны. Весь народ выступил единым фронтом против внешнего врага.

В момент начала Великой войны история дала русскому абсолютизму, быть может, единственный шанс, который у него когда-либо был, чтобы понять народ и примириться с ним во имя общей любви к России, объединив вокруг власти все живые, порядочные и честные политические силы страны. Но правительство умышленно упустило этот единственный шанс, который, если бы им удалось воспользоваться, спас бы Россию от разложения и разорения. Ответом правительства на патриотический порыв народа было удвоение силы и напора реакции. Чтобы спасти Россию, русскому народу пришлось сражаться на два фронта: на фронте военном, плохо вооруженным и экипированным русским солдатам предстояло противостоять вооруженному до зубов сильному врагу, в то время как на фронте внутреннем народ должен был защищаться от интриг, коррупции и неэффективности приспешников Распутина, стремящихся сохранить свою власть и совершенно не заботящихся о судьбе страны. Сохранение абсолютизма и дело успешного сопротивления врагу находились в трагическом противоречии друг с другом.

Национальное сознание России столкнулось с проблемой огромной трудности, проблемой, которая, как показали дальнейшие события, была неразрешимой. Нужно было отстранить от власти тех, кто разрушал Россию, и в то же время оградить армию и весь административный аппарат государства от потрясений, которые в военное время могли оказаться роковыми.

Я совершенно убежден, что если бы не война, революция наступила бы не позднее весны 1915 г., а может быть, даже в конце 1914 г. Война прервала крестовый поход за свободу и спасение России и нации — при режиме уже обреченном на гибель и под предводительством таких людей, как Распутин, Сухомлинов и им подобных, должен был сражаться с превосходно вооруженным и организованным врагом.

Григорий Распутин

В других отношениях Россия также находилась в ином положении, чем другие воюющие державы. Она пришла на войну неподготовленной и совершенно не смогла компенсировать свою неподготовленность в ходе войны. С началом войны она была вынуждена полностью реорганизовать свою экономическую и финансовую структуру. Эта реорганизация была вызвана блокадой, окружавшей Россию, и запретом на продажу водки, бывшей не только главным источником государственных доходов, но и одним из главных средств развития торговли между городом и деревней, между производителем и потребителем. Много сказано о блокаде Германии как о средстве ее поражения, но мало кто понимает, что Россия, наименее оснащенная из всех великих держав в техническом и промышленном отношении, еще больше, чем Германия, пострадала от изоляции, навязанной ей войной. Германия была отрезана от мира, но ей удавалось поддерживать тесный контакт со связанными с ней народами. Россия была отрезана даже от своих союзников. Отсутствие прямой связи делало невозможным транспортировку боеприпасов, машин и оборудования в сколько-нибудь заметных количествах. Едва ли можно было отправлять ограниченные и недостаточные партии через Швецию и по Мурманской железной дороге, которая была открыта только осенью 1916 г. и никогда не работала должным образом. То немногое, что можно было отправить через Владивосток, находившийся за тысячи миль от очага войны, составляло ничтожную долю того, что было нужно России.

Мир хорошо знаком с последствиями блокады союзников для Германии, так что мне вряд ли нужно подчеркивать действие этого ужасного оружия в отношении России. Чтобы понять, что значит для страны, находящейся в состоянии войны, быть отрезанной от всего мира, нужно только представить себе, что случилось бы с Францией, если бы ее берега были недоступны для поставок людей и материалов, которые поступали к ней в неограниченном количестве со всех уголков земли.

«Россию можно сравнить с домом, двери и окна которого наглухо заперты и в который можно проникнуть только при помощи дымоходов и водопровода», — говорили представители Межсоюзнического совета во время своего визита в Петроград в феврале 1917 г.

Вторым фактором потрясений в экономической жизни России было запрещение продажи водки в первый же день войны. Я не имею в виду, что государство просто потеряло одну треть своих доходов. Сделать население трезвым и повысить его производительность и индивидуальные доходы стоит потери миллиарда государству. Но когда крестьяне перестали пить, они начали есть. Потребление хлеба увеличилось с четырнадцати до двадцати одного и более пудов на душу населения. Мясо, масло и яйца потреблялись производителями в неслыханных количествах. Когда они уже не могли тратить свою прибыль на водку, крестьяне не только стали есть продукты, которые они привыкли продавать, но и стали покупать предметы домашнего обихода и даже предметы роскоши. Очень скоро, однако, им уже нечего было покупать, ибо товарное снабжение в городах не соответствовало потребностям зажиточного и трезвого крестьянства, удовлетворяя только потребности бедного и пьяного потребительского класса. Во время войны было совершенно невозможно уравнять спрос и предложение. Наоборот, предложение действительно уменьшилось, когда фабрики, производящие товары для внутренней торговли, были переведены исключительно на производство продукции военного назначения. Также не было возможности ввозить товары. Когда селяне поняли, что не могут тратить деньги ни на водку, ни на хозяйственную утварь, они перестали продавать продукты. Некоторое время деньги накапливались (количество валюты в деревнях увеличилось на шесть миллиардов рублей в первые годы войны), но вскоре крестьяне обнаружили, что стоимость денег обесценилась. Они быстро додумались до простого делового принципа, что лучше копить зерно, чем обесценивающиеся и бесполезные деньги, они решили сохранить свое зерно. Чтобы предотвратить захват правительством, они зарыли его в ямы. Я помню, как еще в 1915 г. Бюджетная комиссия Думы ломала голову над тем, как выбить из крестьян либо хлеб, либо деньги.

После мобилизации армия поглотила большую часть продовольственного снабжения страны. Оно потребляла столько же мяса и масла, сколько все население до войны. Перед войной Россия вывозила ежегодно от 400 до 600 миллионов пудов хлеба, а в первый год войны правительство закупило только для армии 300 миллионов пудов. В 1916 году армия потребила 1 000 000 000 пудов хлеба, что всего на 200 000 000 пудов меньше, чем Россия поставляла на внутренний и внешний рынок до войны.

Нужды армии и переизбыток в деревнях вызвали острый кризис в «житнице Европы», кризис, вскоре переросший в катастрофу. Трезвость и благополучие крестьянского сословия расстроили торговлю всей страны и привели к большому дефициту припасов. Наступила экономическая анархия.

Но были и другие факторы общего экономического потрясения. Почти полностью прекратился ввоз угля, не хватало топлива для оружейных и военных заводов, а также для железных дорог. Больше всего пострадал Петроградский район, главный центр металлургической промышленности, потому что до войны он почти полностью зависел от иностранного угля. Исчез не только иностранный уголь, но и уменьшилась добыча российских шахт из-за непредусмотрительной мобилизации горняков, отсутствия горных машин и оборудования, наличия плохо обученной и недокормленной рабочей силы, частых спорадических, анархических забастовок.

Короче говоря, экономическое положение России во время войны само по себе было достаточным для того, чтобы вызвать катастрофу. Только самое разумное использование ресурсов страны, самое бережное и экономное распределение товаров и средств производства могли сделать возможным решение тяжелых экономических и финансовых проблем страны. Вся промышленная и политическая жизнь страны должна была быть перестроена с самого начала войны так, чтобы создать реальную координацию всех жизненных сил. Но вместо компетентного правительства во главе России стоял Распутин, которого поддерживала клика преступников, юродивых, некомпетентных и жадных авантюристов. Это правительство просто использовало войну и общий патриотический дух, воодушевляющий страну, как возможность для разрушения всех независимых институтов национальной жизни. Война стала предлогом для таких людей, как Н. Маклаков, Сухомлинов и других, для подавления ненавистного оппозиционного движения и Революции, которая имела поддержку 95 % населения. Вожди царизма развернули настоящую оргию высокомерия и насилия. Все рабочие организации и вся рабочая пресса Петрограда были немедленно подавлены. Сотни тысяч «нелояльных» граждан были отправлены в Сибирь. Преследовались поляки, евреи, финны и другие нерусские национальности. Любая форма независимой инициативы, какой бы патриотической она ни была, строго осуждалась. Правительство, казалось, стремилось убить всю стихийную жизнь и деятельность страны и вести войну без нее. Тем не менее, война требовала постоянных героических усилий всей нации. В тылу это было, может быть, еще более необходимо, чем на фронте, ибо беспрецедентная борьба была скорее войной на выносливость, чем на быстрые, решительные удары.

В те трагические дни войны нас, революционеров, заклеймили утопистами за то, что мы пытались ухватиться за патриотические чувства и здравый смысл народа как средство для осуществления освобождения России, но гораздо наивнее было со стороны наших критиков полагать, что правительство Распутиных, Горемыкиных и Сухомлиных могло бы вести войну хотя бы один день, не подвергая опасности страну. Между тем в начале войны высшие классы в целом и все правительственные партии в Думе верили в силу правительства вести борьбу, прекращая всякую оппозицию и оставляя полную свободу действий на полтора года некомпетентным и предателям. В то время как правительство совершало свои ошибки и преступления, правящие классы оставались слепы ко всем зловещим признакам надвигающейся катастрофы. автоматически повторяя нелепое заявление о том, что «во время войны оппозиция должна перестать сопротивляться». Россия Распутина пыталась подражать священному союзу парламентских правительств Франции и Англии, и она дорого заплатила за свои усилия.

Вплоть до разгрома в Галиции весной 1915 г. Россия молча давала себя в жертву старому режиму. Но если молчание было простительно для обывателя, которого держала в неведении железная цензура и убаюкивала ложное чувство безопасности воспоминаниями о победах 1914 г., то оно было преступно для людей дела, которые хорошо знали, что творилось.

Русские войска на фронте

Позже думское большинство стало нападать на старый режим и продолжило эту критику в отношении Временного правительства, обвиняя его в последующих военных бедствиях. Но оно проявила самое преступное и самое легкомысленное пренебрежение своим долгом, когда не предприняла никаких шагов для предотвращения этих бедствий в то время, когда у нее были для этого власть и престиж. Оно говорило, что верховное командование уничтожало армию, министры подрывали экономическую жизнь страны, вызывали яростное недовольство в народе, душили народный патриотический порыв первых месяцев войны и свободно сеяли семена ненависти среди национальностей России — оно много чего говорило и все же ничего не сделала. В самом деле, было несколько человек, которые не позволили себе сбить себя с пути священного союза Франции и Англии. Эти люди пытались предупредить людей о приближающемся бедствии. Они протестовали против преступно безответственного правительства и пытались оказать на него давление общественного мнения. В своем беспокойстве они даже пытались бороться с правительством сразу после начала войны, чтобы спасти страну от неминуемого поражения и анархии, но напрасно, ибо никто не обращал на них внимания.

Вот как Гучков описывал ситуацию перед совещанием армейских делегатов, состоявшемся 29 апреля — 1 мая 1917 г.:

Когда началась война, меня, как и многих других людей, охватили беспокойство и тревога. Мы чувствовали приближение катастрофы и знали, что без смены высшего командования и полной реорганизации системы снабжения армии безопасности для страны не будет. Поражение 1915 года оправдало наше беспокойство. Мы требовали отставки главнокомандующего и его штаба и других кардинальных реформ. Но у нас ничего не получилось сделать. В моем приезде на фронт в августе 1914 года, после осмотра остатков нашей Второй армий, разбитой под Сольдау, и изучения системы организации снабжения, мне уже тогда стало ясно, что мы безнадежно вовлечены в катастрофу. Ни правительство, ни законодательные органы мне не поверили. Они просто привлекли мое внимание к нашим победам на юге, в Карпатах. Я, человек далеко не передовых взглядов, стал революционером в 1915 году, ибо твердо уверился, что самодержавие ведет нас к поражению, имеющему трагические последствия дома, и что только конец старого режима может спасти страну.

В то время, как Гучков, консерватор, решительно выступавший против революции 1905 г., но будучи человеком практического ума, умевшим читать приметы времени, уже стал революционером, большинство октябристских и кадетских вождей после двух годы бездействия едва начинали высказывать туманные критические замечания в надежде повлиять на Хвостова, Маклакова, Горемыкина и им подобных. Но уже осенью 1914 г. мы, левые «мечтатели и утописты», требовали серьезной программы политических и экономических реформ для решения проблем войны. Мы предсказывали неизбежный дефицит в России предметов первой необходимости и указывали, к чему приведет отмена продажи водки. Подобно Гучкову, чьи глаза открылись в 1915 г., мы снова и снова повторяли с трибуны Думы, что старый режим приведет Россию к поражению и катастрофе. В январе 1915 г. я указывал Бюджетному комитету Думы, что экономический распад страны неизбежен, если не принять немедленных мер по решению вопросов производства и распределения, особенно в деревне.

Большинство комитета сочло мои предложения вообще еретическими, хотя через год и стало проводить такие меры в жизнь. В обращении к Думе я заявил царским министрам: «Если у вас есть совесть, если в вас осталось чувство патриотизма, подайте в отставку!»

Большинство хранило позорное молчание, спокойно созерцая деструктивную деятельность правительства. Мой голос оставался гласом вопиющего в пустыне. Меня считали пораженцем за то, что я открыто кричал о своих страхах и тревоге за нацию. В 1914 и 1915 гг. было модно осуждать как пораженцев, сторонников врага, мечтателей и доктринеров, тех кто, предчувствуя приближающуюся катастрофу и чувствуя разверзающуюся перед Россией бездну, утверждал, что бессмысленно даже мечтать о победе, пока в силе Распутин. Нас строго упрекнули в том, что мы нарушили «политическую солидарность» страны, и велели прекратить наглую настойчивость нашей критики. Но те, кто не мог или не хотел смотреть правде в глаза и уклонялся от долга борьбы с силами разложения, на самом деле были людьми, бессознательно заложившими основы неминуемой гибели России.

В самом начале войны, когда Дума готовилась к историческому заседанию 8 августа, Родзянко спрашивал моего мнения о том, какие предложения он должен сделать царю. Я посоветовал ему просить царя о немедленной политической амнистии, восстановлении конституции Финляндии, провозглашении автономии Польши, просить положить конец политическим преследованиям, предоставить гражданское равенство и гражданские свободы. Конечно, Родзянко не последовал моему совету. То же самое я предлагал лидерам прогрессистов, но они резко укоряли меня за мою юношескую порывистость и указывали, что даже в Англии парламентская оппозиция перестала выступать против правительства с началом войны. Какая наивность! Английские партии, сплотившиеся вокруг национального демократического правительства, по сравнению с думским большинством, позорно подчиняющимся бездарному и преступному царскому правительству! Практичные политики Англии, сплотившиеся вокруг правительства, действовали из патриотического порыва и заставляли правительство платить за свою поддержку, уступая то, что они считали необходимым для национального благосостояния. Наши «практичные» политики не только не осознали опасности нации и не боролись за необходимые реформы, но и развязали руки правительству в его дьявольской политике уничтожения нации.

Все, чего добились наши мудрые государственные деятели своей наивной политикой, это перерезали самим себе глотки. Не только правительственные чиновники, от которых можно было ожидать такой глупости, но даже избранные в Думу представители среднего класса не понимали, что без добровольного сотрудничества всех классов населения ни одна страна не может вести войну, подобную той, которая шла. В течение года, прежде чем обыватель осознал ситуацию, экономические, материальные и человеческие ресурсы нации безжалостно, безумно, преступно растрачивались.

Галицийское поражение, миллионные потери и потеря пограничных крепостей открыли России глаза. Страна содрогалась от ужаса и негодования, а правительство, как убийца, застигнутый на месте преступления, испугалось и было вынуждено пойти на некоторые уступки. Оно немного изменило собственным правилам террора и предоставило буржуазии некоторый простор для самостоятельной деятельности, особенно в области снабжения армии. Начался второй этап войны. Независимым органам было разрешено организовывать ресурсы страны. Наконец Дума осмелилась заявить о себе. Начали действовать различные организации, через которые буржуазия ставила задачу улучшить состояние армии, особенно системы снабжения, реорганизовать производство и распределение продовольствия по стране. Успех, достигнутый буржуазией в решении этой задачи, в немалой степени был обязан патриотической поддержке рабочего класса. Крестьяне, рабочие, кооперативы и местные чиновники были охвачены той же патриотической тревогой и спешили на помощь стране. Население в целом было в то время удивительно умеренным и разумным, сознающим свой долг перед судьбами страны.

Если бы Дума осенью 1915 г. проявила больше уверенности в себе и мужества, если бы она проявила большее понимание народа и объединилась со всеми ответственными демократическими и прогрессивными силами, она могла бы легко отрешить от власти внутреннего врага, что было неотъемлемой предпосылкой разгрома врага внешнего.

В 1915 г. страна еще не была истощена экономически, армия еще не была обескровлена, и коренная и здоровая смена правительства могла бы иметь весьма благотворные результаты. Настроение нации было по существу здоровым и отнюдь не уставшим от войны. Но проявленному народом порыву самопожертвования было позволено пропасть даром.

Тем временем последствия, произведенные на страну разгромом 1915 г., начали терять свою силу и исчезать из общественного сознания. Правительство вернулось к своим старым привычкам, и большая часть населения утратила интерес к происходящему. Только привилегированный класс сохранил некоторую степень независимости и облегчения. Однако осенью 1915 г. различные буржуазные организации, такие как Всероссийский земской и городской союз (Земгор), сумели установить более тесный контакт с армией, помогая ее реорганизации и оснащению, устанавливая дружеские отношения и завоевывая авторитет на всех уровнях. Союз между армией и гражданским населением начал развиваться, и этот союз восемнадцать месяцев спустя сделал революцию возможной.

Поражения и страдания армии при отступлении 1915 г. уничтожили последние остатки ее верности самодержавию и династии Романовых. Усилия нации в 1915 г. остановили военные поражения, оказав армии определенную техническую и моральную поддержку, но главный источник опасности для России, режим Распутина, все еще оставался нетронутым, поскольку нетронутой осталась вся система и администрация правительства. Подобно тому, как рушащееся здание можно на некоторое время поддержать, укрепив его железными балками и залатав самые большие трещины, так и народное движение скрепило разваливающуюся структуру имперской России.

К весне 1916 г. состояние армии настолько улучшилось, что Брусилов смог начать наступление на Галицию, спасшее Италию, вопреки советам своего начальства, которое утверждало, что армия была слишком деморализована отступлением 1915 г., чтобы проводить наступательные операции. Однако Брусилов не смог развить свои первоначальные блестящие успехи из-за отсутствия сотрудничества со стороны высшего командования, а также анархии и дезорганизации в Ставке. Последующее развитие похода Брусилова свело на нет прежние победы и принесло новые испытания и огромные потери. Такие инциденты, как гибель десятков тысяч человек в Ковеле, вполне могут объяснить дух полнейшей безнадежности, охвативший армию. Процесс окончательного распада начался осенью 1916 г.

Те реакционеры, которые считают, что революция подорвала русскую армию, что армия, героически сражавшаяся в 1914 и 1915 г., в 1917 г. начала в панике бежать, совершенно извращают факты. Боевые качества армии неизбежно снижались. Он все больше и больше превращался в плохо экипированную и недисциплинированную толпу, которой командовали в основном люди, надевшие форму всего после шести или семи недель обучения, и возглавляемые штабными офицерами, которые постыдно пренебрегали своими обязанностями. Мятежные и коррумпированные гарнизоны в тылу составляли мрачный фон трагической картины зимы 1916 года. Недаром впоследствии Брусилов заявил: «Опыт 1916 г. подготовил меня к революции». Генерал Алексеев в октябре 1916 г. (в то время начальник штаба главнокомандующего Николая II) имел все основания строить планы с одобрения князя Львова арестовать императрицу и сослать ее в Крым, чем заставить царя провести определенные реформы.

Положение страны в целом было еще более отчаянным, чем положение армии. Методы правления Распутина и его клики, их отношение и поведение к русскому народу переходило все границы дерзости и предательства. Перед лицом нарастающего продовольственного, финансового, топливного и транспортного кризиса они с дьявольским рвением возобновили преследование кооперативов, Земгора, муниципальных органов и подобных им организаций. Цензура действовала быстро и жестоко. Газеты и организации, какими бы невинными они ни были, подавлялись. Всякая свобода собраний была запрещена. Нескончаемый поток ссыльных тек в Сибирь со всех концов России. Пока правящая верхушка, пьяная кровью, предавалась оргии угнетения, Россия гибла. Отчаяние, ужас и ненависть проникли в душу народа, как никогда прежде. В рабочих кругах стала распространяться пораженческая и большевистская пропаганда. Забастовки, намеренно разжигаемые правительством, участились. Волна бунтов захлестнула армию и голодную толпу. Дезертирство увеличилось. В приграничных губерниях возникли сепаратистские движения. Страна приближалась к пропасти.

От великих князей до крестьян возмущение и дикие опасения охватили всю Россию. В начале ноября 1916 г. великий князь Николай Михайлович писал Государю:

Вы неоднократно подтверждали свое намерение довести войну до победного конца. Как вы думаете, возможно ли это в нынешнем состоянии страны? Вы знаете реальное положение дел в приграничных губерниях и во внутренних районах? Поверьте мне, когда я призываю вас стряхнуть с себя паутину, в которую вы запутались, я делаю это только потому, что надеюсь и верю, что тем самым вы сможете спасти свой трон и нашу любимую страну от непоправимой беды.

Под «паутиной» великий князь имел в виду Александру Федоровну и клику Распутина.

Опасаясь, что безумие Алисы, как звали Александру Федоровну в императорской семье, повлечет за собой гибель всей династии, великий князь Дмитрий Павлович принял участие в убийстве Распутина. Зимой 1916 года Дума, хотя и не будучи еще революционной, заговорила революционным языком. В своей знаменитой речи Милюков открыто обрушился на правительство Штюрмера и прямо спросил: «Неужели эта страна действительно находится в руках предателей?» Буржуазная Россия выдвинула требование ответственного перед Думой правительства. Но и в этом требовании Дума отставала. В то время как страна в целом присоединилась к требованию радикальных конституционных реформ, прогрессивный блок в Думе (большинство) во главе с Милюковым, Шидловским и Шульгиным все еще придерживался расплывчатого лозунга о «министерстве общественного доверия».

Тело Распутина, извлеченное из проруби. Декабрь 1916

К декабрю 1916 г. между Думой и теми организациями, которые более всего походили на нее по политическому тону и социальному статусу, такими как Земгор, возникла заметная разница во мнениях.

«По мере того, как страна сознавала общий распад, — говорил Ефремов, лидер партии прогрессистов, 27 февраля 1917 г., — она теряла веру в правительство и приобретала веру в Думу. Однако сейчас все более усиливается тенденция отодвигать Думу в сторону и решать народные затруднения более радикальным путем. Страна вскоре покажет свое недовольство, и упрямая недальновидность властей, кажется, намерена привести ее к выводу о невозможности получить парламентским путем правительство, ответственное перед народом.»

Буржуазия теряла веру в Думу, но более демократические и радикальные круги никогда не смотрели на нее как на непогрешимого проводника, хотя месяцами пытались склонить ее к участию в борьбе за спасение страны. В ноябре 1916 г. опасность для страны стала настолько очевидной, что все, у кого была хоть капля патриотизма, уже стали революционерами. В декабре вся Россия бессознательно принимала революционные методы против правительства. Как я сказал думскому большинству: «Как Мольер, который не знал, когда говорил прозой, вы отвергаете революцию, а говорите и ведете себя как революционеры». Когда Штюрмер попытался подлить масла в мутную воду, объявив Думе новость о том, что союзники согласились отдать Константинополь России по окончании войны, даже самые империалистически настроенные люди почувствовали себя неловко, читая напыщенную правительственную декларацию, имевшую так мало информации. отношения к реальному положению вещей.

В общем, явное несоответствие между действительным положением России и бесконечным повторением хвастливыми чиновниками своей бестактной фразы о полной победе над Германией и исторической миссии России в отношении Турции приводило в бешенство измученные массы.

Новый 1917 г. застал Россию в состоянии нарастающей анархии. Кое-кто все еще лелеял надежду, что старое правительство в предпоследний час одумается или, по крайней мере, осознает нависшую над ним смертельную опасность и пойдет на уступки требованиям нации. Корона, или, вернее, те влиятельные силы, которые стояли за Александрой Федоровной, тем временем открыто взяли на себя бразды правления, разбив эту надежду рядом новых реакционных мер. Щегловитов, ненавидимый всей Россией, был назначен председателем Госсовета Империи, к которому присоединился и ряд других отъявленных реакционеров. Было образовано новое министерство с Протопоповым в качестве его центральной фигуры и Голицыным, который сам был очень удивлен назначением, в качестве премьера. Протопопов был в то время самым ненавистным человеком в России, так что нетрудно вообразить, какой эффект возымело это назначение.

В сентябре 1916 г. Протопопов, бывший член и бывший товарищ председателя Думы, воспользовался помощью Распутина, чтобы пробиться в министерство внутренних дел. Его назначение, по убеждению многих, было подкреплено определенными финансовыми интересами в окружении Распутина с целью скорейшего прекращения войны, даже ценой сепаратного мира. Именно на него снизошла мантия Распутина после убийства последнего.

Таким образом, власти ответили на потребность страны в народном служении, вновь прибегнув к помощи распутинской клики. Зажав удила, правительство во весь опор бросилось на столкновение с народом. В том, что он готовится к столкновению, больше не было никаких сомнений. Забастовки разжигались правительственными агентами, и часто забастовщики вступали в бой с полицией. Секретные планы были разработаны Протопоповым в сотрудничестве с генералом Курловым, одним из самых ненавистных полицейских чиновников, для «умиротворения» Петрограда, планы, предполагающие массовое кровопролитие.

Департамент полиции рьяно провоцировал беспорядки среди населения. Как это ни невероятно, но военная цензура по приказу Министерства внутренних дел запретила публикацию в петроградской печати следующего воззвания трудовой секции Военно-промышленного комитета:

Товарищи! Рабочие Петрограда! Мы считаем своим долгом просить вас немедленно возобновить работу. Труд, сознающий свою ответственность в данный момент, не должен ослаблять свои силы такими забастовками. В интересах рабочего класса вы должны вернуться на свои заводы.

Несмотря на то, что на военных заводах шла большая забастовка, публикация этого воззвания была запрещена.

С дьявольским упорством Департамент полиции, руководимый Курловым, взялся за уничтожение всех демократических организаций, стоявших на защите страны, и за то, чтобы толкнуть массы в объятия пораженчески-большевистских агитаторов, усердно распространявших свою пропаганду среди поднявшихся рабочих и солдат. В январе был арестован почти весь трудовой коллектив Центрального военно-промышленного комитета. Эта группа была оплотом национальной обороны в мире труда и подвергалась яростным атакам большевиков и пораженцев. Одновременно правительство приступило к демобилизации рабочих секций провинциальных военно-промышленных комитетов. Конференция в Москве различных независимых организаций, призванных рассмотреть продовольственную проблему, была запрещена, хотя многие города и поселки находились на грани голодной смерти. Даже торгово-финансовое совещание, созванное в Москве, было подавлено. Центральный орган кооперативов, снабжавших армию и города продовольствием, был распущен, а его члены привлечены к уголовной ответственности.

Одним словом, правительство принялось уничтожать все, что могло предотвратить восстание, а между тем разрабатывало планы подавления беспорядков в Петрограде пулеметами. Девиз, приписываемый Министерству внутренних дел, — «через анархию к сепаратному миру» — успешно претворялся в жизнь.

Должен, однако, сказать, что Николай II не имел ко всему этому никакого отношения. Правительство просто готовилось поставить его в данный момент перед свершившимся фактом, который обяжет его подписать сепаратный мир. Не могу сказать, имела ли к этому отношение Александра Федоровна. Ее ближайшее окружение не было вне подозрений, и вокруг нее и г-жи Вырубовой крутилась немецкая агентура. Но принимали ли участие Государыня и ее фрейлина в подготовке страны к сепаратному миру, я не могу сказать, хотя и старался выяснить это, когда только вступил в должность.

Тем временем положение армии становилось отчаянным. К январю 1917 г. дезертировало уже 1 200 000 человек, и это число продолжало расти. Армия демобилизовалась. Высшее командование было беспомощно остановить этот поток домой. Для поимки дезертиров были сформированы специальные отряды военной полиции и в качестве поощрения в розыске предлагалось вознаграждение от семи до двадцати пяти копеек за голову (по званию дезертира).

Морской и Военный комитет Думы не мог найти средства, чтобы не допустить таяния армии. Военная дисциплина начала исчезать. Целые подразделения отказывались сражаться или подменять своих товарищей в окопах. Кое-где солдаты в окопах вели и поощряли братание с немцами. Еще хуже было отсутствие воинской дисциплины в тылу. Меморандум о трагическом положении в армии и о насущной необходимости некоторых мер по преодолению его, составленный особым совещанием по обороне, состоявшим из представителей Думы, Императорского Совета и независимых организаций, был представлен Государю в конец января. Шингарев, председатель Комитета Думы по военным и морским делам,

Положение страны в целом продолжало быть хуже, чем положение армии. Из-за нехватки угля в декабре остановились доменные печи на юге, начали закрываться военные заводы в Петрограде. В феврале наступил острый кризис в текстильной промышленности Москвы, которая использовала очень большую долю необходимого стране угля. Транспортная система становилась все более и более дезорганизованной. Пассажирское движение приходилось останавливать на недели, чтобы позволить наиболее важным военным поездам и поездам с припасами пройти на фронт. Только во Владивостоке находилось 40 миллионов пудов военного снаряжения и сельскохозяйственных материалов, которые было совершенно невозможно перевезти в Россию. Последний военный заем почти ничего не принес. В январе и феврале 1917 г. было выпущено 995 млн. бумажных рублей против 662,8 млн. за первое полугодие 1916 г. Расходы на войну превышали 50 млн. руб. в день.

В конце января Центральный Комитет Земгора представил Правительственной продовольственной комиссии докладную записку, в которой содержалось следующее замечание:

«Города получили только одну пятидесятую и одну восемнадцатую часть положенных им припасов соответственно на ноябрь и декабрь 1916 г. Все запасы в городах истощены. К февралю хлеба не будет».

И действительно, к февралю в городах уже не было хлеба. Голодные бунты вспыхивали по всем губерниям. 10 февраля в Петрограде произошло то, что власти назвали «недоразумением» из-за «нехватки продовольствия». Рабочий класс был спровоцирован голодом на бунты, которые должны были оправдать заключение правительством сепаратного мира.

С этого времени остановить неизбежное развитие событий в революцию стало невозможно. Время государственного переворота, тихой революции сверху прошло. Недаром Василий Маклаков заявил 4 мая 1917 г. перед совещанием депутатов Думы:

«В определенный момент нам стало ясно, что довести войну до успешного завершения при старом режиме невозможно, и долгом тех, кто боялся последствий переворота, стало спасение страны от революции снизу за революцией сверху. Этот долг мы не выполнили. Если наши дети придут проклинать эту революцию, они также будут проклинать тех, кто вовремя не знал, как ее предотвратить».

Было только одно средство спасти страну от революции и связанной с ней анархии: освободить ее быстрым и энергичным ударом от правительства, которое разрушало ее, как вырезают очаг инфекции из здорового тела.

Те, кто был ближе всего к массам, яснее всего осознавали опасность анархической революции. Вот почему межпартийная группа, к которой я принадлежал, так настойчиво требовала коренной перестройки правительства и делала все возможное для ее ускорения. С осени 1916 г. в различных кругах развернулась подготовка государственного переворота. В заговорах участвовали ряд организаций и даже члены Прогрессивного блока в Думе. Заговорщики были в контакте с армейскими кругами, в планы были втянуты некоторые генералы, не говоря уже о младших офицерах. Был подготовлен ряд заговоров, и планы обсуждались соответствующими заговорщицкими группами на секретных собраниях в Москве и Петрограде. Один план предусматривал арест императрицы и всего ее окружения с последующим требованием отречения царя в пользу его малолетнего сына при регентстве Михаила Александровича.

Некоторые из этих планов были готовы к исполнению зимой 1916 г., и посвященные в заговоры с нетерпением ждали их осуществления. Наша межпартийная группа, состоявшая из представителей всех левых элементов в Думе, была в контакте со всеми активными радикальными силами страны и через наших агентов стремилась выработать общую программу и предотвратить разногласия, которые могли бы помешать задуманному государственному перевороту. Это было необходимо, потому что многие революционные центры не были знакомы с целями, ради которых работали другие группы. Помимо содействия государственному перевороту, мы должны были подготовить все демократические и социалистические партии к этому событию и создать центр, вокруг которого можно было бы сплотить революционную демократию как контролирующую силу против народных эксцессов.

Насколько я знал и участвовал в планах государственного переворота, так обстояло дело в Петрограде и Москве. Были, однако, дополнительные проекты того же рода на фронте и в других местах. Например, одна группа армейских офицеров планировала разбомбить с самолета царский автомобиль в определенном месте на фронте.

К сожалению, ни один из планов государственного переворота не был осуществлен. Людей, от которых зависела реализация этих планов, удерживали замшелые традиции верности престолу и императорской семье. Они все колебались и переделывали планы, пытаясь определить полномочия регента и т. д. и оттягивая решающий момент. Но промедление с каждым днем подвергало опасности все предприятие, все более и более подвергая его разоблачению со стороны полиции. Несколько подходящих моментов уже были упущены.

Наконец, государственный переворот был назначен одной группой на конец февраля. Но было слишком поздно.

13 февраля Дума начала свое последнее заседание. В этот день ожидалась большая народная демонстрация. Полиция и войска выстроились вдоль улиц, ведущих к Таврическому дворцу. Среди рабочих было сильное движение за выступление в поддержку Думы, но думское большинство через открытое письмо Милюкова к рабочим решительно и даже грубо отклонило эту помощь, прося рабочих не выступать. Государственная цензура, кстати, пыталась воспрепятствовать публикации этого письма. Заседание началось в напряженной обстановке. Большинство, хотя и сознавая надвигающиеся критические события, отказывалось признать, что время примирения с правительством прошло и что народ вот-вот возьмет дело в свои руки. Оно по-прежнему упорно отказывалось в своей слишком умеренной политической декларации присоединиться к требованию всей буржуазии о министерстве, ответственном перед Думой.

Это заявление совершенно не соответствовало действительному положению дел и чаяниям всей страны. Однако лидеры большинства сочли первоначальный проект этой декларации, составленный Шульгиным, слишком радикальным. Даже те прогрессисты, которые склоняли Прогрессивный блок присоединиться к левым, считали, что решение, совместимое с лояльностью царю, все еще возможно, хотя в своем заявлении они заявляли, что страна находится «накануне демонстрации своего недовольства». В тот же день (27 февраля) Милюков заявил в Думе: «Только героические меры могут излечить ту беспомощность, которая обрушилась на страну из-за стены, которой отгородилось правительство, которая в течение последних трех месяцев стала еще более непроницаемой… Мы достигли решающей точки. Со всех сторон мы видим патриотическое беспокойство. Только своевременное примирение может принести спасение. Одна Дума не может устранить этого беспокойства, но мы верим, что патриотизм народа не позволит ослабить наши оборонительные силы в этот критический момент».

На следующий день я выступил в Думе, и Дума впервые услышала неприкрашенную правду. Я открыто заявлял, что причиной гибели страны являются не министры, которые приходят и уходят, а власть, которая их назначает, т. е. монарх и династия. Я призвал Думу немедленно, всеми доступными средствами, начать борьбу до победного конца с этими врагами народа. Я умолял Думу во имя высшего гражданского долга немедленно принять меры и рискнуть всем ради спасения страны. В заключение я сказал: «если вы не услышите предостерегающих голосов … вы, гг., встретитесь не с предупреждением, вы встретитесь с фактами. Посмотрите на эти зарницы, которые начинают полосовать там и здесь небосклон Российской империи!». Я заявил, что лично я не буду уклоняться от насилия.

Через несколько дней я сказал: «По-моему, скоро должно произойти открытое столкновение с властями».

Но очень немногие понимали, что катастрофа приближается, и большинство людей с недоверием прислушивались к моим предупреждениям. Помню, что после моего первого выступления многие соболезновали мне, опасаясь последствий, которые постигнут меня в результате моих нападок на династию. Большинство считало, что мы находимся на пороге не Революции, а горькой и безнадежной реакции. Департамент полиции по-прежнему действовал очень эффективно, и газеты каждый день публиковали «запрещенные цензурой» сообщения в графах, отведенных для публикации речей в Думе. Даже реакционный депутат Пуришкевич протестовал против искажения и фальсификации его речей военной цензурой. Количество арестов и обысков увеличилось. Полиция и войска успешно подавляли растущие беспорядки в столице. 20 февраля на крупнейших заводах Петрограда, в том числе и на Путиловском, произошли серьезные беспорядки. Войска подчинились приказу сопротивляться рабочим.

В тот же день царь выехал в Ставку, оставив у князя Голицына указ о роспуске Думы, подписанный, но без даты, «на всякий случай». Таким образом, судьба Думы оказалась целиком в руках Протопопова и его клики. 21 февраля беспорядки приняли новый размах, и позиция правительства была такова, что Шингарев, выступая в Думе, заклеймил существующий режим «диктатурой безумия».

Момент столкновения приблизился быстрее, чем я думал. 24 февраля все газеты Петрограда прекратили выходить одновременно со всеобщей забастовкой почти на всех заводах. Кое-где происходили бои между толпой и правительственными войсками. Острая нехватка продовольствия в столице в конце концов вынудила князя Голицына пойти на уступки. Чрезвычайное совещание из членов правительства (Протопопов не был допущен к участию) и представителей Думы и Госсовета постановило принять закон о передаче управления продовольствием городским управам в 24-часовой срок. Дума приняла этот закон на своем утреннем заседании 25 февраля, которое было последним.

В тот день стрельба шла по всей столице. Толпа была расстреляна на Невском проспекте, совсем рядом с Думой. Войска продолжали подчиняться приказам. Также шли бои на площади Знаменского и в других районах города. Вечером Павловский полк взбунтовался, но был тут же подавлен, а зачинщиков увезли в Петропавловскую крепость.

В эти дни в Думе непрерывно с утра до ночи шли совещания. Большинство все еще безнадежно пыталось найти «лояльный» выход из положения.

24 февраля весь город был превращен в военный лагерь. В полдень все мосты были забаррикадированы, и попасть в центр города из пригородов стало трудно. Конституционные демократы (кадеты) и лейбористы настаивали на том, чтобы заседание Думы, назначенное на 27 февраля, было проведено 26-го. Мы чувствовали необходимость в эти дни иметь общероссийский политический центр. Но большинство партий с нами не согласилось, и мы пошли на компромисс, назначив собрание вождей на полдень, а заседание Думы на 14 часов 27 февраля. В полночь 26 февраля Родзянко получил царский указ о роспуске, в котором не назначался срок созыва Думы. Этот последний акт «диктатуры безумия» превратил голодные бунты в революцию.

«Пока гром не грянет, мужик не перекрестится», — гласит старая русская пословица. Действия правительства по роспуску Думы перед голодной, обезумевшей толпой поразили Россию, как удар молнии, и открыли ей глаза на ту пропасть, в которую ее толкали безумцы и предатели царизма. Без Думы не могло быть Революции. Не могло бы оно произойти и без восстания рабочих и солдат. На первом собрании кадетской партии после революции Милюков сказал: «Мы должны преклониться перед теми телами, которые мы видели лежащими в красных гробах на Марсовом поле».

Выезжая вечером 26 февраля из Таврического дворца, мы еще не знали, что Дума должна быть распущена. Мятеж Павловского полка 25 февраля не был поддержан остальной частью гарнизона. В этот вечер толпы на улицах, казалось, расходились и успокаивались. Казалось, беспорядки подошли к концу. Вот почему крушение 27 февраля стало неожиданностью.

Я дал краткий обзор событий, приведших к революции. Революция не создала анархии в России, а была на самом деле здоровой попыткой страны спастись от надвигающегося распада. Преступная глупость правительства и усталость от войны привели Россию к Революции.

Революции удалось уничтожить самодержавие, но она не могла снять истощения страны, ибо одной из главных задач оставалось продолжение войны. Было необходимо максимально использовать ресурсы страны. В этом трагедия Революции и русского народа. Когда-нибудь мир научится понимать в правильном свете тот крестный путь, по которому Россия шла в 1916–1917 г. и действительно идет до сих пор. Я совершенно убежден, что только Революция удерживала русскую армию на фронте до осени 1917 г., что только она сделала возможным вступление Соединенных Штатов в войну, что только Революция сделала возможным поражение гогенцоллерновской Германии.

1917–1927 годы показали, что столетия самодержавия не могут не оставить следа в стране. Политическое тело было коррумпировано задолго до революции. Государство, построенное потом, кровью и слезами народа, давно уже распалось, а душа народа отравлена старой властью. Россия, придавленная самодержавием, была подобна рабу, гниющему в грязной темнице без света и воздуха. Напрягая каждый нерв, она нашла в себе силы разорвать оковы и тюремные решетки и вырваться из удушающего плена на волю.

Но я слышу грустные и сердитые голоса, возражающие: «Что толку вырваться из тюрьмы только для того, чтобы рухнуть на пороге?» На это я бы ответил:

— Подождите! Россия не пала замертво. Битва только началась.

Глава III

В составе Временного правительства

Я надеюсь, что читатель к этому времени достаточно усвоил политическую и социальную обстановку, в которой Временному правительству пришлось начать свою работу.

После образования 3 марта, и ухода из перегретой атмосферы Таврического дворца, правительство временно заседало в главном зале заседаний Министерства внутренних дел. В тишине просторной, тихой министерской палаты, увешанной портретами бывших правителей, имперских министров и представителей русской реакции, каждый из нас, может быть, впервые понял ту перемену, которая произошла в России. Нас было одиннадцать человек. К каждому из нас царское министерство внутренних дел относилось враждебно и подозрительно. И теперь в наших руках была верховная власть великой империи, власть, пришедшая к нам в самый трудный период войны, после взрыва, сместившего всю старую машину управления[2].

Я помню, с каким волнением князь Львов читал нам при первой нашей встрече доклад о положении в провинции. Из всех городов и городов, губернских и уездных мест приходили телеграммы, как будто написанные одной и той же рукой. Все они рассказывали одну и ту же историю: старая администрация, от губернатора до последнего городового и сельского пристава, бесследно исчезла, а вместо нее всюду образовывались всякие самозваные организации — советы, комитеты общественного спасения, совещания общественных деятелей и т. д. и т. п.

— Я телеграфировал, — сообщил нам князь, — всем председателям земских управлений с предложением принять на себя временно обязанности губернаторов, в качестве комиссаров Временного правительства.

Но в большинстве случаев председатели земских управлений в провинциях были консерваторами, а часто и откровенными реакционерами. Они не пользовались широким влиянием и не могли удержаться у власти в течение недели. Примерно то же самое было повсюду в провинциях по отношению к военным властям. Несколько более благополучной была ситуация с судебным аппаратом. Но и здесь, даже в Петрограде, где сохранился институт выборности магистратов, сложилась тяжелая ситуация. Деревни, освободившись от всякой административной бдительности, стали «самоуправляемыми». Крестьянство сразу же бросилось за землей.

В городах различные самозваные организации, подхлестываемые разбушевавшейся революционной бурей, занимались такой созидательной революционной деятельностью, как облавы, обыски, конфискации и освобождением не только политических заключенных, но и уголовников самого отъявленного сорта.

Стоит только на мгновение представить себе этот бушующий человеческий океан, освободившийся от всех уз, эту расплавленную, еще бесформенную революционную массу, чтобы осознать огромную историческую и положительную роль Советов, которые повсюду, как и в Петрограде, устанавливали революционную дисциплину. Несмотря на все свои большие ошибки и частые глупости, Советы представляли собой первые примитивные социальные и политические формы, в которые начала постепенно вливаться и остывать расплавленная революционная лава.

Иногда мне кажется, что слово «Революция» совершенно неприменимо к тому, что произошло в России между 27 февраля и 3 марта. Целый мир национальных и политических отношений просто рухнул на дно, и тотчас же все существующие политические и тактические программы и планы, как бы они ни были смелы и хорошо продуманы, оказались бесцельно и бесполезно повисшими в пространстве. Политические партии, пережившие февральское землетрясение (социалисты-революционеры, социал-демократы и кадеты — все другие, более умеренные и консервативные партии, разом сократились до нуля или почти до нуля), стремились действовать в соответствии со всеми правила западноевропейского политического искусства. Их лидеры пытались классифицировать характер революции, называя ее «буржуазной» или «социалистической». Они выдвигали политические предложения, которые, по их мнению, требовали немедленной реализации, и спорили о компромиссных формулах. Но никто не хотел понять самого главного: исчезновения государственного аппарата, необходимости восстановления самого аппарата управления, без которого все программы, платформы, формулы, резолюции и т. д. — бесполезная бумага.

По мнению, бытующему и в России и за границей, основанному на классических образцах Французской революции 1789 г., эпоху Временного правительства можно разделить на два периода: во-первых, буржуазный период, под премьерством князя Львова, и, во-вторых, период Временного правительства. социалистический период, при Керенском. Соответственно принято говорить, что во второй период правительство было более радикально в своей законодательной работе, менее конструктивно в методах управления и слабее в применении административного принуждения.

Термины буржуазный и социалистический, вероятно, были бы применимы к русской Революции, если бы после февральского переворота вся власть в России фактически находилась в руках самой буржуазии, организованной, как на Западе, в компактный классовый строй, способной бороться за власть и знающей как это сохранить.

Это толкование было бы, вероятно, правильным, если бы такая буржуазия была приостановлена в естественном ходе борьбы за власть четвертым сословием — городским, сельским и интеллигентским пролетариатом и заняла бы в первый, буржуазный период Революции, положение угнетенного социального класса.

Но такой ситуации не было. Наоборот, произошло прямо противоположное.

Само образование Временного правительства произошло в условиях трагического недоразумения.

Идеологи «буржуазной демократии», склонные мыслить в русле исторических прецедентов и владеть искусством оперировать скорее теоретическими положениями, чем ориентироваться в неразберихе реальной жизни, искренне верили, что крушение абсолютизма ознаменуется переходом всей власти в руки либерально-консервативной буржуазии в лице Прогрессивного блока в IV Думе. С другой стороны, социалистические вожди и идеологи «революционного пролетариата» вполне приняли эту фантастическую идею, ибо она совпадала с их собственными теоретическими представлениями, основанными на лучших европейских моделях развития «настоящей» революции. Если рассматривать с точки зрения прецедента Французской революции, период русской революции, начиная с 27 февраля, составлял эпоху Национального собрания и жирондистов.

Впоследствии, в течение нескольких лет, он должен был уступить место якобинскому террору и т. д. Отсутствие жизненного инстинкта и политической интуиции в умах политических догматиков допускало порой весьма любопытные склонности. Так, при совместном рассмотрении программы Временного правительства представители Совета (или так называемой революционной демократии) навязали Временному комитету Думы обязательство не определять заранее будущую форму правления в России, до созыва Учредительного собрания, а П.Н. Милюков, идеолог прогрессивного блока, долго и упорно боролся против этого ограничения. К чему все это? Это было очень просто: П.Н. Милюков был убежден в неизбежности конституционной монархии в России после революции (и в ночь на 3 марта), а вожди революционного пролетариата не решались открыто требовать установления республики в то время, когда установление республики уже стало историческим фактом.

Руководители Совета, руководствуясь западноевропейскими политическими формулами, искренне полагали, что после 27 февраля политическая власть должна быть в руках буржуазии, эта власть должна находиться под контролем рабочей демократии во главе с «сознательным пролетариатом», который будет поддерживать правительство только в той мере, в какой оно не злоупотребляет своим господствующим положением в стране в ущерб коренным интересам масс.

Обе стороны — П.Н. Милюков и случайные вожди Совета, вышедшие из рядов революционеров 1905 года, — совершенно искренне были убеждены в мудрости своего мнения; они не замечали, что на самом деле происходило вокруг них, и не чувствовали глубины народного потрясения.

Я пишу это не для того, чтобы судить лидеров того периода. Наоборот, я хочу только с самого начала показать, что ни злая воля, ни озорство не играли заметной роли и не имели сколько-нибудь заметной роли в развитии тех будущих острых разногласий вокруг вопроса о Временном правительстве, которые способствовали ослаблению едва установившейся власти правительства. Вся глубина трагической катастрофы, пережитой Россией, измеряется именно тем, что, несмотря на всю свою добрую волю и стремление помочь стране, люди часто причиняли ей вред, потому что не осознавали сути и смысла происходящего.

Не считаясь со всеми историческими сравнениями и европейскими прецедентами, задача, стоявшая перед Временным правительством и поддерживающими его политическими организациями и партиями, пусть и условно, была не сложной, а простой, но чрезвычайно трудной в своей простоте.

Нужно было восстановить страну и государство.

Эта задача реконструкции не состояла в восстановлении территориальных границ, охватывающих определенное население. В этом материальном смысле слова Россия еще не нуждалась в восстановлении, ибо Россия была еще цела. Задачей момента было восстановление национальной правительственной ткани как творческого, административного и защитного политического организма. Это означало, прежде всего, восстановление административного аппарата, государственной машины. Это означало учить одних управлять, а других подчиняться. Эта задача тем более усложнялась необходимостью продолжения войны и необходимостью того, что в действительности было равнозначно перестройке всех юридических, экономических и социальных основ страны.

Одним из самых сильных и ярких впечатлений моей жизни является воспоминание о работе первого кабинета Временного правительства, состоявшего, по выражению Ленина, из десяти министров-капиталистов, среди которых я занимал положение «заложника демократии».

Если бы Ленин и его помощники обладали сотой долей способности отказаться от всех личных соображений власти и тщеславия, способности к бескорыстному служению стране и народу, проявленной миллионерами Терещенко и Коноваловым; такими типичными представителями помещичьего дворянства, как В. Львов, или характерным либеральным интеллигентом А.И. Шингаревым, Россия, по всей вероятности, избежала бы той Голгофы, на которую ее привели со слепым, бессмысленным, совершенно ненужным разжиганием классовой ненависти безответственные большевистские демагоги.

Князь Георгий Львов

Князь Г.Е. Львов прежде всего олицетворял собой образ и дух Временного правительства. Истинный аристократ, чей род уходил своими корнями в многовековую русскую историю, был, несомненно, самым демократичным из нас, ближе всех нас к истинной душе русского мужика.

Скромный, почти неестественно замкнутый, рассеянный во всех делах, касающихся самого себя, князь внешне не имел ни одной черты главы правительства. Восстав против всего прошлого своих властолюбивых предков, вельмож, правивших средневековой России, он как будто подчинил себе наследный инстинкт власти. Он испытывал отвращение ко всем внешним атрибутам власти и государства. На заседаниях Временного правительства он сознательно держался в тени и следил за тем, чтобы каждый имел возможность высказаться до конца, сказать все, что он хотел сказать. Редко, почти никогда он не вносил ни слова повеления или критики в бурные прения кабинета, всегда стараясь добиться согласия добрым словом мудрости,

Г.Е. Львов

Всю свою жизнь князь упорно, беспрерывно, с огромной энергией боролся против глупой, свирепой, бюрократической машины старого абсолютизма. Но к наболевшим вопросам русской жизни он всегда подходил не как политик, а как-то особенно оригинально. Он шел не от идей к человеку, а от человека к идеям.

Ненавидя старый режим, князю всегда удавалось задеть некоторые человеческие струны в людях, которые ему служили. Он собирал вокруг себя мужчин и женщин, преданных интересам народа, и разрабатывал при их содействии планы и программы социального обеспечения. Затем, ненавязчиво он отправлялся в какое-нибудь министерство или в какой-нибудь губернский центр, где единолично, как бы одними средствами, которыми он располагал, совершал то, чего не могли достигнуть бесчисленные политические резолюции и требования думских или земских органов.

В своем творчестве князь прошел всю Россию вдоль и поперек. В наиболее тяжелые периоды сельскохозяйственных кризисов он успешно содействовал работе по переселению масс крестьян в поселения на Дальнем Востоке. Во время русско-японской войны, будучи руководителем земских организаций, он много сделал для раненых и совершил то, что выходило далеко за рамки его служебных обязанностей и ограничений. Был депутатом первой Думы. Но эту страницу своей карьеры, по мнению некоторых, самую яркую в своей жизни, он считал самой неинтересной и ненужной. После разгона первой Думы он вышел из партии к.-д. и отправился искать опять, по-своему, новых дорог к счастью и благоденствию народа.

Задолго до европейской войны, в период жестокой столыпинской реакции (1907–1911), он начал заниматься организацией самостоятельных сил земств. Медленно и верно князь собирал вокруг себя элементы, которые могли бы в момент смерти старого режима взять на себя, в случае необходимости, государственный аппарат.

Удивительно, как дороги двух наиболее типичных представителей аристократической и буржуазной России, князя Львова и Гучкова, пересеклись во время войны в этой работе по созданию самостоятельных политических и общественных организаций и отбору способных к управлению людей, поскольку в период после русско-японской войны и первой Думы эти два человека стали политическими антиподами.

Во время европейской войны имя князя Львова стало символом социальных и культурных сил России. На фронте он приобрел большую известность в начальствующем составе благодаря огромной работе для армии, выполненной под его руководством земского союза.

Впервые я встретился с князем незадолго до революции — кажется, в декабре 1916 г. Я уже имел знакомство с его ближайшими соратниками и знал не только общегуманитарную и общественную работу, но и нелегальную политическую деятельность львовского кружка. Чувствуя надвигающийся на Россию ураган, я почувствовал, наконец, что не могу больше откладывать личное знакомство с человеком, которому, очевидно, суждено было стать одним из будущих политических вождей освобожденной России. Я встретился с князем в Москве, в помещении Правления Союза земств, после того как он отложил какое-то деловое совещание. После обмена приветствиями он повел меня в свой кабинет. Там после короткого разговора мы поняли друг друга,

В политических разговорах князя была какая-то особенная простота, граничившая иногда с наивностью. Но за этой наивностью скрывалось глубокое знание народа, и чувствовалось, что он не только сердцем прочувствовал проблемы России, но тщательно продумал их умом. Вскоре после начала революции многие поклонники и соратники князя стали ненавидеть или презирать его за «безволие», за «толстовское непротивление злу». Однако пусть те, кто рассматривает политику князя в первые недели революции как премьера и министра внутренних дел, как «непротивление злу», пусть возьмутся строить карточный домик в бурю, под открытым небом, под аккомпанемент всепожирающего урагана! Князь честно познал всю глубину и меру упадка и разложения старой России. Он, последовательно, без удивления смотрел на стихийный взрыв народной ярости. Он понял, вытерпел и простил. В истории всех народов есть моменты, когда высшая мудрость правителя выражается в умении выжидать, в умении инстинктивно, а не разумом схватывать внешне невидимые душевные муки и переживания нации.

— Да не уныют сердца ваши от свободы России, — сказал князь в конце апреля на заседании Думы в замечательной по мысли и вере речи. Для князя наследие освободительной борьбы России заключалось не в наборе мертвых формул, годных только для архива, а в жизни и содержании хода событий.

Князь не проявлял «крепкой силы воли» ни как премьер, ни как министр внутренних дел. Но как он мог бы раскрыть это, если бы захотел? На городских улицах только-только стали вновь появляться полицейские чины — их называли милиционерами, чтобы не оживлять воспоминаний о старом режиме, — и это были люди, собравшиеся торопливо и небрежно, мало смыслившие в технических особенностях своей работы.

Когда газетчики попытались узнать у князя, после его первоначального печального опыта поиска заместителей губернаторам, что он намерен делать и кого намеревается назначать, он ответил: «Никого назначать не будем. Местные жители сами изберут и сообщат нам об этом, и мы одобрим». Снова удивительное «непротивление»? Нисколько. Это была просто демонстрация глубокого знания князем ситуации и его осознания того, что еще не наступил момент для центральных властей, чтобы осуществлять власть, назначать или отдавать приказы. Как только позволяла обстановка в разных городах и губерниях, при естественном закипании кипящего котла, центральные власти начинали действовать.

«Новую жизнь народа мы построим не сами, а вместе с народом». Эти слова князя Львова, по-иному выраженные Авраамом Линкольном, должны помочь моим читателям понять замечательную личность первого свободно избранного председателя правительства Свободной России.

Мы можем поэтому спросить, мог ли такой человек быть представителем классовых интересов буржуазии? Мог ли он выразить волю имущих классов, когда вся его душа была гораздо теснее, нежнее и глубже, чем у таких людей, как Ленин, связана с чаяниями, действительными интересами, всем будущим русского крестьянства? Это будущее лежало в земле.

Основные реформы

Земля! В заявлении Временного правительства, обнародованном в день его вступления в должность, о ней нет ни слова! Тем не менее на первом же его заседании А.И. Шингареву, впоследствии убитому большевиками, накануне созыва Учредительного собрания, членом которого он был избран, единогласным решением кабинета и без всякого обсуждения было предписано: разработать основной план полного переустройства земледелия и подготовить меры для осуществления этой социальной реформы, невиданной в истории Европы. Быть может, где-то в подсознании того или иного члена Временного правительства затаилось сомнение против такой смелой постановки вопроса об отмене всей старой системы землевладения, но это эгоистическое чувство, столь естественное для любого человека, было немедленно подавлено непреодолимой потребностью отдать, пожертвовать всем ради страны.

20 марта Временное правительство провозгласило свою аграрную реформу, которая должна была отдать всю землю в руки тех, кто ее обрабатывал, и в тот же день правительство создало Центральный земельный комитет, который в сотрудничестве с аналогичными губернскими и уездными земельных комитетов и выборных представителей населения, должен был разработать основной земельный закон для представления Учредительному собранию.

Совершенно просто, без всякой борьбы, без всяких классических революционных сцен в духе знаменитой присяги французского дворянства в начале революции 1789 г. произошел этот коренной социальный перелом. Великая, настоящая и невиданная социальная революция была совершена под подписями представителей тех имущих России, которые, по всей партийной формуле, должны были защищать «имущественные привилегии буржуазии».

Точно так же и первая декларация Временного правительства, составленная совместно представителями революционного пролетариата от Совета и Временного комитета Думы, не содержала ни слова о рабочем вопросе. В этом вопросе «буржуазное» правительство имело полную свободу действий, как и в земельном вопросе. Тем не менее 8 марта Коновалов, новый министр торговли и промышленности, московский миллионер и владелец большого мануфактурного предприятия, поставил во главу своей программы создание в связи с Министерством внутренних дел особого отдела труда, включив представителей трудовых организаций в аппарат отдела, который начал функционировать с 7 мая. 11 марта Коновалов ввел в мастерских и на фабриках Петрограда восьмичасовой рабочий день по согласованию с фабрикантами. Вскоре после этого он признал рабочие цеховые комитеты и начал создавать по соглашению с представителями предпринимателей и служащих специальные третейские суды для разрешения производственных споров. Мера Временного правительства, определяющая роль профсоюзов в государстве, остается образцом и по сей день. Чего Временное правительство не включило в свою работу, так это демагогии Ленина, столь пагубной и столь дорого обходившейся самим рабочим.

По сравнению с размахом его конструктивных социальных реформ чисто политическая программа «буржуазного» Временного правительства, представляющая собой единственные меры, которые оно обязалось принять, кажется сущим пустяком. После долгих казуистических споров, представляющих интерес только для них самих, интеллигенты-социалисты, представляющие Совет, и либеральные профессора, представляющие Думу, выработали следующие меры, которые Временное правительство должно было провести в жизнь:

1. Полная и немедленная амнистия по всем актам политического и религиозного характера, в том числе актам политических убийств, вооруженных восстаний и крестьянских беспорядков. (Это решение вступило в силу 6 марта, после чего, 12 марта, была отменена смертная казнь).

2. Свобода слова, печати, собраний, профсоюзных организаций и забастовок, а также применение политических свобод к мужчинам на военной службе в той мере, в какой это было практически осуществимо при технических ограничениях службы. (Вступило в силу немедленно).

3. Отмена всех юридических различий, основанных признаках класса, вероисповедания и национальности. (Вступило в силу 13 апреля).

4. Немедленная подготовка к созыву Учредительного собрания (на основе всеобщего, равного, прямого и тайного избирательного права), задачей которого было бы определение формы правления и конституции. (Подготовка началась немедленно). 25 апреля собралась особая комиссия с участием представителей всех партий и общественных организаций для выработки закона о выборах, регламентирующего выборы в Учредительное собрание, и технических мероприятий к выборам.

5. Замена старой полиции народной милицией, командиры которого избираются всенародно и подчиняются местным органам власти (Организация такой милиции была начата сразу).

6. Избрание всех органов местного самоуправления на основе всеобщего, прямого, равного и тайного избирательного права.

19 апреля правительство обнародовало свои меры по выборам в городские думы, а 15 мая была обнародована основная реформа местного земского самоуправления.

Таким образом, официальная программа Временного правительства была реализована в течение нескольких недель.

Кроме того, за два месяца своего существования первый кабинет Временного правительства сделал следующее:

— провозгласил независимость Польши.

— восстановил автономию Финляндии.

— создал комитеты по выработке местной автономии на Украине и в Латвии.

— реорганизовал управление государством в Туркестане и на Кавказе, в турецкой Армении и Галиции, которые были оккупированы русскими войсками.

— упразднил все специальные суды, введя общий суд присяжных.

— реорганизовал систему распределения продовольствия, укрепив хлебную монополию и введя твердые цены на все предметы первой необходимости.

— учредил уездные земства и реформировал систему административного аппарата на селе.

— обнародовал закон об улучшении и развитии кооперативов, который и по сей день считается образцовым.

— отменил систему ссылок и реформировал тюремную систему.

— восстановил институт выборов магистратов.

Наконец, Временное правительство коренным образом изменило церковное управление, восстановив полную самостоятельность Православной Церкви, а также подготовило созыв собора, который не созывался двести лет и который осенью 1917 г. восстановил Патриархию.

Перечисленных выше мер было достаточно, чтобы занять поколения нормальных политических усилий. Временное правительство провело эти мероприятия быстро и легко, несмотря на то, что оно было отягощено войной со всеми вытекающими отсюда проблемами связи, снабжения продовольствием и острыми финансовыми трудностями.

Я уверенно утверждаю, что, как только Россия выйдет из нынешнего периода большевистской реакции, она неизбежно возобновит работу по национальному восстановлению на основе политических, юридических и социальных принципов, заложенных в первые два месяца Временного правительства.

Глава IV

Правительственный кризис

И вот Временное правительство посредством законодательной инициативы начало закладывать основы нового демократического государства. Работа шла стремительно. К концу лета новые органические законы стали сказываться на все большей систематизации политической жизни страны и укреплении аппарата управления. Но пока шла эта работа, жизнь продолжалась — надо было командовать на фронте, наводить порядок в тылу, ограничивать и сводить в пределы возможного пламенные аппетиты отдельных групп и классов. Все они хотели всего, что могли получить — всей свободы, всех прав, но никаких обязательств.

Этот экстремизм, эта несдержанность в требованиях, предъявляемых к правительству, должны были объясняться тем, что население, никогда не участвовавшее в управлении страной и только теперь впервые осознавшее свою безграничную власть, считало, что правительство было всемогущим и что его ресурсы были неограниченны — теперь, как и прежде, после трех лет усталости от войны и экономического истощения. Чтобы остановить разрушительный размах стихийной революционной бури, нужно было открыть народу все раны и язвы изможденной России, пробудить в сердце каждого солдата, рабочего и крестьянина заботу о России.

Не эгоистические инстинкты капиталистической России, а действительные интересы самой только что пришедшей к власти русской демократии требовали защиты промышленности от разрушительных экспериментов рабочих, восстановления власти на фронте и борьбы с анархическими настроениями в деревне. Коренные интересы России требовали от всех граждан возможно большего самоконтроля и подчинения всех своих личных, сословных и сословных интересов основной проблеме момента — спасению страны и государства.

Россия могла избежать своих непреодолимых трудностей лишь в той мере, в какой у народа развивалось чувство политической дисциплины и политической ответственности. В развитии этого чувства в массах правительство могло бы сыграть большую роль, но только при условии роста и укрепления доверия к правительству. В то время как старый, традиционный орган власти, опирающийся на сильный административный аппарат, может еще долго существовать, даже потеряв доверие страны, никакое новое правительство не может позволить себе такой роскоши, в отсутствие даже самых простых и примитивных орудий принуждения. В этом случае послушание требованиям новой власти целиком зависит от доброй воли народа, который следует указаниям правительства только в той мере, в какой оно пользуется их доверием. Развитие власти составляло главное условие благополучного выхода России из кризиса войны и революции.

Однако, чем интенсивнее шла организация и укрепление демократических организаций вокруг Советов, тем шире росла психологическая пропасть между революционным правительством и революционной демократией в Советах. Каждое действие правительства вызывало подозрение у руководящих кругов Совета и подвергалось тщательной проверке с точки зрения интересов пролетариата и «революционного народа». Выступления и статьи руководителей Совета, игравших роль «доброжелательной» парламентской оппозиции, сами по себе не содержали ничего злого или преступного. В нормальных условиях, при наличии парламента и парламентского большинства, все это было бы даже полезно правительству. Но лидеры, взявшие на себя роль оппозиции, в действительности были привязаны не к меньшинству, а к большинству в стране. И это большинство, неискушенное в парламентских теориях и партийных учениях, не имевшее понятия о парламентской практике, интерпретировало буквально всю резкую критику правительства со стороны самозваных противников. Советская печать сеяла ветер оппозиции, а правительство пожинало революционную бурю.

Эта ситуация окончательно стала невозможной и невыносимой. Все руководящие члены Временного правительства хорошо понимали источник политического напряжения и назревавшего кризиса. Все они понимали, что необходимо изменить состав Временного правительства в соответствии с реальной расстановкой сил в стране. Один только министр иностранных дел Милюков придерживался своей теории о том, что вся власть после революции должна принадлежать представителям тех элементов русского общества, которые называются, по классификации идеологов социализма, буржуазией.

Павел Николаевич Милюков

Милюков — одна из самых ярких и блестящих фигур интеллектуальной России. Его имя неразрывно связано с последними десятилетиями борьбы с царизмом, в историю которой он вписал много блестящих страниц.

Историк по натуре, Павел Николаевич Милюков по темпераменту — очень способный государственный деятель. В юности он следовал зову науки, но его боевой инстинкт, а не полицейское преследование, побудил его изменить свою карьеру. В конце концов, вместо маститого ученого Россия получила в нем одного из своих крупнейших политических деятелей. Но сами исторические особенности его мышления научили Милюкова постфактум понимать политические события, смотреть на них в определенной мере дистанцируясь. Милюков яснее видит жизнь через книгу или исторический документ. Проанализировав прошлое, он приступает к соответствующим выводам по всем правилам политической логики. Таким образом, выработав свою программу, свой стратегический и тактический план, Милюков приступает к его осуществлению со всем рвением политического вождя, вполне убежденного в мудрости своего суждения, не принимая во внимание, однако, последствий — сегодняшних и, что часто важнее, завтрашних.

Это отсутствие политической интуиции является непоправимой ошибкой не в нормальных условиях политической деятельности, а в периоды, когда минуты означают годы, а месяцы становятся равными десятилетиям, когда нарушается связь между сегодняшним и завтрашним днем, а столкновение между точными и отлаженными схемами политической деятельности и несущиеся с ослепительной скоростью жизнью, становятся катастрофическим.

П.Н. Милюков

П. Н. Милюков пришел в министерство иностранных дел с хорошо продуманным планом внешней политики. Осенью 1916 г. этот план был еще в силе. Но в феврале 1917 г. он уже ни на что не годился или, вернее, стал историческим документом, пригодным только для архивов. Говоря конкретнее: беда была не в целях, поставленных первым министром иностранных дел Временного правительства, а в методах, избранных им в борьбе за их осуществление. Россия, которая должна была ежедневно декларировать свое стремление к Дарданеллам, к кресту на св. Софии, и которой нужно было постоянно говорить о войне до победного конца, — та Россия, которая прекратила свое существование 27 февраля 1917 г. Россия, пришедшая на ее место, жила новой военной психологией и хотела слышать новые военные лозунги и ставить новые военные цели.

Коренное изменение языка дипломатии и дипломатических методов, возложенное в то время на Временное правительство, конечно, никоим образом не предрешило действия России после победы. Победа имеет свою логику и создает в победителе свою психологию. На войне дипломатия есть только одно из средств борьбы, военной пропаганды. Она должен говорить на языке, соответствующем мироощущению и настроениям воюющей страны.

— Вы можете говорить что хотите и что хотите, — сказал Гучков Милюкову на заседании Временного правительства, — но говорите только то, что укрепляет боеспособность фронта.

Еще до этого, в конце марта, по пути с Милюковым в Ставку в Могилеве, я сказал ему то же самое, но по-другому:

— Теперь необходимо полностью изменить язык всех наших дипломатических нот и заявлений.

Это мнение «неопытного дипломата» вызвало ужас у нового министра и его сподвижника князя Г. Трубецкого, профессионального дипломата.

Мои слова и «оппортунистическая дипломатия» Гучкова не были бедой для России. Ее беда была в том, что Милюков во всех своих декларациях не поддавался по форме новой национальной психологии.

Спор о целях войны

Было бы неинтересно подробно описывать здесь продолжавшийся в течение двух месяцев казуистический спор между Милюковым и Советом, между «Речью», печатным органом кадетской партии и «Известиями» — рупором Совета. Единственный интерес, который этот спор представляет для нас теперь, заключается не в его содержании, а в последствиях. В то время все эти бесконечные дискуссии о том, изменились ли военные цели России после Революции, отказалась ли Россия в действительности от своих притязаний на Дарданеллы, следует ли официально информировать союзников о новой формуле войны, торжественно провозглашенной русскому народу Временным правительством 27 марта болезненно действовали на нервы измученного войной народа и вызвали величайшее раздражение. Само Временное правительство нашло правильный способ представить народу военные цели России в следующем заявлении:

Предоставляя воле народа в тесном единении с нашими союзниками окончательно разрешить все вопросы, связанные с мировою войной и ее окончанием, Временное правительство считает своим правом и долгом ныне же заявить, что цель свободной России не господство над другими народами, не отнятие у них национального их достояния, не насильственный захват чужих территорий, но утверждение прочного мира на основе самоопределения народов. Русский народ не добивается усиления внешней мощи своей за счет других народов, он не ставит своей целью ничьего порабощения и унижения.

Эта формула, положенная в основу знаменитых четырнадцати пунктов президента Вильсона, во всяком случае близко отражала идеалистические стремления всего русского народа к скорейшему, справедливому, демократическому миру. Во всяком случае, манифест Временного правительства о целях войны не имел ничего общего с прежними заявлениями по этому вопросу, которые Россия привыкла слышать из уст царского министра иностранных дел С. Д. Сазонова и его преемников во время войны.

Тем не менее единодушное стремление Временного правительства не обострять разногласий по поводу целей войны России и строго следовать ее торжественному заявлению никоим образом не отражалось на личном поведении Милюкова и особенно на его политике в качестве редактора официального партийного органа. Тотчас же по заявлении правительства о своих военных целях министр иностранных дел дал понять, что это заявление, обращенное к русскому народу, никоим образом не связывает его, как министра иностранных дел, в его политике. Заявление Милюкова, натолкнувшееся на заявление правительства, сумевшего удовлетворить и задобрить советских руководителей, произвело впечатление взрыва бомбы. Завязалась настоящая словесная война. И страдал от этого не один Милюков, а авторитет самого правительства, только-только начавший укрепляться.

Вспышка ненависти к Милюкову в Совете вскрыла весь глубокий психологический кризис правительства, кризис недоверия, назревавший в первый же день революции, из-за противоречия между составом правительства и расстановки сил в стране, и которые должны были быть устранены, чтобы страна избежала новых и чрезвычайно опасных потрясений.

Мое вмешательство

Личные заявления Милюкова уже принимались во всех революционных, демократических и социалистических кругах как свидетельство двуличия Временного правительства.

Благодаря своему положению в Революции и во Временном правительстве я оказался в более тесном контакте с народом и острее, чем другие члены правительства, чувствовал биение народного пульса.

Я видел беспомощность Гучкова как военного и морского министра в его попытках остановить волну анархии и разложения в армии и флоте. Я видел полную беспомощность министра внутренних дел в его борьбе за преодоление анархии в городах и селах без поддержки революционных общественных сил. Падение своего влияния в борьбе с большевистскими демагогами я чувствовал из-за скользкой, дуалистической политики Совета, обусловливающего свое доверие к правительству тем или иным пунктом теоретической казуистики.

Как бы ни был ценен принцип единства Временного правительства, правительства, родившегося в первые минуты революции, и как ни важно было сохранить в правительстве всех первоначальных членов кабинета, из-за их торжественной присяги привести страну к Учредительному собранию, и как бы желательно ни было присутствие Милюкова во Временном правительстве, его пребывание на посту министра иностранных дел становилось реальной национальной опасностью. С другой стороны, уже нельзя было мириться с таким положением, при котором лидеры революционной демократии в Совете, обладавшие преимуществом огромного морального авторитета, не разделяли прямой ответственности за судьбу страны.

Возникла необходимость форсировать события. 12 апреля поздно вечером я сообщил в печать, что Временное правительство готовится рассмотреть вопрос о направлении союзникам ноты, информирующей их о новых военных целях России, провозглашенных Временным правительством 27 марта.

Каким-то образом мое заявление появилось в печати на следующий день в искаженном виде. Предвидя развитие событий, газеты сообщали, что правительство уже обсуждает ноту союзникам.

Некоторые из членов правительства уже решили поставить этот вопрос перед всем кабинетом[3]. Однако такого обсуждения Кабинетом министров в целом еще не было.

Поэтому министр иностранных дел имел полное право требовать от Временного правительства официального опровержения. 14 апреля газеты сообщили: «Правительство не обсуждало и не готовит никакой записки по вопросу о целях войны».

Это отрицание вызвало настоящую бурю. Как и предполагалось, Милюков был вынужден немедленно согласиться на отправку ноты союзникам по вопросу о целях войны. Но теперь этот акт приобрел в глазах общественного мнения преувеличенное значение, считаясь навязанным Советом и, что еще хуже, Петроградским гарнизоном.

Первый шаг большевиков

Из-за острой ситуации записка о целях войны для союзников редактировалась всем кабинетом[4]. Мы всю ночь занимались этим в кабинете военного министра Гучкова, который был очень болен. Содержание записки должно было удовлетворить самых яростных критиков милюковского «империализма». Однако случился психологический надрыв, который нам очень дорого обошёлся. Недоверие к Милюкову и неприязнь к нему в Совете и вообще в демократически-революционных кругах были так велики, что эти элементы не могли уже рассмотреть и уловить содержание ноты. Началась революционная истерия.

На особом заседании Исполнительный комитет Петроградского Совета принял резолюцию резкого протеста против новой «империалистической» декларации Временного правительства, и Ленин, только что прибывший из Швейцарии через Германию, поспешил отправить своих посланников в казармы.

20 апреля на улицах Петрограда появился финский гвардейский полк. Во всеоружии, с красными знаменами и плакатами, осуждающими Временное правительство, особенно Милюкова и Гучкова, войска двинулись к Мариинскому дворцу. По всему городу появились вооруженные отряды рабочих и солдат. Правительство находилось в этот момент не в Мариинском дворце, окруженном вооруженной толпой, а на Мойке, в конторе Гучкова. Тут явился командующий Петроградским военным округом генерал Корнилов с просьбой разрешить правительству вызвать войска для его охраны.

Правительство единогласно отказалось от любой такой защиты. Мы все были уверены в мудрости нашего курса и были уверены, что население не допустит никаких актов насилия против правительства.

И действительно, в тот же день появилось разъяснение Совета рабочих и солдатских депутатов о том, что он не призывал войска для демонстрации против правительства. Перед этим огромные толпы вышли на улицы на большой демонстрации в честь Временного правительства и в особенности Милюкова.

Эта первая мобилизация большевистских сил закончилась для Ленина довольно комично, но не без множества жертв в результате уличных расстрелов[5]. Пролитие невинной крови отрезвляло и лидеров революционной демократии. Советские вожди поспешили отвергнуть большевистскую авантюру. По соглашению между теми руководителями Совета, которые были верны правительству, и последним, правительство 21 апреля обнародовало разъяснение по ноте министра иностранных дел от 18 апреля.

Руководители Совета входят в правительство

На самом деле это разъяснение ничего не разъясняло, ибо разъяснять было нечего. Что оно делало, так это подчеркивал важные моменты с точки зрения популярной психологии. Правительство указало, что его нота направлена с единодушного согласия всех членов правительства. Другими словами, Советам и армейским комитетам сообщили, что в этом Милюков и Керенский полностью согласны. Ни один из министров не хотел отказываться от солидарности с Милюковым как членом Временного правительства, но министерство иностранных дел все же должно было быть передано кому-то другому, кто мог бы проводить внешнюю политику страны более гибкими методами. Таково было мнение всего Временного правительства, за одним или двумя исключениями.

22 марта я потребовал от правительства под угрозой ухода из кабинета перевода Милюкова в министерство просвещения. В то же время смело ставился вопрос о немедленном входе в правительство руководителей Совета и лидеров социалистических партий. 25 апреля кабинетный кризис стал фактом. Отвергнув советы виднейших деятелей своей партии (В.Набокова и М.Винавера), П.Н.Милюков отказался от портфеля образования и вышел из правительства. Одновременно я направил сообщение во Временный комитет Думы, Совет и ЦК партии эсеров. В этом сообщении я заявил, что отныне во Временное правительство должны входить не только отдельные и случайные представители демократии, но люди «официально и напрямую избираемые организациями, которые они представляют». Я также поставил свое дальнейшее участие в правительстве в зависимость от согласия всех левых партий после включения их представителей в министерство.

Мое сообщение было лишь последним, формальным шагом в развитии борьбы за коалиционное правительство. С середины марта правительство единодушно решило во что бы то ни стало добиться включения в состав кабинета представителей Совета и социалистической демократии. Об этом категорически заявил князь Львов на совещании с исполкомом Совета 21 апреля.

Однако осуществить это было не так-то просто. Ибо не только часть либералов была решительно против участия в «буржуазном» правительстве представителей так называемой рабочей демократии, но это противодействие было столь же сильным со стороны ортодоксальных марксистов в Совете. Незадолго до острого кабинетного кризиса Ф. Дан, один из виднейших лидеров меньшевиков, заклеймил как «клевету» само предложение Совета принять участие в перестройке правительства.

«Высшей властью является Временное правительство, — заявил он, — а революционная демократия в лице Совета оказывает свое влияние на ход политической жизни посредством непрерывного организованного давления на правительство и контроля над ним».

В борьбе за правительственную коалицию, столь очевидно необходимую для интересов страны, те из нас, кто никогда не следовал жесткой партийной линии, были вынуждены прорвать блокаду теоретической формулы и безжизненных политических схем, сваленных на нас ортодоксальными хранителями партийных доктрин как из социалистического, так и из буржуазного лагеря. Очень скоро кризис обострился из-за ухода из правительства военного министра Гучкова. О нем и о причинах его отставки я расскажу позже. Здесь же скажу только, что с его уходом первый кабинет Временного правительства прекратил свое существование. Романтический период Временного правительства закончился.

Уходя, первый кабинет Временного правительства оставил народу политическое завещание, которое до сих пор продолжает волновать умы и сердца. Подводя итог своей непродолжительной, но чрезвычайно трудной и напряженной работы, правительство обратилось к народу со следующими предостерегающими словами, которым суждено было стать страшным пророчеством:

«…Временное правительство не может скрыть от населения тех затруднений и препятствий, которые оно встречает в своей деятельности. Оно не считает также возможным умалчивать о том, что в последнее время эти затруднения растут и вызывают тревожные опасения за будущее.

Призванное к жизни великим народным движением, Временное правительство признает себя исполнителем и охранителем народной воли. В основу государственного управления оно полагает не насилие и принуждение, а добровольное повиновение свободных граждан созданной ими самими власти. Оно ищет опоры не в физической, а в моральной силе. С тех нор как Временное правительство стоит у власти, оно пи разу не отступило от этих начал. Ни одной капли народной крови нс пролито по сто вине, пи для одного течения общественной мысли им не создано насильственной преграды.

К сожалению и к великой опасности для свободы, рост новых социальных связей, скрепляющих страну, отстает от процесса распада, вызванного крушением старого государственного строя. В этих условиях, при отказе от старых насильственных приемов управления и от внешних искусственных средств, употребляющихся для поднятия престижа власти, трудности задачи, выпавшей на долю Временного правительства, грозят сделаться неодолимыми.

Стихийное стремление осуществлять желания и домогательства отдельных групп и слоев населения явочным и захватным путем по мере перехода к менее сознательным и менее организованным слоям населения грозит разрушить внутреннюю гражданскую спайку и дисциплину и создать благоприятную почву, с одной стороны, для насильственных актов, сеющих среди пострадавших озлобление и вражду к новому строю, с другой стороны, для развития частных стремлений и интересов в ущерб общим и к уклонению от исполнения гражданского долга.

Временное правительство считает своим долгом прямо и определенно заявить, что такое положение вещей делает управление государством крайне затруднительным и в своем последовательном развитии угрожает привести страну к распаду внутри и к поражению на фронте.

Перед Россией встает страшный призрак междоусобной войны и анархии, несущий гибель свободе. Есть мрачный и скорбный путь народов, хорошо известный истории, — путь, ведущий от свободы через междоусобие и анархию к реакции и возврату деспотизма. Этот путь не должен быть путем русского парода.»

Но Россия не избежала этого пути на Голгофу, ибо среди ужасов войны и вспышек междоусобиц у народа не хватило силы воли, терпения и дисциплины, чтобы твердо устоять на краю пропасти.

Путь спасения был только один — объединение и сотрудничество всех живых, творческих сил страны, независимо от их политических и социальных устремлений!

В мае 1917 г. нам, Временному правительству, удалось заложить основы такого союза. После некоторого сопротивления Совет значительным большинством (41 голос против 19) решил принять предложение Временного правительства об участии Совета в управлении страной. Старая формула Совета об условном доверии, столь разрушительная для Временного правительства, стремящегося стать выше партий, была окончательно отвергнута.

Очень скоро вожди Советов и сами вожди левых партий, как члены правительства, попали под удары демагогической большевистской пропаганды и невыполнимых требований взбесившейся толпы. Тогда они осознали весь масштаб своей ответственности перед будущим России. Только утром 5 мая, с образованием нового коалиционного Временного правительства, правительство впервые после революции стало в состоянии управлять, требовать и приказывать.

Глава V

Восстановление фронта

Вся нация вырабатывала новое государственное и политическое сознание. Прежде всего это касалось армии и флота. Первый кабинетный кризис Временного правительства, приведший к включению в министерство новых сил рабочей демократии, порожденных революцией, одновременно произвел коренное изменение в управлении армией. Вместо Александра Гучкова, лидера консервативной буржуазии, я должен был стать военным и морским министром.

Но, чтобы понять события в русской армии летом и осенью 1917 года, необходимо иметь хоть какое-то представление о психологии, умственном и духовном настрое, характерном для русской армии до начала революции.

Я уже говорил об условиях в русской армии перед крахом. Все те, кто имел тогда хоть малейшую возможность заглянуть за завесу военной тайны, за ширму официальных сводок и официального оптимизма, увидеть русскую армию в ее повседневном окружении, были доведены до отчаяния беспорядком и неорганизованностью, стоявшей перед их глазами. Некоторые, как Гучков, уже в начале войны предвидели трагедию, которая постигнет Россию. Как может быть иначе? Преступники и предатели, такие как Сухомлинов, военный министр, отвечали за снабжение армии. Великий князь Николай Николаевич, жестокий и некомпетентный, занимал должность главнокомандующего, а генерал Янушкевич, мстительный, интригующий и вмешивающийся в политику, был его начальником штаба. Вслед за великим князем, этим злым гением первой половины войны, пришла целая вереница бездарных главнокомандующих, выдвинутых на свои должности за заслуги перед реакцией, людей, которые, будучи поглощены гражданской и административной деятельностью, не имели ни времени, ни желания заниматься армейскими проблемами и были смутно знакомы с достижениями военной науки ХХ века.

Эта высшая военная олигархия, окруженная толпой карьеристов и авантюристов, держала в своих руках судьбу армии, а, следовательно, и страны. Эти олигархи и их клевреты с презрением смотрели на миллионы людей, которыми они распоряжались, считая их всего лишь «серым быдлом», не более чем пушечным мясом. Насмехались над теми честными офицерами, которые мучительно страдали, но тщетно протестовали против трагического положения. Затем последовал разгром весны 1915 г. Он обрушился на армию, как мощный удар молнии, произведя некоторые очищающие действия.

Русский народ заплатил за преступления правящей олигархии миллионами убитых и раненых, потерей всех пограничных крепостей, всей Польши, несметным количеством пушек, винтовок, амуниции и припасов. Обо всем этом забыли люди, проклинающие Революцию. Они забыли разложение и отчаяние, принесенные в армию Сухомлиновым, наполнившие сердца солдат ядом и ненавистью к режиму, в котором господствовал Распутин.

Обширная сеть политического шпионажа была частью армейской организации под властью Сухомлинова. Весь офицерский корпус использовался для целей особых политических отделов, занимавшихся слежкой за рядовыми и народом в целом. Полицейские агенты и агенты-провокаторы наводнили ряды солдат и матросов. Командиры полков должны были шпионить и доносить на своих подчиненных. Много можно услышать о том, как революция подорвала авторитет офицерства и посеяла раздор в армии. Это откровенная ложь.

Авторитет начальствующего органа был убит задолго до революции, даже до войны всей системой армейского управления. Не революция, а самодержавие, в смертельном страхе потерять свою единственную опору, армию, превратило ее в полицейскую организацию, сделав невозможным развитие отношений дружбы, уважения и взаимного доверия между офицерами и солдатами.

Нужно быть достаточно мужественным, чтобы не закрывать глаза на правду. Вспомните, как жила армия и флот в те зловещие годы после поражения революционного движения 1905–1906 г. и вплоть до краха 1917 г. Как мог кошмар политического шпионажа в казармах породить чувство лояльности и доверия со стороны подчиненных по отношению к начальству? Разве честные и совестливые офицеры не страдали и не проклинали навязанную им против их воли роль полицейских агентов? Я хорошо знаю по своим наблюдениям внутреннюю жизнь армии в течение десяти лет столыпинско-распутинской реакции.

В течение этого десятилетия меня постоянно призывали защищать в качестве адвоката солдат и матросов, преследуемых за политические преступления. Мне, как депутату Думы, приходилось читать и слушать сотни горестей и жалоб на управление армией и флотом. Эти жалобы тайком поступали ко мне со всех чинов и кругов военного ведомства.

Под внешней маской заботы о благополучии войск, за ширмой патриархально-крепостнического строя шла молчаливая борьба между рядовыми и их командирами. Ненависть простых солдат становилась все более ожесточенной, пока не были уничтожены последние остатки авторитета.

Лучшие люди, которые, по неоднократным свидетельствам их командиров, были наиболее добросовестными, наиболее способными и наиболее желанными для военной службы, неизбежно попадали под влияние политической пропаганды и быстро превращались в «неблагонадежных» политических «преступников». Я помню одно дело в Петроградском военном окружном суде в 1908–1909 г. Дело касалось революционной организации в Первой гвардейской артиллерийской бригаде. Перед судом предстало около пятнадцати солдат, обвиненных в чтении запрещенной литературы, политической пропаганде и организации в бригаде эсеровского кружка. Свидетелями против солдат были их собственные командиры, лучшие офицеры бригады, самые образованные и самые совестливые. Один из них, командир батареи, сказал с горечью: «Но они наши лучшие солдаты!» Тем не менее, его обязанностью было шпионить за ними, терпеливо сносить вмешательство полицейских агентов в жизнь батареи, следить за развитием политической пропаганды, чтобы получить показания против своих лучших людей. Солдаты считали своих офицеров агентами охранки, не понимая, что очень часто офицеры возмущались и презирали шпионские обязанности, налагаемые на них армейскими уставами. Когда оглашался приговор в отношении обвиняемых солдат, они сорвали с себя погоны и бросили их в лицо судьям.

А как обстояло дело на флоте, особенно на Балтийском флоте, где уровень культуры был выше, чем в армии? Офицерские каюты и матросские кубрики представляли собой два вражеских лагеря, всегда воюющих друг с другом, всегда подозрительных друг к другу. Едва ли проходил год без каких-либо волнений на том или ином судне или без обнаружения какой-либо политической пропаганды. Неизбежно следовали судебные процессы, в ходе которых офицеры всегда выступали свидетелями против «мужичья». С дикой радостью и удовлетворением матросы после революции рылись в архивах флота, извлекая записи о всех прошлых грехах своих офицеров, раскрывая их шпионаж за экипажами и секретные служебные роли соответствующих офицеров и командиров флота. «— Как мы могли терпеть этого офицера! — повторяли мне флотские после революции. Это из-за него столько наших людей попало на каторгу!»

Справедливости ради, однако, надо сказать, что немногие из офицеров брались за работу шпионов добровольно. Подавляющее большинство не вышло за рамки минимальной обязанности, которую требовали от них власти в отношении слежки за своими подчиненными, и то с большим отвращением. Они не могли отказаться или не имели мужества не выполнить ни малейшей меры того, что от них требовалось в связи с этим, потому что сами были окружены со всех сторон шпионажем и надзором. Высшее командование армии и флота было вполне готово простить почти любую провинность со стороны офицеров, кроме одного смертного греха политической «неблагонадежности». Во многих случаях это означало увольнение из армии и флота. Чтобы навлечь на себя подозрение в неблагонадежности, достаточно было проявить симпатию к таким умеренным политическим партиям, как кадеты. Подозрение в симпатиях к партиям вроде эсеров или социал-демократов было, конечно, прямой государственной изменой. Проявить малейшие либеральные наклонности означало попасть в разряд опасных подозреваемых. Даже штатскому человеку было досадно видеть, как Департамент полиции освоился в армии и на флоте, взяв на себя роль надсмотрщика и отдавая приказы.

В мои руки попало множество сообщений от Департамента полиции и местных жандармов, информировавших командующих в армии и флоте о том, что такой-то солдат является политическим осведомителем. Упомянутому командиру было дано указание не мешать работе таких «сотрудничающих» среди его подчиненных и бойцов. Накануне революции, зимой 1916 г., в Петроградском адмиралтейском суде шел процесс над одной социал-демократической организацией на Балтийском флоте.

Политическая полиция нагло вмешивалась во внутреннюю жизнь армии и флота, беспощадно подрывая все нормальные отношения между офицерами и солдатами, уничтожая авторитет и дисциплину.

Офицер был совершенно беспомощен в этом вопросе. У него не было идей, чем противостоять крайней политической пропаганде, потому что его приучили защищать только официальную политику, ненавистную рядовым, а часто и самому офицеру. Он не мог бороться с гнусной деятельностью политической полиции, потому что сам был в ее щупальцах и часто был невольным и бессознательным орудием в ее руках. Бессердечное вмешательство в служебные вопросы; взлом, как охарактеризовал его Гучков; холодный, безжизненный официальный патриотизм, которого требовало правительство, настаивая на послушании принципу «самодержавие, православие, народность»; полнейшая беззащитность слабых перед сильными — такова была система жизни армии и флота в 1914 г. Нигде в России пережитки крепостного права не бросались в глаза так, как в повседневной жизни армейских казарм. Это крепостничество сохранялось не только в отношении и контакте аристократического офицерского сословия с добрым и простым солдатом-крестьянином, не только в безответственности офицерства по отношению к простому человеческому достоинству и самоуважению солдат, которые были вынуждены терпеть телесные наказания без протеста, но во всем слепом кодексе жестокой дисциплины и послушания, при отсутствии какой-либо живительной идеи народной службы. Эта идея была заменена ненавистной пустой формулой «за Царя, Веру и Отечество». Общая концепция господствовавшей повсюду службы представляла собой трудную, неинтересную и отвратительную задачу. Командные органы отличались поразительным отсутствием чувства личной ответственности. Получился ледяной официоз и бездушная бюрократия.

Армейская организация во многих отношениях была фактическим осколком крепостнической России. Его обязанностью на протяжении всей вековой борьбы народа с царизмом было, прежде всего, без рассуждений и размышлений защищать существующий режим. Нигде людей с независимым мышлением и действиями не боялись больше, чем в армии, особенно в командном составе.

«Этот человек виноват — он пытался думать», — сказал, говорят, Николай I об одном из декабристов. Этот афоризм олицетворяет отношение самодержавия к армейскому офицеру. Требовалось только его тело, а не его мозг. Генерал Ванновский, любимый военный министр Александра III, был глубоко убежден, что образование вредно для армии. Сам будучи человеком без образования, он сознательно придерживался политики не продвигать по службе офицеров с академической подготовкой.

Невежество и слепая преданность наверху, невежество и автоматическая покорность внизу — таково было представление самодержавия об идеальной армии.

Конечно, такой идеал был еще более утопичен и недостижим, чем любые непродуманные социалистические схемы. Хорошо было мечтать, к чему стремиться, но чем больше к этому стремились, тем оно становилось недостижимее. Чем суровее и беспощаднее было самодержавие в своем стремлении уничтожить все жизненные, живые элементы в армии, тем больше росло недовольство и «нелояльность» в армейских кругах. Военные задачи с каждым годом все больше отодвигались на второй план. Армия все больше увлекалась в своей жизни и деятельности внутриполитической борьбой. «Армию надо держать вне политики», — повторяли царские военные министры, но в действительности армия оставалась вне политики не более, чем школьная система, отданная на милость реакционным политическим интригам и интригам. Недалеко от истины утверждение, что в армии не было ничего, кроме политики. Армия должна была стать главным оплотом самодержавия. Разве это не было политикой? Разве долг каждого офицера не был обязан внушать рядовым членам определенные политические убеждения? Не был ли он сам с самого раннего детства, от начальных классов военного училища до выхода из военного училища, вдохновлен определенным, примитивным политическим кредо?

Нам, гимназистам и другим «гражданским» школам, тоже приходилось проглатывать большие дозы политики, положенное количество официального патриотизма. Наши учителя и наставники раздавали нам это довольно поверхностно, бессистемно, ради того, чтобы сделать ход в угоду начальству. У нас не было достаточно времени, чтобы погрузить наши умы и души в политику правительства, потому что мы проводили большую часть дня вне школьных стен, под более благотворным влиянием. Иначе обстояло дело с нашими братьями и приятелями, поступившими в кадетский корпус.

На срок от семи до десяти лет они попадали в атмосферу тьмы, где превращались в особый род человека. Мое детство и юность прошли в тесном контакте с офицерской средой. Ближайший мой друг поступил в кадетский корпус совсем молодым. Мы встречались каждый год на каникулах. Он был способным, хорошо информированным, независимым молодым человеком. Между тем мы, его товарищи, оставшиеся на свободе, из года в год наблюдали, как военное воспитание действовало на его душу. Между нами возникло взаимное непонимание и отчуждение. Причина была не в том, что у него были разные учебники и учебники, а в неизбежной отчужденности каждого курсанта от жизни, которая пульсировала за стенами его военного училища, в искусственной среде, в которой он жил десять месяцев в году, в медленном, систематическом процессе привития ему определенного набора идей и концепций, призванных незаметно стать частью характера будущего офицера и навсегда обезопасить его от нежелательных политических влияний. В военных оранжереях, где выращивался особый род человека для удовлетворения особых потребностей самодержавия, чиновники-огородники должны были произвести идеальную селекцию военного специалиста, честного и верного своему долгу, преданного царю, но враждебно настроенного. к политическим мечтам, надеждам и чаяниям гражданской России.

Представления о гражданском долге, чести, отечестве, государстве, службе, предъявляемые к будущему офицеру, были совсем иными, чем у остальной России. Примерно через десять лет обучения и воспитания в такой теплице офицер был «готов». Он попал в какую-то воинскую часть, совершенно не зная остальной России, совершенно неспособный приспособиться вне военной среды, в которой он вырос. Так оторвалась часть российской молодежи от своих товарищей, чтобы стать защитой самодержавия от «внутреннего врага».

Таким врагом была, в частности, русская интеллигенция, ряды которой были заполнены братьями и приятелями тех самых молодых людей, которые стали опорой царя и отечества. Со временем образовалась глубокая пропасть между членами одного и того же класса или кружка только потому, что одни сделали военную карьеру, а другие выбрали гражданскую профессию, потому что одни стали офицерами, а другие — студентами.

Я помню, в какие частые споры впадала наша компания военных юношей и студентов, как только мы начинали говорить о делах политических. Мы сразу же начали говорить на разных языках. Мы перестали понимать друг друга, стали раздражаться, обижали друг друга, потому что святое для одних было воплощением зла для других. Я убежден, что все мы одинаково любили Россию и желали ей только добра. Но наши представления о России были столь же различны, как и наши представления о благе России, так что невольно мы видели друг в друге врагов России, врагов русского народа.

Да, это была страшная, братоубийственная вражда и ненависть!

Особенно глубокой, даже бездонной, стала пропасть между военной и гражданской Россией, между военной и гражданской интеллигенцией в период русско-японской войны и последовавшего за ней революционного движения.

Мы оказались тогда по разные стороны баррикад. Подавляющее большинство офицерства было еще с самодержавием или оставалось вполне нейтральным в политической борьбе, механически выполняя свой долг по защите престола от внутреннего врага.

Остальная Россия, гражданская, культурная Россия, вся интеллигенция окунулись в освободительную борьбу. В армии, вернее в офицерстве, спасшем тогда самодержавие, отсрочив тем самым предсмертную агонию старого режима еще на двенадцать лет, мы увидели злейших врагов народа, величия, благополучия и будущего страны. Было много, слишком много в то время офицеров, искренне веривших, что студенты, вообще интеллигенция, бунтующие рабочие и крестьяне, разорявшие и сжигавшие помещичьи земли, были причиной всех бед России. Да, много воды утекло через плотину с 17 декабря 1825 г., когда группа храбрых гвардейских офицеров, «декабристов», одиноко стоявшая в феодальной России той эпохи, появилась на Сенатской площади в Петрограде и подняла знамя восстания против самодержавия, во имя свободы и конституционного правления. В то время солдатские массы равнодушно смотрели на трагическую судьбу, выпавшую на долю этих великих сынов дворянства, этих первых предшественников освободительного движения, так радостно и так добровольно павших за дело свободы. Восемьдесят лет спустя, в 1905 г., одни только армейские офицеры, и особенно гвардейские офицеры, остались верны самодержавию до конца. Они не смогли распознать в массах студентов и рабочих расстрелянных прямых наследников и потомков декабристов.

Но 1905 г. был переломным в жизни армии и особенно в жизни армейского офицерства. Впервые военная и гражданская Россия встретились лицом к лицу и попытались заговорить друг с другом. Поначалу встречи служили лишь для обострения взаимной неприязни, но обе стороны были глубоко потрясены событиями. Революция, хотя и утопленная в крови, заставила задуматься и глубже всмотреться в беды и страдания России. Офицеры, пережившие русско-японскую войну, начали размышлять о случившемся. Они начали думать и понимать. Кое-где офицеры участвовали и даже играли руководящую роль в военных мятежах 1905–1906 г.

Время прошло. Россия начала меняться.

Идеи свободы и эмансипации, посеянные в 1905–1906 г. в массах, стали давать результаты. Новые призывники, привлеченные в армию, сильно отличались от тех, кто им предшествовал. Внутренний враг все глубже и глубже проникал в армейские ряды. Древний патриархальный порядок в армии все больше уступал место откровенному полицейскому надзору. Силы жизни, обрушившиеся на армию со всех сторон, раскололи традиционное вероучение офицерского сословия, основанное на трех столпах: «Самодержавие, православие, народность».

Параллельно с политическим брожением и бурями последнего десятилетия самодержавия (1906–1916 гг.) в рядах офицерства шел скрытый, но упорный процесс политической мысли. Развилось новое сознание. Чувство недовольства нарастало с переоценкой многих ценностей. Многие начали жечь то, чему еще вчера поклонялись, и были готовы поклоняться тому, чему еще вчера сожгли. Слепые стали видеть, а глухие слышать. Распутин и его клика сделали для разрушения старой психологии лояльности офицерства больше, чем тысячи революционных прокламаций и листовок.

С другой стороны, урок русско-японской войны не прошел даром. Возникла целая школа нонконформистов, давших бой старой воинской иерархии, стремившейся покончить с затхлыми традициями и отжившими методами организации армии, ходившими со времен завоевания Крыма. Но и здесь, в области чисто военной техники, молодые реформаторы встречали препятствия, которые заставляли их думать не только о военных проблемах, но и о политике. Так протекал процесс пробуждения в армии до тех пор, пока перед честными, сознательными элементами офицерского сословия не встала ясная альтернатива: самодержавие или Россия.

Наконец, наступила война 1914 г. Слабость и несостоятельность всего военного ведомства проявились немедленно. Ужасная реальность ситуации сразу же стала очевидной. Связь между коррумпированностью и неэффективностью армейской системы и самодержавием открылось для всех с трагической ясностью.

На полях сражений Галиции, под стенами Варшавы, Бреста, Ковно, на Мазурских озерах в Восточной Пруссии погибла династия Романовых, убитая пулями немецких пулеметов, поражающими сердца русских офицеров и солдат.

Гучков был не одинок, когда в 1915 г. он решительно стал революционером. Большинство российского офицерства к тому времени разделяло его настроения или было готово к Революции. Мечта поколений русской интеллигенции нашла осуществление — в армии. Вся армия объединилась с народом в общей любви и общей ненависти.

Увы, было слишком поздно! В самой армии накопилось слишком много болезненных чувств гнева и ненависти со стороны низов к верхам, и, как обычно, преступления системы должны были искупать те, кто был менее всего виновен.

Солдат в окопах, которого еще накануне высекли, избили и унижали, не мог понять истинных причин своих страданий. Он не мог смотреть дальше своего непосредственного начальства и стремился найти виновных поблизости. Более сознательный солдат не мог забыть недавней преданности своих начальников самодержавию, за которую так дорого заплатили его товарищи, подозреваемые или обвиняемые в «нелояльности». И все эти индивидуальные ощущения заслонялись общим недоверием к «хозяину», охватившим массы на следующий день после революции. В представлении рядового солдата «хозяином» был, конечно же, офицер.

Я нарочно пытался несколько подробно восстановить психологию офицеров и солдат при старом режиме и в разгар революции, потому что никто из тех, кто не знает или не забыл той пропасти, которая совсем недавно разделяла гражданскую и военную Россию, кто еще в январе 1917 г. забыл об отношениях между низшими и высшими чинами, тот может понять главную причину той ужасной трагедии, которая развернулась в армии и на флоте с падением самодержавия.

Старые офицеры, которые теперь так озлоблены и склонны проклинать революцию и всех и вся, связанных с нею, должны найти в себе моральное мужество беспристрастно заглянуть в прошлое и попытаться найти в нем ответ на страшный вопрос: «Почему?» Я не имею в виду офицеров, пришедших в армию во время войны. Я говорю об офицерском классе, который произошел от старого кадетского корпуса.

Человек, способный хоть немного подумать, не может не понять, что офицеры, так тяжело страдавшие от анархии в революцию, были, может быть, меньше всего виноваты в темных сторонах солдатской жизни при самодержавии. Сами офицеры не могли вырваться из тисков системы и перестроить армию в соответствии со своими представлениями. Воспитанные с детства в старой системе образования, среди своего своеобразного окружения и традиций, они пассивно выполняли приказы свыше, стараясь как можно меньше думать, когда чувствовали, что эти приказы противоречат высшим деловым обязанностям и чести. Все это правда. Но сами офицеры должны понимать, как получилось, что солдат стремился выразить свое удовлетворение падением системы не в простом абстрактном осознании, а в мести своим ближайшим начальникам. Что нужно, так это немного больше анализа, немного больше широты взглядов и немного самокритики. Нельзя все списывать на недоброжелательность отдельных лиц, нельзя все объяснять указанием на пропаганду, настроившую солдат против офицеров. Все это существовало, но не было главным, даже не второстепенным фактором. Главная причина кроется в прошлом, во всей феодальной армейской системе, в жестоких, искусственных отношениях между офицерами и солдатами.

И еще: Нельзя идеализировать то прошлое, как это сейчас склонны делать многие. Это было печальное, проклятое прошлое. К сожалению, массы не рассуждают. Они не могут схватывать и быстро объяснять новые явления, особенно если остаются старые формы, старые явления, что неизбежно должно быть. Армейские массы слишком давно привыкли видеть в офицере символ системы угнетения и поэтому не могли сразу подавить инстинктивное стремление к кровавой расправе. Однако в армии это стремление выражалось в сравнительно слабой форме. В армии офицер страдал скорее за то, что он дворянин или мещанин, чем за то, что он офицер.

На флоте было наоборот. И объяснение этому не в том, что флотские экипажи были политически более сознательны, чем армейские массы, и не в том, что в революции флот шел на большие крайности, чем армия (достаточно вспомнить события на флоте во время Великой французской революции и революций в России и Германии). Нет, я объясняю особенно тяжелое положение офицеров на флоте, особенно на Балтийском флоте, тем, что, вопреки положению в армии, весь морской офицерский корпус в течение всей войны оставался почти нетронутым. Кадровый офицерский корпус в армии очень быстро растворялся в массе офицеров запаса и милиции и еще быстрее таял в огне кровопролитных боев начала войны. Активная агитация, поток новых впечатлений, постоянно вливавшийся в сознание войск, способствовал искоренению старых обид в сердцах многих воинов. Флот остался почти не тронутым войной. За исключением незначительных кадровых перестановок и присутствия военно-морских резервистов, призванных на службу с началом войны, изменений произошло немного. Когда грянула молния революции на флоте, людям некуда было деваться, куда прятаться от старых, болезненных вопросов, от старых обид и опасности давно отложенных расплат. Наоборот, с каждым последующим часом и каждым новым днем все служило напоминанием о горьком прошлом. Я совершенно уверен, что, если бы 27 февраля не произошло всеобщее крушение, до конца лета на флоте поднялся бы большой мятеж. Вся атмосфера на флоте, что касается людей, казалось была наэлектризована. Если в армии еще оставалось какое-то подобие авторитета и дисциплины, то на флоте они совершенно исчезли сразу же после краха старого режима. Если в армии командиры и офицеры всего лишь ставились под контроль, то на флоте они тотчас же брались экипажами под открытое или тайное подозрение. Офицерские помещения были немедленно преобразованы комитетами экипажей в тюремные камеры.

Бригада линкоров Балтийского флота

Морской офицер сказал мне:

— Утром Революции я вызвал своих людей, сообщил им о перевороте, объявил, что офицеры присоединились к Революции и перешли в подчинение Временного комитета Думы, и просил солдат сделать то же самое. Люди ответили: «Хорошо, как прикажете, ваше благородие». В тот же день, вечером, экипажи вызвали меня, потребовали сдачи моего кортика, заявили о своей верности Совету рабочих и солдатских депутатов и провозгласили власть своего комитета на корабле.

Все это, сопровождавшееся резней офицеров, происходило 28 февраля или 1 марта, до издания столь обсуждаемого «Приказа № 1».

Вообще события на Балтийском флоте хорошо иллюстрируют стихийность движения против офицерства. Здесь все произошло еще до того, как из какого-либо революционного центра Петрограда могли поступить какие-либо указания. Необходимо раз и навсегда покончить с глупой легендой о том, что крушение авторитета и дисциплины в армии и на флоте со всеми его трагическими последствиями последовало по какому-то сигналу Совета или от меня лично по согласованию с Советом. Все это ерунда и вымысел.

Анархия в армии была уже фактом, когда 3 марта к власти пришло Временное правительство. Это относилось и ко всей стране. Временное правительство не создавало анархии, а должно было только бороться с ее последствиями. Не играл сознательной роли и Совет рабочих и солдатских депутатов в разжигании развала и в движении против офицерства. Я подчеркиваю слово «сознательный», потому что Совет все же допустил некоторые роковые ошибки, связанные, однако, с условиями, сложившимися в петроградском гарнизоне в первые дни революции, ошибки, имевшие тяжелые последствия для всей армии.

Об этих условиях я уже упомянул вскользь, при описании первых четырех дней революции. Теперь я хочу вернуться к ним в деталях. Я говорил об исчезновении всех офицеров из казарм в Петрограде с началом восстания в гарнизоне. Я хочу показать теперь, как отразился этот факт в сознании и действиях всех революционных вождей в Таврическом дворце, от Родзянко до Стеклова включительно. Не надо забывать, что, хотя революция уничтожила царизм без труда и без серьезного сопротивления, действительные трудности сложившегося положения не могли быть известны нам в Таврическом дворце в тот день 27 февраля, когда все было в состоянии неопределенности. Мы не могли при данных обстоятельствах иметь ясного представления о ходе и вероятном исходе борьбы. Мы даже не знали, что происходит за пределами Петрограда, и не были уверены, что сама столица наша. Мы не имели ни малейшего представления о планах старого правительства, равно как и о настроении офицеров, особенно в тылу. Не было у нас и возможности выяснить, что означало исчезновение руководящего состава петроградского гарнизона. Был ли это страх, растерянность, пассивный уход со сцены в настороженном ожидании развития событий или нечто худшее?

Весь Таврический дворец не доверял петроградским офицерам в первый момент революции. Это исторический факт.

Обратите внимание на дух и содержание приказов и заявлений людей, принадлежащих к тому крылу Революции, которое совершенно противоположно позиции, занятой Советом. Например, 27 февраля Родзянко дал указание «офицерам петроградского гарнизона и всем офицерам, находящимся в Петрограде», призывая их явиться не позднее 2 марта в Военную комиссию Думы «для получения удостоверения на право беспрепятственного проезда» и выполнять распоряжения Комиссии по поводу организации войск, присоединившихся к народным избранникам для обороны столицы.

Инструкции Родзянко продолжались:

Всякая задержка с явкой офицеров неизбежно нанесет ущерб интересам офицерского сословия. В этот момент перед лицом врага, наносящего удар в самое сердце России и готового воспользоваться ее минутной слабостью, необходимо срочно приложить все усилия для восстановления организованности всех воинских частей. Кровь наших товарищей, павших за последние два с половиной года войны, возлагает на нас долг. Господа офицеры не теряют ни минуты драгоценного времени.

В тот же день появилась декларация полковника Энгельгардта, временного начальника Петроградского гарнизона, которая гласила:

…слухи, по поводу которых проведены расследования в двух полках, полностью безосновательны. Командующий Петроградским гарнизоном сим объявляет, что в отношении офицеров, которые предпримут подобные акты, будут применены самые решительные меры, вплоть до смертной казни.

Приказ № 1

Именно в это время полного отсутствия власти в петроградском гарнизоне появился знаменитый «Приказ № 1», вызвавший столько бурных дискуссий. Он остается и по сей день одним из главных пунктов обвинения со стороны русских реакционеров Временному правительству. «Приказ № 1», утверждают они, обнародованный якобы правительством, уничтожил армию. Суть дела такова: поздно вечером 1 марта делегация новообразованной солдатской секции Петроградского Совета предстала перед упомянутым полковником Энгельгардтом, полковником Генерального штаба и членом Думы, в канцелярии Военной комиссии Думы.

Посовещавшись с некоторыми членами Военной комиссии, полковник Энгельгардт отказался принять участие в составлении приказа, считая, что первый приказ по войскам Петроградского военного округа следует оставить новому военному министру, который, он считал, должен был приступить к своим обязанностям в течение дня или двух.

Отказ Энгельгардта произвел на солдатских делегатов неприятное впечатление. Ушли от него со словами неповиновения: «Хорошо, если отказываетесь, сами составим».

В ту же ночь, в напряженной обстановке Таврического дворца, на неформальном заседании Совета был составлен «Приказ № 1». Утром он был опубликован. Этот тепличный продукт солдатской мысли, созданный в сотрудничестве с некоторыми гражданскими членами Совета, которые лишь редактировали грамматику солдатских требований, был с военной точки зрения не только неудачным, но и вредным. Тем не менее, он соответствовал тогдашней петроградской атмосфере. По отношению к офицерам он был значительно мягче, чем вышеупомянутый приказ об угрозе казни, отданный председателем Военной комиссии Думы полковником Энгельгардтом, политическим деятелем, принадлежащим к наиболее консервативному крылу революционного мятежа.

Вот текст «Приказа № 1»:

1 марта 1917 г.

По гарнизону Петроградского округа всем солдатам гвардии, армии, артиллерии и флота для немедленного и точного исполнения, а рабочим Петрограда для сведения и руководства.

Совет рабочих и солдатских депутатов постановил:

1) Во всех ротах, батальонах, полках, парках, батареях, эскадронах и отдельных службах разного рода военных управлений и на судах военного флота немедленно выбрать комитеты из выборных представителей от нижних чинов вышеуказанных воинских частей.

2) Во всех воинских частях, которые ещё не выбрали своих представителей в Совет рабочих депутатов, избрать по одному представителю от рот, которым и явиться с письменными удостоверениями в здание Государственной думы к 10 часам утра 2 сего марта.

3) Во всех своих политических выступлениях воинская часть подчиняется Совету рабочих и солдатских депутатов и своим комитетам[6].

4) Всякого рода оружие, как-то: винтовки, пулеметы, бронированные автомобили и прочее должны находиться в распоряжении и под контролем ротных и батальонных комитетов и ни в коем случае не выдаваться офицерам даже по их требованиям.

5) В строю и при отправлении служебных обязанностей солдаты должны соблюдать строжайшую воинскую дисциплину, но вне службы и строя в своей политической, общегражданской и частной жизни солдаты ни в чём не могут быть умалены в тех правах, коими пользуются все граждане. В частности, вставание во фронт и обязательное отдание чести вне службы отменяется.

7) Равным образом отменяется титулование офицеров: ваше превосходительство, благородие и т. п., и заменяется обращением: господин генерал, господин полковник и т. д.

Грубое обращение с солдатами всяких воинских чинов и, в частности, обращение к ним на «ты» воспрещается, и о всяком нарушении сего, равно как и о всех недоразумениях между офицерами и солдатами, последние обязаны доводить до сведения ротных комитетов.

Настоящий приказ прочесть во всех ротах, батальонах, полках, экипажах, батареях и прочих строевых и нестроевых командах.

Петроградский совет рабочих

и солдатских депутатов

Этот полный текст приказа разрушает прежде всего легенду об участии Временного правительства в его составлении, ибо Временное правительство было образовано в ночь на 2 марта, а приказ был написан в ночь на 1 марта. Во-вторых, как видно из заголовка приказа, он относился исключительно к войскам петроградского гарнизона, и, наконец, в приказе нет никакого упоминания о праве солдат «выбирать» себе командиров, а, напротив, он призывает солдат к «строжайшей воинской дисциплине» при исполнении служебных обязанностей.

Что касается вновь провозглашенных гражданских прав солдат, то порядок также соответствовал духу первых дней революции. В доказательство нужно привести только восьмой пункт декларации, изданной Временным правительством при вступлении его в должность. Эта декларация, представляющая основную программу нового правительства, была подписана Родзянко как председателем Думы, премьером Львовым и всеми министрами. Этот пункт гласил:

«При сохранении строгой военной дисциплины в строю и при несении военной службы — устранение для солдат всех ограничений в пользовании общественными правами, предоставленными всем остальным гражданам.».

Даже создание выборных комитетов и представительство их в Совете не было результатом чьих-либо личных или партийных представлений, а было выражением общего настроения, возникавшего порой в самых неожиданных кругах. Тот же полковник Энгельгардт в своем первом сообщении в гарнизон писал:

«Всем войскам Петроградского гарнизона предлагается немедленно ввести в своих частях систему, основанную на новых принципах. Каждой части делегировать в Военную комиссию Думы по одному представителю от офицеров и матросов с удостоверением его личности.»

Я только что упомянул, что на Балтийском флоте комитеты появились до обнародования и, во всяком случае, до получения в Гельсингфорсе «приказа № 1». На румынском фронте, очень далеком от Петрограда, сложилось еще более характерное обстоятельство, наглядно доказывающее, что русская армия после разрушения старого административного аппарата неизбежно должна была пройти через какую-то новую фазу на основе «новых принципов». Там командующий 6-й армией генерал Цуриков, не дожидаясь указаний из Петрограда, ввел в войсках систему комитетов и телеграфировал столичным властям о желательности этой меры, учитывая обстоятельства.

Но историческая неизбежность событий, конечно, не влияет на отношение к ним современников. Донесение генерала Алексеева из Ставки, полученное на второй или третий день жизни Временного правительства, о том, что «приказ № 1» (телеграфированный на фронт лицами, личность которых так и не была установлена) создал большие беспорядки по всей линии фронта, что спровоцировало немедленную реакцию кабинета.

6 марта премьер Львов и военный министр Гучков издали воззвание к армии, в котором разъяснялось, что «приказ № 1» не предназначался для армии в целом и что войска должны подчиняться только приказам и указаниям их командиров, действующих под руководством нового правительства. Аналогичное сообщение было адресовано армии Петроградским Советом, подписано вице-президентом Скобелевым, социал-демократом, и скреплено подписью Гучкова. Кроме того, Петроградский Совет издал так называемый «Приказ № 2», в котором четко указывалось, что Совет не давал указаний о выборах должностных лиц и что «Приказ № 1», изданный до образования Временного Правительство касалось только войск Петроградского округа.

Легенда о «Приказе № 1», сложившаяся и распространившаяся впоследствии, есть просто свидетельство того, как люди, пораженные и потрясенные чрезвычайными событиями, не могут удержаться от попыток найти конкретные и отрывные источники своих несчастий. Для них вся трагическая история распада старой, имперской русской армии есть просто результат чьих-то обдуманных планов, козней и происков — Совета, Временного правительства, Керенского и т. д.

Глава VI

Разложение армии

Как внезапно, неожиданно, почти чудом исчезла в стране старая административная машина, так и миллионы на фронте остались без аппарата управления. Ушел самый дух армии, и ее сердце — движущая сила командного слова — перестало биться.

Сразу после революции русская армия перестала воевать, ибо солдаты перестали подчиняться, а офицеры потеряли способность командовать. Власть и авторитет офицеров исчезли.

Все, кто имел возможность наблюдать за русским фронтом в последний год перед революцией, все, кто хоть сколько-нибудь ясно представлял себе атмосферу на фронте, чувствовали смертельную опасность, надвигавшуюся на армию вместе с развалом старого режима. Но никто не ожидал, что все эти симптомы истощения и разложения выльются в шокирующую картину хаоса, возникшую после революции.

Конечно, нельзя красить весь Русский фронт в том виде, в каком он предстал после февральского взрыва, в один черный цвет. Те войска, которые одерживали победы в прошлом или имели в командовании людей менее реакционного типа, людей, проявивших сочувствие к более прогрессивным кругам страны и боровшихся за освобождение правительства от сетей Распутина, как так и наиболее удаленные от ядовитого влияния Петрограда войска — на Кавказе, на Юго-Западе (Галичина), в Румынии и Черноморский флот — сохранили свою организацию и боеспособность.

В каждой отдельной армии мера разложения также была неравномерной. Как правило, артиллерия и все специальные роды войск, в состав которых входили наиболее интеллигентные и культурные элементы армии, элементы, к которым при старом режиме относились с подозрением, остались после революции мало затронутые волной разложения, или, если распад все же возникал, то процесс был медленным.

Прежде всего именно пехота потеряла способность сражаться и подчиняться. Это объяснимо. Во-первых, русская пехота в 1916-17 г., после страшных поражений 1914-15 г., представляла собой уже не регулярную армию, а плохо обученное ополчение. Различные пехотные дивизии больше не были скоординированными слаженными организмами. Новобранцы из деревень, поспешно и случайно попавшие в различные полки, не знали и не имели представления о своих полковых традициях. Нередко так было и с командирами, лейтенантами военного времени, которых после двух-трех месяцев эфемерной подготовки выбрасывали со своих студенческих парт или канцелярских вертящихся стульев в руководство странными серыми солдатскими массами.

Но и в пехоте степень дезорганизации была разной. Основным полем разлагающей пропаганды и деятельности большевистской и немецкой агентуры были так называемые «третьи» дивизии, формирование которых было начато в январе 1917 г. Преобразование армейских корпусов на 3-дивизионного состава вместо 2-дивизионного — неудачнейшую реформу, вызвавшую резкое неодобрение генерала Алексеева и большинства офицеров Генерального штаба, — провел генерал Гурко, временный начальник штаба Верховного главнокомандующего, Императора Николая II, пока сам генерал Алексеев находился в отпуске в Крыму по болезни. Эти «третьи» дивизии, состоявшие из частей, от которых стремились избавиться командиры уже существующих дивизий, по своей бесполезности представляли собой случайные массы людей без всякой организации и дисциплины, действовавшие в самых плохих материально-технических условиях. Впоследствии, при осмотре мною различных фронтов, я слышал громкие жалобы на эти проклятые «третьи» дивизии, ставшие носителями трусости, анархии и развала. Именно в пехоте сосредоточили свою работу большевистские и немецкие агенты. Только здесь они имели настоящий успех. Только самые темные, самые невежественные и откровенно реакционные части русской армии пришли на помощь этим злейшим врагам Свободной России. Здесь все лозунги Революции слились в один сплошной зверский рев: «К черту войну! Айда домой! Вдоволь вы напились нашей крови!» Единственным языком, который могли понять эти армейские низы, был язык силы. И как только эта сила была восстановлена Временным правительством, она была приведена в действие.

Мечты о мире

Но вначале, в первые недели революции, были и другие настроения, как в армии, так и в народе. Россия не только физически устала от войны; Новороссия духовно восстала против дальнейшего кровопролития. Она искала, может быть, наивно, но честно и искренне выход из того, казалось бы, безнадежного тупика, в который попала вся воюющая Европа.

Многим революционным энтузиастам, как в тылу, так и на фронте, казалось естественным, что русская Революция, освободив Россию от всех пороков старого режима, принесет духовное освобождение остальному страдающему человечеству. Немедленный и справедливый мир для всех воюющих народов был несбыточной, но манящей, почти гипнотической мечтой, покоряющей сердце.

14 марта Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов проголосовал за свое знаменитое обращение «К народам всего мира» с призывом к действиям за немедленный мир. Прозвучало уверенное обещание «Он придет!». Ибо только «империалистические правительства» воевали друг с другом, а народы были вынуждены лишь повиноваться. Теперь, когда русская демократия «равноправной» вошла в «семью свободных народов», она отреклась от всего империалистического прошлого царской России. Поэтому ничто не мешает другим народам, действующим «через головы своих правительств», последовать примеру «Свободной России» и положить конец братоубийственной бойне. И, прежде всего, Германия должна покончить со своей империалистической реакцией. Вильгельма надо свергнуть, пронзив тем самым самое сердце мирового империализма. И тогда в ослепительном свете правды и справедливости над Европой взойдет новое солнце мира и любви. Вчерашние враги объединятся в братских объятиях. Так звучало обращение Совета.

Западному миру эти слова показались наивным, ребяческим лепетом. Там не только правительства, но и сами народы вели войну на смерть. Они не видели выхода из войны через революцию дома. Представители российской демократии вскоре узнали об этом из уст социалистов и лейбористов, приехавших к нам из Парижа и Лондона. Вскоре они поняли, что их борьба за мир, если она увенчается успехом, должна основываться не на риторике, а на твердой силе восстановленного фронта. Однако уже 14 марта, в момент величайшего увлечения с верой в европейское чудо вожди русской пролетарской демократии стали испытывать некоторые тревожные опасения. Они призвали немецких рабочих последовать примеру своих русских товарищей и положить конец абсолютизму Гогенцоллернов. Но, по-видимому, они не были вполне уверены, что их призыв будет услышан, ибо среди умоляющих слов обращения Совета неожиданно раздается предостерегающий крик: «Русская революция не отступит перед штыками завоевателей и не позволит раздавить себя внешней военной силой».

«Мир» с Людендорфом! Но империалистическая Германия, в которой господствовала диктатура Людендорфа, не собиралась угрожать «демократическим завоеваниям» русской революции «штыками». Немецкий генеральный штаб был хорошо осведомлен о настроениях русской демократии и рядовых членов русской армии в первые недели революции. Поэтому мы видим, что она меняет свою стратегию на Восточном фронте с быстротой и дальновидностью, достойными гения. Вместо того, чтобы направить свою тяжелую артиллерию и штыковые удары против России, оно выпустило бурю воззваний, более ядовитых, чем самые ядовитые газы.

Русская революция хочет мира. Тогда зачем медлить? Зачем свергать Вильгельма, когда его королевское высочество, сам принц Рупрехт Баварский, главнокомандующий Восточным фронтом, не думает ни о чем другом, как о помощи русским рабочим и крестьянам, одетым в солдатские мундиры, русским пролетариатам, угнетенным своими и англо-французскими капиталистами, чтобы сбросить ненавистное иго международных банкиров и, установив прочно господство трудящихся масс в России, установить вечный мир между Россией и Германией.

Таково было действительное содержание немецких прокламаций, распространяемых среди русских войск.

Воззвания Его Королевского Высочества к русским войскам были не единственным средством, использованным немцами для передачи своего обещания, что ни один выстрел не будет произведен немцами без провокации наступления русских. Имперская Германия зашла еще дальше в своей дьявольской игре на первобытной наивности русских воинов. Кое-где из немецких окопов навстречу русским двигались «мирные делегации» с белыми флагами. Эти «делегации» были отогнаны огнем русской артиллерии. Это вызвало возмущение в русских окопах, а новые немецкие прокламации не жалели слов праведного гнева против нежелания русских генералов прислушаться к мирным предложениям Германии. Затем генерал Драгомиров приказал принять одну из таких немецких делегаций и доставить ее к нему. В присутствии делегатов армейских комитетов был допрошен главный германский парламентарий. У него, конечно, не было никаких мирных предложений.

Этот локальный эпизод, однако, не возымел целебного эффекта. Получив такого могущественного союзника в борьбе за «мир во что бы то ни стало», наши воины с неописуемым возмущением встречали любые попытки командиров побудить их к действию.

Русский фронт замер. Гробовая тишина воцарилась вдоль наших позиций на сотни миль. Русские солдаты были приняты немцами в качестве гостей. Последовала волна братаний, сопровождаемая бесконечными встречами. Времени для этого было предостаточно, ибо русские войска отказывались даже чистить винтовки. На Русском фронте было установлено фактическое перемирие, в то время как друзья русской Революции в германском Генеральном штабе торопили свои дивизии с Востока на Французский фронт.

Стоход

Трудно сказать, к чему могла привести эта ситуация. Но в самый разгар игры, поставленной немцами, произошла небольшая ошибка. Внезапно закончился период расцвета трогательной дружбы принца Рупрехта и генерала Людендорфа с нашими неграмотными русскими крестьянами в окопах.

В момент наибольшего бездействия на Русском фронте немецкие войска внезапно перешли в наступление на Стоход. Быстрый удар дал отличные результаты. Русские полки, далекие от всякой мысли сражаться, были застигнуты врасплох. Огромные массы артиллерии и 25 000 пленных составили немецкую добычу — первый результат «борьбы за мир» путем братания, проводившейся по указаниям Людендорфа и Ленина.

Впечатление, произведенное ударом на Стоходе на ту часть русской демократии, которая искренне занималась борьбой за немедленный справедливый мир, было поистине сокрушительным. Людендорф, как он сам признается в своих мемуарах, быстро понял ошибку германского верховного командования. В германской штаб-квартире было решено не допустить повторения таких досадных эксцессов. Немецких ударов по Русскому фронту больше не будет, доносило до наших окопов немецкое командование. Это обещание Людендорф сдержал.

Однако, к счастью для нас, впечатление, произведенное Стоходским наступлением, не удалось сгладить. Где-то в подсознании души русской демократии произошел глубокий надлом.

Наступлением на Стохода закончилось то, что можно назвать пацифистским периодом русской Революции. Начался новый период, период обороны. Сама русская Революция, а не только «империалистическое» Временное правительство, решила продолжать войну, пока этого требуют обстоятельства. Конечно, эта новая психология защиты, начавшая развиваться в сознании масс, не проявилась в полной силе сразу после Стохода. Наоборот, внешняя картина положения на фронте и в тылу казалась еще более безнадежной и неразрешимой. Во всяком случае, так расценивал ситуацию Александр Гучков, первый военный министр Временного правительства, и его ближайшие сподвижники.

Глава VII

Гучков

Александр Гучков был одним из самых ярких и интересных политических деятелей дореволюционной России. Видный общественный и торговый деятель Москвы, типичный представитель московского купеческого мира, Гучков был в значительной степени самодостаточным человеком. Его карьера была самой оригинальной. Во время англо-бурской войны он бросил свой бизнес и пошел воевать на стороне буров. В русско-японскую войну он работал в Маньчжурии как представитель Красного Креста и там имел возможность наблюдать недостатки старой русской бюрократической военной машины. Умеренного участника освободительного движения, разгар революционных волнений 1905 г. застал его на правом фланге земских и городских реформаторских организаций. Порвав с либералами типа Милюкова, он стал лидером консервативной партии октябристов («конституционный» Манифест Николая II был издан 17 октября 1905 г.).

Эта партия стала конституционной опорой столыпинского правительства после роспуска первой Думы летом 1906 г. и подавления народного антиправительственного движения. Сам Гучков взял на себя роль близкого друга и советника всемогущего премьера.

В ультраконсервативной третьей Думе он был избран председателем и как таковой имел возможность близко изучать не только бюрократический аппарат Российской империи, но и самого царя и его окружение. Независимый и мужественный, обладавший большой политической интуицией, Гучков вступил в острую борьбу с окружавшими престол «темными силами», направленными сначала против безответственного влияния великих князей, затем против всемогущего Распутина.

А.И. Гучков

Гучков сосредоточил свою энергию главным образом на вопросах военного характера. Вскоре вокруг него образовался круг способных молодых офицеров Генерального штаба. Это вызвало подозрения и острую враждебность при дворе. Близкие к Гучкову военные деятели были прозваны императрицей Александрой Федоровной «младотурками». Эти «младотурки» (в том числе генералы Гурко и Поливанов) вместе с некоторыми депутатами Думы сделали очень много для реорганизации русской армии и улучшения обороны страны.

Но со временем Гучков и его друзья убедились, что дальнейшая серьезная работа в интересах нации, особенно в интересах национальной обороны, при существующем режиме практически невозможна.

Назначение совершенно недееспособного Сухомлинова на пост военного министра, постоянно растущее влияние полуграмотного крестьянина Распутина на решение самых основных государственных проблем убили в Гучкове всякую надежду на мирное, эволюционное решение постоянно нарастающего кризиса самодержавия.

Тем не менее Гучков не желал возникновения стихийного революционного массового движения. Открыто заявляя о своей непримиримой неприязни к существующему режиму, вождь октябристов стоял, однако, в стороне от нараставших в стране революционных тенденций. Он не одобрял их. По его мнению, революционный хаос мог быть предотвращен только борьбой за политическую власть со стороны умеренного и консервативно-либерального среднего класса российского общества. Уже перед войной, в 1913 г., при IV Думе, он призвал свою партию на эту борьбу. В начале войны Гучков появился в Восточной Пруссии как представитель Красного Креста. Там он стал свидетелем первой катастрофы русской армии и гибели под Солданом генерала Самсонова.

Произнося прощальную речь в качестве военного министра Временного правительства перед совещанием делегатов с фронта в Таврическом дворце 12 апреля, Гучков сказал:

«Уже осенью 1914 года я вернулся с фронта революционером».

Давая показания перед Чрезвычайной следственной комиссией Временного правительства 2 августа 1917 года, Гучков заявил:

«Когда я и некоторые мои друзья в предшествующие перевороту месяцы искали выхода из положения, мы полагали, что в каких-нибудь нормальных условиях, в смене состава правительства и обновлении его общественными деятелями, обладающими доверием страны, в этих условиях выхода найти нельзя, что надо итти решительно и круто, итти в сторону смены носителя верховной власти. На государе и государыне и тех, кто неразрывно был связан с ними, на этих головах накопилось так много вины перед Россией, свойства их характеров не давали никакой надежды на возможность ввести их в здоровую политическую комбинацию; из всего этого для меня стало ясно, что государь должен покинуть престол.».

Зимой 1916/17 г. Гучков не только думал о восстании, но активно занимался его подготовкой совместно с М.И.Терещенко, известным миллионером и меценатом, будущим министром иностранных дел во Временном правительстве. Вместе с генералом Крымовым, организатором последующего корниловского мятежа, он продвигал планы государственного переворота, предчувствуя приближение катастрофы. Исполнение планов затянулось, и вместо смены правящих монархов вся династия была сметена народным восстанием.

Оставаться в стороне от революции после этого, естественно, было невозможно для Гучкова и его друзей.

С этого момента началась личная трагедия Гучкова, которая, однако, с особенной ясностью показала трагедию, пережитую всеми людьми его круга и его класса в революции.

Они ожидали политического переворота, который, изменив систему правления, должен был передать всю политическую власть в руки центристских, умеренно-консервативных и либеральных элементов русского общества, господствовавших до 27 февраля 1917 г. политической жизни страны, в Думе, в земствах, в городах и в печати. Вместо этого в России произошло социальное землетрясение, которое потрясло и разрушило все слои общественного устройства. Не только консервативная часть, но и вся либеральная Россия вдруг предстала лишь фрагментарным остатком разрушенной монархии. Новая сила, демократия, и не столько политическая, сколько социальная и рабочая демократия, пришла к власти, хотя она еще не могла взять эту власть в свои руки.

В хаосе новых политических течений и стремлений, которые только начинали складываться, Гучков очутился один, всем чужой. Сам он не думал о своем прошлом, но многие другие думали, ибо в широком народном историческом сознании Гучков запомнился больше всего как зачинщик жестокой столыпинской реакции, последовавшей за роспуском первой Думы.

До революции объект непримиримой ненависти со стороны императрицы Александры Федоровны, Распутина и Вырубовой, Гучков после революции сразу попал под подозрение представителей демократии Советов и их сторонников. Между тем основная задача государства после революции состояла в скорейшем восстановлении власти в стране. Старое, традиционное правительство может еще долго управлять государством за счет одной лишь механической силы и инерции административного аппарата. Но и здесь психологический разрыв с населением, недоверие к правительству и к искренности его намерений в конце концов приводят к тому концу, который пережили Франция в 1789 г., Россия в 1917 г., Германия в 1918 г.

Строгий, замкнутый, странный и неотесанный Гучков менее всего был способен убедить толпу. Ему не верили, и он это болезненно осознавал.

Между Гучковым, как военным министром, и армией сразу сложились нездоровые и ненормальные отношения. Считалось, что Гучков, будучи близок к высшим армейским кругам (во всяком случае, ко многим наиболее талантливым офицерам Генерального штаба), будет хорошо управлять армией. Однако вскоре выяснилось, что необходимо не обычное управление на основе принятых принципов командования и подчинения, а прежде всего восстановление утраченного авторитета офицерства. Нужно было поставить между подчиненными и командирами, между солдатом и офицером какую-то третью, связующую силу. Для этого необходимо было сначала завоевать доверие войск. Но как этого добиться? По мнению Гучкова, это нужно было доказывать делом, показывая, что первый военный министр революции стоит за новый порядок в армии.

Военные реформы

Все так называемые реформы в армии после революции проводились во время пребывания Гучкова в военном министерстве в сотрудничестве со специальной комиссией, в которую входили представители советского и армейского комитетов и которую возглавлял генерал Поливанов, который был некоторое время военным министром во время войны и помощником военного министра во времена III Думы.

Поливанов, как я уже указывал, был членом кружка Гучкова. По этой причине на него смотрели при дворе с нескрываемой враждебностью. Человек несомненных способностей и блестящий администратор, Поливанов, почувствовав господствующие революционные настроения, присоединился к Гучкову в борьбе за восстановление дисциплины и боеспособности армии, но методами чрезвычайно опасными. Он намеревался завоевать доверие войск к новому военному министру путем максимально возможных, а иногда и невозможных уступок требованиям, предъявляемым не столько комитетами с фронта, сколько Петроградским Советом. В этих уступках Поливанов пошел дальше военного министра.

В действительности все реформы, проводившиеся Гучковым и Поливановым, представляли собой лишь утверждение того порядка, который уже существовал в армии после революции. Естественно, регистрация всех революционных «завоеваний» в армии, отраженная в работе комиссии Поливанова и революционных приказах военного министра, ни на йоту не подняла в армии авторитета представителей нового правительство.

Повторяю, суть дела заключалась не в реформах, а в недоверии к новому правительству. При отсутствии морального авторитета, необходимого для изменения настроений масс, оставалось только плыть по течению в надежде, что каким-то чудом появится «сильный» человек, который одним-двумя ударами, опираясь на две-три старые, прочные традиции своих полков, рассеял бы всю эту «революционную каналью».

Но «сильного» человека не было и в помине. Генерал Корнилов, назначенный первым командующим Петроградским военным округом, не смог справиться с гарнизоном и в начале мая вернулся на фронт. Между тем политика приспособления даже к самым умеренным требованиям рядового состава, потерявшего всякое равновесие, разрушала авторитет Гучкова и Поливанова в тех кругах, где они еще имели шанс завоевать его — в высшем командовании армии.

Отставка Гучкова

После двух месяцев трагического недоразумения Гучков и его военные помощники оказались в тупике. У них не осталось больше ходов. Последний плод творчества Поливанова — «Декларация прав солдата», уже фактически вступившая в силу, была отвергнута Гучковым, который отказался ее подписать. На самом деле декларация была искусственной попыткой направить настроения армии по единственному пути, которому мог следовать Гучков.

По собственной инициативе, не ставя в известность Временное правительство, военный министр созвал совещание всех командующих армиями во главе с генералом Алексеевым как главнокомандующим. Совещание, которое должно было собраться 2 мая или около того, должна была выразить свое доверие военному министру, собиравшемуся уйти в отставку, в форме, близкой к ультиматуму.

29 апреля, ровно через два месяца после официального начала революции, Гучков подал прошение об отставке в письме премьер-министру князю Львову. Письмо произвело на публику очень болезненное впечатление. Суть ее заключалась в том, что военный министр больше не мог нести ответственность за дальнейшее разрушение страны. В тот же день в своем последнем выступлении в качестве военного министра перед первым совещанием делегатов с фронта Гучков нарисовал шокирующую картину прошлого и настоящего русской армии, выразив откровенно и мужественно свое отчаяние. Было бы чистым безумием, заявил он, продолжать идти по пути, избранному русской революцией в первые два месяца. Говоря о реформах в армии, уходящий министр откровенно признал: «Теперь мы подошли к роковой черте, за которой лежит не восстановление армии, а ее уничтожение».

Должен сказать, что, несмотря на различие нашего политического прошлого и нашего положения в революции, я не желал ухода Гучкова, ибо ценил в нем его большую политическую интуицию и умение подходить к решению политических вопросов мыслью, свободной от всякой догматизма и партийных соображений. Только такие люди были тогда нужны в России. Психологический перелом, начавший созревать в душе революционной демократии после опыта на Стоходе, вселил в меня твердую уверенность, что вместе со здоровым развитием национального самосознания в массах произойдет и укрепление доверия к военному министру.

В тот день я ехал на заседание конференции делегатов с фронта, на котором должен был выступать Гучков и мой автомобиль обогнал автомобиль Гучкова. Я решил приложить усилие, чтобы убедить Гучкова не покидать Временное правительство. Я пересел в его машину и стал его уговаривать. Но мои мольбы были напрасны.

Из второй части стратегического маневра Гучкова ничего не вышло. Он подал в отставку, но совещание командующих армиями, собравшееся в Петрограде 3–4 мая, отказалось поддержать Гучкова в его жалобах на Временное правительство. Эта первая попытка противопоставить «силу воли» сражающихся генералов «безволию» революционного правительства не удалась.

Мои первые дни в военном министерстве

Однако эта попытка не закончилась для меня благополучно. Я был вынужден взять на себя военный портфель с трудным наследием, оставленным Поливановым и Гучковым. Теперь я понимаю, что, быть может, предчувствие этого, моего величайшего испытания, побудило меня в моем стремлении уговорить Гучкова не покидать Временное правительство. Конечно, если бы среди командиров на фронте нашелся хотя бы один человек, пользовавшийся безоговорочным доверием рядовых, вопрос о поиске преемника Гучкову был бы легко решен. Но современная война анонимных сообщений не произвела такого героя. Ставка во главе с генералом Алексеевым, а также весь командный состав потребовали назначения военным министром гражданского лица.

Не иллюстрирует ли это требование генералов лучше всего ненормальность положения, занимаемого в то время командующими армиями на фронте, и то, что они сами это понимали? То, что требовалось тогда, было буфером между командным корпусом и рядовыми. Мне суждено было быть буфером со всеми неизбежными последствиями, с которыми сталкивается каждый, кто вставит свою голову между молотом и наковальней.

Но тогда некогда было долго думать. К тому же все рассуждения быстро закончились. На вопрос князя Львова, кого из имеющихся штатских лиц высшее командование рекомендовало бы для военного министерства, генерал Алексеев ответил: «Первый кандидат в высшее командование — Керенский».

Задача, поставленная передо мной как военным министром Временным правительством, была вкратце такова: восстановление всеми доступными средствами боеспособности армии. Для этого я должен был перевести армию в наступление, не жалея сил.

Конечно, моя задача была бы совершенно невыполнимой, если бы в то время, в мае, в массах не появились явные свидетельства глубокого психологического изменения, произведенного опытом Стохода. Резолюции различных Советов, армейских комитетов и декларации делегаций, прибывавших в Петроград с фронта, говорили только об одном: о настоятельной необходимости восстановления боеспособности армии и производительности труда рабочих, как необходимых предпосылок к обороне страны.

Конечно, эти здоровые политические и национальные тенденции не затронули все активные силы нации. Пропаганда большевиков и работа германской агентуры, что часто означало одно и то же — усталость от войны и, главное, затягивание войны, которую мы не могли остановить, продолжали раскалывать и расшатывать страну. Чувство отчаяния часто охватывало каждого из нас. Непосредственно перед моим назначением военным министром, в самый день отставки Гучкова, я заявил перед тем же совещанием армейских делегатов, на котором Гучков исполнил свою лебединую песню:

«Неужели Свободная Россия есть только страна взбунтовавшихся рабов? Мне жаль, что я не умер два месяца тому назад, в первый час Революции. Последнее приобретение России — это то, что мы научились управлять нашей страной без кнута и дубины, во взаимном уважении, а не так, как нами управляли».

Но из такого чувства отчаяния вырастали и созревали, параллельно с силами разложения, новые социальные связи. Родились новые творческие возможности, призывающие всех к работе и усилиям. Тогда возможности давали нам веру в торжество разума над темным безумием одних и сознательной изменой других.

Приступив к своим обязанностям в военном министерстве, я прежде всего отдал приказ угрюмым членам командного состава, запрещающий отставку любых действующих армейских офицеров. Эта мера пресекла в зародыше намерение некоторых высших командиров уйти в отставку в знак протеста против официального опубликования «Декларации прав солдата». Я считал, что дисциплины нужно требовать в первую очередь от людей, которые в силу своего положения должны были служить образцом исполнения долга. Более того, прекратить публикацию пресловутой декларации было совершенно невозможно, во-первых, потому, что она уже давно была опубликована в «Известиях» Петроградского Совета, и, во-вторых, потому, что Поливанов и Гучков дали официальное и категорическое обещание Совету и армейским комитетам, что декларация будет приведена в действие, заявив, что задержка с этим была вызвана исключительно причинами технического характера.

Положив конец угрюмому отношению генералов, я немедленно опубликовал «Декларацию прав солдата». Но при моем пересмотре декларация получила такое толкование, которое побудило Ленина в «Правде» назвать ее «Декларацией о бесправии солдата» и начать безумную кампанию против нового военного министра. В четырнадцатом пункте декларации, первоначально исключенный генералом Поливановым по требованию Совета, но восстановленном мной, был такой пассаж:

«…Но в боевой обстановке начальник имеет право, под своей личной ответственностью, принимать все меры, до применения вооруженной силы включительно, против неисполняющих его приказания подчиненных.».

Этот пункт был первым шагом к восстановлению власти и авторитета полководцев. Но даже самые смелые офицеры долго не решались воспользоваться этой властью. В дополнение к этому фундаментальному изменению восемнадцатый пункт пересмотренной декларации отдал право назначения и увольнения исключительно в руки командиров и опустил пункт оригинала Поливанова, который наделял армейские комитеты правом рекомендации и отклонения назначенцев. Таким образом я ликвидировал право подчиненных участвовать в назначении вышестоящих.

Наконец, в первые же дни моих обязанностей военного министра был положен конец «двоевластию», царившему в управлении Петроградским гарнизоном.

В течение двух месяцев службы генерала Корнилова командующим Петроградским военным округом Военная комиссия Думы и солдатская секция Совета совместно осуществляли право управления Петроградским гарнизоном. Все усилия Гучкова и Корнилова положить конец этому поистине недопустимому вмешательству государственных органов в деятельность окружного военного штаба не увенчались успехом. Наоборот, вмешательство Совета в дела командующего росло рука об руку с растущим недоверием к военному министру. Генерал Корнилов шел на всевозможные уступки Совету. Однажды он заявил в прессе, что он «не предпринимает серьезных действий в деле внутреннего управления гарнизоном без предварительного согласования с Советом рабочих и солдатских депутатов, через посредство его исполнительного органа». Он согласился также на создание Советом своего рода контролирующего органа, который был прикреплен к штабу. Но все это ни к чему не привело. 29 апреля, в день отставки Гучкова, Совет через представителей своего исполкома потребовал себе право подтверждать все приказы командующего округом о передвижении и переброске войск.

Это требование переполнило чашу терпение генерала Корнилова. Он ушел в отставку.

Мое желание освободить штаб Петроградского военного округа от вмешательства Совета вскоре осуществилось.

С самого начала революции Дума, а затем и Совет стали посылать своих представителей на фронт, где их задачей было разъяснение событий в Петрограде и содействие установлению контактов между армией и силами революции. Представители Думы не имели большого успеха среди солдат на фронте и вскоре прекратили свою деятельность. Но представители Совета стали, по сути, комиссарами в армии.

Этот упадок авторитета думских представителей на фронте одновременно с подъемом авторитета советских представителей вместе с опытом полковника Энгельгардта, который видел, как издаваемые им различные постановления и приказы сопровождались такими же мерами со стороны Совета, показывает, что все организации, порожденные Революцией, прибегали к одним и тем же мерам и что результат был разным только потому, что влияние думских организаций упало в ходе революционного развития до нуля, в то время как влияние Советов возрастало до точки кипения.

Сохранение на фронте института комиссаров Совета было также недопустимо, ибо при сложившихся отношениях между рядовыми и офицерами на комиссаров летом 1917 г. ложилась и вовсе слишком большая ответственность. По этой причине этих комиссаров нужно было сделать ответственными, находясь на фронте, непосредственно перед правительством. Это стало фактом, когда я принял военный портфель.

Наконец, в первые же дни моей работы военным министром я остановил поток революционных реформ, исходивший от комиссии генерала Поливанова, простым путем ее роспуска.

Дальнейшая моя работа в военном и морском министерстве заключалась в постепенной ликвидации «революционных» мероприятий генерала Поливанова. С начала мая армия стала постепенно возвращаться к нормальному боевому порядку.

На первый взгляд мой «консерватизм», наталкивающийся на «радикализм» Гучкова, может показаться парадоксальным. Как для представителя левых, для меня было бы нормальной процедурой проводить радикальную политику. Но то, что может показаться ненормальным в нормальных условиях, в ненормальной революционной ситуации становится нормальным развитием событий. Мое поступление в военное министерство ознаменовало окончание периода разрушения и начало периода строительства не только в армии, но и в стране в целом.

Все мои первоначальные меры были предприняты только с целью расчистить поле для моей основной деятельности, вызвать резкое изменение отношения и настроения в армии. Это требовало моего присутствия на фронте, а не в Петрограде. С первого дня моего назначения военным министром и до вступления в должность министра-председателя, после первого большевистского восстания, 3–7 июля, я проводил большую часть своего времени на различных участках фронта, не принимая участия, во время кратких возвращениях в Петроград, в работе Временного правительства по внутренним делам.

Сейчас модно не только в консервативных, но и в большевистских кругах иронически именовать меня «главным увещевателем».

Я не вижу ничего предосудительного, смешного или оскорбительного в этом термине. Ибо, если бы я был вынужден неделями посвящать себя инспектированию армии за армией, корпуса за корпусом и дивизии за дивизией, если бы вдобавок к постоянной работе военного министра на фронте я был бы вынужден тратить время впустую. в беседах с солдатами и в выступлениях перед многотысячным войском я делал это не по своей воле, а по настойчивым, а иногда и слезливым требованиям главнокомандующих.

Мне особенно запомнился случай на Галицком фронте, в районе 11-й армии, с одной гвардейской дивизией. Надежды на то что дивизию удастся привести в чувство не было. Требовалось не убеждение, а применение вооруженной силы. Осмотрев соседнюю дивизию и обратившись к войскам, я наотрез отказался от посещения этой дивизии, понимая, что вступать в дискуссии с ее большевистскими агитаторами было бы напрасной тратой времени. Старый, седой генерал, командир дивизии, приехавший пригласить меня в гости к своему командованию, потерял всякое самообладание, побледнел и задрожал.

— Господин министр, — взмолился он, — если вы не придете, они скажут, что это моя вина. Тогда мне не жить. Ради бога, приходите к нам.

Что мне оставалось делать, учитывая мою «слабость» и «безволие»? Естественно, я посетил безнадежно зараженную дивизию и в интересах безопасности командиров обратился к войскам, вполне сознавая бесполезность своих усилий в данном случае. Через несколько дней комиссар военного министра, прикомандированный к дивизии, был вынужден применить силу для ее роспуска, что и следовало сделать с самого начала.

Несомненно, положение командиров на фронте было совершенно невыносимым — командовать войсками, потеряв способность командовать; готовить солдатскую массу к действию в то время, когда всякая такая подготовка расценивалась солдатами чуть ли не как «измена новому порядку» и как «контрреволюция»; быть вынужденным терпеть поток ядовитой большевистской клеветы; почувствовать подозрительность представителей советской демократии — всего этого было достаточно, чтобы расшатать равновесие и вывести из себя любого человека. Добавьте к этому тот факт, что весной 1917 г. русское офицерство уже было сломлено и искалечено тремя годами ожесточенных, безуспешных боев, и вы получите некоторое представление о положении дел.

Революция повернулась спиной к кадровым офицерам. Возможно, это было исторически неизбежно, но чрезвычайно трагично для тех, кто был вынужден это пережить. И это, несомненно, оказало фатальное влияние на развитие событий Революции. Подавляющее большинство российского офицерства не принимало участия в подготовке Революции. Революционная буря застала их врасплох в большей степени, чем тех штатских, которые хоть в какой-то мере были способны чувствовать политические и социальные настроения страны. Но, как я уже сказал, психологически офицеры были готовы к разрыву с династией. По этой причине, хотя они и не приветствовали новое положение с радостью, но приняли его, во всяком случае, без сопротивления. Однако вскоре после этого каждый офицер прошел через то, что было повторением духовной трагедии Гучкова и его ближайших помощников. Было, однако, одно отличие, а именно — недоверие войск в окопах к своим офицерам выражалось не в резолюциях и заявлениях, а очень часто в прямых, жестоких и унизительных действиях.

Упав духом, как говаривал генерал Брусилов, вдруг заметив в солдате странное и даже враждебное существо, офицеры обратились за помощью к гражданскому тылу, надеясь найти там новую дорогу к солдатской душе.

Не раз я получал от различных командующих генералов срочные телеграммы с просьбой прислать в его войска комиссара, предпочтительно из числа бывших «политических преступников», которых нельзя было бы заподозрить в «контрреволюционных замыслах», даже когда они требовали бы восстановления дисциплины и призыва войска к действию.

Глава VIII

Первые поездки на фронт

После непродолжительных поездок на Кавказский фронт в самом начале войны и на Западный фронт в 1915 г. я вновь увидел армию в мае 1917 г. Отстроив в некоторой степени министерский аппарат и реорганизовав управление Петроградским военным округом, 7 мая я выехал в Галицию на Юго-Западный фронт, которым командовал генерал Брусилов.

Этот фронт после революционного взрыва сохранился лучше, чем какой-либо другой, но и здесь видна была ужасная картина разложения. Казалось, армия забыла врага и повернулась лицом внутрь страны, все ее внимание было приковано к тому, что там происходило.

Не было слышно ни треска пулеметов, ни артиллерийской канонады. Окопы были пусты. Вся подготовительная работа к наступательным операциям была прекращена. Тысячи неопрятных солдат посвящали свое время бесконечным митингам. Большинство офицеров выглядели совершенно сбитыми с толку. Местное галицийское население смотрело на это с удивлением и весельем.

Но за этой обескураживающей картиной разрушения уже зажигалась новая воля к действию. Подобно генералу Брусилову, офицеры, сохранившие самообладание и проигнорировавшие бесчисленные удары по самолюбию, продолжали с безмерным энтузиазмом и самопожертвованием трудиться над созданием новых духовных и человеческих контактов между командирами и войсками. С утра до ночи многие военачальники старались заслужить авторитет своих солдат, пытаясь убедить их в необходимости борьбы за сохранение страны и ее вновь завоеванной свободы. В том же направлении лихорадочно работали комиссары военного министерства и местные армейские комитеты. В целом армия в Галиции, хотя и не была способна к активным действиям, быстро развивала волю к действию.

Я помню армейское совещание в Каменец-Подольске, штабе генерала Брусилова. Огромный зал был заполнен сотнями солдатских делегатов, присланных из самых отдаленных уголков фронта. Я видел усталые лица, лихорадочные глаза, чрезвычайное напряжение. Было совершенно ясно, что стоящие передо мной люди, испытавшие сильное потрясение и, утратив способность нормально рассуждать, искали какого-то нового оправдания своему дальнейшему пребыванию в окопах. Слушая речи делегатов и представителей армейских комитетов, самого Брусилова и большевиков, которыми руководил впоследствии небезызвестный Крыленко, я чувствовал, что прикасаюсь рукой к самому сердцу армии. То, что переживала армия в то время, в самых сокровенных тайниках своего сознания, было великим, непреодолимым искушением, сопротивляться которому было превыше человеческих сил.

После трех лет жесточайших страданий миллионы солдат, измученных до последней степени муками войны, вдруг столкнулись лицом к лицу с вопросами: «Во имя чего мы должны умирать? И должны ли?»

Ставить эти вопросы человеку, который должен быть готов и желать умереть в любой момент, ставить перед ним заново и посреди войны вопрос о значении его жертвы, означало парализовать его воли к действию. Человек может терпеть войну и оставаться в окопах под артиллерийским огнем только тогда, когда он не рассуждает, когда он не думает о целях или, вернее, когда он одушевлен непоколебимым, почти автоматическим убеждением в неизбежности и необходимости жертвы ради уже ясной и установленной цели, уже не подлежащей обсуждению. Поздно думать о целях войны и строить «идеологию войны», когда тебя уже призывают останавливать вражеские пули.

Ни одна армия не может устоять перед таким искушением без тяжких последствий. Все остальное, что губило армию, — травля офицерства, мятежи, большевизация отдельных частей, бесконечные митинги и т. д., — было лишь болезненным выражением той страшной борьбы за жизнь, которая охватила душу каждого солдата. Он вдруг увидел возможность нравственно оправдать свою человеческую слабость, свое почти непобедимое, инстинктивное желание бежать из этих отвратительных, ужасных окопов. Для армии снова воевать значило заново победить животное в человеке, найти заново какой-то непререкаемый лозунг войны, который дал бы возможность снова всем смотреть смерти в лицо спокойно и неуклонно.

Керенский перед войсками. Лето 1917

Ради жизни нации необходимо было восстановить волю армии к смерти.

— Вперед, в бой за свободу! Я призываю вас не на пир, а на смерть!

Это были мои слова перед совещанием в Каменец-Подольске. Эти слова также были лейтмотивом всех моих выступлений перед войсками на передовых позициях.

— Мы призываем вас к социалистической революции! Мы призываем вас не умирать за других, а уничтожать других, уничтожать ваших классовых врагов в тылу!

Этот встречный лозунг Ленина нес в себе страшную силу, ибо он заранее оправдывал животный страх смерти, таящийся в сердце даже самых смелых. Она снабжала разум аргументами в поддержку всего темного, трусливого и корыстного в армии.

Нет ничего примечательного в том, что в конце концов, после месяцев ожесточенной борьбы, самые невежественные массы предпочли убийства и грабежи и пошли за вождями большевистской контрреволюции. Замечательна была могучая волна патриотического самоотречения, захлестнувшая армию на фронте летом 1917 г.

Между прочим, германский Генеральный штаб сразу почувствовал перемену на Русском фронте. Сразу после моего назначения военным министром переброска немецких войск с Восточного фронта на Запад была остановлена. К середине мая движение и сосредоточение немецких войск происходило в противоположном направлении.

В сопровождении нескольких офицеров генерал Брусилов и я на автомобиле осмотрели позиции. Нашей задачей было обследование тех сил, которые примерно через месяц должны были перейти в наступление. За два-три дня мы охватили десятки позиций.

Способ осмотра всегда был один и тот же: мы шли по строю, пробираясь в самое сердце рядов к импровизированной платформе. Когда мы поднялись на платформу, раздалась команда, и со всех сторон к нам устремились тысячи солдат, окружив платформу огромным кругом. Первыми выступили командиры, за ними делегаты комитетов. Потом приходил я, и тогда недовольная, колеблющаяся масса вооруженных людей в сером, сбитых с толку и измученных телом и духом, оживлялась какой-то новой жизнью. Их души воспылали энтузиазмом, доходящим порой до безумного экстаза. Не всегда было легко вырваться из этого бушующего людского моря в свой автомобиль и умчаться на следующий смотр.

Конечно, новое настроение продлится недолго. Но что-то от этого осталось. И везде, где среди командиров, комиссаров и армейских комитетов были способные люди, создавались сильные центры новой дисциплины с возрожденной психологией войны.

Большинство войск делилось на две категории. С одной стороны были люди сильные духом и жаждущие героических действий. Из них формировались добровольческие отряды, называвшие себя «батальонами смерти», «отрядами образцового самопожертвования» и т. д. С другой стороны, были целые подразделения, в которых доминировали большевистские агитаторы. Однако настоящие хлопоты они доставили нам лишь тогда, когда ими руководили офицеры типа пресловутого Дзевалтовского, сумевшего однажды подчинить своему разнузданному влиянию целый лейб-гвардии Гренадерский полк. Такие опасно зараженные части располагались по всему фронту, и мои комиссары были вынуждены вести против них настоящую войну, прибегая даже к артиллерийскому обстрелу.

Офицеры на фронте были разделены на три группы. У большинства были благие намерения, но они были сбиты с толку и не могли вести за собой; меньшинство составляли люди, которые уловили новую ситуацию и сумели найти способ достучаться до сердца и ума солдата; и, наконец, была группа, враждебная революции в целом, злорадствовавшая по поводу ее неудач и саботировавшая ее успехи. Именно среди этой группы чаще, чем где бы то ни было, встречались люди, которые, предвидя будущее развитие событий, довольно цинично приспосабливались к новому комитетскому уставу, не считаясь ни с офицерским призванием, ни с чувством собственного достоинства.

Накануне моего отъезда с Галицкого фронта в Одессу и Севастополь я возвращался с генералом Брусиловым из инспекционной поездки. Мы были в открытом автомобиле, под сильным ливнем, промокшие и усталые. Генерал Брусилов был не политиком, а «милостью Божией» вождем большого мужества и силы воли. Он не был склонен к разговорам, но хорошо понимал характер солдата и быстро чувствовал каждое изменение в духе армии. Под непрекращающийся стук дождя мы долго и задушевно обсуждали то, что в то время волновало и мучило армию и всех русских.

Конечно, как всякий силач, Брусилов был довольно тщеславен. Я предполагаю, что он в какой-то степени пытался произвести на меня впечатление, подыгрывая моим собственным взглядам, так как ясно и живо описывал общую обстановку на фронте, свои планы и характеристики военачальников. Но Брусилов слишком любил Россию, чтобы искажать фундаментальные принципы. И основные положения, как он их видел, совпадали не только с моими собственными чувствами, но и со взглядами всех, кто отчаянно боролся за то, чтобы вернуть русскую армию к жизни и действию. Недостаточно было говорить, анализировать и заниматься критикой (как это делал генерал Алексеев, тогдашний главнокомандующий). Нужно было создавать, действовать и рисковать.

Здесь, в автомобиле, по дороге с фронта на Тарнополь, мы окончательно решились на наступление. Я также решил, что с началом наступления генерал Брусилов будет уже не на Галицком фронте, а в Ставке в Могилеве. Я, как главнокомандующий, не говорил об этом Брусилову, так как нужно было сначала получить согласие Временного правительства на устранение генерала Алексеева.

С Юго-Западного фронта я отправился в Одессу, а оттуда в Севастополь, чтобы уладить разногласия между экипажами Черноморского флота и командующим адмиралом Колчаком.

Черноморская драма

Адмирал Колчак был блестящим моряком, любимцем офицеров и солдат. В начале революции он быстро сориентировался в новых условиях и спас Черноморский флот от ужасов, пережитых Балтийским флотом. Конечно, в Севастополе, как и везде, были созданы комитеты. Был Центральный комитет Черноморского флота, поддерживаемый сетью комитетов на различных судах и среди береговых команд. Но эти комитеты состояли как из офицеров, так и из солдат. Собственные отношения адмирала Колчака с ЦК были превосходны.

О настроениях, господствовавших на Черноморском флоте, можно судить по тому, что еще в середине мая, когда я приехал в Севастополь, не только среди офицеров, но и среди солдат было много желающих провести десантную операцию в Босфоре. Командование Черноморского флота оставалось неприступной крепостью против пропаганды германской и большевистской агентуры. Именно с берегов Черного моря в армию пошли первые призывы к долгу и дисциплине. А с Черноморского флота приезжали на фронт целые делегации для пропаганды обороны и поддержки наступления. Ввиду такого отношения соответствующих командований какие-либо разногласия между Колчаком и комитетами казались невозможными. Тем не менее, совершенно неожиданно разгорелся конфликт.

Я не могу вспомнить сейчас вопрос, о котором идет речь. Я полагаю, что речь шла о некотором вмешательстве со стороны ЦК в административные обязанности адмирала. Более конкретный вопрос не важен. Главной была настоящая причина. Привыкший к всеобщему восхищению и абсолютному авторитету, адмирал не мог смириться с сознанием того, что теперь у него появился конкурент — ЦК. Разногласия были не столько политическими, сколько психологическими.

При всей своей большой энергии адмирал Колчак был несколько женоподобным, капризным и слегка истеричным. По пути на эсминце из Одессы в Севастополь, запершись в небольшой каюте, у нас состоялся долгий разговор. Все доводы, которые он приводил в поддержку своего мнения о том, что ему нечего делать, кроме как подать в отставку, не выдерживали критики. Все его жалобы были пустяками по сравнению с трудностями, которые испытывали командиры на фронте и на Балтийском флоте. Одно за другим я опровергал его выводы. И только в самом конце разговора он издал крик, идущий из глубины разбитого сердца:

— Для них [т. е. для матросов] ЦК значит больше, чем я, и я не хочу больше иметь с ними ничего общего. Я их больше не люблю.

Суровые глаза адмирала наполнились слезами.

Адмирал Колчак

По прибытии в Севастополь я убедился, что руководители ЦК, как солдаты, так и офицеры, были далеки от мысли об отъезде Колчака.

«Он должен только понять, — говорили мне члены комитета, — что мы ему пока совершенно необходимы и что распустить комитет совершенно невозможно. Такое действие означало бы начало дезорганизации команд, неожиданную победу большевиков».

На этот раз моя миссия увенчалась успехом. Адмирал Колчак помирился с ЦК, и казалось, что все осталось по-прежнему. Но это только казалось. Брешь осталась, и ровно через месяц она расширилась до пропасти, навсегда разлучившей адмирала Колчака с его любимым флотом.

В душе гениального мореплавателя начал развиваться кризис, из которого он вышел на сушу прямо-таки реакционным «диктатором» Сибири.

Я подробно описал этот эпизод с Колчаком, чтобы показать, как даже лучшие из командиров не могли примириться с неизбежными трудностями переходного революционного периода. Говоря в общем, можно сказать, что если бы просвещенные, культурные верхи России проявили больше терпения в начале революции, то большевикам, может быть, труднее было бы уничтожить Россию. После всех перепитий большевистского террора последних десяти лет «эксцессы» революции, вызвавшие летом 1917 г. такую бурю гнева и негодования у многих политических и военных деятелей России, представляются теперь сущими пустяками.

На северном фронте

Из Севастополя я отправился в Киев, где назревало острое столкновение с украинскими сепаратистами. Из Киева я направился в Ставку в Могилеве, где мои беседы с генералом Алексеевым окончательно убедили меня в необходимости смены поста главнокомандующего. Из Могилева я вернулся на один день в Петроград, где согласовал назначение Брусилова и немедленно отправился на Северный фронт.

Здесь, в расположении 12-й армии[7], занимавшей позицию в направлении Митавы, произошел случай, ярко иллюстрирующий подсознательные процессы на фронте.

Командовал 12-й армией болгарин, генерал Радко-Дмитриев, герой Балканской войны 1912–1913 г., перешедший на русскую службу. Он был седым воином, который любил солдат и знал, как обращаться с ним. Тем не менее, после революции он почувствовал, как внезапно выросла стена между ним и его войсками. И часто, к его удивлению, его шутливые слова ободрения вместо прежнего веселья и смеха вызывали у солдат только раздражение.

Генерал Радко-Дмитриев

— Вот в этом районе, недалеко отсюда, — сказал мне генерал, когда мы возвращались из передовых окопов, — в некоем полку есть агитатор. Мы ничего не можем с ним поделать, он деморализует весь полк своими рассуждениями о земле. Не могли бы вы разобраться с ним?

Мы вошли в незаметный с позиций противника блиндаж и отозвали из окопов часть войск.

Усталые, злобные лица окружили нас кольцом. Мы начали беседовать. Стоявший в стороне маленький солдатик, заслуживший внимание всего полка, не пытался ответить. Тогда его товарищи подтолкнули его вперед. Голоса:

— Ну, что с вами? Вот вам шанс выступить в присутствии самого министра.

Наконец маленький солдат заговорил:

— Я вот что хочу сказать: вы говорите, что надо воевать, чтобы крестьянам была земля, а мне-то какая польза от земли, например, если меня убьют?

Я сразу понял, что все рассуждения и логика в данном случае бесполезны. То, что противостояло мне здесь, было темным внутри человека. Это был случай, когда личный интерес в его самой неприкрытой форме был предпочтительнее, чем жертва ради общего блага. Желательность и мудрость такой жертвы не поддается доказательству словом или разумом. Это можно только почувствовать. Ситуация была довольно сложной. Оставить маленького солдатика без ответа было немыслимо. Там, где логика разума казалась бессильной, приходилось прибегать к логике эмоций.

Я молча сделал несколько шагов вперед в направлении маленького солдатика. Обращаясь к Радко-Дмитриеву, я сказал:

— Генерал, приказываю вам немедленно демобилизовать этого солдата. Отправьте его немедленно в его деревню. Пусть его односельчане знают, что русской Революции не нужны трусы.

Мой неожиданный ответ произвел трогательное впечатление на всех присутствующих. Сам солдатик стоял, дрожа, немой и бледный. А потом он упал в глубокий обморок. Вскоре я получил от его офицеров просьбу отменить приказ о его демобилизации. С ним произошла глубокая перемена. Теперь он был примером служения другим.

Из 12-й армии я направился в район 5-й армии[8], которой командовал генерал Юрий Данилов, который первые полтора года войны был генерал-квартирмейстером штаба великого князя Николая Николаевича, в то время Верховного главнокомандующего.

Генерал Данилов

Этот генерал обладал не только стратегическим талантом, но и значительной политической проницательностью. Он был одним из первых и немногих среди высших командиров, усвоивших новую солдатскую психологию на фронте, и сумел конструктивно сотрудничать со здоровым и патриотичным большинством его армейского комитета.

В то время генерал Данилов считал фронтовые комитеты очень ценными, так как в 5-й армии в начале лета возникла довольно сильная большевистская пропагандистская организация. Особенно деятельно в деструктивной работе этой организации, путем поощрения братания и сеяния вражды к офицерам, принимал участие некий доселе никому не известный полковой врач Склянский.

На большом собрании в Двинске представителей всех комитетов 5-й армии и в присутствии командующего и его штаба мне было предложено слово. Все, от командира до рядовых, ожидали, что «товарищ» Склянский, активно занимавшийся разглагольствованиями перед комитетом и солдатами, воспользуется случаем и вступит в словесную дуэль с военным министром.

Встреча продолжалась. Первым выступил командующий, затем руководители армейского комитета, за ними делегаты из окопов. Но Склянский промолчал. Он не только не проявлял желания разоблачать «империалистические» и «реакционные» усилия Временного правительства, но упорно стремился держаться как можно дальше от центра. Инцидент очень походил на повторение моего опыта с маленьким солдатом в 12-й армии.

И действительно, непонятное и необъяснимое молчание доктора окончательно разозлило солдат, особенно окопных, наиболее подверженных искушениям большевистской демагогии. Я наблюдал какое-то движение вокруг Склянского.

Вскоре мы заметили, что между ним и его соседями шел тихий, но довольно энергичный обмен репликами. Очевидно, доктора призвали сделать что-то, от чего он отказался.

Наконец стало ясен смысл этой сцена. Солдаты пытались заставить Склянского говорить. Постепенно его вытолкали к командирам.

Э.М. Склянский

— О нет, — услышали мы, — уж будьте так любезны, выступить здесь. Если все, что вы нам рассказали — правда, то нечего бояться. Сейчас мы послушаем, что вы хотите сказать.

«Товарищ» Склянский стоял, сконфуженно растерянный, среди взрывов смеха. Наконец, колеблющегося вождя мировой революции из 5-й армии вытолкнули на трибуну.

Он был вынужден говорить. То, что он сказал, было обычным большевистским вздором, но в его словах не было ни эмоций, ни огня, ни убежденности.

Конец эпизода был очень печальным для «товарища» Склянского и его лейтенантов. Его дуэль с военным министром стала известна всей армии, причем в довольно смешном для большевиков свете. Впоследствии отважный революционер Склянский стал помощником военного комиссара Льва Троцкого.

После поездки по фронту и двух вдохновенных дней в Москве я 1 июня вернулся в Петроград. Нужно было закончить какое-то важное государственное дело и вернуться к середине июня на Галицийский фронт для наступления.

Глава IX

Наступление неизбежно

Мы уже не находим теперь того единодушия во мнениях относительно нашего наступления в июле 1917 г., которое господствовало тогда как в России, так и среди союзников. По-видимому, по недоразумению, некоторые даже считают это наступление последним ударом, уничтожившим русскую армию. Другие считают, что операция определялась не русскими национальными интересами, а была «продиктована» нам нашими союзниками. Третья группа склонна видеть в этом особое проявление «легкомыслия» и безответственности со стороны правительства, позволившего себе увлечься любовью к риторике.

Последнее мнение даже не заслуживает ответа. Дело в том, что возобновление активных действий русской армии после двухмесячного паралича было полностью продиктовано внутренним развитием событий в России. Правда, представители союзников настаивали на выполнении Россией хотя бы частично стратегического плана, принятого на Межсоюзнической конференции в Петрограде в феврале 1917 г. Но настояния союзников были бы напрасны, если бы необходимость наступления не была продиктована нашими собственными политическими соображениями. Настойчивость союзников (Франции и Англии) не сыграла роли хотя бы потому, что они уже не считали себя связанными какими-либо обязательствами перед Россией после революции. Как я уже сказал, германский генеральный штаб, остановил, согласно плану, все активные действия на Русском фронте, в результате чего наступило состояние фактического перемирия. План германского верховного командования заключался в том, чтобы за этим перемирием последовал сепаратный мир и выход России из войны. Попытки Берлина прийти к прямому соглашению с Россией начались еще в весной. Конечно, эти усилия не произвели никакого впечатления на Временное правительство и на всю русскую демократию, которые были настроены на скорейший мир, но общий, а не сепаратный. Однако фон Бетман-Гольвег, или, вернее, Людендорф, не теряли надежды на достижение целей Германии. Они устремили свое внимание на Советы.

Приблизительно в начале июня в Петрограде среди других иностранных социалистов, часто бывавших в России, появился один из лидеров швейцарской социал-демократической партии. Его звали Гримм. Несмотря на его определенную антисоюзническую позицию, Временное правительство разрешило ему въехать в Россию под гарантии, данные некоторыми руководителями Советов, которые придерживались твердой позиции в пользу продолжения обороны России. Однако по прибытии в Петроград Гримм сразу же начал пропаганду в прогерманском духе. Вскоре после этого мы перехватили адресованное Гримму письмо Гофмана из Швейцарского федерального совета, в котором в качестве инструкции Гримму говорилось:

«Германия не будет предпринимать наступления на Восточном фронте, пока остается возможность соглашения с Россией».

Таким образом, нельзя было рассчитывать на новый удар со стороны Германии, который непременно привел бы русскую демократию, мечтающую о мире, к осознанию горьких фактов положения. Необходимо было сделать выбор — смириться с последствиями фактической демобилизации русской армии и капитулировать перед Германией или взять на себя инициативу в военных действиях. Отказавшись от идеи сепаратного мира, который всегда является несчастьем для страны, его заключающей, возврат к новым действиям стал неизбежен. Ибо никакая армия не может оставаться в бесконечной праздности. Армия не всегда может быть в состоянии сражаться, но постоянное ожидание предстоящих действий составляет основное условие ее существования. Сказать армии посреди войны, что она ни в коем случае не будет вынуждена сражаться, значит превратить войска в бессмысленную толпу, бесполезную, беспокойную, раздражительную и потому способную на всякие излишества. По этой причине и для того, чтобы уберечь внутреннюю часть страны от серьезной волны анархии, грозившей нахлынуть с фронта, нам надлежало, прежде чем приступить к главной задаче реорганизации армии и систематического сокращения и приспособления ее регулярных формирований, сделать из нее еще раз армия, т. е. вернуть его к психологии действия — немедленного или предстоящего в ближайшем будущем.

Русская армия была, конечно, уже не в состоянии в какой-либо мере осуществить выработанный в январе план генерального наступления. Если за три года, предшествовавших революции, русским войскам не удалось одержать ни одной решительной победы над немецкими армиями (победы были только на австро-галицком и Кавказском фронтах), то совершенно напрасно было думать о победе теперь, летом 1917 г.

Но победа нам и не требовалась! Как категорически заявил президент Вильсон перед Конгрессом, именно русская Революция позволила Америке вступить в войну и, таким образом, коренным образом изменить соотношение противоборствующих сил в войне. Уже в январе 1917 г. военная обстановка вынуждала Россию и ее союзников направить всю свою энергию на окончание войны к осени 1917 г. Но летом 1917 г. было необходимо всего лишь продержаться до прибытия на Западный фронт американской армии со всеми ее огромными ресурсами. Эта общая союзническая задача выразилась для России в новой стратегической цели: от нас требовалось уже не начать общее наступление, а вынудить немцев держать как можно больше дивизий на Русском фронте до окончания кампании 1917 г., т. е. до осени. Как я покажу позже, эту задачу революционная Россия выполнила полностью, и все рассуждения английских и французских политиков о том, что не только большевики, но и Временное правительство и Россия вообще не выполнили обязательств перед правительствами союзников и тем самым нанесли удар по общему делу союзников, являются либо серьезной ошибкой, либо сознательной фальсификацией фактов, противоречащей всем представлениям о честности и чести в международных отношениях.

Вообще союзники на протяжении всего существования Временного правительства, к которому они относились критически, не поняли, что материальное ослабление России после падения монархии в полной мере компенсировалось влиянием русской Революции на внутреннее положение Германии, Австрии, Болгарии и Турции.

Самым важным следствием русской Революции, на мой взгляд, было коренное изменение отношения и настроений славянского населения Австрии, а также резкое изменение ориентации польских легионов Пилсудского, которые вплоть до момента русской Революции сражались в рядах австро-венгерской армии против России и ее союзников.

В Австро-Венгрии резко усилилось центробежное движение в славянских областях. На самом фронте австро-германское командование было вынуждено перебросить многие славянские войска на итальянский и французский фронты, заменив их на русском фронте отборными немецкими дивизиями. В рядах русской армии появились чрезвычайно хорошо обученные чехословацкие войска. Отказ Временного правительства от старых царских притязаний на Константинополь произвел самое благоприятное впечатление на правящие круги Турции. Незадолго до лета уже стали возможны успешные переговоры с Турцией о ее выходе из войны. То же самое было и с Болгарией, войска которой на Русском фронте были сильно деморализованы.

Наконец, на крайнем севере бесконечного Русского фронта военно-политическая ситуация также изменилась не в пользу Германии. В Швеции антинемецкие настроения, продвигаемые Брантингом и его группой, получили мощный толчок, в то время как в Финляндии местные активисты, т. е. Военно-политические группы, стремившиеся добиться независимости Финляндии путем помощи Германии, отказались от своей политики, по крайней мере временно. Правда, все эти военные и политические недостатки в какой-то мере компенсировались немецким Генеральным штабом благодаря работе большевиков и украинских сепаратистов. Но необходимость для Германией возвращать немецкие дивизии и немецкую артиллерию с запада на Русский фронт и увеличивать численность немецких войск на востоке, лишила Людендорфа возможности нанести решительный удар на западе весной 1918 г. до прихода американских войск.

Но если оставить в стороне все эти политические и международные соображения, то восстановление боеспособности русской армии путем возобновления активных действий весной 1917 г. требовало национальное сознание России. Я мог бы привести бесконечный список решений, резолюций, требований и приказов о возобновлении наступления. В самом начале Революции генерал Брусилов телеграфировал Временному правительству о безусловной необходимости наступления. В то же время фельдмаршал Хейг в приказе британской армии сообщил о получении телеграммы от генерала Алексеева, сообщавшей ему, что русские войска готовятся к наступлению.

Необходимость наступления для «смывания позора» постоянно подчеркивал в своих постановлениях Временный комитет Думы. Так же говорила и первая конференция партии кадетов (партии Милюкова). Официальный орган этой партии и вообще либеральная печать вели наступательную кампанию, порой даже с излишней энергией. Первое совещание офицеров, собравшееся в Ставке в начале мая, представив в резолюции самую критическую картину положения в армии под занавес гучковско-алексеевского руководства, категорически настаивало на необходимости возобновления боевых действий на фронте. Попутно упомяну, что офицерская конференция в Ставке положила начало Союзу офицеров в армии.

Одновременно с конференцией в Ставке в Петрограде шла конференция демократических офицеров, которая также требовала восстановления боеспособности русской армии. Делегации фронтовых и армейских комитетов, приехавшие в Петроград для «связи» с правительством и Советом после удара немцев на Стоходе, также категорически настаивали на возобновлении наступления армии. Первый съезд фронтовых делегатов, заседавший во время отставки Гучкова, выразил то же требование от имени всех фронтовых войск. В середине апреля Петроградский Совет, а вскоре и Исполнительный комитет съезда Советов заняли ту же позицию, хотя и с некоторыми оговорками и двусмысленностью.

Словом, не было во всей России ни одной политической группы и общественной организации (за единственным исключением — большевиков), которые не понимали бы, что восстановление боеспособности русской армии и переход ее в наступление есть непосредственная основная, императивная национальная задача Свободной России. Ради своего будущего Россия должна была совершить этот акт героического самопожертвования. И этот поступок был совершен благодаря народному энтузиазму, жертвенной воле и поистине революционному энтузиазму, охватившему страну.

Советы, большевики и наступление

Через месяц после ухода Гучкова из военного министерства и Алексеева из Ставки на фронте и в стране произошли глубокие перемены. «Военное министерство, — писала 3 мая полубольшевистская «Новая жизнь», — работает с необычайной энергией, в сотрудничестве со всеми буржуазными и большинством демократических сил, над восстановлением дисциплины и боеспособности войск. армии, и уже нет никаких сомнений в ее цели: объединение фронта союзников и наступление на неприятеля».

Не было в Берлине сомнения и в успешной работе Временного правительства. Переброска немецких дивизий на наш фронт сильно стимулировалась. Расширялась и усиливалась пропагандистская деятельность августейшего главнокомандующего на германском Восточном фронте принца Рупрехта. Большевистская печать, а также специальные листки, печатавшиеся в тылу врага для распространения в русских окопах, развернули против меня и генерала Брусилова кампанию чудовищной клеветы и искажения фактов.

2 июня в Петрограде открылся Всероссийский съезд Советов. Я приведу только один эпизод, чтобы показать настроения делегатов, особенно солдат с фронта. Какой-то большевик, разжигая демагогические и анархические инстинкты, стал цитировать два только что обнародованных «реакционных» распоряжения Временного правительства. В ярости негодования он процитировал особенно выразительные отрывки из циркуляра премьера Львова, призывающего все ответственные элементы по всей стране бороться с большевистской кампанией анархии. К удивлению и гневу всех находившихся в зале большевиков, съезд встречал каждое слово циркуляра бурными аплодисментами. Тогда большевистский оратор взялся за мой только что изданный «Приказ № 17». о мерах по пресечению дезертирства. В этот момент Конгресс уже не мог сдерживаться. Собрание поднялось, как один человек, под бурные овации.

Перед лицом определенного патриотического настроя первого съезда Советов мне было довольно легко провести резолюцию об одобрении операций, которые должны были начаться на фронте через две недели. Возобновление наступления было одобрено съездом, и только большевики проголосовали против. Этот приказ дополнял очень суровый закон Временного правительства о дезертирстве, принятый за несколько дней до этого. Приняв громадные размеры в последние месяцы царской власти и приняв характер эпидемии в первые два месяца революции, дезертирство в армии прекратилось к началу военных действий летом. По официальным данным, число дезертиров на различных участках фронта сократилось к этому времени до 200–500 000 человек.

Между прочим, именно на этом съезде я встретился с Лениным в первый и единственный раз. Его сопровождал весь его штаб. Присутствовали Каменев, Зиновьев, Луначарский, а также Троцкий, который, еще колеблясь насчет присоединения к большевикам, уже совершенно открыто заигрывал с ними. Чувствуя яростное противодействие съезда, Ленин, однако, не удержался от того, чтобы предложить очень простой способ решения сложных социальных проблем. Он предложил «арестовать сто крупнейших капиталистов». Все остальное тогда решится само собой! Это гениальное предложение, вызвавшее энтузиазм уличной толпы, ежедневно собиравшейся перед балконом Кшешинского дворца, занятого Лениным и его штабом, вызвало на съезде только смех и насмешки. Но здесь собрались немногие, лучшие, отборные элементы народа и армии, а там, за дверями съезда, остались темные, разъяренные тысячи деклассированных элементов, совершающих в условиях войны и революции роль «сознательного пролетариата» в цехах и на фабриках. Взяв слово для ответа Ленину, я был поражен не столько эффектом, который он производил на делегатов, сколько сознанием разрушительного влияния, которое он оказывал на аудиторию другого характера.

Я не знаю, что чувствовал Ленин, слушая меня. Я даже не знаю, слушал ли он меня или его ухо было настроено главным образом на настроения публики. Но он не остался до конца моего выступления. Подхватив свой портфель, он, склонив голову, бочком прокрался из зала, почти незамеченный. Однако у Ленина и его приближенных были более важные дела, чем съезд Советов. Через головы вождей демократии, «продавшихся буржуазии», они решили обратиться непосредственно к петроградскому пролетариату, рассчитывая оказать давление на съезд, подготовив новую вооруженную демонстрацию. Дата демонстрации, если я правильно помню, была 11 июня. По замыслу Ленина, эта демонстрация в случае успеха должен был превратиться в вооруженное восстание. Лозунги движения: «Хлеба, мира, свободы»; «Долой капиталистов»; «Пересмотр прав солдат» и «Долой десять министров-капиталистов». Десятым среди этих «врагов пролетариата» и трудящихся масс был Керенский. Остальные пять министров, все социалисты, были пока помилованы Лениным.

Наглая попытка спровоцировать новые уличные беспорядки была сорвана энергичными действиями руководства Совета. Но деятельность большевиков по форсированию беспорядков в Петрограде происходила именно в тот момент, когда этого требовали интересы германского Генерального штаба на фронте. Интересное совпадение!

Однако большевикам не удалось сорвать наступление. Но в следующем месяце, 16 июля, новая операция, предпринятая большевиками в Петрограде при поддержке немцев, оказалась более успешной.

С армией перед началом наступления

Проведя необходимую резолюцию на съезде Советов, побывав на казачьем сходе и получив от полковых комитетов петроградского гарнизона торжественное обещание, что они не воспользуются моим отсутствием для нанесения вероломного удара по Революции, 13 июня я выехал на тот участок фронта, где должно было начаться наступление. В Тарнополе в мою машину сели военные представители всех союзных штабов. Британский представитель, аккредитованный при русском Генеральном штабе, от имени короля Англии обещал, что британские армии поддержат наше наступление. По неизвестным мне причинам это обещание не было выполнено. В Тарнополе я огласил свой приказ войскам к наступлению. Вся Россия напряглась в ожидании. Будут ли войска продвигаться? Никто не рискнул ответить на вопрос.

За Тарнополем начинался настоящий театр военных действий. Насколько сейчас дело отличалось от середины мая, когда я впервые приехал к генералу Брусилову! Тогда царила гробовая тишина и пустота. Теперь кипела жизнь, движение, действие, готовящее к великому усилию. Полки шли маршем, ящики с боеприпасами стучали, полевые кухни с грохотом мчались к линии фронта. Вдалеке грохотала артиллерия. Ночью кое-где над нашими позициями виднелись горящие ракеты немцев.

Медленно, с каким-то торжествующим видом мой эшелон подъехал к штабу генерала Гутора, командующего Юго-Западным фронтом, у небольшого захолустного городка Кшивы, недалеко от позиций 7-й армии, которая должна была первой начать наступление в направлении Бжежан.

Гутор, сменивший Брусилова на посту командующего фронтом, не был особо выдающимся генералом. Но у него был первоклассный начальник штаба генерал Духонин, один из лучших офицеров России, сделавший во время войны блестящую карьеру и сумевший сохранить уважение своих солдат в самый разгар революции, никоим образом не запятнав ни честь мундира, ни гражданское достоинство. Вскоре после большевистского государственного переворота Духонина, в то время уже начальника Генштаба, по наущению Крыленко линчевали на Могилевском вокзале Ставки.

13 июня началась артиллерийская подготовка. Два дня наша артиллерия обстреливала окопы противника. Ответом бдительного врага было молчание. Передний край их окопов был расчищен немцами. Их хорошо замаскированная артиллерия ждала своего часа. Правда, не все было в порядке в боевом духе 7-й и 11-й армий, предназначенных для наступления. В дивизиях шло брожение, граничащее с мятежом. Были полки, демонстрирующие лишь формальное послушание. Были офицеры совсем без «сердца» и некоторые откровенно саботировали подготовительные операции.

17 июня я проинспектировал позиции. Сейчас трудно описать наше душевное состояние. Высокое напряжение, целеустремленность и, временами, ощущение приближающегося триумфа! Армия пережила много мыслей и чувств. И офицеры, и солдаты теперь шли в бой не с прежними эмоциями. Мы отчетливо чувствовали их стремление что-то преодолеть в себе, освободиться от несвойственных накануне боя ощущений. Было больше глубины, больше одухотворенности, но меньше концентрированной гармонии. Солдаты, казалось, чувствовали, что брешь в их рядах не совсем устранена. До самого последнего момента офицеры не знали, пойдут ли за ними в атаку солдаты. Солдаты не совсем были уверены, нужно ли умирать, когда там, в тылу, сбывались заветные мечты поколений.

В этот день, в нашем последнем обращении к войскам перед сражением, каждый из нас, выступавший, был особенно взволнован. Разве наши речи не были последним приветствием перед смертью? Солдаты и многие офицеры упивались каждым словом, пытаясь найти в нем ответ на мучительный вопрос, который до последней минуты волновал их простые души.

Помню толпу солдат в районе 11-й армии, у блиндажа, привлекшую внимание немецкой артиллерии. Приходилось разговаривать под музыку летящих снарядов. Но никто не шевельнулся, никто не рискнул искать укрытия, никто даже не склонил головы.

Снова вспоминаю поездку поздно ночью. Дождь и буря. В одном месте нас поджидали только что прибывшие полки. Под страшным ливнем, под аккомпанемент грома и молнии, промокшие насквозь, тысячи людей не шевелились, желая обрести, благодаря моим словам, веру в справедливость грядущей смертельной жертвы.

Глава X

Битва

Наконец, 18 июня! Общий вид — страстной седмицы: торжественный, молитвенный, скорбный. Двигаемся к наблюдательному пункту, расположенному на холме цепи возвышенностей, идущей вдоль линии наших позиций. Непрестанно гремит тяжелая артиллерия. Над нашими головами жалобно свистят чудовищные снаряды, устремляясь к вражеским окопам.

Наши артиллеристы в замешательстве: многие орудия, присланные нам союзниками, не выдержали двухдневной работы. Видимо, наши союзники поступили по старой русской поговорке: «На тебе, Боже, что нам не гоже».

Мы сейчас на смотровой площадке. Отсюда мы видим поле битвы так ясно, как если бы оно было на ладони. Но пока все пусто.

Там никого не видно.

Артиллерия гремит дальше.

С растущим нетерпением мы смотрим на часы.

Наконец, внезапная полная тишина. Приступ страха!

Пойдут ли войска в атаку?

Войска пошли!

Там, перед первой вражеской линией, какие-то едва заметные бегущие точки. Они увеличиваются! Бой развивается бурно. Почти в самом центре появляются наши английские броневики. Немецкая артиллерия начинает их обстреливать. Наша сейчас молчит.

Особенно тяжело положение на левом фланге противника. Там наши войска должны захватить склон, прозванный за свою форму «утюгом».

В бинокль мы ясно видим, как по нему скользят черные фигурки наших людей и как в известном месте их начинает бить немецкая артиллерия. Стук. Густой дым и мусор. Вместо фигурок — воронка. Снизу снова поднимаются фигуры. Но почему молчит наша артиллерия? Над нашими головами начинают тихонько свистеть вражеские снаряды. Мы должны прервать свой торопливый завтрак в тени старых дубов и перебраться в землянку наблюдательного пункта, двигаясь дальше по линии соединительных траншей, а уже не по прямой линии леса.

В первый день боя мы захватили 10 000 пленных и несколько орудий, но не смогли прорвать линию к Бжежанам. Нерешительными были и бои на нашем правом фланге, где действовала 11-я армия. Пушки, пленные, но ни шагу вперед!

Там, где в прошлом году Брусилов атаковал австрийских славян, остались только немецкие и венгерские дивизии с примесью турок.

Но на левом фланге, где действовала 8-я армия, наши войска в несколько дней добились блестящего успеха. Прорвав австрийский фронт у Калуша, войска генералов Корнилова и генерала Черемисова прорвались вглубь вражеских порядков и 27 июня захватили старый город Галич.

Успеху под Калушем способствовало то, что на этом участке фронта в рядах противника было много славян. Кроме того, нашему командованию удалось за несколько дней до боя получить все необходимые сведения о расположении войск противника и планах командования противника.

Наступление русских войск произошло ровно через четыре месяца после начала революции, в середине периода между февралем и октябрем.

Операции, начатые нами в Галиции, впоследствии были распространены на Западный фронт под командованием генерала Деникина и на Северный фронт. Очень скоро они утратили наступательный характер и стали чисто оборонительными действиями. Неудачи русских армий стали в этой связи одним из самых острых и ядовитых орудий в борьбе против Временного правительства, которую вели руководители корниловского военного заговора, созревшего в сентябре. Но это использование в политических целях восстановления боеспособности русской армии не может, если смотреть объективно, умалять ее историческое значение.

В самый разгар ядовитой кампании, ведущейся против Временного правительства под прикрытием дипломатического флирта официальных правящих кругов Англии и Франции, штаб нашего главнокомандующего 2 или 3 октября направил в штабы союзников следующее сообщение, которое, кстати, было засекречено союзными властями:

«С начала нашей Революции прошло более шести с половиной месяцев, но наши армии продолжают сдерживать, как и прежде, силы противника. Причем эти силы не уменьшились за этот период, а, наоборот, возросли. В день возобновления наступления наших войск в Галиции, 18 июня, число дивизий противника на русско-германском фронте равнялось таковому 27 февраля [т. е., последний день монархии — А.К.]. А в разгар боев в Восточной Галиции и Буковине силы противника увеличились на девять с половиной пехотных дивизий. Это увеличение полностью состояло из немцев, а количество австрийцев и турок сократилось. Артиллерия противника была увеличена за этот период на 640 орудий различного калибра. Кавказский фронт в этом отчете не рассматривается».

Таким образом, после первых моментов военного ослабления Россия после Революции продолжала удерживать на своем фронте врага, численность которого, по крайней мере, равнялась дореволюционному периоду. Благодаря психологическому влиянию русской Революции на население центральных держав, о котором я уже упоминал, Людендорф был вынужден сосредоточить чисто немецкие дивизии на Русском фронте в беспрецедентном количестве за весь период войны.

Стратегическая задача на Русском фронте в 1917 г. была выполнена полностью: победоносный для Германии выход из войны до вступления США в активные действия стала невозможной.

Это основное последствие восстановления боеспособности русской армии никоим образом не зависело от меры успеха русских операций в узком, техническом смысле слова. По этой причине с момента оживления деятельности армии фронт перестал быть центром сосредоточения внутренней политики правительства.

Наше внимание было теперь перенесено во внутренние районы страны, где, используя психологический эффект возрождения армии, необходимо было всеми доступными силами стимулировать возрождение национального самосознания и укрепление нового государства, рожденного Революция.

Консолидация государства

С началом лета Временное правительство через левых министров начало строить мощную плотину против анархо-большевистского потока.

Как я уже говорил, Временное правительство было совершенно одиноко в первые два месяца революции в своей борьбе за восстановление государственной власти, ибо сторонники «сильного правительства» в Думе не имели никакого влияния на массы. Они лишь стремились дать мудрое руководство, а руководители Совета, играя роль лояльной оппозиции, сумели лишь подорвать авторитет правительства.

Но теперь, при участии этих вождей в правительстве, внутри Советов, в рядах самой революционной демократии развернулась борьба за установление реальной власти, за восстановление национальной политической дисциплины. Приняв министерские портфели, вчерашние противники, привыкшие не нести никакой ответственности будучи оппозицией, оказались под ударами самой безответственной демагогии слева.

С точки зрения анархии и отрицания всех нормальных процессов управления все левые партии, представленные во Временном правительстве, занимали явно «контрреволюционную» позицию. Разоблачение «реакционных» или контрреволюционных преступлений министров Совета, обвинение их в «сговоре с капиталистами» против пролетариата и в «измене революции» стало теперь главной задачей большевиков в их пропаганде и печати. Ленин ясно чувствовал, что главным препятствием в борьбе большевиков за власть были не либеральные партии, утратившие всякую основу влияния, а социалистические и демократические партии, в особенности первые, которые контролировали почти всю политическую власть, но воспринимали войну как трагическую, но неизбежную борьбу.

Ленин

Верил ли Ленин искренне, что вожди русской демократии, со многими из которых он много лет плечом к плечу боролся с царизмом, действительно «предали» народ, свое прошлое и вообще все традиции русского освободительного движения?

Конечно нет!

В своей первой же речи перед Петроградским Советом, вечером 4 апреля, сразу после приезда из Швейцарии, Ленин, призывая солдат к братанию, а рабочих к захвату заводов, признал, что с падением монархии Россия стала «самой свободной» страной в мире и что никто в России не посмеет угрожать интересам русского рабочего класса[9]. Более того: уже в этот момент Ленин очень хорошо понял, что никакие социалистические эксперименты невозможны в России, стране земледельческой, со слабой промышленностью, почти полностью разоренной войной. Лидеры русской революции стремились упрочить и укрепить политическую демократию на основе всеобъемлющих социальных реформ. Ленин не мог противиться этой задаче, поскольку вопрос касался только России, ибо он сам до войны был сторонником демократии.

Но судьба России меньше всего заботила Ленина и его дружков в 1917 г. С упрямой слепотой больного фанатика, смотрящего на мировую войну через узкое окошко отдаленного уголка Швейцарии, Ленин уже в 1915 г. сделал необоснованный вывод о том, что европейская война закончится социалистической революцией в промышленно-капиталистических странах Западной Европы, считавшихся созревшими для социализма.

По Ленину, эту грядущую мировую социалистическую революцию должно было стимулировать скорейшее превращение «внешней войны между народами» во «внутреннюю классовую войну». И чтобы облегчить эту трансформацию, говорил Ленин, всем «истинным» революционерам во всех воюющих странах надлежало «содействовать разгрому своего отечества». В качестве первого шага в решении этой задачи, утверждал Ленин, необходимо стремиться к поражению «царской монархии», «самого варварского и самого реакционного из всех правительств».

Таким образом, пропаганда поражения собственной страны, России, стала для Ленина и его ближайших соратников не позорной изменой и отвратительным преступлением, а своего рода революционным долгом, политикой, продиктованной его «социалистической совестью». Россия должна быть разгромлена как главный фундамент европейской реакции, а его отсталая аграрная страна, по выражению самого Ленина, должна стать базой действий «авангарда пролетарской мировой революции» в ожидании социалистической революции, которая должна была развернуться в любой момент в промышленно развитых странах Запада.

Выезжая из Швейцарии в конце марта 1917 г. в Россию через Германию в поезде, охотно предоставленном в его распоряжение Людендорфом и канцлером фон Бетман-Гольвегом, Ленин в своем прощальном заявлении своим швейцарским друзьям-социалистам писал, что Россия для него является только трамплином для социальной революции в Западной Европе. Уже тогда, весной 1917 г., полусумасшедший фанатик ясно видел, как немецкие рабочие сомкнули свои ряды для «последней борьбы» с капитализмом. В октябре 1917 г. Ленин и Зиновьев ожидали, что в течение шести месяцев на Западе начнется революция.

Таково было содержание «революционной» программы, созревшей в мозгу Ленина. Надо указать, что нигде в Европе, кроме России, нельзя найти такой тип политического деятеля, столь лишенного всякого чувства Отечества. При царизме люди привыкли считать само государство враждебным. Монополия на все внешние проявления патриотизма, присвоенная абсолютизмом, извратила в народе само чувство патриотизма. Правда, национальное сознание в России существовало и сознательно или бессознательно пронизывало все существо подавляющего большинства россиян. Но смертельный гнет старого режима, разрушавший страну не только материально, но и духовно, кое-где вызывал крайне опасную для самого существования нации болезнь: атрофию чувства национальности, чувства патриотизма.

Ленин был крайним выражением той духовной язвы уязвленного патриотизма, которая десятилетиями отравляла национальное сознание русской интеллигенции. Едва ли найдется среди культурных русских человек, который в тот или иной период своей жизни не страдал более или менее остро этой болезнью духовного или, вернее, интеллектуального отчуждения от своей страны. Только в этом смысле Ленин и его друзья являются бесспорным продуктом русского прошлого, русской истории.

Большевики и немецкий Генеральный штаб

Измена Ленина России, совершенная в самый разгар войны, есть исторически несомненный и неоспоримый факт.

Конечно, Ленин не был обычным агентом Германии в обычном смысле этого слова. Он не считал буржуазную родину своей и не чувствовал себя связанным с ней никакими обязательствами. Выдуманная им общая пораженческая теория и его стремление к поражению царской монархии в частности психологически подготовили его к практической реализации своей теории путем обращения к методам, которые на простом языке буржуазной политики считаются предательством и изменой.

Надо признать, что самая чудовищность ленинского преступления сделала его настолько невероятным для сознания среднего человека, что до сих пор многие люди не могут принять его за истину. А между тем это факт, подтвержденный откровенными признаниями Гинденбурга, Людендорфа и генерала Гофмана, начальника немецких операций на Русском фронте, и разоблачением Эдуарда Бернштейна, известного лидера германской социал-демократической партии. Я не буду приводить здесь все данные из сочинений трех вышеупомянутых немецких генералов. Достаточно привести следующие несколько слов из воспоминаний Людендорфа:

«Посылая Ленина в Россию, наше правительство взяло на себя очень большую ответственность. Эта поездка была оправдана с военной точки зрения: нужно было, чтобы Россия рухнула».

Что касается меня, то мне не нужно было ждать немецких признаний, сделанных позднее, после войны. Летом 1917 года Временное правительство ясно установило предательство России Лениным и его помощниками. Ситуация была следующей:

Подобно всем воюющим странам, за исключением России, весьма отсталой в своих методах содействия разложению морального духа врага, Германия еще до революции вербовала шпионов среди своих русских пленных, переправляя их к русским границам, где они предстали в роли «героев» войны, «бежавших» из плена. Число таких шпионов сильно возросло в первые недели революции, так как в этот период финская граница оставалась практически неохраняемой, а вся русская военная разведывательная машина была уничтожена. Один из этих шпионов-добровольцев пришел прямо ко мне. Он объяснил, что принял предложение о шпионаже с идеей обнаружить пути и средства, которыми прибывшие в Россию изменники связываются со своими немецкими начальниками. Он изложил мне всю технику этого общения. Однако разоблачения этого человека не представляли особой ценности и не давали возможности для изучения и разоблачения немецкого шпионского аппарата, действовавшего в России.

Но информация, полученная от другого осведомителя, дала факты очень большой ценности и убедительно установила отношения большевиков с немецким Генштабом, а также пути и средства поддержания связи.

В апреле к генералу Алексееву в Ставку приехал украинский офицер по имени Ермоленко, который «бежал» из лагеря для военнопленных в Германии, фиктивно приняв на себя роль немецкого агента. Задача, поставленная перед ним по возвращении в Россию, заключалась в пропаганде в тылу в пользу украинского сепаратизма. Ему были предоставлены полные сведения о путях и средствах связи с немецкими хозяевами, банках, через которые переправлялись необходимые средства, а также имена некоторых других важных агентов, среди которых был ряд украинских сепаратистов и Ленин[10].

Во время моего визита в Ставку в мае, вскоре после моего назначения военным министром, генерал Алексеев и начальник его штаба генерал Деникин представили мне отчет и специальный меморандум, в котором содержались точные линии связи, соединяющие российскую предатели со своими высокопоставленными немецкими друзьями.

В связи с этим перед Временным правительством встала трудная задача выявления связей, указанных Ермоленко, слежки за агентами, связывающими Ленина с Людендорфом, и захвата их на месте со всеми возможными компрометирующими материалами. Малейшая огласка, конечно, заставила бы немцев сменить средства связи, а в условиях господствовавшей тогда в России абсолютной свободы печати, практически исключающей применение военной цензуры, разоблачение Ермоленко стало бы общественным достоянием если бы малейшая информация по этому поводу проникла даже в самые сдержанные и ответственные политические круги. Даже внутри Временного правительства приходилось доводить весьма серьезные сведения до ограниченного круга министров и чиновников.

Мы с генералом Алексеевым решили поручить проверку сведений Ермоленко о деятельности украинских сепаратистов специальному органу под непосредственным руководством Ставки, а Временное правительство взяло на себя задачу расследования связи Ленина с немцами. Об этом знали только два министра, кроме меня и князя Львова, — министр иностранных дел Терещенко и министр путей сообщения Некрасов. В этом кругу выполнение задачи возлагалось на Терещенко, а остальные старались по возможности не вмешиваться в детали работы. Задача была чрезвычайно сложной, кропотливой и долгой, но результаты оказались для Ленина самыми смертоносными. Были четко установлены пути связи Ленина с Германией, а также личности лиц (Фюрстенберг-Ганецкий в Швеции и Козловский и г-жа Суменсон в Петрограде), через которых производились денежные переводы, и названия рассматриваемых банков (Diskonto Gesellschaft в Берлине, Nya Bank в Стокгольме и Сибирский банк в Петрограде).

После своего ареста во время большевистского мятежа в июле Козловский не стал отрицать получение крупных сумм из-за границы, когда ему были предъявлены компрометирующие документы. В своей защите этот человек, имевший в свое время приличную репутацию члена Польской социалистической партии, нагло заявил, что вместе с Ганецким и мадам Суменсон, он вел во время войны контрабанду, ввозя в Россию предметы женской одежды.

5 или 6 июля, как раз во время большевистского мятежа, Ганецкий должен был прибыть в Петроград через Финляндию. Большевистско-германский агент из Стокгольма, имевший при себе документы, служившие решающим доказательством связи Ленина с немецким штабом, должен был быть арестован русскими властями на русско-шведской границе. Документы были нам полностью известны. Как случилось, что Ганецкий не был арестован и почему двухмесячная работа Временного правительства (в основном Терещенко) по расследованию большевистской деятельности закончилась неудачей, будет сказано позже. Здесь, в полной мере сознавая свою ответственность перед историей, я могу лишь повторить слова окружного прокурора Петрограда:

«Каковы бы ни были мотивы Ленина и его ближайших соратников, они образовали внутри большевистской партии весной 1917 г. организацию, которая для оказания помощи народам, воюющим с Россией, в их воинственных действиях против нее, соглашение с агентами названных наций о содействии дезорганизации русской армии и страны, для чего на финансовые средства, полученные от этих наций, организовала пропаганду среди населения и в армии».

Большевистский мятеж

Из сказанного следует, что борьба с большевиками была для Временного правительства лишь частью военной борьбы против Германии. И если бы Ленин не опирался на всю материально-техническую мощь германской пропагандистской машины и разведки, ему никогда не удалось бы уничтожить Россию.

Говоря это, я не хочу возлагать ответственность за гибель России на Германию. Недавняя европейская война не только ввела во всех воюющих странах применение отравляющих газов и применение всех возможных мер для физического уничтожения врага, но и ввела в невиданных прежде масштабах и в качестве регулярных средств ведения войны обращение к ядовитым газам пропаганды и подкупа для морального разложения тыла врага. Обнародованные уже в Англии и Германии данные об этой службе показывают, во-первых, что повсюду отменялись нравственные законы общественной жизни человека, способствовавшие духовному отравлению и разложению врага, и, во-вторых, что немецкая пропагандистская служба ничуть не отличалась в этом отношении от аналогичных служб союзников.

Как в России, так и за границей Временное правительство подвергается критике за то, что допустило Ленина в Россию после его поездки по Германии вместо того, чтобы арестовать его на границе. Однако следует помнить, что соглашение Ленина с Людендорфом не зависело от маршрута его путешествия из Швейцарии в Россию. Сначала Ленин добивался разрешения приехать в Россию через Францию и Англию. Разрешение на пересечение Германии было дано ему Людендорфом во время войны, до Революции. В этом отношении путешествие Ленина по Германии было действительно первым предупреждением для тех, кто сразу понял его последствия. К тому же как мы могли удержать Ленина вне России, когда в то время (2–3 апреля 1917 г.) российская таможня и пограничная служба еще не были восстановлены? На заседании Временного правительства, на котором обсуждался вопрос о допуске политэмигрантов, следующих через Германию, премьер-министр Львов и военный министр Гучков категорически заявили, что у них нет под рукой технических средств, препятствующих переходу ими границы.

Но даже если бы Временное правительство располагало этими средствами, оно, по всей вероятности, не могло бы ими воспользоваться, ибо право возвращения в Россию для всех политических эмигрантов, независимо от их политических убеждений, было в то время ясным и решительным желанием всей страны.

Теперь, по прошествии многих лет, трудно поверить, что даже «Речь», главная газета партии кадетов, приветствовала появление Ленина в Петрограде, несмотря на его поездку по Германии. По выражению либерально-демократического рупора, «такой общепризнанный социалистический лидер (т. е. Ленин) должен быть на арене борьбы, и его приезд в Россию, независимо от того, что мы можем думать о его взглядах, должен приветствоваться».

Что же касается самих большевиков, то они уже не могли бы остановить свое продвижение по пути разрушения, даже если бы воздух России пробудил в Ленине, Зиновьеве и других какое-то чувство чести и совести. Каждый их шаг контролировался представителями Людендорфа, и немцы лишили бы их неограниченных материальных средств, выделенных для их пропаганды «социальной революции» при первом же побуждении Центрального Комитета их партии отказаться от своей пораженческой программы. Таким образом, говоря вполне объективно, между большевиками и силами российской демократии не могло быть ни мира, ни согласия. Открытая война между ними была неизбежна, как и борьба между Россией и Германией на фронте. И действительно, предположение о наступлении русских войск на Германию сопровождалось наступлением большевистского актива на революционную Россию в тылу русской армии.

2 июля, когда я ненадолго вернулся в Петроград с фронта по какому-то неотложному делу, уже было очевидно, что грядут очень серьезные и решительные события. За два месяца моих непрерывных поездок по фронту политическая атмосфера в Петрограде совершенно изменилась. Само первое коалиционное правительство в конце второго месяца своего существования переживало кризис. Три министра-кадета подали в отставку. Формальной причиной их отставки были якобы необоснованные уступки, предоставленные Временным правительством украинцам. Настоящей причиной, однако, была чрезмерная зависимость Временного правительства от воли Советов и якобы вытекающее из этого нарушение принципа равноправности коалиции буржуазных и социалистических элементов в правительстве с вытекающим отсюда отражением авторитета Временного правительства. Так поставил вопрос ЦК партии кадетов.

Необоснованное недовольство кадетских министров не имело особого значения, и в более спокойных и нормальных условиях кризис, по всей вероятности, разрешился бы быстро и без труда.

Кризис сам по себе не имел значения, но отъезд буржуазных министров дал большевикам удобный повод для нового мятежа под лозунгом: «Вся власть Советам!»

3 июля пришли тяжелые вести из армии Корнилова: 8-я армия была вынуждена отступить из Калуша под усиливающимся натиском противника. На Западном фронте генерала Деникина, армии которого теперь должны были перейти в наступление, положение также было серьезным. Мне было совершенно необходимо ехать на фронт, и мой отъезд был назначен на тот же день, 16 июля.

Непосредственно перед моим отъездом из столицы на улицах Петрограда появились грузовики с неизвестными вооруженными людьми. Некоторые из этих грузовиков объезжали казармы, призывая солдат присоединиться к уже начавшемуся вооруженному восстанию. Другие метались по городу в поисках меня. Одна из этих банд прорвалась через ворота кабинета премьера Львова на первом этаже Министерства внутренних дел почти сразу после того, как я покинул это помещение. И едва мой поезд ушел на фронт, как к станции подъехала другая автомашина. Вооруженная банда несла красный флаг с надписью: «Первая пуля за Керенского».

4 июля, во время осмотра наших передовых позиций в компании генерала Деникина и представителей армейского комитета, ко мне стали поступать тревожные телеграммы. Восстание в Петрограде разрасталось. Некоторые полки присоединялись к ней открыто. Другие, такие как Преображенский, Семеновский и Измайловский, повели себя получше, объявив о «нейтралитете» в борьбе большевиков против Временного правительства. Заседания правительства были перенесены в здание окружного военного штаба. Таврический дворец, резиденция Всероссийского исполнительного комитета съезда Советов и Исполкома Петроградского Совета, был окружен взбунтовавшимися солдатами и красногвардейцами. Эти «классово сознательные пролетарии» Эти «сознательные пролетарии» стремились линчевать некоторых руководителей (Церетели, Чернова и др.) большинства Советов, отказавшихся помочь в переходе всей политической власти в руки Советов.

Громадное значение введения в состав Временное правительство представителей социалистических партий и Совета особенно ясно проявилось в эти критические моменты, ибо именно на министров-социалистов и вообще лидеров советского большинства в Таврическом дворце обрушилось основное бремя натиска солдатской и пролетарской сволочи, подстрекаемой и возбуждаемой большевиками.

Именно в эти критические часы 4 июля процесс, начавшийся в апреле, достиг своего завершения: между большевиками и русской демократией произошел окончательный, решительный разрыв. Подавляющее большинство русской демократии решительно отвергло лозунг: «Вся власть Советам!» Этот соблазнительный лозунг стал теперь только тактической маской большевиков в их борьбе за диктатуру своей партии.

Сложная и неопределенная обстановка вокруг Таврического дворца разрешилась появлением на месте столкновения правительственных войск. На пути к дворцу верные правительству казаки попали под внезапный обстрел, потеряв семь человек убитыми и тридцать ранеными. Это были единственные жертвы правительственных «репрессий». Мятежная толпа, окружавшая Совет, рассеялась при первом же выстреле правительственных войск в воздух.

Нетрудно представить, какой эффект произвело на фронте столичное восстание. В ответ на телеграммы, сыпавшиеся на меня из Петрограда, я требовал немедленного применения строжайших мер для подавления мятежа. Я настаивал на немедленном аресте всех большевистских лидеров. Но мои телеграммы ни к чему не привели. Тогда я решил поспешно вернуться в Петроград на несколько дней. В пути, под Полоцком, мой поезд едва избежал крушения, когда он столкнулся с локомотивом, посланным кем-то навстречу моему мчащемуся поезду. Наш машинист успел вовремя снизить скорость поезда, так что снесло только переднюю платформу моего вагона.

В Полоцке меня встретил Терещенко, который сел в мою машину и подробно сообщил о событиях в Петрограде в последний день большевистского восстания (5 июля). Во всем этом было, однако, одно обстоятельство, которое, несмотря на положительный, благотворный эффект, которое оно произвело на войска, явилось для нас обоих настоящей катастрофой.

Поздно вечером 4 июля министр юстиции Переверзев передал в печать ту часть собранных Временным правительством материалов об измене Ленина, Зиновьева и других большевиков, которая уже была собрана прокурорами. 5 июля этот материал широко разошелся по газетам, после того как ночью был распространен в листовках по гвардейским полкам. Разоблачение произвело на войска сокрушительное впечатление. Колеблющиеся полки тотчас же отбросили колебания и пришли на помощь правительству, а сторонники большевиков потеряли весь свой «революционный» пыл и энергию. 5 июля восстание было быстро подавлено, и собственная цитадель Ленина, дворец Кшесинской, был разрушена.

Но мы, Временное правительство, навсегда потеряли возможность установить измену Ленина в окончательном виде, подтвержденном документально. Ибо Фюрстенберг-Ганецкий, подходя тогда к финской границе, где он должен был быть арестован по пути в Петроград, повернул обратно в Стокгольм. Вместе с ним вернулся и уличающий документ, который, как мы знали, был у него при себе. Сразу же после обнародования Переверзевым в печати имеющихся у него конфиденциальных данных, накануне моего возвращения с фронта, Ленину и Зиновьеву также удалось бежать из Петрограда в Финляндию.

В защиту поступка министра юстиции можно только сказать, что он не знал о подготовке ареста Ганецкого, который должен был решить судьбу большевиков. Но даже при таких обстоятельствах выпуск для печати материала такой огромной важности без согласия Временного правительства был совершенно непростительным. После очень бурного разговора по этому поводу министр юстиции Переверзев был вынужден уйти из правительства. Совершенно очевидно, что все последующие события лета 1917 г. и вообще русская история пошли бы совсем по другому пути, если бы Терещенко сумел завершить свою трудную задачу разоблачения Ленина и если бы, следовательно, доказано в суде по всем правилам доказывания,

В шесть часов вечера 6 июля я прибыл с фронта на Царскосельский вокзал в Петрограде. В мою служебную машину сел мой помощник по военному министерству генерал Половцов, командующий Петроградским военным округом и другие официальные лица. Получив рапорт генерала Половцова, я немедленно потребовал его отставки из-за растерянности, проявленной им во время восстания, и его неподчинения моим требованиям о крайних мерах против изменников. (Неотложные меры были наконец приняты помощником военного министра Якубовичем).

С вокзала мы направились прямо в штаб Петроградского военного округа, где в окружении биваков заседало Временное правительство. В пути нас встретило радостными возгласами множество людей.

Мы подошли к зданию штаба. Приказ об аресте руководителей восстания еще не отдавался. Не поднимаясь наверх, в комнату, где находились князь Львов и другие члены правительства, я немедленно приказал уполномоченным штаб-офицерам, составить список большевиков, подлежащих аресту, представить его мне на утверждение и немедленно приступить к розыску и заключение в тюрьму руководителей предательского мятежа.

Потом мы с Терещенко пошли наверх к князю Львову. Публикация в печати частичных материалов об измене большевиков произвела в руководящих социалистических кругах Совета совсем иное впечатление, чем то, которое произвело на войска в критическую ночь 3 июля.

Отсутствие в публикуемых материалах неопровержимых документальных доказательств измены Ленина и публикация данных во враждебных не только большевикам, но и Советам газетах, а также к удивлению министров-социалистов, еще не знавших характер материала и крайний патриотический гнев, вызванный разоблачениями среди населения, очень взволновали советских руководителей. Это возбуждение усугублялось физическими бесчинствами солдат и офицеров в отношении первых арестованных большевиков-предателей (таких как Козловский) и появлением на улицах добровольческих отрядов офицеров и юнкеров в поисках большевиков. Все это настораживало советских руководителей. В этих воинствующих эксцессах оскорбленного патриотизма они видели далекие видения какой-то наступающей «контрреволюции». Острый приступ страха охватил советские круги, который вскоре принял форму настоящей паники.

Сами большевики в Таврическом дворце, естественно, хранили строгое молчание. Но некоторые лица из левого крыла социал-демократической и эсеровской партий, близкие к большевикам, тут же подняли бурный клич о «клевете», говоря, что «заблуждающиеся, но честные» борцы оклеветаны контрреволюционерами, скрывающимися в рядах Временного правительства и штаба военного округа. Вследствие этого Всероссийский исполнительный комитет съезда Советов принял резолюцию, в которой объявлялось, что арест большевистских лидеров будет преждевременным до расследования фактов, обнародованных в печати. Другими словами, руководство Советов решило по возможности предотвратить арест Ленина и его подельников. С этой целью к правительству в штаб-квартиру была направлена делегация. И действительно, войдя в кабинет князя Львова, я застал в комнате ряд видных членов Всероссийского Исполнительного Комитета Советов и Исполкома Крестьянского съезда, «поддерживавших связь» с правительством. в попытке предотвратить аресты, о которых идет речь.

Я ничего не сказал о приказе, который только что отдал внизу, зная, что ввиду позиции штаб-офицеров необходимые аресты будут произведены как можно скорее. Остальное меня тогда не интересовало, и я был готов взять на себя все последствия своего переезда. В случае открытого конфликта между правительством и представителями Совета по вопросу об арестах мы имели бы поддержку не только армии на фронте, но и всего революционного гарнизона в самой столице. В этом не могло быть никаких сомнений.

Во время нашей беседы я успел быстро сообщить князю Львову о приготовлениях к арестам и, разумеется, получил его полное одобрение. Среди тех, кого приказали арестовать как предателей, были Ленин, Зиновьев, Козловский, мадам Суменсон, Фюрстенберг-Ганецкий, гражданин Германии Гельфандт (Парвус), Александра Коллонтай и военачальники восстания поручики Ильин (Расконлинков), Рошаль и подпоручик Семашко. Все эти лица были арестованы, за исключением Ленина и Зиновьева, которые, как я уже сказал, скрылись после обнародования обличительного материала, и Парвуса и Ганецкого, находившихся за пределами России. Через несколько дней были арестованы также Троцкий и Луначарский.

В полночь я получил первую телеграмму с Юго-Западного фронта о прорыве немцами нашего рубежа у Злочева в направлении Тарнополя. С телеграммой в руках я вернулся в комнату, где заседало Временное правительство. Присутствовали и представители Совета. С трудом контролируя себя, я прочел вслух всю телеграмму и, обратившись к советским делегатам, спросил их: «Я надеюсь, что теперь вы не будете больше возражать против арестов?»

Ответа не было.

Но молчание было красноречивее любого возможного ответа. Все они теперь достаточно ясно осознали связь между ударом на фронте и попыткой взрыва в глубине страны.

Через несколько дней при моем посещении фронта в Молодечно, накануне наступления армии генерала Деникина, произошел следующий неприятный инцидент. Проходя линию окопов, мы заметили небольшую группу солдат, сбившихся в угол, что-то деловито читавших. Увидев наше приближение, солдат, у которого в руках была какая-то листовка, поспешно попытался ее спрятать. Однако одному из моих адъютантов удалось вовремя прыгнуть вперед и схватить таинственную листовку. Это был экземпляр «Товарища»[11], датированный двумя неделями раньше восстания большевиков в Петрограде, но о котором газета, находящаяся в моих руках, сообщила как о свершившемся факте. Конечно, статья о восстании не содержала подробностей, но рассказывала о том, как пролетариат и гарнизон Петрограда, возмущенные «напрасным кровопролитием» Керенского и Брусилова на фронте, восстали против Временного правительства, и о энтузиазме и сочувствии, которое восстание вызвало в Москве и других городах России.

Забегая несколько вперед в своем повествовании, скажу здесь, что то же самое произошло и в конце октября. Из Стокгольма мы получили копии прокламаций о большевистском восстании в Петрограде примерно за десять дней до его фактического начала.

Глава XI

Национальная победа

Оглядываясь назад на июльские события, должен сказать, что поражение большевистского восстания, вместе с быстрым отступлением наших войск в Галиции, способствовали укреплению чувства патриотизма и национальной ответственности в народных массах и в руководящих кругах левых, социалистических, антибольшевистских партий.

Ход событий в России с февраля по октябрь 1917 г. обычно представляют как монотонный процесс постепенного, но непрекращающегося и постоянно нарастающего распада страны. Однако в действительности Россия двигалась в те месяцы по зигзагообразной линии. Вплоть до сентября (период корниловского мятежа) Россия шла вперед, причем линия прогресса сопровождалась некоторыми падениями и откатами, но характеризовалась неуклонным уменьшением революционного хаоса и развитием политической силы и мудрости. После разгрома большевиков в июле процесс оздоровления набрал исключительную силу. Но он был внезапно остановлен безумием честных, но политически невежественных и нетерпеливых генералов.

Вместе с новым поражением русских войск на фронте прокатилась всенародная волна антибольшевистских вылазок. Большевистские комитеты и газеты уничтожались повсюду внутри страны. Во всех провинциальных центрах Советы были прочно в руках оборонительных элементов, патриотически настроенных, созидательных и стремящихся к восстановлению национального строя. Представительство большевиков в Исполкоме Советов и во Всероссийском исполнительном комитете съезда Советов было сведено почти к нулю. Рука об руку с устранением всех большевиков из аппарата Советов становилось все более очевидным, что Советы не были и не могли быть органами власти, а были лишь инструментами, полезными в процессе перехода к новому, упорядоченному, демократическому государству.

Вступили в силу новые законы, разработанные первым кабинетом Временного правительства, предусматривающие комплексную систему городского и земского самоуправления на основе всеобщего, пропорционального, равного избирательного права, в том числе женского. В конце июля мы находим городские думы в двухстах городах уже избранными на основании нового закона. В середине сентября шестьсот пятьдесят из семисот городов России избрали такие новые городские Думы. Не так быстро, в связи с сельскими условиями, но тем не менее с хорошей скоростью шло переустройство земств на широкой, демократической основе. Колоссальное развитие кооперации, стимулированное законом Временного правительства о кооперативах, создало чрезвычайно прочную основу для роста демократического государства. Первоначальный анархический период безответственного пролетарского действия постепенно трансформировался в здоровое профсоюзное движение, в котором большевики занимали маловлиятельную позицию на крайне левом фланге. Авторитет правительственных комиссаров в армии неуклонно возрастал в соответствии с планом правительства вернуть армию через посредство комиссаров, как связующее звено от установленной в марте системы комитетов, к нормальному единоначалию.

8 июля я снова повторил свой последний приказ о беспощадном применении оружия против неповиновения на фронте. Я обратил внимание комиссаров и командиров на прокламацию Временного правительства от 6 июля, запрещающую в войсках антиправительственную и антивоенную агитацию. Одновременно я телеграфировал в Ставку приказ с требованием «снять и привлечь к ответственности командиров, проявляющих малейшее нежелание применять силу». 7 июля я арестовал делегацию Главкома Балтийского флота, прибывшую в Петроград для помощи большевикам, «арестовать министра юстиции Переверзева и помощника министра морского флота Дудыренко». Правило, принятое правительством при его образовании, в первые дни революции, не разоружать и не выводить из Петрограда воинские части, участвовавшие в революционном движении, — правило, ведущее к дезорганизации и развращению гарнизона, было отменено. Отныне правительство предоставило командирам право переформировать полки петроградского гарнизона и отправлять их на фронт. 8 июля единогласным решением Временного правительства был обнародован приказ, восстанавливающий смертную казнь и предусматривающий учреждение военного трибунала на фронте. В то же время правительство восстановило военную цензуру, предоставив министру внутренних дел по соглашению с военным министром право закрывать газеты и ежедневники, запрещать собрания, производить аресты без обычных судебных постановлений.

Конечно, эти меры по укреплению правительства не встретили немедленного одобрения у всех. В сознании многих оторванных от симпатий к левым политических деятелей усиление административной власти революционного правительства вызывало неприятные воспоминания о полицейском беспределе старого режима. Особое беспокойство общественного мнения вызывали меры, затрагивающие печать.

Подавление большевистских газет, особенно на фронте, естественно, встретило всеобщее одобрение. Но когда дело дошло до того, что необходимо было запретить дальнейшее издание двух крупных столичных газет — ультрарадикальной «Новой жизни» Максима Горького и экстремистско-консервативного «Нового времени», — раздался резкий крик протеста всех без исключения политических и литературных кругов. Говорили, что Керенский хотел восстановить для печати режим Плеве (всеми ненавидимого министра внутренних дел при Николае II, убитого в начале русско-японской войны). Право административного ареста фактически стало одной из причин спора между Временным правительством и представителями Конституционно-демократической партии во время кризиса нового кабинета, последовавшего за большевистским восстанием.

Верные учению о правлении по закону, либеральные юристы решительно протестовали против «беззакония, узакониваемого правительством». Правда, та же партия требовала от правительства крайнего беспредела, т. е. самой широкой административной борьбы с большевиками, но частичная непоследовательность определялась тем, что предполагаемые административные высылки из России и административные аресты грозили принципиально в то время, в августе не революционерам слева, а противникам справа, которые стали со все большей смелостью высказываться в пользу развертывающегося движения за военную диктатуру[12].

Мое назначение премьером

7 июля, на следующий день после моего возвращения с фронта, князь Георгий Львов вышел из состава Временного правительства. Ситуация стала слишком сложной для его мягкой манеры управления. На том же заседании кабинета министров, на котором была принята отставка князя, я был назначен премьером, сохранив за собой пост военного и морского министра.

Новый правительственный кризис стал серьезно развиваться только после отъезда князя.

9 июля Всероссийский исполнительный комитет съезда Советов и Исполком съезда крестьян в совместном манифесте к стране провозгласили Временное правительство «правительством спасения Отечества и революции» Манифест призывал солдат, крестьян и рабочих к полному доверию и повиновению единому национальному народному правительству. В то же время общее собрание полков Петроградского гарнизона единогласно приняло резолюцию о выражении доверия «только Временному правительству».

Однако доверия к Временному правительству со стороны революционных и демократических организаций было недостаточно. Необходимо было восстановить союз всех живых сил страны, от чего зависело быстрое восстановление нации. Места, освободившиеся после отставки трех министров-кадетов, должны были быть заполнены людьми тех же политических и социальных взглядов. В июле это имело еще большее значение, чем в апреле или мае, ибо теперь за партией кадетов организовывались все политические и общественные силы страны, представляющие интересы имущих классов, высшего командования, остатки старая бюрократия и даже осколки аристократии. Этим я никоим образом не хочу обвинять партию Милюкова, которая в прошлом оказала большую услугу делу освобождения России, во главе с Милюковым, в том, что она «изменила свою программу и пошла на службу реакции», как говорили большевистские демагоги. Конституционно-демократическая партия сохранила всю свою идеологию. Радикально изменился только человеческий материал, наполняющий его ряды. Следует помнить, что после революции исчезли все партии правее либерального центра, а сама партия кадетов стала правым флангом русской политической жизни[13].

Было совершенно очевидно, что формирование национального правительства, стоящего над всеми партиями и партийностью, требовало включения ответственных представителей правого фланга политического спектра, в лице тех членов этой группы, которые после переворота 27 февраля приняли ярко выраженный республиканский настрой.

Представители социалистических партий и вожди Советов совершенно откровенно выразили намерение заполнить вакантные места во Временном правительстве после ухода князя Львова, не прибегая к помощи кадетов. Ситуация в кабинете министров оставалась неопределенной с 7 по 13 июля, поскольку в самый день моего назначения министром-председателем я должен был вернуться на фронт. По моему возвращению от Деникина, примерно 14 июля, все министры предоставили в мое распоряжение свои портфели. Эта коллективная отставка расчистила путь для заполнения министерских вакансий.

Сначала, после начала революции, Временное правительство как бы назначалось Временным комитетом Думы и должно было добиваться согласования с Исполнительным комитетом Петроградского Совета. Второй кабинет Временного правительства был сформирован во взаимодействии с представителями соответствующих партий, Совета и Временного комитета Думы. Теперь формирование нового кабинета Временного правительства было отдано исключительно в руки его председателя, что, естественно, делало будущий кабинет более независимым от партийного давления извне.

Переговоры между главой правительства и центральными комитетами соответствующих партий продолжались десять дней. Снова были бесконечные программные споры. Были написаны длинные письма, в которых спорные вопросы между соответствующими сторонами специально подчеркивались в целях торга. Естественно, это только раздражало противников, но нисколько не меняло существа дискуссии. Более того, хотя формально мне была предоставлена полная свобода действий при выборе министров, я столкнулся с ультиматумами со стороны соответствующих партий и организаций, возражающих против одних кандидатов или требующих назначения других.

Лично я был поставлен в весьма странное положение: по политическим обстоятельствам того времени я нес полную ответственность за судьбы нации, но не имел простого права свободно выбирать своих ближайших сотрудников, за деятельность которых в правительстве я мог действительно и с чистой совестью считать себя ответственным перед народом. Мое положение стало тем более трудным, что оба противоборствующих лагеря (буржуазный и демократический) одинаково считали совершенно необходимым, чтобы я занял пост министра-председателя Временного правительства. Фактически они не видели другого приемлемого кандидата на этот пост. Все стороны коллективно желали работать со мной, но каждая из них в отдельности ставила передо мной условия, заведомо неприемлемые для других. Партийный торг за вакантные министерские места продолжал разгораться все больше и больше. Между тем затягивание кабинетного кризиса обостряло и без того тяжелое положение в стране и особенно на фронте, где натиск немецких войск возбуждал в целом естественное и здоровое чувство патриотического беспокойства, хотя и не во все моменты принимающего надлежащий вид среди офицеров.

Стало очевидным, что российские политические партии, ни с одной из которых я не был полностью согласен и среди которых у меня были друзья и сторонники, должны были быть поставлены перед ясной альтернативой: либо они сами берут на себя всю ответственность за судьбу нации или они должны дать мне хоть какую-то свободу делать то, что я считаю нужным для страны, независимо от партийных доктрин и личных интересов. 21 июля я сложил с себя все должности и звания, передал все текущие дела вице-премьеру и тайно уехал в Царское Село. Центральный комитет всех партий немедленно разослал срочные приглашения на собрание чрезвычайного политического значения. Вечером дня моего отъезда в Малахитовом зале Зимнего дворца состоялось историческое собрание ответственных представителей всех партий, на которых держалось правительство. Я не хочу описывать то, чему не был свидетелем. Знаю только, что собрание длилось всю ночь, прервавшись в четыре часа утра. Оказавшись лицом к лицу с вопросом об ответственности за страну, никто из присутствующих не рискнул взять ответственность на себя. Заседание завершилось, наконец, решением поручить мне вновь заполнение постов Временного правительства так, как я считаю нужным, не стесняясь давления, претензий или требований ни одной из сторон. Правда, это решение было немедленно нарушено обеими сторонами — и левой, и правой. С обеих сторон мне сообщили «совершенно приватно»: «Конечно, вы совершенно вольны выбирать членов правительства, но если вы пригласите того или иного человека, то центральный комитет нашей партии сочтет его участие в правительстве вопросом, касающийся только его самого». Иными словами, мне «приватно» угрожали воинствующей враждебностью стороны.

Такое партийное двуличие, естественно, чрезвычайно пагубно сказалось на деятельности Временного правительства в том виде, в каком я его конструировал. Это лишило правительство того единства, столь необходимого в столь необычайно тяжелое время. Я решил, однако, вернуться к власти, полагая, что осознание всеми партиями необходимости моего участия в правительстве даст, по крайней мере на время, возможность бороться за восстановление России. Возможно, с моей стороны было кардинальной ошибкой вернуться к власти в тот момент. Может быть, мне следовало уйти на время в отставку в тот момент, когда вне центральных комитетов различных партий и кругов профессиональных политиков мой авторитет и популярность в стране были очень велики.

Возможно? Я не знаю. Во всяком случае, это определенно было бы благотворно для меня самого. Вопреки утверждениям моих противников справа и слева у меня не было «жажды власти». Я не раз предлагал безудержным критикам политики Временного правительства взять на себя формальную ответственность за страну при условии, что они сделают это, не прибегая к восстанию и мятежу. Мое возвращение в Зимний дворец было мотивировано осознанием долга перед страной.

В сложившихся условиях, когда стране изнутри и извне грозит (я официально писал 24 июля заместителю председателя правительства), я считаю невозможным уклоняться от тяжкого долга, возложенного на меня представителями социалистических, демократических и либеральных партий.

В том же письме я изложил, по моему мнению, руководящие принципы, необходимые для управления страной.

В основу решения этой проблемы я кладу свое непоколебимое убеждение, что спасение республики требует отказа от партийных распрей и что общенациональная работа по спасению страны, касающаяся всего народа, должна идти в условиях и в формах, продиктованных острой необходимостью продолжения войны, поддержания боеспособности армии и восстановления экономической мощи нации.

После ночи душевных и душевных терзаний, испытанных также всеми участниками собрания, я в течение суток сформировал новый кабинет. Вопреки практике первых месяцев Революции, члены правительства, носители высшей власти, теперь были формально освобождены от всякой зависимости от партийных комитетов, Советов и т. д. Их ответственность была теперь «только перед страной и их собственной совестью». Министров от Совета и министров от Думы больше не было. Были только министры российского правительства. Отказались теперь и от практики коллективных длинных министерских заявлений, годных только для крайних партийных догматиков.

Состав нового кабинета соответствовал беспартийной национальной правительственной программе.

Из шестнадцати министров только трое были противниками буржуазно-демократической коалиции. Двое из них (Юренев и Кокошкин, представлявшие партию кадетов) выступали за чисто буржуазное правительство, а третий (министр земледелия Чернов, лидер социалистов-революционеров) — за чисто социалистическое правительство. Все остальные министры были твердыми сторонниками правительства, объединяющего в себе все творческие политические силы нации, независимо от партийных и классовых различий.

Об очень резком изменении народных настроений после разгрома большевиков — об укреплении государства и независимости правительственного аппарата от партийных политических организаций — свидетельствует тот факт, что из шестнадцати членов правительства только двое (Чернов, эсер, и Скобелев, социал-демократ), были тесно связаны с Исполкомом Петроградского Совета.

Новую ситуацию хорошо резюмировал Ираклий Церетели, один из знатнейших и талантливейших вождей русской социал-демократии (впоследствии вождь Грузинской социал-демократии). С присущим ему мужеством этот вождь, бескорыстно преданный делу демократии в целом, откровенно признал коренное изменение, происшедшее в соотношении политических и общественных сил страны.

— Мы только что пережили не только кризис кабинета, но и кризис Революции, — сказал он на заседании Всероссийского исполнительного комитета съезда Советов и перед исполкомом Крестьянского съезда. — Началась новая эпоха в истории Революции. Два месяца назад Советы были сильнее. Теперь мы стали слабее, ибо соотношение сил изменилось не в нашу пользу.

Церетели призывал к полному доверию к правительству, понимая, что происшедшая перемена целиком идет на пользу стране в целом, ибо укрепляет национальное самосознание народа, а также могущество и авторитет государства.

Глава XII

Бывший царь и его семья

В предыдущей главе я упомянул о некоторых мерах Временного правительства, которые действительно дали ему возможность управлять, т. е. командовать.

Я не берусь перечислять здесь те многочисленные признаки оздоровления управленческого аппарата, которые были повсюду в конце лета 1917 года. Скажу только, что приказы правительства исполнялись теперь так же, как и до Революции. Был восстановлен принцип ведомственного доверия, политического доверия, без которого не может нормально функционировать ни одна административная машина.

Тайные приготовления к столь же тайному переводу бывшего императора и его семьи из Царского Села в Тобольск, Сибирь, могут служить яркой иллюстрацией отлаженной работы административной машины к лету 1917 г.

В начале, еще до того, как Революция развила свои животрепещущие проблемы, массы были особенно обеспокоены судьбой царя и его семьи. В печати также стали широко и с большим удовольствием обсуждать все придворные дела, о которых при старом режиме запрещалось упоминать. Хотя после Революции рассуждения о членах императорской семьи вызывали много ажиотажа, вскоре о них почти забыли. Сейчас кажется невероятным, что, подписав в Пскове отречение от престола, царь мог совершенно свободно проследовать в Ставку в Могилеве, чтобы «попрощаться со своим штабом». Временное правительство никоим образом не беспокоилось о передвижениях царя, и князь Львов охотно дал свое согласие на поездку царя.

Но, конечно, такое положение вещей не могло продолжаться долго. Длительное пребывание бывшего императора в Ставке породило слухи о том, что его свита вела переговоры с Германией об отправке в Россию для спасения самодержавия нескольких немецких армейских корпусов. Как бы абсурдны они ни были, слухи эти получили широкое распространение, и примерно через неделю после крушения разразился взрыв ярости и ненависти к императорской семье, особенно к бывшей императрице Александре Федоровне. Во время моего визита в Москву 7 или 8 марта местный Совет гневно потребовал подробного отчета о мерах, предпринятых правительством против бывшего императора и его семьи. Совет был так настойчив, что я наконец сказал:

— Как генеральный прокурор я имею право решать судьбу Николая II. Но, товарищи, русская революция не запятнана кровопролитием, и я не позволю ее опозорить. Я отказываюсь быть Маратом русской революции.

В тот момент, когда я говорил это в Москве, Временное правительство в Петрограде постановляло арестовать Николая II и Александру Федоровну. Ниже приводится постановление правительства об аресте:

1. Признать отрекшегося императора Николая II и его супругу лишенными свободы и доставить отрекшегося императора в Царское Село.

2. Поручить генералу Михаилу Васильевичу Алексееву предоставит для охраны отрекшегося императора наряд в распоряжение командированных в Могилев членов Государственной Думы: Александра Александровича Бубликова, Василия Михайловича Вершинина, Семена Федоровича Грибунина и Савелия Андреевича Калинина.

3. Обязать членов Государственной Думы, командируемых для сопровождения отрекшегося императора из Могилева в Царское Село, предоставить письменный доклад о выполнении ими поручения.

4. Обнародовать настоящее постановление.

После ареста бывший самодержец должен был перейти под мою непосредственную опеку и юрисдикцию. Насколько я помню, он был арестован 9 марта. Александра Федоровна находилась под арестом в Александровском дворце в Царском Селе с 1 марта. Замечу между прочим, что прощальный визит бывшего императора в Ставку произвел очень дурное впечатление на рядовых армейских чинов, внушив солдатам недоверие к Генеральному штабу и особенно к генералу Алексееву и возбудив в них подозрения в сочувствии высшего командования к контрреволюции. Расставание Николая II с челядью было очень трогательным. Многие были даже тронуты до слез. Однако ни бывшему царю, ни тем, кто его провожал, не пришло в голову оказывать сопротивление его аресту или протестовать против него. Удивительно, как быстро их покинули «верные подданные» и большинство ближайших приближенных царя и его семьи. Даже дети государя, которые были больны в то время, остались без няни, и Временное правительство должно было оказать необходимую помощь.

Николай II с семьей после отречения

Покинутая большинством тех, кого они осыпали благосклонностью, царская семья была брошена беспомощной и несчастной на нашу милость. Я ненавидел царя, когда он был всемогущ, и сделал все, что мог, чтобы добиться его падения. Но я не мог отомстить поверженному врагу. Наоборот, я хотел, чтобы этот человек знал, что революция великодушна и гуманна по отношению к своим врагам не только на словах, но и на деле. Я хотел, чтобы он хоть раз в жизни почувствовал стыд за те ужасы, которые были совершены от его имени. Это была единственная месть, достойная Великой революции, месть благородная, достойная суверенного народа. Конечно, если бы судебное расследование, начатое правительством, нашло бы доказательства того, что Николай II предал свою страну до или во время войны, он был бы немедленно предан суду присяжных, но его невиновность в этом преступлении была доказана вне всякого сомнения. Временное правительство еще окончательно не решило судьбу царя и его семьи. Мы считали само собой разумеющимся, что если судебное расследование действий распутинской клики установит невиновность бывшего императора и императрицы, вся семья будет отправлена за границу, вероятно, в Англию. Я высказал это предложение в Москве, и оно вызвало большое негодование в Советах и в большевистской печати. Демагоги представляли предложение как действительное решение и даже как свершившийся факт.

Исполнительный комитет Петроградского Совета получил «достоверную» информацию о том, что отъезд Государя назначен на ночь 7 марта и возникла общая неразбериха. Комитет разослал приказы по всем железным дорогам остановить царский поезд, и в ту ночь Александровский дворец в Царском Селе был окружен войсками с броневиками и обыскан. Я слышал, что командир поискового отряда намеревался убить царя, но в последний момент передумал. Все эти планы держались в секрете от правительства, чтобы поймать нас на месте преступления! Конечно, никаких приготовлений к отъезду царя экспедиция Совета не обнаружила, но тем не менее на следующий день Совет опубликовал длинный отчет о своей победе над «закулисными делами» правительства.

Демагоги из Совета постоянно вели агитацию о положении царской семьи. Они даже настойчиво требовали, чтобы вся семья или, по крайней мере, царь и царица были переведены в Петропавловскую крепость. Другие требования предусматривали обращение с царской семьей как с обычными заключенными или перевод их в Кронштадт, чтобы они находились там под охраной кронштадтских экипажей. Охранников в Царском Селе критиковали за якобы небрежность и снисходительность, после чего сами надзиратели, считавшие особой честью охранять бывшего царя, растерялись и, в свою очередь, потребовали большей строгости по отношению к заключенным.

Я отчетливо помню свое первое свидание с бывшим императором, состоявшееся в середине марта в Александровском дворце. По прибытии в Царское Село я тщательно осмотрел весь дворец и осведомился об уставах караула и общем режиме содержания царской семьи. В целом я одобрил положение, сделав лишь несколько предложений по улучшению коменданту дворца. Тогда я попросил графа Бенкендорфа, бывшего обер-гофмаршала императорского двора, сообщить царю, что я желаю видеть его и царицу. Миниатюрный двор, состоящий из нескольких вассалов, не покинувших бывшего монарха, все еще соблюдал церемонию. Старый граф с моноклем выслушал меня и ответил: «Я извещу Его Величество». Он относился ко мне так, как будто я пришел кто-то, как в старые времена, для представления царю или министру, выступающему перед аудиенцией. Через несколько минут он вернулся и торжественно объявил: «Его Величество согласен принять вас». Это казалось несколько смешным и неуместным, но мне не хотелось разрушать последние иллюзии графа, поэтому я не стал объяснять ему, что манера его несколько отстала от времени. Он по-прежнему считал себя Первым Маршалом Его Величества Императора. Это все, что у них осталось. Я не стал разубеждать его.

По правде говоря, свидания с бывшим царем я ждал с некоторым беспокойством и боялся, что могу потерять самообладание, когда впервые столкнусь лицом к лицу с человеком, которого всегда ненавидел. Только накануне, уезжая в Царское Село, я сказал члену Временного правительства по поводу отмены смертной казни: «Я думаю, что единственный смертный приговор, который я мог бы подписать, был бы смертный приговор Николаю II». Но я очень хотел, чтобы экс-император не встретил от меня ничего, кроме самого корректного обращения.

Я пытался взять себя в руки, пока мы проходили через бесконечную череду квартир в сопровождении лакея. Наконец мы дошли до детских комнат. Оставив меня перед закрытой дверью, ведущей во внутренние покои, граф вошел, чтобы доложить обо мне. Вернувшись почти сразу, он сказал:

— Его Величество приглашает вас. — он распахнул дверь, а сам остался на пороге.

Мой первый взгляд на эту сцену, когда я приближался к царю, совершенно изменил мое настроение. Вся семья в замешательстве стояла вокруг маленького столика у окна в соседней комнате. Маленький человек в форме отделился от группы и двинулся мне навстречу, колеблясь и слабо улыбаясь. Это был Император. На пороге комнаты, в которой я его ждал, он остановился, как бы не зная, что делать дальше. Он не знал, каким будет мое отношение. Должен ли он был принять меня как хозяина или ему следует подождать, пока я не поговорю с ним? Должен ли он протянуть руку, или он должен ждать моего приветствия? Я сразу почувствовал его смущение и смятение всей семьи, оставшейся наедине со страшным революционером. Я быстро подошел к Николаю II, с улыбкой протянул руку и отрывисто сказал: «Керенский», как я обычно представляюсь. Он крепко пожал мне руку, улыбнулся, как будто ободренный, и сразу же повел меня к своей семье. Его сын и дочери явно были поглощены любопытством и пристально смотрели на меня. Александра Федоровна, чопорная, гордая и надменная, протянула руку неохотно, как бы вынужденно. И я не особенно стремился пожать ей руку, наши ладони едва соприкасались. Это было типично для различия характеров и темпераментов мужа и жены. Я сразу почувствовал, что Александра Федоровна, хотя и сломленная и рассерженная, была умной женщиной с сильной волей. В эти несколько секунд я понял психологию всей трагедии, которая много лет творилась за дворцовыми стенами. Мои последующие беседы с императором, которых было очень немного, только подтвердили мое первое впечатление.

Я осведомился о здоровье членов семьи, сообщил им, что их иностранные родственники заботятся об их благополучии, и пообещал без промедления передать им любые сообщения, которые они пожелают послать этим родственникам. Я спросил, есть ли у них претензии, как себя ведут охранники и нужно ли им что-нибудь. Я просил их не волноваться и не огорчаться, а положиться на меня. Они поблагодарили меня, и я собрался уходить. Николай II осведомился о военном положении и пожелал мне успехов на моем новом и нелегком посту. Всю весну и лето он следил за войной, внимательно читая газеты и расспрашивая посетителей.

Охрана при входе в Александровсий дворец в Царском Селе

Это была моя первая встреча с «Николаем Кровавым». После ужасов большевистской реакции это название звучит иронично. Мы видели и других тиранов, купающихся в крови, тиранов более отвратительных, потому что они вышли из народа или даже из интеллигенции и подняли руку на своих собратьев. Я не хочу сказать, что большевизм оправдывает царизм. Нет, самодержавие было первопричиной коммунистического произвола. Это последствия самодержавия принесли народу такие страдания.

Тем не менее, я думаю, что красный террор уже некоторых заставил и многих заставит пересмотреть свои суждения о личной ответственности Николая II за все ужасы его царствования. Я, например, не думаю, что он был изгоем, бесчеловечным чудовищем, преднамеренным убийцей, каким я его себе представлял. Я начал понимать, что в нем была и человеческая сторона. Мне стало ясно, что он мирился со всей безжалостной системой, не движимый какой-либо личной неприязнью и даже не осознавая, что это плохо. Его менталитет и его обстоятельства держали его полностью вне связи с людьми. О крови и слезах тысяч и тысяч он слышал только из официальных документов, в которых они представлялись как «меры», предпринятые властями «в интересах мира и безопасности Государства». Такие отчеты передавали ему не боль и страдания жертв, а только «героизм» солдат, «верных в исполнении своего долга перед Государем и Отечеством». Он с юности был приучен верить, что его благо и благо России одно и то же, так что расстрелянные, казненные или сосланные «нелояльные» рабочие, крестьяне и студенты казались ему простыми извергами и изгоями рода человеческого, которые должны быть уничтожены ради страны и его «верных подданных».

Такие объяснения поведения Николая II не казались убедительными. Но теперь, когда видишь, что ни тесная связь с народом, ни образование, ни высокие социалистические идеалы, ни прекрасные послужной список политической и общественной работы не могут помешать людям продемонстрировать свои инстинкты господства и необузданное честолюбие ценой крови и слез. мужчин, женщин и детей, легко поверить, что Николай II по сравнению с этими окровавленными «революционерами» был человеком не совсем лишенным человеческого чувства, природа которого была извращена его окружением и традициями.

Когда я ушел от него после моего первого собеседования, я был очень взволнован. То, что я видел в бывшей императрице, сделало ее характер совершенно ясным для меня и соответствовало тому, что говорили о ней все, кто ее знал. Но Николай с его прекрасными голубыми глазами и всеми его манерами и внешностью был для меня загадкой. Умышленно ли он использовал свое искусство очаровывания, унаследованное от предков? Был ли он опытным актером, хитрым лицемером? Или он был безобидным, невинным и законченным подкаблучником своей жены? Казалось невероятным, что этот медлительный, застенчивый простак, выглядевший так, как будто он был одет в чужую одежду, был императором всея Руси, царем польским, великим князем финляндским и прочая и прочая и правил огромной империей в течение двадцати пяти лет! Не знаю, какое впечатление произвел бы на меня Николай II, если бы я увидел его, когда он был еще монархом на троне, но когда я впервые встретился с ним после революции, меня поразило главным образом то, что ничего в нем не говорило что всего месяц назад так много зависело от его слова. Я оставил его с твердой решимостью разгадать загадку этой странной, ужасной и заискивающей личности.

После моего первого визита я решил послать в Александровский дворец нового коменданта, своего человека, который успокоил бы меня насчет императорской семьи. Я не мог оставить их наедине с немногими верными служителями, которые все еще цеплялись за старый церемониал[14] и солдатами гвардии, которые внимательно следили за ними. Позже ходили слухи о «контрреволюционном» заговоре во дворце только потому, что «придворный» присылал дежурному офицеру бутылку вина к обеду. Необходимо было иметь во дворце верного, умного и тактичного посредника. Я выбрал полковника Коровиченко, военного юриста, ветерана японской и европейской войн, которого я знал как мужественного и честного человека. Я имел полное право довериться ему, так как он держал своих заключенных в строгой изоляции и сумел внушить им уважение к новым властям.

В ходе моих случайных коротких бесед с Николаем II в Царском Селе я пытался понять его характер и, думаю, в целом мне это удалось. Он был крайне сдержанным человеком, не доверявшим человечеству и крайне презиравшим его. Он не был хорошо образован, но у него были некоторые знания о человеческой природе. Он не заботился ни о чем и ни о ком, кроме своего сына, а может быть, и дочерей. Это ужасное равнодушие ко всему внешнему делало его похожим на какой-то неестественный автомат. Глядя на его лицо, я как будто видел за его улыбкой и очаровательными глазами застывшую, застывшую маску полного одиночества и запустения. Я думаю, что он мог быть мистиком, терпеливо и страстно ищущим общения с Небом и уставшим от всего земного. Может быть, все на свете стало для него ничтожным и неприятным оттого, что все его желания так легко удовлетворялись. Когда я начал узнавать эту живую маску, я понял, почему было так легко свергнуть его власть. Он не хотел за нее драться, и она просто выпала из его рук. Власть, как и все остальное, он ценил слишком дешево. Он вообще устал от этого. Он сбросил с себя авторитет, как прежде мог бы сбросить парадный мундир и надеть более простой. Для него было новым опытом обнаружить себя простым гражданином без государственных обязанностей и мантий. Уйти в частную жизнь не было для него трагедией. Старая мадам Нарышкина, фрейлина, рассказывала мне, что он сказал ей: «Как я рад, что мне больше не нужно ходить на эти утомительные встречи и подписывать эти вечные документы! Я могу читать, гулять и проводить время с детьми». И, добавляла она, это не было позой с его стороны. Действительно, все, кто наблюдал за ним в плену, единодушно говорили, что Николай II вообще казался очень добродушным и похоже, ему нравился его новый образ жизни: он рубил дрова и складывал бревна в штабеля в парке. Он немного занимался садоводством, греб и играл с детьми. Казалось, что тяжелое бремя упало с его плеч, и он почувствовал большое облегчение.

Жена же его, женщина гордая и сильная, с совсем земными амбициями, остро чувствовала потерю своего авторитета и не могла смириться с новым положением дел. Она страдала истерией и временами была частично парализована. Она угнетала всех вокруг своей истомой, своей нищетой и своей непримиримой враждебностью. Такие люди, как бывшая императрица, никогда не забывают и не прощают. Пока шло судебное следствие о поведении ее ближайшего окружения (Вырубова, Воейкова, Распутин и др.), я должен был принять некоторые меры к тому, чтобы она не действовала в сговоре с царем на случай, если им придется давать показания. Вернее было бы сказать, что я должен был помешать ей оказывать чрезмерное влияние на ее мужа. Итак, пока шло расследование, я разлучил пару, позволяя им встречаться только во время еды, когда им запрещалось упоминать прошлое. Я изложил государю свои причины этого акта суровости и просил его помочь в проведении его, чтобы никто не имел никакого отношения к делу, кроме тех, кто уже знал об этом — Коровиченко, Нарышкиной и, кажется, графа. Бенкендорф. Они сделали все, что я просил, и строго выполняли мой приказ, пока это было необходимо. Все заинтересованные говорили мне, какое замечательное благотворное действие произвела на царя разлука и как она сделала его живее и вообще веселее!

Когда я сказал ему, что будет следствие и что, может быть, придется судить Александру Федоровну, он и глазом не моргнул, а только заметил:

— Ну, я не думаю, что Алиса имеет к этому какое-то отношение. У вас есть доказательства?

— Пока не знаю, — ответил я на это.

Во всех наших разговорах мы избегали использования имен или титулов и просто обращались друг к другу на «вы».

— Ну, как вам Альберт Томас? В прошлом году он у меня обедал. Интересный человек. Напомните ему меня, пожалуйста. (Я передал это сообщение.)

То, как он сравнил «прошлый год» с «нынешним», показало, что Николай II, может быть, временами и размышлял о прошлом, но мы никогда толком не обсуждали изменение его позиции. Мы коснулись таких вещей лишь вскользь и поверхностно. Казалось, ему было трудно упоминать об этом и особенно о людях, которые так быстро дезертировали и предали его. При всем своем презрении к человечеству, он не ожидал такой неверности. Из намеков, проскальзывавших в его разговоре, я понял, что он все еще ненавидит Гучкова, что считает Родзянко мелочным, что он не может себе представить, что такое есть Милюков, что он очень уважает Алексеева, а также до известной степени князя Львова.

Только однажды я видел, как Николай II взволновался, как и любой другой человек.

То ли Совет солдатских и рабочих депутатов, то ли Совет гарнизона (не помню какой) решил последовать примеру Петрограда и организовать официальные похороны жертв революции. Он должен был состояться в Страстную пятницу, на одной из главных аллей Царскосельского парка, на некотором расстоянии от дворца, но как раз напротив окон комнат, занимаемых императорской семьей. Царю предстояло наблюдать за церемонией из окон своей позолоченной тюрьмы, видеть, как его гвардия с красными знаменами отдает последние почести павшим борцам за свободу. Это был необычайно острый и драматический эпизод. В то время гарнизон был еще в порядке, и мы не боялись никаких беспорядков. Мы даже были убеждены, что войска хотели показать свою выдержку и чувство ответственности, что они и сделали. Но по мере приближения дня церемонии Николай II все больше и больше смущался и просил меня провести похоронную демонстрацию в другом месте или, по крайней мере, отложить ее на другой день. По какой-то причине он особенно желал, чтобы она не состоялась в Страстную пятницу, когда он постился. Боялся ли он толпы или думал о других Страстных пятницах в прошлом?

Однако, когда позже я сказал ему, что он должен готовиться к дальнему путешествию, он остался совершенно спокоен. Это было в конце июля. С начала лета вопрос об императорской семье привлекал к себе слишком много внимания, доставляя нам немало беспокойства. Люди стали вспоминать забытые эпизоды царского правления, когда реакционеры, казалось, обнадежились, а их противники наполнились ненавистью и жаждой мести. Дисциплина царскосельского гарнизона слабела, и я опасался, что в случае новых волнений в Петрограде Александровский дворец окажется не в безопасности. Кроме того, агенты-провокаторы начали распространяться слухи о контрреволюционных заговорах и попытках похитить царя, которые быстро распространялись в гарнизоне. Однажды ночью автомобиль прорвался через забор дворцового парка и, как говорят, пытался добраться до дворцовой территории. Конечно, это было не что иное, как хулиганство. Но все же мы были вынуждены поставить дополнительную охрану там, где был сломан забор. Однако тревожные слухи продолжали распространяться, и в конце концов я решил временно перевести царя и его семью в какое-нибудь отдаленное место, в какой-нибудь тихий уголок, где они привлекали бы меньше внимания. Хотя правительственное расследование действий клики Распутина оправдало императрицу, королевская семья не могла быть отправлена за границу, потому что Великобритания отказалась оказывать гостеприимство родственникам своего правящего дома во время войны. Их нельзя было безопасно отправить в Крым, поэтому я выбрал Тобольск, место действительно отдаленное, без железнодорожного сообщения, и которое зимой было почти изолировано от мира. Губернаторский дом в Тобольске был довольно удобен, и для семьи можно было устроить сносное жилье.

Мы готовились к их отъезду в строжайшей тайне, ибо огласка могла привести к всевозможным препятствиям и осложнениям. Не все члены Временного правительства были извещены о местонахождении императорской семьи. На самом деле его знали всего пять-шесть человек во всем Петрограде. Легкость и успех, с которым мы организовали отъезд, показали, насколько к августу укрепился авторитет Временного правительства. В марте или апреле было бы невозможно переместить царя без бесконечных консультаций с Советами и т. д. Но 1 августа царь с семьей выехал в Тобольск по моему личному приказу и с согласия Временного правительства. Ни Советы, ни кто-либо другой не знали об этом до тех пор.

Когда была назначена дата отъезда, я объяснил царю ситуацию и велел ему готовиться к путешествию. Я не сказал, куда он едет, а только посоветовал ему взять как можно больше теплой одежды. Государь внимательно слушал, и, когда я сказал ему, чтобы он не беспокоился, что это делается для пользы его семьи, и вообще пытался его успокоить, он посмотрел мне прямо в лицо и сказал:

— Я не беспокоюсь. Мы вам верим. Если вы говорите, что это необходимо, я уверен, что так оно и есть. — Он повторил, — мы вам верим.

Когда он это сказал, я вспомнил другую сцену, имевшую место в былые дни, — суд над этим замечательным человеком, Карлом Траубергом, главой Северной террористической организации, в Петроградском военном окружном суде. Эта организация имела уже много успехов и готовилась к еще более серьезным нападениям, в том числе на великого князя Николая Николаевича, Щегловитова и других. Трауберга собирались приговорить к смертной казни. Председательствовал генерал Никифоров. Он был жестоким и циничным человеком, для которого не было ничего святого. На протяжении всего процесса Трауберг отличался мужественным поведением, как истинный революционер. Спокойно, мужественно и без колебаний он давал показания против себя, чтобы выгородить друзей. Когда прокурор попытался поставить ему подножку и уличить в противоречии с самим собой, судья, со свойственным ему цинизмом, повернулся к прокурору и строго сказал: «Суд верит Траубергу, суд знает, что он говорит правду». Я помню, как вспыхнуло от радостной гордости лицо подсудимых, и как было общее движение в суде — дань нравственной победе революционного духа. Через два дня Карл Трауберг был повешен «по приказу Его Величества».

Все это мельком вспомнилось мне, когда я взглянул на Государя. Думаю, в моих глазах он прочитал торжество, ибо, когда он сказал: «Мы вам верим», я почувствовал, что все, кто погиб за победу великой Революции, наконец отомщены. Он мне поверил! Он, самодержец, никому особо не доверявший, доверил себя и своих детей Революции. Не я, а сама Революция победила архиреакционера. Толпа, пьяная от крови, не может понять такой мести, такого триумфа. Убийцы, ныне находящиеся у власти в России, и все так называемые «практичные политики» улыбнутся такой наивности, но я убежден, что это единственный вид мести, достойный великой Революции, которая всегда должна представлять собой торжество человеческой доброты и милосердия.

Отъезд царя и его семьи в Тобольск состоялся в ночь на 1 августа. Все приготовления к моему удовольствию были завершены, и около одиннадцати часов вечера, после заседания Временного правительства, я отправился в Царское Село для наблюдения за отъездом. Сначала я обошел казармы и осмотрел гвардейцев, выбранных самими полками для сопровождения поезда и охраны царя по прибытии его в пункт назначения. Все были готовы и казались веселыми и довольными. По городу ходили смутные слухи об отъезде, и с раннего вечера вокруг дворцового парка стали собираться любопытные зеваки. Во дворце шли последние приготовления. Багаж вывозили и хранили в автомобилях и т. д. Мы все были на взводе. Перед их разлукой я разрешил государю увидеть его брата Михаила Александровича. Естественно, я должен был присутствовать при этой беседе, хотя мне это и не нравилось. Братья встретились в кабинете императора около полуночи. Оба выглядели очень взволнованными. К ним вернулись все переживания последних месяцев. Они долго молчали, а потом завели непринужденный, обрывочный разговор, характерный для таких торопливых бесед: «Как Алиса?» — А как мама? — спрашивал великий князь и т. д. Они стояли лицом друг к другу, все время ерзая, и иногда один брал другого за руку или за пуговицы мундира.

— Могу я увидеть детей? — спросил меня Михаил Александрович.

— Нет, — ответил я. — Я не могу продлить встречу.

— Очень хорошо, — сказал великий князь своему брату. — Поцелуй их за меня.

Они начали прощаться друг с другом. Кто бы мог подумать, что это была их последняя встреча!

Эта необычная и волнующая ночь, казалось, пробудила озорство в юном сыне царя. Пока я сидел в кабинете императора, отдавая последние распоряжения и ожидая известий о прибытии поезда, я слышал, как юноша шумно бегает, пытаясь пройти по коридору туда, где я был, чтобы посмотреть, что происходит. там.

Время шло, а поезд с Николаевской железной дороги все не приходил. Служащие колебались с составлением поезда и откладывали выполнение приказов до получения подтверждения от какого-либо надежного органа. Когда поезд прибыл, уже рассвело. Мы подъехали к тому месту, где он ждал, сразу за Александровским вокзалом. Мы заранее договорились о порядке рассадки в вагонах, но в последний момент все запуталось.

Впервые я увидел бывшую императрицу просто как мать, встревоженную и плачущую. Сын и дочери, казалось, не очень возражали против отъезда, хотя и они были взволнованы и нервничали в последний момент. Наконец, после того, как были сказаны последние напутствия, автомобили двинулись вперед, впереди и сзади двигался казачий конвой. Когда колонна выехала из парка, уже ярко светило солнце, но, к счастью, город еще спал. Подойдя к поезду, мы проверили список ехавших. Еще одно прощание, и поезд ушел. Они уезжали навсегда, но никто не предвидел страшного конца, который их ждал.

Я должен вернуться к разговору с Александрой Федоровной. В соседней комнате ждала старая госпожа Нарышкина (которая, кстати, считала бывшую императрицу виновником всех бед России и «Никки»). Разговор мы вели по-русски, на котором Александра Федоровна говорила нерешительно и с сильным акцентом. Вдруг ее лицо вспыхнуло, и она вспыхнула:

— Я не понимаю, почему люди говорят обо мне плохо. Мне всегда нравилась Россия с тех пор, как я впервые приехал сюда. Я всегда симпатизировал России. Почему люди думают, что я на стороне Германии и наших врагов? Во мне нет ничего немецкого. Я англичанка по образованию, и мой язык — английский.

Она так разволновалась, что было невозможно продолжать разговор. Возможно, она думала тогда, что ей нравится Россия, но, по правде говоря, она не произвела на меня впечатления искренней. Я прекрасно знал, что она никогда не любила Россию. Я полагаю, что, несмотря на мой тщательный подход к предмету, она поняла, что я пытался узнать от нее все, что мог, о той роли, которую ее окружение сыграло в планировании сепаратного мира.

Как я уже сказал, мне так и не удалось толком понять Александру Федоровну и узнать, каковы были ее истинные цели, но из членов ее круга, которых я встречал (Воейкова, Вырубова, Протопопов), она была, несомненно, самой умной и самой сильной, и никто не мог сделать из нее дурака. Поскольку я никогда не видел Распутина, я не могу судить о том, каким влиянием или, вернее, какой гипнотической силой он обладал. Но, как он ни был умен, этот негодяй был все-таки неграмотным мужиком, и хотя его хитрость могла сделать его прекрасным толкователем чужих планов и происков, но своей политической программы у него не могло быть. Однако я точно знаю, что он с самого начала был инстинктивно и яростно против войны. Накануне объявления войны император отправил Распутину телеграмму с вопросом, что ему делать. Распутина незадолго до этого пырнула ножом одна из соблазненных им женщин и он лежал больной в Покровском, его родной деревне на реке Иртыш, недалеко от Тобольска. Копия его ответа государю попала в руки моему другу Суханову, члену Думы из Тобольска. Точных слов ответа я не помню, но суть его была такова: «Не объявлять войны. Народ снова завопит: «Долой это!» и «Долой это!» Ты и твой наследник ничего хорошего из этого не получите».

Распутин в больнице после первого покушения. Лето 1914 года

Известно, что приказ о мобилизации от Николая II пришлось добиваться великому князю Николаю Николаевичу чуть ли не силой. Я не сомневаюсь, что телеграмма Распутина в значительной степени объясняла нежелание царя. Я пришел к выводу, что Распутин, выступавший против войны, поскольку он инстинктивно чувствовал ее неизбежные фатальные последствия для Романовых, был хитрым орудием тех, кто был заинтересован в продвижении политики сепаратного мира. Ясно, что кто-то более умный и сведущий в политике, чем все эти Вырубовы и Протопоповы, использовал их для продвижения своей политики. Я не знаю, кто был этот человек. Во всяком случае достоверно известно, что Александра Федоровна руководила государственными делами в последние месяцы самодержавия, что она была настоящей правительницей страны. Стоило только заглянуть в книгу посетителей Александровского дворца и посмотреть, кто были те люди, которые посещали императрицу, чтобы понять ту роль, которую она играла в государственных делах. Несомненно также, что она ясно видела, что состояние страны делает невозможным продолжение войны и сохранение старых методов управления дома. Сама ли она решила заключить мир с Германией и избрала для этой цели правительство Протопопова, Беляева, Щегловитова, Штюрмера и других, или кто-то за ней вдохновил ее образ действий, более или менее безразлично. Выдающимся фактом является то, что она была де-факто глава правительства, которое вело страну прямо к сепаратному миру. Был ли кто-либо из членов кружка Распутина-Вырубовой на самом деле германским агентом, неизвестно, но несомненно за ними скрывалась целая немецкая организация, и они, во всяком случае, были вполне готовы к приему денег и всяких подарков.

Глава XIII

Московское совещание

Кризис революции, о котором говорил Церетели в день образования второго коалиционного кабинета Временного правительства, был на самом деле кризисом государства. Это была, как уже указывалось, победа государства. Российская демократия вышла из скорлупы Совета. Ее голос зазвучал повсюду — в городских управах, земствах, кооперативах, профсоюзах и т. д. Снова зазвучал и голос замолкших доселе организаций имущих, мещанской России. Правительство, опиравшееся на страну, чувствовало потребность в органе общественного мнения, выражающемся организованно. По техническим причинам и из-за недавнего кризиса кабинета созыв Учредительного собрания, назначенный на 30 сентября, пришлось отложить до 3 декабря.

Это был слишком большой интервал. Новый съезд Советов был бы недостаточен, ибо его мнение меньше, чем когда-либо, считалось бы мнением всей России. В самом начале кризиса кабинета, сразу после отставки князя Львова, Временное правительство решило созвать в Москве Всероссийское государственное совещание с целью найти в нем новую опору для укрепления правительства. Теперь мы больше не сталкивались с этой необходимостью. Правительство обрело новую уверенность и почувствовало свою силу. Тем не менее оно сознавало необходимость провести, так сказать, инвентаризацию политических сил нации, четче определить соотношение их весов в нации и дать самим политическим партиям, Советам и другим организациям возможность почувствовать рост общественных сил и общественной организации в стране. Поэтому новый коалиционный кабинет сразу после своего формирования утвердил план созыва Московского государственного совещания. Дата встречи была назначена на 13 августа.

В день открытия совещания Большой театр в Москве был заполнен тысячами людей, представлявших самые лучшие элементы политической, социальной, культурной и военной России. Лишь жалкая кучка монархистов и большевиков, фактически загнанных в подполье, не прислала своих представителей на это, поистине всероссийское совещание.

Большевики даже пытались организовать в Москве всеобщую забастовку в знак протеста против «реакционного собрания», которое должно было продемонстрировать лояльность «подданных России» «диктатору Керенскому». В крайне правых кругах также шептались: «Керенский едет в Москву короноваться». И действительно, под гром ораторских речей в большом зале Большого театра, в фойе и за кулисами рождалась, как мы вскоре увидим, безумная идея диктатуры. Человеком, который должен был носить диктаторскую мантию, был генерал Корнилов, человек храбрый на войне, но совершенно несведущий в политике.

Внешне совещание представляло собой интереснейшую картину. От сцены к главному входу шел средний проход, разделявший совещание на две равные части: слева демократические силы, крестьянство, Советы, социалистическая Россия, а справа — Россия либеральная, буржуазная, имущая, капиталистическая. Армия была представлена слева армейскими комитетами, а справа членами командного состава. Прямо напротив главного входа, на сцене, заседало Временное правительство. Мое место было ровно посередине. Слева от меня были министры-демократы-социалисты. Справа от меня были министры от буржуазии. Временное правительство было единственным центром, объединявшим обе России в одно целое. В этом центре я был математической точкой единства.

Те, кто присутствовал на заседаниях совещания в Большом театре в Москве, никогда не забудут те дни. Вся сложность политических взглядов, вся гамма общественных настроений, вся напряженность внутренней борьбы, вся сила патриотической заботы, вся ярость социальной ненависти, вся боль накопившихся обид и обид — все это слилось в единое целое. бурным, ревущим потоком к сцене, к столу Временного правительства. Требования, обвинения, жалобы громоздились на стол правительства. Обе стороны хотели помочь правительству, от которого ждали какого-то чудесного послания. Каждая из двух Россий хотела, чтобы власть была только на ее стороне.

Участники Московского государственного совещания перед зданием Большого театра. На переднем плане — А. Ф. Керенский

Но правительство было только на стороне государства, ибо мы, Временное правительство, видели самостоятельно и в целом то, что каждая из борющихся сторон наблюдала только с точки зрения интересующей ее одной части. Мы видели, что обе стороны были одинаково нужны России. Значение Московского совещания было, конечно, не в программах, воплощенных в различных декларациях, резолюциях и речах, а в определении меры власти, представляемой различными общественными организациями-участниками. Правительство стремилось почувствовать пульс страны, почувствовать ее волю. Представители соответствующих партий и организаций стремились взвесить авторитет власти в государстве: одни стремились укрепить ее, другие искали ее ахиллесову пяту. Самый острый, Самым напряженным моментом совещания было появление главнокомандующего генерала Лавра Корнилова. Для левой части совещания он был символом будущей «контрреволюции». Для правой стороны он был чуть ли не «национальным героем», которому суждено было свергнуть «безвольное Временное правительство, узника Советов» и установить сильную власть.

Какая из двух сторон представляла большинство народа в то время, с 13 по 15 августа? Ответ на этот вопрос был вполне ясен для всех, кто не был ослеплен партийными страстями и социальной ненавистью. Чтобы узнать ответ, нужно было только ознакомиться со списком организаций, подписавших декларацию, зачитанную председателем Всероссийского исполнительного комитета съезда Советов Чхеидзе.

В список вошли сам Комитет, Исполнительный комитет съезда крестьян, комитеты, представляющие фронт и армию, кооперативные организации, Земгор, Всероссийский железнодорожный союз, большинство городских Советов, избираемые на основе всеобщего голосования, и т. д. и т. п. Одним словом, слева была представлена народная Россия, все демократические, революционные элементы страны, в руки которых попал весь аппарат национальных и местных администраций. После полугодового опыта революции эта Россия признала высшую власть Временного правительства и вместо прежних абстрактных деклараций вынесла на Московское совещание практическую программу политического и экономического восстановления страны, программа, хотя и не совсем пригодная в качестве основы непосредственной правительственной политики, тем не менее была реальной, конкретной программой. Общественные организации и партии, составлявшие левый сектор Московского совещания, вместе представляли собой несомненную опору государства. Они составляли плотину, за которой еще бушевали стихийные классовые противоречия низших слоев населения, раздуваемые большевистской демагогией и немецкой агентурой.

Но кто был справа? Вся финансово-промышленная аристократия страны. Элита городской либеральной интеллигенции. Эти две силы были нужны новой России. Но на Московском совещании они уже были представлены большинством «бывших», выступавших от имени групп, как таковых канувших в лету 27 февраля 1917 г.

Здесь были представители Думы, Государственного совета, Союза помещичьего дворянства, выступавшего под новым названием «Союз помещиков», бывшие городские и земские чиновники, профессора, журналисты и, наконец, представители высшего командования, Всероссийский союз офицеров, Совет казаков, Союз георгиевских кавалеров и другие военные организации. Фактически офицерские организации во главе с командным корпусом представляли собой единственную физическую силу, имевшуюся в распоряжении всех правых сил совещания. Незадолго до открытия совещания имущие элементы России создали в Москве постоянно действующий политический центр под названием Совещание общественных деятелей. Это совещание избрало свой собственный Совет, ставший ядром тогдашней «белой» России, которая при известных обстоятельствах повела себя точно так же, как наш Совет в первые недели революции.

В последний день совещания произошла знаменитая сцена, когда Церетели, главный представитель левого крыла совещания, и Бубликов, ведущий представитель промышленной и финансовой России, обменялись рукопожатием на сцене Большого театра, символизируя тем самым всем людям союз вокруг беспартийного, национального Временного правительства, перемирия между капиталом и трудом во имя борьбы за Россию. Но в этот самый момент, за кулисами совещания, некоторые лидеры правых вместе с бывшими и действующими командирами на фронте подписывали смертный приговор новой коалиции, союзу рабочих и буржуазных сил страны, санкционировав безумную попытку жалкой группы офицеров и политических авантюристов уничтожить Временное правительство, т. е. полностью разрушить единственную дамбу, которая одна только и могла спасти Россию от нового взрыва анархии.

Вернувшись с Московского совещания, я более чем когда-либо чувствовал, что Россию можно спасти, лишь неуклонно следуя по тому пути, по которому ее вело Временное правительство с самого первого дня революции. Правда, в начале августа в кабинете было только три члена первоначального Временного правительства, созданного Революцией — Терещенко, Некрасов и я. Мы все трое, более полугода следившие за ходом событий в России изо дня в день с самой центральной точки обзора, видели, как медленно, но верно росла в силе и устойчивости новая Россия, преодолевая одну за другой все политические, экономические и психологические препятствия. Приближался конец кампании 1917 года. Общая межсоюзническая проблема на фронте была решена. Ленин скрывался. Советы были отодвинуты на задний план национальной жизни. Укрепилась власть государства. Через три месяца должно было собраться Учредительное собрание, за три месяца, в течение которых предстояло еще много напряженной работы, но в рамках более сильной, более твердой государственной организации.

Все это было совершенно ясно всякому, обладающему хоть сколько-нибудь здравым смыслом, объективным видением. Казалось, не слишком много было ожидать такой объективности от политической и культурной верхушки России, которая всего за несколько месяцев до этого была свидетелем роспуска монархии и на себе испытала все язвы старого режима. Они, старые, опытные политические вожди, должны были лучше других понять то громадное, сверхчеловеческое терпение, которое требовалось в управлении Россией в первые месяцы после катастрофы, равного которому, быть может, не было со времен падения Римской империи.

Однако терпения не хватило!

Еще шаткая дамба, защищавшая Россию от разорения и распада, была взорвана руками людей, которых можно было обвинить во всем, кроме отсутствия патриотизма. Но есть, по-видимому, слепая любовь к родине, которая хуже открытой ненависти. Московское совещание стало прологом к страшной драме, развернувшейся между Могилевом, штабом главнокомандующего, и Петроградом, резиденцией Временного правительства.

Глава XIV

Заговор справа

Безумный мятеж главнокомандующего, открывший двери в Кремль большевикам и в Брест-Литовск Людендорфу, был последним звеном в заговорах правых против Временного правительства. Зарубежное общественное мнение склонно рассматривать корниловское движение как почти неожиданный взрыв ярого патриотизма со стороны Корнилова и его сторонников. В соответствии с картиной, изображающей русскую историю февраля-октября 1917 г. как процесс постепенного и нарастающего распада, советизации и большевизации государства, мятеж генерала Корнилова представлен как героический поступок самоотверженного патриота, стремящегося напрасно освобождать Россию от «безвольного» правительства и спасти свою гибнущую страну у самого края пропасти.

В действиях людей, подготавливавших заговор главнокомандующего против правительства, доверившего в его руки армию, в самые критические месяцы войны не было ничего внезапного. Наоборот, заговор развивался медленно, планомерно, с хладнокровным расчетом всех факторов, влияющих на его возможный успех или провал. По мнению некоторых из его сторонников, заговор не был мотивом бескорыстного патриотизма. Наоборот, мотив был чрезвычайно эгоистичен, правда, не из личного, а из классового эгоизма. Чтобы избежать недоразумений, я хочу добавить прямо здесь одну оговорку: описывая мотивы преступной деятельности инициаторов и первоначальных руководителей заговора, я не приписываю эти корыстные классовые мотивы генералу Корнилову и его ближайшим военным сторонникам, которые все были храбрыми русскими патриотами, втянутыми в заговор после того, как подготовительная работа была завершена.

Идея свержения Временного правительства путем заговора против него впервые возникла в Петрограде в конце апреля 1917 г., а может быть, и раньше, в узком кругу банкиров и финансистов. Одна только дата показывает, что речь шла о борьбе не с «эксцессами» революции и «безвольным правительством Керенского», а с самой революцией, с новыми порядками в России. Подробности заговорщической деятельности этой первоначальной группы реакционеров малоизвестны. Я знаю только, что были предприняты шаги по созданию денежного фонда, для чего заговорщики вступили в контакт с некоторыми политическими деятелями. В то же время они предприняли зондирование в военных кругах. Руководителем подготовительной работы и поиска путей и средств для осуществления заговора был некий Завойко. Я не знаю, действовал ли он как полноправный участник заговора или просто как агент.

Распад армии, достигший своей критической точки с уходом Гучкова из кабинета, создал для гражданских пророков военной диктатуры благоприятные условия в отношении офицерства. 7 мая в Могилеве, в штабе главнокомандующего генерала Алексеева, была созвана первая конференция офицеров, по итогам которой образовался Союз офицеров, организация, получившая большое влияние в кругах, близких к Генеральному штабу.

Связующим звеном в Ставке между гражданскими и военными организаторами заговора был призванный во время войны офицер запаса и председатель Союза офицеров полковник Л.Новосильцев. Это был опытный земский и политический деятель, член ЦК партии кадетов, избранный в Думу IV четвертого созыва, но вскоре вышедший из нее. Новосильцев принадлежал к правому крылу партии кадетов и по своему происхождению и социальным интересам был связан с помещичьей аристократией. Полковник Новосильцев совершал регулярные поездки между Ставкой и Москвой. Из-за своего политического и социального положения он был чрезвычайно ценен для заговора. В середине мая (т. е., до нашего военного наступления и в то время, когда князь Львов был еще премьером) заговор состоял в следующем:

На фронте отдельные эмиссары ЦК Союза офицеров тщательно вербовали сторонников в действующей армии. Между прочим, руководители заговора в Ставке были очень возмущены снятием генерала Алексеева и назначением на его место главнокомандующим генерала Брусилова, ибо генерал Алексеев с самого начала знал о работе Новосильцева и его ближайших соратников и помогал им своими советами и связями в обеих столицах. Генерал Алексеев, первый упомянутый в качестве кандидата в диктаторы, с самого начала отказался играть столь активную роль. После разрыва между адмиралом Колчаком и Черноморским флотом адмирал был выдвинут кандидатом. Но и из этого ничего не вышло, а когда адмирал Колчак отправился в США со специальной миссией Временного правительства, поиски генерала на белом коне продолжились.

В.С. Завойко

Вплоть до июльского восстания большевиков внимание правительства было сосредоточено на левом фланге, от которого, казалось, только и исходила опасность новых волнений. Я думаю, что сами заговорщики не надеялись на успех. Повторяю, помимо всего прочего, они еще не нашли «героя», того самого генерала на белом коне, который так необходим для классического пронунциаменто[15]. Наконец, сами заговорщики еще не были достаточно сплочены и организованы. И, что самое главное, не было еще той общей социально-психологической атмосферы, необходимой для их предприятия. Финансисты, штабисты и те политики Петрограда и Москвы, которые были сметены падением монархии, только потихоньку собирали силы для организации возможностей, чтобы использовать их в случае нужды, а Завойко, их посыльный на фронт, свивший себе гнездо рядом с Корниловым, еще не давал ощутимых свидетельств своей работы.

Психологическая подготовка к перевороту

Психологические предпосылки для серьезного развития военного заговора появились лишь после июльского восстания большевиков и начала 6 июля отступления наших войск из Галиции. Начало нового отступления русских армий, сопровождавшееся обычными для такой операции ужасами, паникой и деморализацией, резко обострило общее чувство уязвленного патриотизма во всех армейских кругах, затронувшее в равной степени высшее командование, правительственных комиссаров и армейские комитеты.

Я уже подчеркивал, что основное стратегическое значение кампании 1917 г. на Русском фронте заключалось в возобновлении боевых действий и возвращении немецких дивизий на наш фронт. Решающие стратегические последствия восстановления активных действий русской армии никак не могли быть умалены нашим отступлением, как бы болезненно оно ни сказалось психологически на патриотизме народа. Эта простая военная истина должна была быть, конечно, понятна таким людям, как генерал Алексеев или генерал Деникин. К тому же, как знали мы, члены Временного правительства, они хорошо понимали, что положение в австро-германских окопах тоже далеко не блестящее. Они знали, что план сокрушительного наступления в направлении Киева и Одессы, задуманный Людендорфом, полностью провалился из-за дезорганизации австрийской армии. Но эти холодные соображения не были понятны уму широких масс народа и войск, они наиболее болезненно переживали только внешние картины нашей новой военной неудачи, особенно острую окраску которой придавали откровения о сотрудничестве Ленина с Людендорфом.

В полночь 7 июля я получил первую телеграмму о прорыве неприятелем русских рубежей в направлении Тарнополя. 8 и 9 июля этот прорыв перерос в решительное наступление, в ходе которого наши войска, не оказывая должного сопротивления в массе, а местами и не подчиняясь приказам, отступали с нарастающей скоростью. На Западном фронте генерала Деникина начатая под Крево операция закончилась безрезультатно 10 июля, в связи с неспособностью развить первоначальный успех из-за ненадежности и моральной слабости некоторых наших частей.

Осенью 1914 г. армии Самсонова и Ренненкампфа в Восточной Пруссии были не только разгромлены, но и практически уничтожены как организованная военная сила. В 1915 г. русские войска были сметены с Карпатских высот и Перемышля в Западной Галиции и отброшены почти к границам России. С такой же поразительной быстротой русская армия в том же году потеряла Варшаву и всю линию польских крепостей. Но тогда об этих чудовищных поражениях сообщалось только в кратких, сухих коммюнике Ставки Великого Князя Николая Николаевича, а командирский корпус, возмущенный и обиженный, либо хранил строгое молчание, либо принужден был изображать официальный оптимизм. Нация, находившаяся в тисках военной цензуры, питалась лишь смутными слухами и, страдая в тисках нищеты, не могла ничего сделать для армии.

Теперь было ровно наоборот. С первым же немецким ударом вся страна издала крик боли. И первой говорила о своих страданиях сама армия, иногда слишком громко и с преувеличенным опасением. 9 июля, на третий день Тарнопольского прорыва, когда генерал Брусилов был еще главнокомандующим, Временное правительство, Всероссийский Комитет Советов и Исполком Крестьянского съезда получили одновременно телеграмму, подписанную армейский комитетом Юго-Западного фронта и комитетом и комиссаром 11-й армии, против которой было направлено наступление противника. Я процитирую телеграмму, потому что она хорошо иллюстрирует то, что я пытаюсь описать:

Начатое немцами 6 июля наступление перерастает в катастрофу. Моральное состояние частей, недавно введенных в действие героическими усилиями сознательного меньшинства, претерпел фатальные изменения. Боевой дух быстро иссяк. Большинство частей находятся в состоянии нарастающей дезинтеграции. Убеждение и аргументация потеряли свою силу, провоцируют только угрозы и даже стрельбу. Некоторые подразделения покидают свои позиции, не дожидаясь даже подхода противника. Бывали случаи, когда на совещаниях часами обсуждались приказы о немедленном выдвижении на помощь попавшим в беду частям. Позиции нередко покидают при первом же выстреле противника. Длинные колонны дезертиров, с оружием и без, движутся вдоль линии в сотни верст, без всякого сознания возможного наказания. Иногда таким образом дезертируют целые подразделения. По единодушному мнению комиссаров, положение требует самых крайних мер и усилий, ибо надо не останавливаться ни перед чем, чтобы спасти революцию от гибели. Сегодня главнокомандующий Юго-Западным фронтом [генерал Корнилов, только что назначенный мною на эту должность. — А.К.] и командующий 11-й армией с одобрения комиссаров и комитетов отдали приказ открыть огонь по те, кто бегут с позиций. Пусть вся страна узнает всю правду о ситуации здесь. Пусть она поднимется и найдет в себе силы и решимость беспощадно раздавить всех тех, кто своей слабостью губит и предает революцию.

Все армейские комитеты, подписавшие эту знаменательную телеграмму, состояли из членов социалистических партий, и некоторые из этих людей только недавно вернулись с каторжных работ в Сибири после амнистии, объявленной Временным правительством.

Подобные телеграммы поступали к нам в Петроград со всех участков фронта. Немедленным ответом страны на этот зов горя была могучая решимость преодолеть распад. Советы, городские управы и подобные им организации заговорили на новом языке, призывая народ к новым и неустанным усилиям по спасению Революции и государства.

Активные операции совершенно необходимы как лечебная мера для восстановления боеспособности измученной, разбитой армии, но такие лечебные меры имеют бурную и потому опасную реакцию. В качестве примера можно вспомнить опыт французов за три месяца до нашего июльского наступления. Я имею в виду неудачное наступление под командованием генерала Нивеля, закончившееся катастрофическим поражением и немедленным мятежом в армии. Произошло это, напомню, в стране, не расшатанной никакими революционными потрясениями и с крепким политическим организмом[16]. После войны сам Пенлеве, военный министр во время катастрофы Нивеля, рассказывал о критической ночи, когда он узнал, что одна дивизия готовится к походу на Париж. Всего через три месяца после австро-германского прорыва под Тарнополем не только сами австрийские армии находились в состоянии полного распада, но и сама Германия начала подавать признаки краха, с первыми серьезными беспорядками в кайзеровском флоте.

В России на четвертом году войны проявления усталости в армии происходили в условиях величайших трудностей и в связи с глубочайшими политическими, социальными, экономическими и психологическими потрясениями.

Заканчивая свои рассуждения о положении на фронте после контрнаступления немцев, скажу здесь, что быстрое отступление, начатое русскими армиями 6 июля, было непродолжительным. Новая психология нации, возродившаяся волна патриотизма и незабвенное самопожертвование командного состава сотворили чудо. 17 июля я получил телеграмму от комиссара Северного фронта, в которой сообщалось, что после потери пригородных укреплений у Искуля «настроение рядового состава претерпевает резкий перелом к лучшему, с приближением войск к рубежам Родины». А 27 июля последовал доклад командующего Галицким (Юго-Западным) фронтом генерала Беляева о том, что отступление окончательно остановлено и положение армии укреплено. Сам генерал Корнилов, новый главнокомандующий, в своем первом докладе Временному правительству 2 августа дал обнадеживающую картину общего положения на фронте, выразив намерение возобновить наступательные действия в Галиции в ближайшее время.

Я посвятил так много места описанию остро патриотических и крайне напряженных реакций, испытанных Россией в июле-августе 1917 г., чтобы разъяснить читателю всю работу сторонников задуманного военного мятежа по психологической подготовке об их нападении на правительство.

Эта подготовка состояла:

1) в умышленном преувеличении трудностей на фронте и очень больших страданий, испытываемых армией;

2) в требовании от правительства демагогических мер, заведомо неисполнимых, для восстановления дисциплины;

3) в очернении всех демократических организаций в армии; и

4) в ведении открытой кампании в прессе в пользу генерала Корнилова как «единственно возможного спасителя России».

Эта демагогическая кампания по возбуждению в определенных кругах чувства патриотического негодования не ослабевала, а, наоборот, усиливалась по мере оздоровления на фронте. И действительно, при господствующем патриотическом настроении, оживлявшем всю страну, эта игра на болезненных чувствах уязвленного патриотизма дала заговорщикам превосходные результаты.

Глава XV

Лавр Корнилов

Воспоминания моего детства в Симбирске связывают меня с семьей Ленина (Ульянова). В юности судьба свела меня с Корниловым.

После нашего переезда из Симбирска мой отец был главным инспектором школ в Туркестане. Мои школьные годы прошли в Ташкенте.

Столица русского Туркестана была прежде всего военным центром. Многие видные деятели Великой войны, особенно офицеры Генерального штаба, в тот или иной период своей карьеры служили в Ташкенте. Среди них был и молодой капитан Корнилов, приехавший в Ташкент сразу после окончания Военной академии. Худощавый и жилистый, с раскосыми, немного калмыцкими глазами, Корнилов был простого происхождения. («Я генерал Корнилов, крестьянин, казачий сын», — писал будущий мятежный генерал в одном из своих обращений к народу). Генерал Корнилов мало времени проводил в фешенебельных салонах, хотя двери их были всегда открыты для любого офицера Генерального штаба, и не питал симпатии к светским дамам. Его считали довольно застенчивым и даже своего рода «дикарем».

Очень скоро капитан Корнилов стал притчей во языцех. Выучив один из местных диалектов, капитан Корнилов предпринял очень смелое предприятие. В одиночку, под видом местного купца, он пробрался в буферное государство между русским Туркестаном и Британской Индией, в то время сердце Афганистана, запретную землю для всех иностранцев, особенно военных. По возвращении в Ташкент молодой капитан стал героем дня. Однако он не позволял себе увлечься перспективой социального успеха. Очень скоро он снова удивил «высший свет» губернской столицы тем, что женился на дочери мелкого чиновника в ведомстве моего отца. Это было уже слишком: двери общества были для него закрыты!

Много лет спустя, накануне восстания против Временного правительства, генерал Корнилов, главнокомандующий, завтракал со мной в Зимнем дворце. После довольно напряженной беседы в моем кабинете мы немного поболтали за завтраком.

— Вы меня, вероятно, не помните, — шутливо сказал мне генерал Корнилов. — Я бывал у вас в гостях и даже танцевал в вашем доме в Ташкенте.

— Конечно, как же не помнить об этом, — сказал я, вспоминая впечатление, произведенное на всех его смелой экспедицией в Афганистан.

Корнилов оставался на всю жизнь человеком простых вкусов, человеком из народа. В нем не было ничего ни от потомственного чиновника, ни от дворянина-помещика. Между прочим, все три корифея «белого» движения — Корнилов, Алексеев, Деникин — были выходцами из низов и собственными усилиями пробились на вершину военной иерархии. Выходцы из низов, они в полной мере испытали на себе тяготы офицерской карьеры при старом режиме. Все трое явно враждебно относились к привилегированным элементам в армии, представленным гвардией. Все трое оставили блестящий след в Военной академии. И все трое быстро продвинулись вперед благодаря войне, погубившей столько блестящих карьер, подобных тем, которые продвигались в придворных кругах и министерских приемных.

Уже в 1915 г. Алексеев пробился в Ставку начальником штаба к главнокомандующему Николаю II. Начавшаяся революция застала Деникина и Корнилова на фронте. Оба проделали замечательную работу во всех операциях на Галицийском фронте. В одной неудачной операции, в которой он проявил всю свою личную отвагу и храбрость, Корнилов попал в плен к австрийцам. Его дерзкий побег и эффектное возвращение на русские позиции стали источником своего рода легенды о Корнилове, хотя и не дошедшей до широких народных и армейских низов.

Из всех трех будущих вождей белых армий Корнилов был менее всего пригоден для политической работы. С другой стороны, генерал Алексеев обладал значительной политической проницательностью, но был даже слишком политизирован. В военном деле Корнилов был не стратегом, а только тактиком, что вполне соответствовало его порывистой, легкомысленной натуре, не презиравшей опасность и действовавшей в такие минуты с отчаянной смелостью, не замечая возможных последствий.

По-видимому, именно эта черта слишком большой и бездумной решимости и усердия, не всегда желательных для ответственных военачальников, мешала Корнилову продвигаться вперед. Вплоть до революции он оставался в тени. После революции его карьера развивалась вопреки воле непосредственного военного начальства. Само его назначение в первые дни революции командующим Петроградским военным округом не получило одобрения генерала Алексеева. Однако на этом посту генерал Корнилов показал себя совершенно «слабым» и, не в силах справиться с петроградским гарнизоном, в апреле вернулся на фронт.

Корнилов принимает смотр

Непосредственно перед своей отставкой с поста военного министра Гучков хотел назначить Корнилова командующим Северным фронтом, но встретил решительное неодобрение генерала Алексеева, который под угрозой собственной отставки вынудил Гучкова отказаться от своего намерения. После этого Корнилов стал командующим 8-й армией[17] в Галиции, где его и нашел Завойко.

Когда во время Тарнопольской катастрофы и начала контрнаступления немцев в Галиции, я предложил главнокомандующему генералу Брусилову убрать заведомо недееспособного генерала Гутора и заменить его на посту командующего Галицийским фронтом генералом Корниловым я встретил почти такое же противодействие со стороны Брусилова, какое испытал Гучков со стороны Алексеева. Тем не менее назначение Корнилова состоялось. Вопреки аналогичному сопротивлению военных властей, генерал Корнилов был по моему предложению назначен 19 июля Верховным главнокомандующим русской армией вместо Брусилова, потерявшего желание командовать.

Я изложил этот рассказ о карьере генерала Корнилова для того, чтобы читатель мог понять последующие события и понять, почему я до самого последнего момента не видел и не мог видеть генерала Корнилова среди заговорщиков, несмотря на все указания военных. о готовящемся заговоре против Временного правительства и о большом количестве доказательств, собранных мной. Продвигая его на высший пост в армии, несмотря на противодействие его начальства и его непопулярность среди левых политиков, игнорируя его крайне недисциплинированные высказывания в адрес Временного правительства, проявляя подчас чрезмерное терпение в его отношении, я твердо верил, что этот потрясающе храбрый солдат не будет заниматься политическими игрищами в прятки и не способен ударить в спину.

К великому несчастью России, именно это и произошло.

Глава XVI

Заговорщики переходят в наступление

Я до сих пор не знаю, когда и где было принято окончательное решение сделать генерала Корнилова диктатором. Я полагаю, что решение было принято еще до назначения Корнилова командующим Галицийским фронтом, т. е., между 2 и 7 июля. Меня укрепляет в этом убеждении тон самой первой телеграммы, адресованной Корниловым правительству в ответ на его назначение командующим фронтом. Возможно, однако, что Завойко, эмиссар заговорщиков, получив некоторую свободу прямой инициативы от своих друзей в Петрограде, решил форсировать события. По своему содержанию телеграмма выказывала лишь частичное несогласие с моими требованиями военного министра, но по форме она была явно угрожающей и настойчивой, носившей характер ультиматума. Очень резко описав обстановку на фронте, генерал Корнилов телеграфировал:

Я, генерал Корнилов, вся жизнь которого, с самого первого дня моего сознательного существования, была посвящена только служению своей стране, заявляю, что Родина гибнет, и поэтому, хотя меня и не просят высказать свое мнение, требую немедленного прекращение наступления на всех фронтах. Необходимо немедленно ввести высшую меру наказания на территории военных действий… Я заявляю, что, если правительство не одобрит предлагаемые мною меры, лишив меня тем самым единственного средства спасения армии и использования ее как орудия, для которого она была предназначена, — защиты Родины и свободы — я, генерал Корнилов, слагаю с себя должность главнокомандующего.

Как выяснилось позже, этот поразительный для генерала документ был написан не кем иным, как Завойко.

Я уже сделал правильное предложение генералу Брусилову относительно прекращения наступления. Применение вооруженной силы в борьбе с дезертирами, мародерами и тому подобными изменниками моими неоднократными приказами уже было обязательным для всех командиров. Требование о восстановлении смертной казни на фронте ранее предъявлялось армейскими комитетами.

Таким образом, значение телеграммы генерала Корнилова было не в содержании, а в ее жесте — жесте «сильного человека». Тот же жест Ставка в Могилеве вскоре переслала в ЦК Союза офицеров. В телеграмме Временному правительству, подписанной полковником Новосильцевым, уже без зазрения совести объявлялось, что все члены правительства несут всю ответственность за неодобрение мер, предложенных генералом Корниловым.

Будущий беспристрастный историк не преминет заметить, что за исключением недопустимых и возмутительных словесных излишеств, к которым прибегали Советы и демократические организации в первые недели революции, никто еще не осмеливался употреблять такие слова по отношению к правительству. Телеграммы генерала Корнилова и Новосильцева остались безнаказанными. Почему? Просто потому, что Временное правительство считало простительным и, может быть, естественным преувеличенное волнение военных, непосредственно переживавших новые удары на фронте, и в то время, когда многие люди даже в тылу потеряли почти всякое душевное и моральное равновесие.

На самом деле, мне лично даже понравился импульсивный жест генерала Корнилова. На четвертом месяце революции мы, Временное правительство, уже не могли удивляться словесным перегибам. Тем более наше равновесие не могло быть нарушено подобными высказываниями, ибо мы уже имели богатый опыт общения с революционными «дикарями» слева, которых как следует приручали, как только их приводили в упряжь правительства и ответственности. Я думаю, что генерала Корнилова и его близких военных друзей также можно было бы приручить и дисциплинировать сознанием ответственности.

16 июля на созванном мною в Ставке чрезвычайном военном совете командующий нашим Западным фронтом генерал Деникин в присутствии генерала Алексеева, Брусилова и других высших командиров выступил с настоящим обвинительным актом против Временного Правительство, выражая собственное мнение, а также мнение своих коллег. Он был даже более резок, чем генерал Корнилов (а точнее Завойко), обвиняя Временное правительство в том, что оно «замарало грязью наши знамена». Он потребовал от Временного правительства «признать свои ошибки и вину перед офицерским корпусом» и даже осмелился усомниться, «есть ли у членов Временного правительства совесть».

Терещенко, министр иностранных дел, и я, министр-председатель и военный и морской министр, совершенно спокойно слушали этот крик горящей души офицера. По окончании серьезной филиппики, среди растерянного и тревожного молчания всех присутствующих, я встал, пожал руку генералу Деникину и сказал: «Благодарю вас, генерал, за ваши мужественные и искренние слова».

Декларация генерала Деникина представляла собой на деле формулировку военной программы, на которой базировалась пропаганда сторонников военного заговора, которую я назвал тогда «музыкой будущей военной реакции». Эта программа была повторена в еще более резкой форме перед Московским совещанием генералом донских казаков Калединым. Эта программа была более чем оправдана. Суть ее состояла в требовании восстановления нормальной воинской дисциплины и единоначалия, ликвидации системы комиссаров и армейских комитетов.

Это всегда было целью всех и, в частности, Временного правительства. Спор был не в цели, а в наилучшем способе ее достижения. Восстановить армейскую дисциплину сразу и одним махом было совершенно невозможно. По этой причине сам генерал Корнилов в своих выступлениях перед военным советом не требовал немедленной ликвидации комиссаров и армейских комитетов, а, наоборот, продолжал до самого последнего дня перед восстанием подчеркивать положительную роль комиссаров и комитетов и необходимость их сохранения. Генерал Корнилов хотел только более определенно разграничить их права и деятельность, которой само Временное правительство усердно и неуклонно занималось с самого первого дня отставки Гучкова из военного министерства.

Не имея возможности присутствовать на военном совете в Ставке 16 июля из-за активных действий на своем фронте в это время, генерал Корнилов направил свои требования по телеграфу. Эти требования во многом совпадали с требованиями Деникина, но подчеркивали, однако, необходимость расширения деятельности комиссаров в армии и реорганизации командного состава.

По возвращении в Петроград с военного совета я предложил Временному правительству снять Брусилова с поста главнокомандующего и назначить на его место Корнилова, рекомендуя также назначить Савинкова, бывшего террориста, члена партии эсеров и комиссара, прикомандированного к армии Корнилова, как моего непосредственного помощника.

В ответ на новое назначение генерал Корнилов направил правительству настоящий ультиматум, поражающий вызывающим тоном и политическим невежеством.

Утверждая, что «как солдат», обязанный быть образцом воинской дисциплины, он готов подчиниться приказу, делающему его главнокомандующим армией, генерал Корнилов, говоря уже как таковой, немедленно сделал себя орудием нарушения вся дисциплина. В открытой незашифрованной телеграмме Временному правительству, немедленно обнародованной газетами, он сообщил Временному правительству, что он принимает верховное командование, но на следующих условиях:

1) ответственности перед собственной совестью и всем народом.

2) полного невмешательства в его оперативные распоряжения, и поэтому, в назначение высшего командного состава.

3) распространения принятых за последнее время мер на фронте и на все те местности тыла, где расположены пополнения армии — иными словами, восстановления смертной казни.

4) принятия его предложений, переданных телеграфно на совещание в Ставку 16 июля.

Сообщив Временному правительству об ультиматуме Корнилова, я предложил его немедленно снять и привлечь к ответственности.

Я уже не помню отчетливо мотивы, побудившие как правое, так и левое крыло Временного правительства проявить снисхождение к генералу Корнилову. Савинков пытался убедить меня, что генерал Корнилов просто не понял смысла телеграммы, состряпанной Завойко. Вследствие этого я снял свое предложение, и Корнилов остался главнокомандующим. Эта снисходительность со стороны правительства была истолкована заговорщиками как «слабость», после чего их дерзость достигла высшей точки.

К этому времени политический центр заговора, а точнее, окружение будущего диктатора было полностью сформировано. В Ставке полным ходом шла военно-техническая подготовка к внезапному удару по Временному правительству. С первого же дня появления Корнилова в Ставке двуличие стало движущей силой его существования: аппарат в целом продолжал функционировать как руководящий центр армии, но отдельные части аппарата лихорадочно занимались заговорщической работой. В канцелярии генерала Корнилова дела военные рассматривались вместе с делами заговора, причем последним уделялось гораздо больше внимания.

Не может быть теперь никакого сомнения, что генерал Корнилов с самого начала своего приезда в Могилев вел двуличную игру против Временного правительства. Все его внимание было обращено на развитие военной стороны заговора, на меры, призванные обеспечить его успех. Все движения, происходившие в Ставке, ее многочисленные и разнообразные отчеты и докладные записки, представляемые Временному правительству как проявления кипучей военной деятельности, ее заигрывания с моим ближайшим помощником Савиновым, — все это было не чем иным, как дымовой завесой, если воспользоваться военное выражение, скрывающее деятельность центра заговора от неблагодарных глаз Петрограда.

Настроение генерала Корнилова в Ставке хорошо описал генерал Деникин, один из участников восстания, который гордился тем, что никогда не играл в прятки. Деникин прибыл в Могилёв в первые дни августа после своего назначения командующим Юго-Западным фронтом.

«По окончании заседания, — вспоминал впоследствии Деникин, — Корнилов предложил мне остаться и, когда все ушли, тихим голосом, почти шёпотом сказал мне следующее:

— Нужно бороться, иначе страна погибнет. Ко мне на фронт приезжал N. Он все носится со своей идеей переворота, и возведения на престол великого князя Дмитрия Павловича; что-то организует и предложил совместную работу. Я ему заявил категорически, что ни на какую авантюру с Романовыми не пойду. В правительстве сами понимают, что совершенно бессильны что-либо сделать. Они предлагают мне войти в состав правительства… Ну, нет! Эти господа слишком связаны с советами и ни на что решиться не могут. Я им говорю: предоставьте мне власть, тогда я поведу решительную борьбу. Нам нужно довести Россию до Учредительного собрания, а там пусть делают что хотят: я устранюсь и ничему препятствовать не буду. Так вот, Антон Иванович, могу ли я рассчитывать на вашу поддержку?

— В полной мере.

…мы сердечно обняли друг друга и расстались…»

Слова генерала Корнилова, приведенные Деникиным, показывают ту политическую растерянность и фантазию, которые господствовали в уме политически неопытного генерала, сбитого с толку окружающими его политиками. Между прочим, ни одно слово генерала Корнилова в отношении Временного правительства не имело под собой никаких оснований.

Незадолго до Московского совещания Корнилов приехал в Петроград. В беседе тет-а-тет в моем кабинете я пытался убедить генерала в том, что между Временным правительством, с одной стороны, и им самим и его окружением с другой нет разногласий по вопросам, касающимся армии. Я пытался внушить Корнилову, что всякая попытка поспешных и насильственных действий окажет неблагоприятное воздействие на армию. Я повторил ему то, что в мае говорил на фронте, а именно, что если кто-нибудь попытается установить в России личную диктатуру, то он на следующий день окажется беспомощно болтающимся в пространстве, без железных дорог, без телеграфов и без армии. Я указал ему на ужасную судьбу, ожидающую офицеров в случае провала государственного переворота.

— Ну, что из этого? — сказал Корнилов, как бы размышляя вслух. — Многие погибнут, но остальные, наконец, возьмут армию в свои руки.

Эта фраза звучит сейчас почти как исповедь, но тогда она была произнесена в умозрительно-теоретическом настроении. В течение всего этого времени генерал Корнилов не осознавал всего смысла и значения своих планов. Даже его фраза «ну что ж, может быть, придется попробовать и диктатуру» была сказана в такой совершенно гипотетической манере, что и это не вызвало у меня лично Корнилова подозрений.

Ко времени этого разговора эмиссары Корнилова уже рыскали по фронту, устно передавая приказы Корнилова.

Один из таких посланников приехал к генералу Деникину. Сам Деникин описывает это в своих мемуарах так:

«Приехал ко мне в Бердичев офицер, и вручил собственноручное письмо Корнилова, в котором мне предлагалось выслушать личный доклад офицера. Он доложил:

— В конце августа, по достоверным сведениям, в Петрограде произойдет восстание большевиков[18]. К этому времени к столице будет подведен 3-ий конный корпус, во главе с Крымовым, который подавит большевистское восстание, и заодно покончит с советами.

…Вас Верховный главнокомандующий просит только командировать в Ставку несколько десятков надежных офицеров — официально «для изучения бомбометного и минометного дела»; фактически они будут отправлены в Петроград, в офицерский отряд[19].»

В одном месте своих приготовлений заговорщики в Петрограде склонялись к террору, т. е. к тому, чтобы убить меня. Это было бы очень легко сделать, так как меры предосторожности, предпринятые для моей личной безопасности, были очень скудными. Более того, никаких мер предосторожности не было бы достаточно, чтобы предотвратить мое убийство, так как сами террористы имели неограниченный доступ ко мне, некоторые из них были членами моей охраны и ближайшим окружением. Среди них был полковник Генерального штаба, в обязанности которого входило каждое утро докладывать мне о положении на фронте. Обычно мы были совершенно одни, обсуждая военное положение, с картой фронта перед нами. Узнав, что заговорщики приказали ему убить меня, я внимательно следил за ним на наших утренних совещаниях, ничуть не меняя, однако, порядка действий. Полковник, обычно сдержанный, уравновешенный и спокойный, начал проявлять признаки своеобразной нервозности. После нескольких дней этой игры я, наконец, попрощался с полковником и попросил его больше ко мне не приходить. Он не стал спрашивать о причине увольнения и с поклоном исчез.

Героем второго неудачного плана покушения на меня был молодой морской офицер пехоты. Он должен был застрелить меня у Зимнего дворца, где караул накануне или в самом начале корниловского мятежа состоял из моряков. Свою «патриотическую миссию» юноша мог бы выполнить без малейших затруднений и риска. Но в последний момент он оказался не в Зимнем дворце, а у родственников. В большом волнении и слезах он открыл им всю историю плана моего убийства и тот факт, что он был избран орудием моей смерти. Родственники морского офицера немедленно сообщили об этом знакомому высокопоставленному чиновнику городской милиции.

Не предав происшествию никакой огласки, я приказал удалить моряков из Зимнего дворца и заменить их другим караулом. Флотскому офицеру разрешили беспрепятственно вернуться в свою часть.

Должен сказать, что идея начать восстание с моего убийства была сама по себе стратегически правильной, ибо только одним ударом разгромив правительственный аппарат, заговорщики могли надеяться на хоть какой-то успех. Конечно, заговорщики намеревались покончить со мной, но в конце концов решили сделать это при обстоятельствах наименьшей опасности и риска для себя. Вообще офицеры, участвовавшие в заговоре, храбрые на поле боя, предпочитали проводить в своем заговоре против Временного правительства политику хитрого двуличия, а не откровенных, прямолинейных действий. В этом отношении эти офицеры, помимо отсутствия гражданского мужества, были менее мужественны, чем большевики, которые никогда не претендовали на лояльность Временному правительству. Заговорщики были вынуждены пойти на эту политику двуличия из-за настроений народа и рядовых армейских чинов. В своем восстании против Николая I 14 декабря 1825 г. петербуржские гвардейские офицеры смогли обратиться прямо к казармам и встать во главе своих войск. Но теперь заговорщики остались без сторонников в казармах, сохраняя свою власть лишь постольку, поскольку она была делегирована им Временным правительством. Во время наступления корниловцев на Петроград офицеры не смели открыть цель экспедиции даже казачьим полкам или знаменитой «Дикой дивизии», возглавлявшей наступление, заговорщики были вынуждены держать в секрете от своих собственных войск свою цель — свержение Временное правительство.

Одновременно с подготовкой вероломного удара по Временному правительству ближайшие сподвижники генерала Корнилова вели переговоры с некоторыми военными и политическими кругами союзников. Политическая сторона заговора находилась не в руках Генерального штаба, где генерал Крымов руководил военными приготовлениями, а находилась в ведении некоторых тихих и уютных кабинетов в Петрограде и Москве. Во время своего визита в Москву во время совещания офицеры Генерального штаба тайно встречались с политическими руководителями заговора. Однако по сей день консервативные и либеральные политики, участвовавшие в заговоре, хорошо знающие его план и цели, продолжают говорить о «недоразумении».

Я не буду приводить здесь все имеющиеся в моем распоряжении данные. Читатели, заинтересованные в подробном изложении дела Корнилова, найдут его в моей книге «Прелюдия к большевизму», где я привожу полные документальные свидетельства.

Ко времени созыва Московского совещания заговорщицкая машина в Ставке и в Петрограде уже действовала. Заговорщики стремились использовать совещание для пробы сил, рассчитывая провозгласить генерала Корнилова диктатором, если обстоятельства в ходе совещания окажутся благоприятными. С этой целью они провели мобилизацию своих политических и общественных сил за несколько дней до совещания. Совершенно «случайно» центральные комитеты соответствующих военных организаций, участвовавших в заговоре, приняли постановления, различающиеся по тексту, но весьма схожие по содержанию. Казачий совет, Союз георгиевских кавалеров, ЦК Союза офицеров, Конференция Воинской лиги и т. д., провозгласили генерала Корнилова постоянным и несменяемым главнокомандующим. Казачий совет дошел до того, что пригрозил Временному правительству мятежом в случае смещения Корнилова. Представители казаков явились ко мне с резолюцией, воплощающей эту угрозу. Излишне говорить, что они получили должный ответ.

8 августа, с созывом реакционного совещания общественных деятелей, Родзянко послал Корнилову телеграмму, в которой от имени совещания выражал свое согласие с резолюциями военных организаций.

Получилась внешне внушительная картина: генерала Корнилова провозглашали главнокомандующим, постоянным и несменяемым не только военными организациями, представляющими наиболее авторитетные офицерские круги, но и всеми «здравыми» и «политически зрелыми» элементами России во главе с председателем и членами Думы, бывшим Советом Империи, дворянством, промышленной и финансовой аристократией, представителями академического и публицистического мира и, наконец, двумя бывшими главнокомандующими, генералами Алексеевым и Брусиловым.

Нетрудно представить, как это подействовало на ум наивного генерала, склонного к импульсивным действиям, но мало способного к политическому мышлению. Каждое слово своих почитателей он истолковывал, как подобает солдату: за словами должны следовать дела, а за обещаниями — исполнение. Дело, однако, в том, что все высокопарные резолюции военных и гражданских вельмож и прославленных политических ораторов были просто словами. Слова, слова, слова! Эти люди столкнули наивного генерала с пропасти, а сами остались на краю, не имея ни малейшего намерения рисковать головой, следуя за ним.

Генерал Корнилов прибыл на Московское совещание с большой помпой. На вокзале его встречала вся элита старой столицы. Состоятельные дамы в белых платьях и с цветами в руках падали перед ним на колени; политики плакали от радости. Офицеры несли «народного героя» на своих плечах. В автомобиле, окруженном кавалерией, составленной из экзотических соплеменников, Корнилов, по старинному царскому обычаю, отправился с вокзала в Кремль, чтобы помолиться у Иверской иконы Богородицы. Вернувшись в свой вагон, генерал Корнилов стал принимать делегации и депутации разного рода. Ему представлялись регулярные отчеты о финансовом, экономическом и общем внутреннем положении в России.

На улицах Москвы распространялись листовки под названием «Корнилов, национальный герой». Эти брошюры были напечатаны на средства Британской военной миссии и доставлены в Москву из английского посольства в Петрограде в вагоне английского военного атташе генерала Нокса. Примерно в это же время из Англии, куда он бежал в 1906 г., после разгона первой Думы, приехал Аладин, бывший член Думы от трудовиков. В Лондоне этот когда-то известный политик растерял весь свой политический багаж и стал крайне подозрительным авантюристом. Этот скомпрометированный человек принес генералу Корнилову письмо лорда Мильнера, английского военного министра, в котором он выражал свое одобрение военной диктатуре в России и благословлял это предприятие. Это письмо, естественно, очень воодушевило заговорщиков. Сам Аладин, посланник британского военного министра, получил первое место после Завойко в окружении генерала Корнилова.

Как мы уже видели, Московское совещание обернулось для заговорщиков полным провалом. Их план «мирного» провозглашения военной диктатуры потерпел крах. Тогда-то, по дороге из Москвы обратно в Ставку, в карете главнокомандующего решили силой оружия свергнуть Временное правительство.

Глава XVII

Движение против Временного правительства

16 августа правительство вернулось в Петроград, а Корнилов вернулся в Ставку. 19 августа немцы предприняли новое наступление на Двине, прорвав наши рубежи и угрожая Петрограду. 21 августа Временное правительство приняло следующие решения:

1. Начать подготовку к переезду правительства в Москву.

2. Войска Петроградского военного округа передать в непосредственное ведение главнокомандующего.

3. Создать в составе Петрограда и его окрестностей отдельный военный округ, находящийся в ведении Временного правительства.

4. Привести с фронта отряд надежных войск для предоставления в распоряжение правительства.

Это решение было вызвано военными и политическими соображениями. Ввиду неблагонадежности и развращенности петроградского гарнизона правительству необходимо было принять надлежащие меры, гарантирующие его безопасное переселение в Москву, что должно было произойти в середине ноября. К тому же имевшиеся в нашем распоряжении доказательства требовали от правительства готовности отразить любое нападение справа. Только с этой стороны мы столкнулись с реальной опасностью в то время.

Немедленно после заседания кабинета министров, на котором было принято упомянутое решение, я направил помощника военного министра Савинкова и генерала Барановского в Ставку для содействия в выполнении решения правительства. Перед их отъездом я приказал Савинкову сообщить генералу Корнилову, что, хотя он и свободен в выборе войск для отправки в Петроград, он ни в коем случае не может делегировать генерала Крымова командующим этими войсками. Я также приказал Савинкову сообщить генералу Корнилову, что «Дикая дивизия» не должна быть включена в эти войска. Мои требования мотивировались достоверными сведениями о непосредственном участии в заговоре генерала Крымова и ряда офицеров «Дикой дивизии». 24 августа генерал Корнилов категорически пообещал Савинкову, что мои требования будут выполнены. Об этом Савинков сообщил мне 25 августа. Но в тот же день генерал Корнилов секретным приказом поставил генерала Крымова во главе «Дикой дивизии», которая немедленно двинулась в направлении Петрограда.

В приказе своим войскам Крымов заявил, что в Петрограде вспыхнула большевистская революция и что правительство не в силах с ней справиться. 27 августа, когда, по расчетам Ставки, войска Крымова должны были подойти к Петрограду, ко мне в Зимний дворец явился бывший член Временного правительства Владимир Львов, который поставил передо мной устный ультиматум генерала Корнилова. Ультиматум меня не удивил, но я все еще сомневался, действительно ли генерал Корнилов поставил под ним свое имя. Весь трагический смысл созерцаемого ясно предстал передо мной. Только быстрыми действиями можно было спасти положение. Я тут же взял себя в руки и сделал вид, что не верю в подлинность ультиматума. Львов очень возбудился, уверяя меня своим честным словом, что все, что он сказал, было правдой. Тогда я потребовал, чтобы он изложил ультиматум в письменной форме. Я сказал ему, что это необходимо, так как иначе Временное правительство, которому я, как министр-председатель и военный министр, должен был передать ультиматум Корнилова с требованием отставки правительства, сочтет меня сумасшедшим. Львов записал ультиматум по пунктам:

1. Объявление военного положения в Петрограде.

2. Немедленная отставка правительства.

3. Мой отъезд в ту же ночь вместе с Савинковым в Ставку, где мы должны были предоставить себя в распоряжение Корнилова.

Я положил письменный ультиматум в боковой карман и договорился со Львовым встретиться с ним в семь часов вечера в междугородной телефонной станции в Военном министерстве, откуда мы должны были связаться с генералом Корниловым в его Ставке. По дороге в министерство я еще питал некоторую надежду, что ультиматум и весь мой разговор со Львовым были страшным сном. Львов опоздал на встречу. Нельзя было терять время. Я вызвал Корнилова и от своего имени и от имени еще не приехавшего Львова начал расспрашивать Корнилова по всем пунктам ультиматума якобы с целью проверить требования генерала. Я хотел быть абсолютно уверен, что ультиматум был от его имени. Я задавал наводящие вопросы, на который мог ответить только человек, досконально знакомый с содержанием ультиматума. Ответы генерала Корнилова показали, что он хорошо разбирается в этом вопросе и полностью его одобряет. Особенно убедительным был его последний ответ. Не упоминая Савинкова, имя которого фигурировало в ультиматуме, я спросил:

— Мне приехать в Ставку?

Генерал Корнилов ответил:

— Да, и с Савинковым.

Больше не могло быть никаких сомнений. Действовать нужно было с предельной быстротой. Когда я выходил из телефона, меня встретил Львов. Мы вместе вернулись в Зимний дворец. Там, в своем кабинете, я повторил ему свой разговор с генералом Корниловым. Львов опять подтвердил и все объяснил. В темном, дальнем углу большого кабинета, незаметно для Львова, сидел чиновник Министерства внутренних дел. Он слышал наш разговор и отметил заявление Львова. Закончив разговор со Львовым, я вышел в коридор, вызвал дежурного офицера и приказал ему арестовать Владимира Львова, бывшего члена Временного правительства.

Через час я представил доклад Временному правительству вместе с обличительным ультиматумом и получил от кабинета чрезвычайные полномочия на ликвидацию корниловского мятежа, который вот-вот должен был начаться с ожидаемым с минуты на минуту приходом войск Крымова в Петроград.

Я не буду вдаваться в подробности. Как я и предсказывал, мятежный генерал вдруг оказался без войск и железных дорог и отрезан в Ставке от всей страны. Без единого выстрела мы одержали победу, так как рядовой состав даже «Дикой дивизии» отказался следовать за своими офицерами, когда посланные мной эмиссары, чтобы остановить и арестовать Крымова, сообщили войскам о том, для чего их используют. Самого Крымова доставили ко мне в кабинет под конвоем. Находясь под арестом в моем кабинете, генерал Крымов покончил жизнь самоубийством, выстрелив в себя из револьвера.

30 августа приключение было закончено. 31 августа я издал приказ по армии и флоту, рисовавший картину анархии и деморализации, вновь вызванных корниловской авантюрой.

После ареста Корнилова и его ближайших соратников сторонники корниловского движения развернули в печати широкую кампанию против Временного правительства. Обильно снабженные средствами, они успешно распространяли ложь о том, что никакого заговора не было, что Корнилов стал жертвой «недопонимания» между ним и Временным правительством. Утверждали даже, что я состоял в «сговоре» с Корниловым через Савинкова и «предал» его под давлением Советов. Это клеветническое изобретение было немедленно подхвачено большевиками, которые использовали его как динамит, с помощью которого им удалось в течение нескольких дней разрушить доверие рядовых армейских чинов к Временному правительству.

Восстание Корнилова разрушило всю работу по восстановлению дисциплины в армии, достигнутую почти сверхчеловеческими усилиями.

Ленин, еще скрываясь, сразу понял значение услуги, оказанной ему организаторами корниловского мятежа.

«Генерал Корнилов, — писал Ленин в ЦИК большевистской партии из Финляндии, куда он бежал после издания моего июльского приказа о его аресте, — открыл перед нами совершенно неожиданные перспективы. Надо действовать немедленно».

Движению большевиков способствовал спровоцированный корниловским мятежом кризис в партиях, входивших в правительственную коалицию. Сочувствие, которое питали к Корнилову многие видные либералы, вызвало среди социалистических партий сильное движение против продолжения сотрудничества с буржуазными партиями. Временное правительство уже не могло оставаться в том составе, на котором оно базировалось в день корниловского мятежа. Была создана Директория, от имени которой я должен был вести длительные переговоры с соответствующими партиями о восстановлении правительственной коалиции. Все эти разговоры оказались бесконечными, поскольку в возможность восстановления взаимного доверия между сторонами практически никто не верил.

Тем временем под влиянием большевистской пропаганды и демагогии поднялась новая волна анархии и разложения. Восстание Корнилова было подавлено 30 августа. 5 сентября впервые после революции президиум Петроградского Совета был захвачен большевиками. Сформировав из солдатской части Совета военно-революционный комитет, Троцкий стал готовить гарнизон к очередному восстанию против Временного правительства.

Как и в начале марта, на мой стол посыпались ворох телеграмм о местных восстаниях и мятежах, аграрных волнениях, нападениях солдат на офицеров и т. д. Но тогда, весной, все надежды были впереди. Теперь, осенью, все огни надежды гасли. Возродившаяся анархия внутри страны вскоре соединилась с новой волной массового дезертирства с фронта.

Эта трагедия произошла как раз в то время, когда все наши жертвы должны были найти свое оправдание. Австро-венгерское правительство, осознав несостоятельность положения Австро-Венгрии, обратилось к Временному правительству с просьбой о заключении сепаратного мира. Этот ход они сделали, не поставив в известность Берлин. Это имело особое значение, поскольку министр иностранных дел Терещенко уже давно готовил при содействии дипломатических представителей США в Болгарии и Турции план переговоров, который означал бы выход Болгарии и Турции из войны. Не могло быть сомнений, учитывая пример Австрии, что аналогичные мирные предложения вскоре последовали бы из Софии и Константинополя. Выход в Средиземное море был бы открыт для России. Блокада России была бы прорвана, и Германия оказалась бы в полной изоляции в Европе. Россия была на пороге своей величайшей победы.

Вместо победы мы получили Брест-Литовск. Известие о сепаратном мирном предложении Австрии достигло Петрограда 23 октября. 25 октября внезапно и неожиданно — неожиданно для нас, но не для Берлина — пришла большевистская контрреволюция. Большевистский генеральный штаб первоначально запланировал восстание на день предполагаемого переезда Временного правительства в Москву, который должен был состояться не ранее начала ноября.

Глава XVIII

Гатчина

Последний акт борьбы Временного правительства против большевиков справа и слева был разыгран между 24 октября и 1 ноября 1917 г.

Петроград, 25–27 октября 1917

После неудачной попытки заговорщиков генерала Корнилова — столь роковой по своим последствиям для всей страны — свергнуть Временное правительство, социальные группы, поддерживающие «диктатора», решили не оказывать правительству никакой помощи в случае его столкновения с большевиками. Их стратегический план состоял в том, чтобы никоим образом не препятствовать успеху вооруженного большевистского восстания, а затем, после падения столь ненавистного им Временного правительства, быстро подавить большевистскую «смуту». Таким образом должны были быть реализованы, наконец, цели, поставленные перед корниловским мятежом.

Военные и гражданские стратеги, составившие этот план, были глубоко убеждены, что торжество большевиков не будет сопряжено с серьезной опасностью и что в течение трех-четырех недель «здоровые элементы» русского народа расправятся с мятежной массой и установят «сильное правительство» в России. Увы, успешно осуществив первую, так называемую пассивную часть этого плана, «свергнув» Временное правительство руками большевиков, «патриоты» оказались совершенно не в состоянии выполнить вторую, активистскую часть своей программы. Победить большевиков не удалось не только за три недели, но и за десять лет!

24 октября стало совершенно ясно, что восстание неизбежно, что оно уже началось. Около одиннадцати часов утра я предстал перед Советом Республики и просил у председателя Н.Д.Авксентьева разрешения сделать срочное заявление. Взяв слово, я сообщил совету, что располагаю неопровержимыми доказательствами организации Лениным и его помощниками восстания против Временного правительства. Я заявил, что Временное правительство принимает все возможные меры для подавления восстания и что правительство будет бороться до конца против изменников Родины и Революции. Я заявил, что правительство, не колеблясь, прибегнет к силе, но для успеха требовалось немедленное сотрудничество всех партий и групп, а также всего народа. Я потребовал от Совета Республики полного доверия и сотрудничества. Об атмосфере собрания и настроении собравшихся свидетельствовали овации, встреченные моим заявлением, члены подчеркивали свое одобрение и выражали свою солидарность с Временным правительством в его борьбе с врагами народа, вставая со своих мест. В эти минуты всенародного возмущения лишь горстка вождей, представлявших два крайних политических фланга, не могла подавить в себе своей лютой ненависти к правительству февральской революции. Они остались на своих местах, когда все остальные встали как один человек.

Убежденный, что представители нации полностью осознают серьезность положения и свою ответственность, я вернулся, не дожидаясь фактического голосования, в свой кабинет для возобновления важных незавершенных дел, уверенный, что в течение часа или двух я буду проинформирован о решениях и активных приготовлениях Совета Республики в поддержку правительства.

Ничего подобного не произошло. Совет, раздираемый внутренними раздорами и непримиримыми разногласиями, не мог прийти к решению до поздней ночи. Вместо того чтобы организовать все свои силы для тяжелой борьбы с предателями, вожди всех антибольшевистских и демократических партий потратили весь день и вечер на бесполезные ссоры и споры.

А тем временем большевики, уже закрепившиеся в Смольном институте, готовясь к последнему удару, громко провозглашали, что все утверждения о «каком-то большевистском восстании» — чистая выдумка «контрреволюционеров» и «врага народа Керенского». Этим маневром, хорошо зная психологию своих противников, большевики успешно добивались своих целей.

Я никогда не забуду следующую поистине историческую сцену.

Мой кабинет, полночь, 24 октября. Временное правительство только что собралось и прервалось на короткий перерыв. Бурный разговор между мной и делегацией социалистических групп Совета Республики об окончательном принятии левым большинством Совета резолюции, которую я требовал утром. Эта резолюция в том виде, в каком она была принята, была теперь никому не нужна, поскольку была бесконечно длинной и запутанной, мало что значившей для простых смертных. Если по существу своему оно и не выражало прямо недоверия к правительству, то оно проводило явную черту между левым большинством совета и правительством и его борьбой.

В ярости я сообщил делегации, что после такой резолюции правительство завтра же уйдет в отставку и что авторы резолюции и все голосовавшие за нее должны взять на себя всю ответственность за происходящее, хотя, по-видимому, они мало представляли себе ситуации.

Ответ на мою вспышку дал спокойно и аналитически Дан, в то время не только лидер меньшевиков, но и член президиума ЦИК Советов. Я, конечно, не могу дословно повторить исторический ответ Дана, но ручаюсь за содержание. Прежде всего Дан сказал мне, что делегация была информирована более правильно, чем я, и что я преувеличиваю события из-за дезинформации моего «реакционного штаба». Затем он добавил, что резолюция Совета Республики, как ни неприятна для «правительственного самоуважения», чрезвычайно полезна и желательна по своему психологическому воздействию на массы, что это «действие» уже заметно и что влияние большевистской пропаганды теперь должно «быстро угаснуть». С другой стороны, продолжал Дан, сами большевики в своих переговорах с лидерами большинства в Советах выражали готовность «подчиниться воле Советов» и были готовы, начиная с завтрашнего дня, предпринять все меры. остановить восстание, «начавшееся против их воли и без их санкции». В заключение Дан, утверждая, что большевики «завтра» (всегда завтра!) расформируют свой военный штаб, заявил, что все меры, предпринятые мною для подавления восстания, мотивированы стремлением спровоцировать «возмущение масс» и что мое «вмешательство» привело лишь к тому, чтобы «воспрепятствовать успешным переговорам большинства Советов с большевиками о ликвидации восстания». В тот самый момент, когда Дан сообщал мне эту замечательную информацию, вооруженные отряды «Красной гвардии» уже занимали одно правительственное здание за другим. Почти сразу после отъезда Дана и его товарищей из Зимнего дворца А.В.Карташев, министр исповеданий, был арестован на Миллионной улице, возвращаясь домой с заседания Временного правительства, и доставлен в Смольный, куда Дан уехал для переговоров. с большевиками.

Надо признать, что большевики действовали с большой энергией и не меньшим мастерством.

В то время как восстание было в самом разгаре и красные отряды действовали по всему городу, некоторые большевистские лидеры, специально назначенные для этой задачи, небезуспешно пытались заставить представителей «советской демократии» закрыть глаза на то, что на самом деле имело место. Всю ночь эти акробаты провели в бесконечных спорах о разночтениях в формулировках, которые как предполагалось должны были стать условиями заключения мира и ликвидации восстания. Благодаря этому методу «переговоров» большевики выиграли много драгоценного времени. Боевые силы эсеров и меньшевиков не были вовремя мобилизованы.

Едва я закончил разговор с Даном и его товарищами, в комнату вошла делегация стоявших тогда в Петрограде казачьих полков, состоявшая, если я правильно помню, из двух-трех офицеров и такого же числа казаков. Делегация сообщила мне, во-первых, что они хотят знать, какими силами я располагаю для подавления мятежа. Они заявили тогда, что казачьи полки будут защищать правительство, но только при условии моего заверения, что на этот раз кровь казаков не прольется напрасно, как это было в июле, когда я, как предполагалось, не принял достаточно энергичных мер против мятежников. Наконец делегаты настояли, что будут сражаться только по моему личному приказу.

В ответ я прежде всего указал, что подобные заявления совершенно недопустимы со стороны людей воинского долга, особенно когда народу грозит великая опасность, и что каждый из нас обязан исполнить свой долг до конца! Затем я добавил:

— Вы прекрасно знаете, что во время восстания большевиков с 3 по 6 июля я находился на фронте, где тогда начиналось наступление. Вы знаете, что, покинув фронт, я прибыл в Петроград 6 июля и немедленно приказал арестовать всех большевистских вождей. Вы также знаете, что я немедленно уволил генерала Половцова с поста главнокомандующего войсками Петроградского военного округа из-за его нерешительности во время восстания.

По итогам этого разговора казаки категорически заявили, что все их полки в Петрограде исполнят свой долг. Я вслед за этим подписал казакам особый приказ, предписывающий им отдать себя в распоряжение окружного военного штаба и выполнять все его указания. В этот момент, в час ночи на 24 октября, у меня не было ни малейшего сомнения в том, что эти три полка донских казаков не нарушат своей присяги, и я немедленно отправил адъютанта в штаб с информацией, что казакам можно доверять. по факту полностью.

Как и утреннее заседание Совета Республики, разговор оказался грубой ошибкой. Я не знал, что пока я беседовал с полковыми делегатами, Совет казачьих войск, заседавший всю ночь, провозгласил нейтралитет казаков в борьбе Временного правительства против большевистского восстания.

После бесед с Даном и с казаками я вернулся на заседание Временного правительства. Можно себе представить напряжение, царившее на заседании, особенно после поступления сведений о захвате Красной Гвардией центральной телефонной станции, главпочтамта и других правительственных зданий. Никто из нас, однако, ни на минуту не подумал о возможности каких-либо переговоров или соглашений с изменниками в Смольном. Насколько я помню, правительство закончило свое заседание в 2 часа ночи, и министры разошлись по домам. На некоторое время задержался М.И.Терещенко, а после его отъезда я остался работать вдвоем с А.И.Коноваловым, моим заместителем и министром торговли и промышленности.

Между тем восстание в городе развивалось с огромной скоростью. Вооруженные отряды большевиков приближались к Зимнему дворцу и штабу военного округа. Несколько солдат Павловского гвардейского полка устроили настоящую засаду в своей казарме в конце Миллионной улицы, у Марсова поля, арестовав всех «подозрительных» лиц, идущих со стороны дворца. Дворец охраняли только курсанты и небольшой отряд броневиков. Сразу же по окончании заседания кабинета передо мной предстали начальник гарнизона и его начальник штаба. Они предложили организовать экспедицию всех верных правительству сил, включая казаков, для захвата Смольного института, где разместили свой штаб большевики. Во время этого разговора я с нарастающим интересом следил за двусмысленным поведением полковника Г.П.Полковникова, все более и более поражаясь вопиющему противоречию между его чересчур оптимистичными и обнадеживающими отчетами и печальной реальностью ситуации, какой я ее уже знал. Стало более чем очевидно, что все его донесения за последние десять-двенадцать дней о настрое войск и о готовности собственного штаба к решительной борьбе с большевиками не имели под собой никаких оснований.

Полковник Полковников

На мое совещание с командующим войсками явился комиссар градоначальства Петрограда Е.Ф.Роговский. Он принес тревожные вести, во всем противоречащие сообщениям, только что представленным полковником Полковниковым. От Роговского мы узнали, между прочим, что значительное число боевых кораблей Балтийского флота вошло в Неву в боевом порядке, что часть этих кораблей дошла до Николаевского моста, и что этот мост, в свою очередь, был занят отрядами мятежников, которые уже продвигались все дальше к дворцовому мосту. Роговский особо обратил наше внимание на то, что большевики без труда осуществляют свой план, не встречая сопротивления со стороны правительственных войск.

Противоречие между докладом Роговского и докладом полковника Полковникова было поразительно очевидным. Нельзя было терять ни минуты. Надо было спешить в штаб!

Вместе с А.Т.Коноваловым и в сопровождении адъютанта я отправился в штабной корпус, пройдя бесконечные полутемные коридоры и нижние покои дворца, где готовились ко сну незанятые юнкеры. Здание штаба было заполнено офицерами всех званий и возрастов и делегатами различных воинских частей. Среди этой военной толпы двигались какие-то странные штатские. Бросившись на третий этаж, прямо в кабинет командующего войсками, я попросил полковника Полковникова немедленно доложить о положении. Отчет убедил нас — Коновалова и меня — в том, что на полковника Полковникова и большинство офицеров его штаба больше нельзя полагаться. Шел одиннадцатый час вечера, когда я пришел к пониманию, что надо срочно взять командование в свои руки.

В штабе округа было несколько высокопоставленных офицеров, на которых я мог положиться с абсолютным доверием. Но их было слишком мало. Я вызвал по телефону тех из них, чье присутствие оказалось наиболее необходимым, и попросил их безотлагательно явиться в штаб. Тогда я решил ввести в действие добровольческие боевые организации партий, в особенности довольно многочисленную организацию партии эсэров. Ночные часы тянулись мучительно. Отовсюду мы ждали подкреплений, но их не было. Были бесконечные телефонные переговоры с казачьими полками. Под разными предлогами казаки упорно держались в своих казармах, неизменно твердя на все лады, что «все выяснится».

С другой стороны, добровольческие вооруженные силы, находившиеся в распоряжении партийных организаций, также не проявляли активности. Это довольно загадочное обстоятельство должно было объясняться тем, что партийные центры, поглощенные бесконечными переговорами со Смольным и полагаясь больше на силу «резолюций», чем на силу штыков, не успели вовремя отдать нужные распоряжения.

А ночные часы все тянулись. И чем ближе подходило утро, тем накалялась атмосфера в штабе. Один честный и преданный офицер, вызванный на службу, явился ко мне и, понаблюдав за происходящим в здании штаба и особенно внимательно следя за действиями полковника Полковникова, заявил, что не может назвать увиденное иначе, как предательством. Многочисленные офицеры, собравшиеся в здании штаба, вели себя в своем отношении к правительству, и особенно ко мне лично, все более вызывающе. Как я узнал впоследствии, они занимались по инициативе полковника Полковникова агитацией за мой арест. Сначала делали это тихо, шепотом, но к утру стали говорить довольно громко, почти не стесняясь и не считаясь с присутствием посторонних. Многим из них в эти минуты пришла в голову безумная мысль: без Керенского было бы легче «добить» большевиков и установить, наконец, так называемое «сильное правительство». И нет сомнения, что всю эту ночь полковник Полковников и некоторые другие офицеры окружного штаба находились в постоянном контакте с консервативными антиправительственными организациями, такими как Совет казачьих войск, Союз георгиевских кавалеров, Петроградское отделение Союза офицеров и других подобных военных и гражданских организаций.

Естественно, что эта удушливая атмосфера не могла не повлиять на моральное состояние защитников правительства. Если накануне вечером курсанты были преисполнены уверенности, то теперь мужество начало оставлять их. Позже среди экипажей броневиков стали проявляться случаи паники. Каждая минута тщетного ожидания подкрепления угнетающе действовала на боевой дух.

В семь часов утра состоялся разговор с командующим Северным фронтом по телеграфу, в котором я убеждал его ввести верные части в Петроград, ибо казаки еще «седлали коней». Затем мы с Коноваловым, утомленные и измученные впечатлениями ночи, вернулись в Зимний дворец на отдых. Помню, как по дороге нас несколько раз окружали группы возбужденных курсантов. Помню, как мне приходилось их успокаивать и объяснять все возможные последствия для нации успеха большевиков.

Сперва я собирался, вернувшись в свои апартаменты, собрать воедино всю свою корреспонденцию и все документы, находящиеся у меня на хранении, и отправить их в более безопасное место, но по размышлении отказался от этого намерения, понимая, какой обескураживающий эффект это произведет на всех, кто находится во дворце. В результате часть моих бумаг, в том числе документы, представляющие немалый интерес, попали в руки большевиков, а другие просто сгинули.

Расставшись с Коноваловым и отдав срочные указания на случай непредвиденных осложнений, я остался в своем кабинете в одиночестве. Не раздеваясь, я лег на диван в своей комнате. Спать было невозможно. Я лежал с закрытыми глазами, в какой-то полудреме. Не прошло и часа, как меня разбудил унтер-офицер, явившийся со срочной информацией: большевики захватили центральную телефонную станцию, и вся наша дворцовая проводная связь с городом прервана. Дворцовый мостик (под моими окнами) был занят большевистскими пикетчиками. Дворцовая площадь была мертва и пуста. От казаков, как и следовало ожидать, не было ни малейшей весточки.

Еще через десять минут мы оба — Коновалов и я — со всеми моими адъютантами мчались обратно в штаб. Там ничего не изменилось за два часа нашего отсутствия. По правде говоря, кое-что все же изменилось: часть экипажей броневиков исчезла. Пользы от боевых машин теперь было не больше, чем от водовозов. Подступы к дворцу и к Штабу, отделенные друг от друга дворцовой площадью, были абсолютно ничем не защищены. Известий о подкреплениях с Северного фронта не было, хотя они уже должны были к этому времени прибыть в Гатчину. Начиналась паника. Здание штаба, заполненное до отказа весь предыдущий вечер и ночь, постепенно пустело.

Едва я вошел в штаб, как появилась делегация курсантов, охранявших дворец. Выяснилось, что большевики предъявили им формальный ультиматум с требованием сдать дворец под страхом беспощадных репрессий. Делегаты требовали указаний, говоря, что большинство их товарищей готовы выполнить свой долг до конца, если есть хоть какая-то надежда на какие-то подкрепления. В сложившихся обстоятельствах было очевидно, что спасти положение могло только быстрое прибытие подкреплений с фронта.

Но как получить эти подкрепления? Оставалось одно: не терять больше времени и идти навстречу эшелонам, задержавшимся где-то под Гатчиной, и поторопить их вперед к Петрограду, невзирая на все препятствия. Посовещавшись с Коноваловым и прибывшим тем временем Кишкиным, а также с несколькими лояльными офицерами штаба, я решил прорвать линию большевиков и лично встретить наступающие войска, двигавшиеся, как мы считали, в направлении Петрограда.

Для этого нужно было, во-первых, пересечь весь город на виду у всех, не привлекая внимания разбросанных по столице большевистских войск и красногвардейских патрулей. Это было труднее всего. После недолгих раздумий я решил поставить на кон все. Чтобы снять все подозрения, мы решили действовать открыто.

Я вызвал свою открытую прогулочную машину. Мой солдат-шофер, с которым я прошел всю свою фронтовую эпопею, был храбрым и преданным человеком. Один из моих адъютантов разъяснил ему задачу, за которую мы взялись. Ни секунды не колеблясь, он принял ее к исполнению. Как назло, запаса бензина не хватило на дальнюю дорогу, не было и запасных шин. Но пришлось пойти на риск нехватки бензина и отсутствия запасной шины, во избежание возможности привлечь внимание затягивая приготовления. С собой я взял помощника командира гарнизона капитана Кузьмина и одного штаб-офицера.

Не знаю, как это произошло, но известие о моем предполагаемом отъезде дошло до посольств союзников. Когда мы уже собирались уходить, прибыли представители британского и, насколько я помню, американского посольств и заявили, что посланники союзников желают, чтобы меня сопровождало авто под развевающимся американским флагом. Хотя было более чем очевидно, что американский флаг не спасет меня и моих спутников в случае нашей неудачи и, наоборот, лишь привлечет ненужное внимание при проезде через город, я принял это предложение как свидетельство заинтересованности союзников во Временном правительстве России и знак их солидарности с нами.

Пожав в последний раз руку Кишкину, взявшему на себя в мое отсутствие руководство обороной столицы, я вместе с моими спутниками вышел во двор штабного корпуса. Мы сели в мой автомобиль. Рядом стоял экипаж американского посольства. Один из моих офицеров, не уместившись в моей машине, решил ехать один, но с условием, что при проезде через город он должен держать свою машину под американским флагом на почтительном расстоянии от нашей. Наконец, мы двинулись в путь. Мы тщательно соблюдали все детали моего ежедневного путешествия по городу. Я занял свое обычное место — справа, сзади. На мне была моя обычная полувоенная форма, которая уже примелькалась горожанам и войскам. Автомобиль двигался с обычной скоростью. В самом начале Морской, возле телефонной станции мы миновали первый большевистский пост. Чуть дальше, у гостиницы «Астория» и у Мариинского дворца, стояли дополнительные патрули и отряды большевиков. Нечего и говорить, что вся улица — и пешеходы, и солдаты — сразу меня узнали. Солдаты выпрямились, как обычно. Я, как обычно, отдал честь. По всей вероятности, в тот момент, когда я прошел, ни один из них не мог объяснить себе, как он мог не только пропустить этого «контрреволюционера», этого «врага народа», но и отдать ему честь.

Благополучно миновав центр города, войдя в рабочий квартал и подъехав к Московским воротам, мы прибавили газ и, наконец, двинулись с головокружительной скоростью. Помню, как на самом выезде из города красногвардейцы, патрулировавшие дорогу, рванулись к нашей машине со всех сторон, но мы уже вырвались вперед. Они не только не попытались нас остановить, но даже не успел рассмотреть нас хорошенько.

Гатчина, 1917 год

В Гатчине мы подъехали прямо к дворцовым воротам, ведущим в комендантские покои. В безумной гонке мы промокли до костей. Узнав, к великому своему удивлению, что эшелонов с фронта в Гатчине нет и что здесь о них никто ничего не знает, мы решили идти дальше, к Луге, а если надо, то и к Пскову. Но предпринять такое долгое путешествие по мокрой осенней дороге без запасных шин и достаточного количества бензина было немыслимо. Мы решили провести полчаса в комендатуре, попить чаю и согреться, а машины тем временем отправить в гараж местного военно-автомобильного управления для приобретения необходимых запасов. Однако, как только я вошел в кабинет коменданта, его поведение показалось мне очень странным. Он старался говорить как можно громче и держался поближе к открытой двери, ведущей в соседнюю комнату, откуда за нами пристально следили какие-то солдаты. Словно отвечая на предупреждение какого-то внутреннего голоса, я вдруг приказал задержать машину и предложил своим спутникам немедленно продолжить путь, не дожидаясь чая. Только машина с американским флагом и один офицер отправились в гараж за необходимым обслуживанием.

Мы успели вовремя. Через пять минут после нашего отъезда во двор дворца въехала машина, вся украшенная красными флагами — это прибыли члены местного военно-революционного комитета чтобы арестовать меня. Выяснилось, что какие-то изменники в штабе в Петрограде сообщили в Смольный о моем отъезде в Гатчину. Из Смольного пришел приказ перехватить и арестовать меня. Нашему автомобилю, однако, удалось вырваться из города. Но офицер на втором автомобиле попал в серьезную передрягу. Больше часа он колесила по улицам Гатчины. Под градом пуль ему удалось прорвать два кордона, но на третьей удача оставила его — пуля пробила шину, а еще одна ранила водителя в руку. Офицер, бросив машину, вынужден был скрываться в близлежащем лесу.

Но на выезде из Гатчины мы считали минуты, подпрыгивая при каждом рывке машины на ухабах и больше всего трепетали за судьбу своих шин. Нет смысла подробно описывать нашу безумную охоту за неуловимыми эшелонами с фронта, которые так и не обнаружились до самого Пскова.

В город мы въехали в девять часов вечера, не имея ни малейшего представления о том, что могло здесь произойти. Мы также ничего не знали о том, что в Пскове было известно о событиях в Петрограде, и о отношении местных к этим событиям. Поэтому мы решили двигаться с большой осторожностью и вместо того, чтобы направится прямо в ставку командующего Северным фронтом генерала Черемисова, мы отправились к его генерал-квартирмейстеру Барановскому, который в бытность мою военным министром возглавлял мой кабинет. Здесь я узнал, что известия из Петрограда были обескураживающими, что в самом Пскове уже действует большевистский военно-революционный комитет, который также получил телеграфом приказ о моем аресте, подписанный лейтенантом Крыленко и матросом Дыбенко. Что еще хуже, оказалось, что сам Черемисов всячески заигрывает с ревкомом и что он не собирается принимать никаких мер для отправки войск в Петроград, считая такую экспедицию бесполезной и даже вредной.

Вскоре по моему приказу явился сам командующий. Последовал очень неприятный разговор. Генерал даже не скрывал, что не намерен связывать свою судьбу с «обреченным» правительством. Он также пытался доказать, что на фронте нет лишних войск, которые он мог бы выделить для отправки в столицу Петрограда, и заявил, что не может гарантировать мою личную безопасность в Пскове. Наконец Черемисов заявил, что отменил приказ, данный в ответ на мое требование об отправке войск, в том числе 3-го кавалерийского корпуса.

— Вы видели генерала Краснова? Он разделяет ваше мнение? — спросил я.

— Я жду генерала Краснова с минуты на минуту из Острова.

— В таком случае, генерал, направьте его ко мне немедленно.

— Слушаюсь.

Генерал ушел, сказав, что едет прямо на заседание Военно-революционного комитета, чтобы получить ясное представление о настроении войск, и что вернется ко мне с докладом. Разговор с этим умным, способным и чрезвычайно тщеславным человеком, начисто забывшим зов долга, произвел отвратительное впечатление. Значительно позже я узнал, что, оставив меня, генерал не пошел и на заседание Военно-революционного комитета. Он даже пытался по междугородней телеграфной связи уговорить командующего Западным фронтом генерала Балуева не оказывать никакой помощи правительству.

Отсутствие Черемисова казалось бесконечным. Между тем дорога была каждая минута, ибо промедление могло привести к непоправимому ущербу Петрограду. Было уже 11 вечера. Откуда мы в Пскове могли знать, что в этот самый момент Зимний дворец, где заседало Временное правительство, выдерживает последний обстрел и последние атаки большевиков? Наконец, в час ночи вернулся генерал Черемисов и заявил, что никакой помощи правительству оказать не может. И если, продолжал он, я все еще придерживаюсь своего убеждения в необходимости сопротивления, я должен немедленно ехать в Могилев, так как здесь, в Пскове, мой арест неизбежен. Упомянув Могилев, генерал Черемисов, однако, не сказал мне, что генерал Духонин, начальник штаба Ставки, дважды пытался связаться со мной и оба раза Черемисов без моего ведома ему отказывал.

— А Краснов? — спросил я.

— Он уже был здесь и вернулся в Остров.

— Но послушайте, генерал, разве я не просил вас прислать Краснова ко мне?

Насколько я помню, на это восклицание не было ответа. Его преступное уклонение от своего долга было очевидным, и я спешил расстаться с ним. Я больше не колебался. Я понимал, что должен вернуться в Петроград, хотя бы с одним полком. Обдумав положение с генералом Барановским и моими молодыми товарищами, я решил немедленно отправиться в Остров, где располагался штаб 3-го казачьего кавалерийского корпуса, и, в случае неудачи там, продолжить путь в Могилев. В ожидании своего автомобиля я прилег отдохнуть. В тишине ночи я почти слышал наступающий молниеносный бег секунд, и невыносимым было сознание того, что каждое мгновение приближает нас к пропасти.

Внезапно раздался звонок в парадную! Это был Краснов со своим начальником штаба. Он хотел видеть меня немедленно. Одним прыжком я оказался в комнате, где меня ждали два офицера. Оказалось, что, получив от генерала Черемисова подписанный якобы мною приказ об отмене уже начатого движения на Петроград, генерал Краснов почему-то усомнился в подлинности приказа и вместо того, чтобы отправиться в Остров, принялся разыскивать меня ночью.

— А я, генерал, как раз собирался ехать к вам, в Остров, надеясь на ваш корпус, чтобы невзирая на препятствия, идти на Петроград.

Было решено, что мы немедленно поедем вместе в Остров, чтобы затем двинуться в столицу в то же утро, со всеми силами, которые мы сможем собрать.

На этом месте необходимо остановить мгновенье, чтобы яснее прояснились все последовавшие за этим фатальные события. Необходимо остановиться и вспомнить прошлую историю 3-го корпуса, с которым судьбе было угодно связать мою последнюю попытку спасти страну от большевистской гибели. 3-й кавалерийский корпус был тем самым знаменитым корпусом, который вместе с «Дикой дивизией» под командованием генерала Крымова был брошен против Временного правительства генералом Корниловым 25 августа. После поражения восстания деморализованные части этого корпуса были разбросаны по всему Северному фронту. Вот почему вместо корпуса я нашел в Острове лишь несколько полков. С другой стороны, участие корпуса в корниловской авантюре серьезно испортило его боевой дух, подорвало воинскую дисциплину и посеяло недоверие к офицерству со стороны рядовых казаков. Офицеры, со своей стороны, не могли примириться с крахом корниловского предприятия и ненавидели всех его противников, в особенности меня.

Сам генерал Краснов вел себя в отношениях со мной с большой, но должной сдержанностью. Вообще он все время умалчивал о многом из того, что хотел бы сказать. Однако у меня сразу сложилось впечатление, что он готов сделать все возможное, чтобы подавить большевистский мятеж. Кроме того, не напрасно судьба дала мне возможность продолжать борьбу, подтолкнув Краснова на свою сторону. Поздно ночью мы отправились в Остров, прибыв туда на рассвете. В свою очередь был отозван приказ о прекращении движения на Петроград.

Было объявлено о наступлении на Петроград. Мы не знали тогда, что правительство, на помощь которому мы спешили, уже находится в руках большевиков и что сами министры томятся в Петропавловской крепости. Но мы могли видеть, как быстро события в Петрограде подействовали на фронт, разрушив повсюду едва восстановленную после корниловского мятежа дисциплину и порядок. Едва мы вошли в Остров, как со всех сторон стали поступать сообщения о том, что местный гарнизон решил силой воспрепятствовать выходу казаков из города. Утром, выступая на собрании гарнизонных и казачьих делегатов, по просьбе генерала Краснова, я имел возможность убедиться, что с каждым часом задержки в городе отъезд казаков из Острова становится все более проблематичным.

Наконец, около десяти часов утра, мы получили известие с вокзала, что воинские эшелоны готовы для вывоза войск. Наши автомобили двинулись на станцию под казачьим конвоем, под угрожающие крики разъяренных солдат. На станции возникли новые трудности. Под разными предлогами, с целью парализовать наше предприятие, наши поезда не пропускались. Только мое личное присутствие в войсках окончательно устранило все явные и скрытые препятствия. С большим опозданием части 3-го кавалерийского корпуса были загружены в вагоны и эшелоны двинулись в путь.

Вся «боевая сила» корпуса состояла из пяти-шести сотен казаков и нескольких орудий. Однако с этими силами и во что бы то ни стало мы решили пробиться к Петрограду, не дожидаясь подкреплений и нигде не останавливаясь.

Только к вечеру того же дня в поезде под Лугой я получил первое сообщение о взятии Зимнего дворца. Донесение было доставлено мне специальным курьером от генерала Барановского в Пскове, который, в свою очередь, получил его прямой телефонной связью с телеграфной станции в Зимнем дворце через офицера моего военного кабинета. Основанное, по-видимому, на безупречном авторитете, оно показалось нам, как это часто бывает в жизни, неправдоподобным, а сам курьер из Пскова вызвал у нас подозрение. Ибо с нами в поезде был офицер, уехавший из Петрограда утром 26 октября. По его словам, правительство в то время еще оборонялось, а сопротивление большевикам в городе нарастало. Сравнивая это свидетельство «очевидца» с докладом из Пскова, мы невольно поставили под сомнение достоверность последней, считая трагическую информацию сфабрикованной большевистским агентом с целью вызвать панику и деморализацию в рядах правительственных войск. И каким бы тяжелым, почти безнадежным ни было положение Петрограда утром 25 октября, в час нашего отъезда, нам все же казалось невероятным, чтобы в два часа ночи 26 октября большевики уже могли быть хозяевами дворца и штаба.

На рассвете 27 октября наш отряд подходил к Гатчине, которая была к этому времени уже в руках большевиков, в ведении местного военно-революционного комитета и местного Совета. Город был заполнен всеми видами большевистских войск — местной пехотой, артиллерией, кронштадтскими матросами, броневиками из Петрограда и т. д. Несмотря на подавляющее численное превосходство противника, мы решили сразу же взять город. Наши войска выгрузились и вступили в бой. Эти операции были завершены быстро и блестяще. Почти без единого выстрела и, насколько я помню, без потерь правительственные силы захватили Гатчину. «Революционные» войска разбегались во все стороны или сдавались вместе со своими винтовками, пушками, ручными гранатами и т. д. В своем поспешном отступлении они даже оставили броневик. Около четырех часов пополудни, сопровождаемый всеми моими спутниками, я снова входил в кабинет коменданта, из которого менее чем двумя днями ранее я своевременно и удачно удалился.

При подготовке последующих боевых действий я, конечно, не брал на себя руководство военно-технической стороной задачи, назначив генерала Краснова командующим всеми вооруженными силами Петроградского округа. Однако я был готов поддержать его в любой момент, когда его личный авторитет мог оказаться недостаточным.

Первой предпосылкой дальнейшего успеха было прибытие подкреплений с фронта, особенно пехоты. Из Гатчины я разослал множество телеграмм с требованием отправки войск. Со многих участков фронта я получил ответы, что войска либо уже в пути, либо собираются выступать. По нашим расчетам, основанным на официальных данных, первый эшелон пехоты должен был прибыть в Гатчину к вечеру 27 октября. Мы особенно нуждались в пехоте, так как было трудно развивать наши операции, имея в своем распоряжении только кавалерию и артиллерию. Казаки 3-го корпуса, помня о горьком опыте корниловской экспедиции, с нетерпением ждали прихода других солдат.

Несмотря на незначительность имеющихся в нашем распоряжении сил, мы решили не останавливать наступления на Петроград до прибытия подкреплений с фронта, так как были уверены, что первые эшелоны обязательно дойдут до Гатчины к вечеру 28 октября. Кроме того, нужно было в полной мере воспользоваться тем деморализующим эффектом, который произвело на большевиков наше скорое возвращение с фронта и взятие Гатчины. Следует помнить, что никто толком не знал точного количества штыков и ружей, имевшихся в нашем распоряжении.

В Петрограде и в дружеских, и во враждебных кругах сложилось впечатление, что наши силы исчисляются тысячами! Наша политика «скорости и натиска» была продиктована общим состоянием страны и, в частности, фронта. Козырной картой большевиков был мир, мир, немедленный мир! Захватив в ночь на 26 октября центральный телеграф в Петрограде и самую мощную радиостанцию России в Царском Селе, большевики немедленно начали распространять по всему фронту свои призывы к миру, поднимая утомленные войска, провоцируя их на стихийную демобилизацию, спешное возвращение домой и братания с врагом. Необходимо было уничтожить всякую связь между большевиками в Петрограде и фронтом и остановить распространение яда пропаганды по проводам и радио. Мы чувствовали, что через восемь или десять дней будет слишком поздно и всю страну захлестнут хлынувшие с фронта массы солдат. Другого выхода не было. Нужно было действовать, как бы ни был велик и безумен риск.

Между прочим, могу сказать, что легенда о том, что Временное правительство исчезло с лица земли при всеобщем равнодушии, не подтверждается фактами. Одновременно с нашим наступлением на Петроград по всей стране и на фронте вспыхнула гражданская война. Героическое восстание юнкеров в Петрограде 29 октября, уличные бои в Москве, Саратове, Харькове и других городах, бои на фронте между верными революции войсками и большевистскими частями — все это убедительно свидетельствует о том, что мы были не одиноки на нашем последнем посту.

Итак, сделав Гатчину своей базой и собрав свои силы и все возможные подкрепления, мы решили двинуться на Царское Село на рассвете 28 октября, намереваясь захватить его к полудню того же дня.

Сам генерал Краснов был полон мужества и уверенности, полагая, что ему не потребуются подкрепления до взятия Царского Села, когда начнутся непосредственные действия против Петрограда. Настроение казаков в этот день, 27 октября, было еще вполне удовлетворительным. На рассвете следующего дня казаки двинулись из Гатчины и вскоре их ряды продвигались по Царскосельскому шоссе. В то же утро мы получили наше первое пополнение: великолепно оснащенный бронепоезд с сильным артиллерийским вооружением, включая легкие скорострельные полевые орудия.

Но уже в то утро нас стало беспокоить запаздывание продвижения эшелонов с фронта. Эта задержка выглядела довольно странной и таинственной. Позже мы узнали причины этого. С одной стороны, нас саботировали различные военные авторитеты, вроде уже упомянутого Черемисова, а с другой стороны, железнодорожники и телеграфисты тормозили эшелоны, идущие в сторону Гатчины.

Часа через три после ухода наших войск я последовал за ними на автомобиле. Я нашел казаков там, где я их не ожидал. Они продвигались не с ожидаемой от них скоростью, и вскоре стало ясно, что к полудню они не достигнут Царского Села.

Строго соблюдая свое правило не вмешиваться в настоящие военные действия, я остановился на полпути между Гатчиной и Царским Селом, у Метеорологической обсерватории в Пулкове, с купола которой в бинокль было хорошо видно поле боя. Здесь я узнал, что большевики, по-видимому, организовали какое-то сопротивление под Царским Селом и что генерал Краснов после артиллерийской подготовки начал штурм.

Действительно, вскоре после прибытия в обсерваторию мы услышали короткую канонаду. Потом все стихло. Время пролетело быстро. Тишина не нарушалась. Информации от генерала Краснова не поступало. Наконец я устал ждать и выехал к месту сосредоточения правительственных войск.

Генерал Краснов сообщил, что задержка произошла из-за организации обороны Царского Села, которая была более тщательной, чем он ожидал, и из-за незначительных сил в нашем распоряжении.

Продолжая этот разговор, генерал Краснов стал относиться ко мне несколько по-новому. В конце разговора он вдруг довольно нерешительно попросил меня не оставаться на поле боя, не особенно убедительно объяснив, что мое присутствие мешает боевым действиям и мешает офицерам. Все это меня сильно озадачило. Я не мог этого понять, пока… не заметил в его окружении ряд очень знакомых фигур из Совета казачьих войск. Выяснилось, что совет направил к генералу Краснову специальную делегацию. Тогда я слишком ясно понял изменившиеся манеры и отношение генерала Краснова. Я не забыл поведения казачьих полков в Петрограде в ночь на 24 октября, помня их подозрительный нейтралитет, подстрекаемый пропагандой того же Совета казачьих войск. Появление политиков и интриганов из Совета казачьих войск уже давало о себе знать в моем отряде и не предвещало ничего хорошего. Мое подозрение усилилось, когда по возвращении в обсерваторию после беседы с генералом Красновым меня настиг Савинков.

Савинков в моем отряде как делегат Совета казачьих войск! И тогда и долгое время после это оставалось для меня загадкой. Трудно было понять, как Савинков вдруг завоевал доверие казачьей управы, до последнего остававшейся верной Корнилову. По своей настойчивой просьбе Савинков был назначен мною командующим Петроградом для защиты столицы от Корнилова и открыто клеймил Корнилова как изменника. А теперь он был представителем того самого Совета казачьих войск, который был так яростно враждебен Временному правительству вообще и мне в частности.

При появлении в маленькой комнате обсерватории этого своеобразнейшего казака я в один миг осознал всю новую обстановку в моем отряде. Я сразу понял, что появление этой «делегации» не пройдет без серьезных последствий для моего предприятия.

Время шло. Солнце было уже на западе. Мне удалось еще раз съездить в Гатчину по какому-то срочному делу, но никаких известий о «решительном наступлении» на Царское Село не было. После этого я снова вернулся к нашим войскам, планируя на этот раз непосредственно вмешаться в военные действия. Я уже не сомневался, что внезапный паралич, постигший войска, имел не военно-техническое, а чисто политическое происхождение.

Я нашел генерала Краснова и его людей уже на самой окраине города, но не заметил ни малейшего признака военных действий. Наоборот, между осажденными и осаждающими шли какие-то бесконечные разговоры о «добровольной капитуляции», сдаче оружия и т. д. Узнав обстановку, я послал генералу Краснову письменное требование немедленно развернуть активные действия против Царского Села и открыть артиллерийский огонь.

Генерал ответил, что сил у него недостаточно и что, кроме того, колебания и крайне взволнованное отношение казаков вынуждают его воздерживаться от решительных мер. Видно было, что Краснов не торопится. Я до сих пор абсолютно убежден, что при должной доброй воле командования и при отсутствии интриг мы заняли бы Царское Село утром, за двенадцать часов до его фактического занятия, т. е. до разгрома юнкеров в Петрограде.

Как мы увидим позже, эта преднамеренная задержка в Царском Селе нанесла смертельный удар всей нашей экспедиции.

Поздно вечером генерал Краснов, продолжая откладывать обстрел, сообщил мне о своем намерении отвести свои войска на некоторое расстояние, отложив взятие Царского Села до завтра. Это было слишком. Ни при каких обстоятельствах я не мог дать свое согласие на такой шаг.

Во-первых, я не видел препятствий для немедленного занятия Царского Села; во-вторых, я считал крайне опасным создавать впечатление нашей слабости и неуверенности в военных действиях. В это самое время из Петрограда прибыл армейский комиссар Ставки Станкевич, доклад которого укрепил мою решимость в моих разногласиях с генералом Красновым.

Станкевич, докладывая о положении в столице и о силах, готовых поддержать нас там, настаивал на ускорении нашего наступления на Петроград. Наконец, было решено сразу занять Царское Село. Как и следовало ожидать, около полуночи наш отряд вошел в город и без труда овладел городом. Этого можно было добиться с таким же успехом двенадцатью часами ранее.

Я вернулся в Гатчину на ночь в крайнем унынии, обуреваемый недобрыми предчувствиями. Опыт прошедшего дня показал, что командиры нашего отряда уже завязли в паутине интриг, что многие из них отложили на задний план заботу о благополучии страны. Выхода из положения я не видел, кроме как в скорейшем окружении и разоружении казачьего отряда другими войсками. Эти войска я с уверенностью надеялся найти в Гатчине и двинуть их на Царское Село. В Гатчине я нашел только телеграммы. Между тем, в наше отсутствие, положение в Гатчине резко ухудшилось, в частности, из-за последствий натиска большевистских сил на правом фланге (в направлении Ораниенбаума и Красного Села), большевистских сил состоявший в основном из флотских отрядов.

Неопределенность положения, отсутствие точных сведений, масса слухов создавали в городе крайнюю нервозность и напряжение, особенно обострившиеся к ночи. Паника грозила вспыхнуть в любой момент.

В ту же ночь 29 октября и утром следующего дня в Петрограде произошло трагическое и кровавое недоразумение. В то время в петроградском гарнизоне имелось еще достаточно сил, как в регулярных полках, так и в особых частях, готовых в первый же подходящий момент выступить против большевиков. Прибавляя к этому курсантов военных училищ, почти все из которых готовились к бою, в Петрограде оставались еще весьма значительные силы, способные нанести решающий удар в тыл большевистским войскам, противостоящим нашему отряду у Пулково. Кроме того, к этому времени были окончательно мобилизованы все воинские части соответствующих партий, особенно эсеров. Но из-за непонимания запутанной ситуации и вводящей в заблуждение деятельности агентов-провокаторов и предателей, все антибольшевистские силы в Петрограде вступили в бой слишком рано, прежде чем мы смогли оказать им какую-либо помощь или, во всяком случае, прежде чем мы смогли воспользоваться борьбой в Петрограде для наступления на большевистские войска в Пулково.

Конечно, если бы мы были должным образом информированы о событиях в столице, я бы потребовал с нашей стороны немедленных действий по поддержке. Весь ужас положения заключался не только в том, что действия наших войск в Петрограде, спровоцированные агентами-провокаторами, были преждевременным, но и в том, что мы в тот день ничего о них не знали. Лишь вечером, около четырех часов, когда все было кончено, меня вызвали к телефону у Михайловского замка и сообщили о поражении наших войск в Петрограде. Информацию сопровождала просьба о помощи.

Но что я мог сделать сейчас? Как мог Петроград подняться без связи с армией? Этот вопрос поверг меня в отчаяние и гнев.

Поздно ночью в Гатчину из Петрограда приехали друзья-политики и привезли ответ на этот страшный вопрос. Выяснилось, что, по замыслу наших сторонников, наши войска в Петрограде должны были вступить в бой в нужный момент, в полном содействии с боевыми действиями нашего отряда, наступавшего на столицу. На совещании наших руководителей в Петрограде вечером 28 октября резолюции о немедленных действиях принято не было. На активные действия решились позже, после закрытия собрания, когда большинство участников уже разъехались. В этот момент на месте встречи появилась группа сильно возбужденных военных с малодостоверной информацией о том, что большевики, узнав о намечаемой акции, было принято решение начать разоружение военно-учебных заведений на следующее утро, и по этой причине необходимо было рискнуть и начать операцию немедленно. И действительно, утро 29 октября началось с канонады, смысл и цель которой были сначала загадкой для большинства гражданских и военных руководителей антибольшевистского движения в Петрограде. Провокаторы полностью добились своей цели. Наш отряд уже не мог надеяться на какую-либо помощь из Петрограда, тогда как противостоящие нам большевистские силы были весьма воодушевлены.

Здесь я должен подчеркнуть поведение казачьих полков в Петрограде во время трагического восстания наших войск 29 октября. Хотя казаки дали мне торжественное обещание исполнить свой долг, на протяжении всего боя, как и в ночь на 26 октября, они продолжали «седлать коней». Эти казачьи полки остались верны лишь самим себе. Вопреки своему обещанию, не обращая внимания на ужасы на улицах Петрограда, когда юнкеров и их гражданских сторонников расстреливали и топили в Неве сотнями, казаки оставались «нейтральными». Старый Чайковский в сопровождении, кажется, Авксентьева обошел казармы, прося помощи у казаков. По свидетельствам участников этих событий, полковник Полковников и его соратники остались верны своей политике, позволив большевикам разгромить Временное правительство и ненавистную им демократию, чтобы впоследствии установить сильную «национальную» диктатуру.

Но вернемся в Царское Село. Весь день 29 октября был посвящен подготовке к бою, который должен был начаться на рассвете в понедельник, 30 октября. Оборонительные линии большевиков шли вдоль Пулковских высот. На их правом фланге было Красное Село, откуда они могли предпринять фланговое движение на Гатчину.

Донесения наших разведчиков показали, что перед нами стояло от 12 до 15 тысяч штыков, представляющие различные рода войск. Пулковские высоты занимали кронштадтские моряки, прекрасно обученные, как мы узнали позже, немецкими инструкторами. У нас было несколько сотен (600–700) казаков, ограниченное количество артиллерии отличного качества, бронепоезд и полк пехоты, прибывший тем временем из Луги. Немного! Правда, у нас была и куча телеграмм о приближении дополнительных эшелонов. Согласно этим телеграммам около пятидесяти воинских эшелонов со многих участков фронта, преодолевая все препятствия, пробивались к Гатчине. Но дальше медлить было нельзя. Большевистское командование лихорадочно собирало силы, готовясь в любой момент перейти в наступление.

Рано утром 30 октября начался бой под Пулково. В целом он развивался удовлетворительно. Большая часть большевистских сил, состоявшая из войск петроградского гарнизона, дезертировала со своих позиций, как только открыла огонь наша артиллерия и при малейшем натиске наших людей. Но правый фланг большевиков держался крепко. Здесь действовали кронштадтские моряки и их немецкие инструкторы. В отчете, представленном мне вечером того же дня генералом Красновым, говорилось, что матросы сражались по всем правилам немецкой тактики и что среди взятых нами в плен были люди, говорящие только по-немецки или по-русски с иностранным акцентом. Бой под Пулково завершился для нас вечером удачно, но мы не смогли закрепить этот успех путем преследования или укрепления его из-за незначительной численности в нашем распоряжении. К вечеру генерал Краснов отступил в Гатчину. Около восьми часов вечера генерал Краснов и его штаб в сопровождении утомленных войск вошли в ворота Гатчинского дворца.

С военной точки зрения этот маневр был вполне правильным и разумным. Но в напряженной политической атмосфере обстановки это отступление вызвало полную деморализацию в рядах правительственных войск. Это означало начало конца!

Прежде чем описывать эти последние тридцать шесть часов нашей агонии, вернемся к картине, которую представлял наш отряд перед Царскосельским сражением. Это яснее объяснит психологию заключительных событий в Гатчине. К сожалению, все отрицательные стороны положения в Гатчине достигли полного расцвета в Царском. С одной стороны, наша горстка казаков практически терялась в массе местного гарнизона. Повсюду — на аллеях парков, на улицах, у казарменных ворот — шли митинги, и агитаторы старались сбить с толку и обескуражить наших бойцов. Главный аргумент пропаганды состоял в сравнении моей экспедиции с экспедицией Корнилова: «Еще раз, товарищи, как и при царе, и при Корнилове, вас заставляют расстреливать рабочих и крестьян, чтобы вернуть к власти помещиков, буржуазию и генералов».

Простые казаки недолго оставались равнодушными к этой демагогической агитации и стали косо посматривать на командиров. А в то же время все без исключения командиры, от высших штабных офицеров до самого последнего унтер-офицера, забыв свой долг, предавались игре в политику. Местные непримиримые корниловцы, поддерживая приехавших из Петрограда, стали открыто работать среди офицерства, сея смуту, разжигая ненависть к Временному правительству и требуя моей головы. В атмосфере интриги отчетливо угадывались признаки измены.

Мое присутствие в нашем отряде расценивалось членами штаба как вредное для нашего «успеха» и т. д. Меньше всего на свете я хотел мешать нашему успеху, но отказаться от борьбы с большевиками я тоже не мог. Сидеть без дела в Гатчине тоже было не особенно приятно и, более того, бесполезно. Так я представлял ситуацию в Царском Селе в ночь на 30 октября. Я решил немедленно идти навстречу эшелонам, которые должны были подойти с фронта. Я надеялся также своим личным присутствием ускорить их наступление, как я это сделал в случае с казаками у Острова, и вовремя привести Краснову пехотные подкрепления. Насколько я помню, утром 30 октября я отправил Краснову записку, сообщая ему о своем отъезде из Царского Села.

Каково же было мое удивление, когда вскоре передо мной предстала делегация Совета казачьих войск во главе с Савинковым! Мне сообщили от имени всего отряда, что мой отъезд крайне нежелателен, что он может плохо сказаться на рядовых казаках и, следовательно, на ходе боя, и, наконец, так как казаки пришли сюда со мной, я должен разделить с ними их участь. В ответ я разъяснил делегатам цель моей поездки, подчеркнув, что считаю поездку возможной только потому, что вчерашнее поведение Краснова и его штаба убедило меня, что я стал здесь лишним. А если это не так, сказал я, если мой отъезд может помешать успеху боя, то я, конечно, готов остаться,

Переговоры были завершены. Я остался в Гатчине, куда, как я уже указывал, вечером вернулся весь отряд.

В самой Гатчине весть об «отступлении войск Керенского» распространилась с молниеносной быстротой задолго до возвращения казаков, посеяв панику у одних и удвоив энергию и дерзость у других. Вечером, незадолго до возвращения Краснова, ко мне из Петрограда приехала делегация Всероссийского исполнительного комитета Союза железнодорожников с наглым ультиматумом, требуя, чтобы я вступил в мирные переговоры с большевиками, угрожая в противном случае железнодорожной забастовкой, Меня призвали ответить в течение нескольких часов. Последовала бурная сцена. Измена путейцев делала наше положение трагическим, ибо железнодорожная забастовка, никак не влияя на движение большевистских вооруженных сил (уже сосредоточенных в Петрограде с их резервами, развернутыми вдоль Балтийского побережья), отрезала бы нас от всех фронтов и всех прибывающих подкреплений.

Необходимо было как можно быстрее организовать оборону Гатчины от возможных атак со стороны Красного Села и Ораниенбаума. Однако сделать это стало почти невозможно, несмотря на сосредоточение в городе огромного числа офицеров. Все они предпочитали коротать время во дворце, в штабе, обсуждая обстановку, ссорясь и критикуя все и вся. По прибытии генерала Краснова я сообщил ему об ультиматуме Союза железнодорожников. Краснов высказал мнение, что при данных обстоятельствах, возможно, было бы разумно начать переговоры о перемирии, чтобы выиграть время. Это, по его словам, несколько умиротворит казаков, начавших с возрастающим подозрением смотреть на командиров, и даст нам передышку,

Казаки начали терять всякую надежду на прибытие на помощь пехоты. Напрасно старались показать им груды телеграмм о передвижении эшелонов; напрасно мы пытались доказать им, что подкрепление действительно идет и что ждать осталось недолго. Напрасно! Казаки обращали все большее внимание на речи агитаторов, склоняясь относиться к нашим заверениям со все меньшей доверчивостью и выказывая растущее нетерпение и недоверие по отношению к офицерам.

В тот же вечер 30 октября, воспользовавшись приездом группы друзей из Петрограда, я передал им письмо на имя Н.Д.Авксентьева, Председателя Совета Республики, передавая ему, в случае «возможной необходимости» права и обязанности министра-председателя Временного правительства, предполагая также немедленное заполнение вакансий.

Едва я выполнил эту миссию, как мне сообщили, что собрание офицеров в Гатчине настойчиво желает, чтобы я назначил Савинкова начальником обороны города, что они доверяют ему и немедленно приступят к организации обороны. Я согласился и имя Савинкова в ту же ночь было использовано большевиками как новое свидетельство моей «контрреволюционности».

Лишь глубокой ночью я очутился один, с двумя моими молодыми адъютантами, лейтенантом Кованько и лейтенантом Виннером, которые остались мне верны до последнего. Теперь я мог думать о своей судьбе, которая не казалась особенно неопределенной. Один из моих адъютантов только что стал отцом. С большим трудом я уговорил его оставить меня при первой же возможности, которая представилась очень скоро. Другой, девятнадцатилетний Виннер, который поддерживал меня на протяжении всей революции, категорически отказывался поддаваться на всякие назойливости. Мы решили встретить все что нам предстоит вместе. В тот момент мы уже чувствовали, что быстро движемся к неизбежному.

Утром 31 октября я созвал военный совет. Присутствовали генерал Краснов; полковник Попов, его начальник штаба; капитан Кузьмин, помощник командующего войсками Петроградского военного округа; Савинков, Станкевич и еще один офицер. Открывая совещание, я кратко изложил политическую обстановку, как она сложилась на основании имеющихся в моем распоряжении сведений, а затем просил начальника штаба объяснить военное положение и доложить о передвижении войск. После этого я поставил перед советом вопрос о принятии или отклонении перемирия. Мнения давались в порядке старшинства, самый младший из присутствующих говорил первым. Только два мнения — Савинкова и мое — были за безоговорочный отказ от всяких переговоров.

Таким образом, отчетливо проявилось мнение большинства: как бы ни была трудна и неприятна задача, другого выхода не было — надо было выиграть время путем переговоров. Кроме того, я считал невозможным дать повод Краснову и его штабу сказать казакам: «Мы были за мир, но Керенский заставил нас воевать». Я подтвердил мнение большинства, и военный совет приступил к выработке технических условий переговоров.

Было решено, чтобы Станкевич ехал в Петроград обходным путем, чтобы известить Комитет спасения Родины и революции о моих условиях перемирия. К сожалению, я не могу вспомнить полный текст этого документа, копию которого я не сохранил. Во всяком случае, эти условия были неприемлемы для большевиков, которые после нашего отъезда из Царского Села почти не сомневались в своем окончательном успехе. Но я отчетливо помню два своих условия:

Во-первых, большевики должны были немедленно сложить оружия и дать гарантии подчиняться Временному правительству, которое в свою очередь должно было быть реорганизовано;

Во-вторых, реорганизация правительства и его программа определялась путем соглашения между действующим Временным правительством, представителями всех политических партий и Комитетом спасения Родины и революции.

Около четырех часов дня Станкевич уехал в Петроград. К этому времени генерал Краснов организовал делегацию, которая должна была отправиться в Красное Село, штаб-квартиру большевиков, для немедленного заключения перемирия в ожидании результатов миссии Станкевича. Делегация выехала в штаб большевиков только вечером. Она состояла только из казаков, так как капитан Кузьмин категорически отказался сопровождать делегацию, несмотря на настойчивость Краснова.

Перед этим, в полдень, после закрытия военного совета, Савинков пришел ко мне с бумагой в руке. Я думал, что его визит как-то связан с каким-то неотложным вопросом, касающимся обороны Гатчины. Я ошибался. В документе говорилось, что предъявителю, Борису Савинкову, было поручено Керенским, премьером и главнокомандующим, отправиться в Ставку, чтобы облегчить отправку подкреплений в Гатчину.

— Пожалуйста, подпишите эту бумагу, Александр Федорович, я хочу ехать.

— Возьмите, — ответил я, возвращая подписанное поручение. Я не стал возражать, невзирая на то, что поездка была совершенно неразумной и невзирая на то, что отказывался от весьма ответственного задания, которое взял на себя в Гатчине и к исполнению которого еще не предпринял ни одного шага. Мы оба понимали цель его отъезда, и обсуждать ее было бы бесполезно.

Мудрое предвидение Савинкова только подчеркивало ту атмосферу, которая меня окружала! Только чудом, только величайшим самоотвержением немногочисленных защитников Гатчины можно было теперь спасти положение. Но даже нависшая серьезная опасность не сплотила нас, не пробудила энергии и инициативы; напротив, она только стимулировало и отравляло распад. Для большинства главным соображением стало самосохранение. Казаки с растущим гневом смотрели на своих офицеров как на причину их грядущей гибели, в то время как офицеры, под враждебным давлением большевистской армии и своих собственных казаков, стали чаще думать, какой ценой они могли бы купить себе жизнь у большевиков в случае падения Гатчины. Из-за того, что подкреплений все еще не было, казаки искренне считали себя преданными. Офицеры не считали более нужным скрывать свою ненависть ко мне, чувствуя, что я уже не в силах защитить их от ярости толпы.

Так началась ночь 31 октября. Никаких докладов парламентеров на фронте. Никакой информации из Петрограда. Полутемные, мрачные, бесконечные коридоры старого дворца, построенного императором Павлом I, заполнены массами возбужденных, взбешенных людей. Воздух, отравленный страхом, наполнен самыми невероятными, чудовищными слухами. Повсюду шепчутся: «Если казаки добровольно сдадут Керенского, им позволят вернуться домой, на Тихий Дон». Искушение слишком велико; мысль о предательстве захватывает умы многих. Кажется, что долгая осенняя ночь никогда не кончится. Минуты кажутся часами. Крысы покидают тонущий корабль. В моих комнатах, только вчера заполненных до отказа, сегодня нет ни души. Только гробовая тишина и покой. Мы одиноки. Нас очень мало. Все эти месяцы мы держались вместе, объединенные общей судьбой. Ничто не мешает нам теперь спокойно и невозмутимо думать о предстоящем. Уже рассвело. Я уничтожил все бумаги и письма, допустить попадания которых в чужие руки я никак не мог допустить и лег на кровать и задремал с единственной мыслью: «придут ли утром эшелоны?»

Около десяти часов меня внезапно разбудили. Самый неожиданный доклад: казаки-парламентеры во главе с Дыбенко! Основным требованием матросов была безоговорочная сдача Керенского большевикам. Казаки были готовы принять это условие.

Доклад очень удивил! До самого последнего момента, несмотря на все подозрительные признаки и темные предчувствия, мы отказывались признать возможность такой гнусной измены. Но факт был неоспорим!

Оставалось одно: вступить в схватку с генералом Красновым и его штабом, выяснить, причастны ли они сами к предательству. Я немедленно послал за генералом. Он появился, очень корректный и слишком спокойный в своих манерах.

Я спросил его, знает ли он, что происходит в этот момент внизу. Я попросил его объяснить, как он посмел допустить присутствие матросов в самом дворце; почему он даже не сообщил мне об этом заранее.

Он начал слишком долго объяснять, что этот разговор с матросами не имеет особого значения; что он внимательно следил через доверенных лиц за всем, что происходило; что он даже считал эти переговоры чрезвычайно полезным для нас событием. «Пусть говорят», — возразил он. «День пройдет в разговорах и спорах, а к вечеру положение прояснится, подойдет пехота, и мы изменим тон».

Что касается моей выдачи, он заверил меня, что никогда не примет ничего подобного, сказав, что я могу быть спокоен на этот счет. Он думал, однако, что было бы полезно, если бы я лично, в сопровождении, конечно, хорошего конвоя — он предложил его предоставить — поехал бы в Петроград и попытался договориться с разными сторонами и даже с самим Смольным институтом!

— Конечно, — добавил он, — предприятие довольно рискованное, но не стоит ли рискнуть ради спасения страны?

Это была моя последняя встреча с генералом. Нервозность генерала, скрывавшаяся за внешним спокойствием, с которым он вошел в мою комнату, нетвердые глаза, странная улыбка — все это не оставляло сомнения в действительном положении. Торг за мою голову, идущий внизу, был отнюдь не так невинен, как мне его малюют! Генерал ушел.

Я открыл всю правду тем, кто был еще со мной. Что делать? Все мои отношения с казачьим отрядом теперь были разорваны самими казаками. Мне было бы вполне уместно считать себя более не связанным с теми, кто уже предал меня. Но пути к бегству не было. Я не подготовил никаких мер для моей личной безопасности. Никаких приготовлений к отъезду из Гатчины не проводилось. Нас было слишком мало для вооруженного сопротивления — меньше десяти. Побег из дворца также был невозможен. Дворцовая территория, построенная Павлом I в виде замкнутого прямоугольника, имела лишь один выход, уже занятый смешанной гвардией из казаков и матросов.

Пока мы обсуждали, как выбраться из ловушки, появился один из смотрителей дворца, предлагая помощь. Он объяснил, что ему известен секретный подземный выход, ведущий за пределы дворца, но воспользоваться этим выходом до наступления темноты невозможно. Если до этого ничего не происходило, то можно было выбраться с помощью этого потайного выхода. Я попросил своих товарищей не терять времени и спасаться один за другим, насколько это возможно.

Лично я и лейтенант Виннер решили не сдаваться предателям живыми и точка. План наш состоял в том, что, пока банда матросов и казаков будет искать нас в передних комнатах, мы сведем счеты с жизнью в задних, благо наши револьверы оставались при нас. В то время, утром 1 ноября 1917 года, это решение казалось совершенно простым, логичным и неизбежным.

Время шло. Мы ждали. Внизу торговались. Вдруг, часа в три пополудни, прибежал тот самый солдат, который утром принес нам известие о прибытии Дыбенко. Лицо его было бледно, как смерть. Сделка заключена, пояснил он. Казаки купили свою свободу и право вернуться в свои дома с оружием в руках ценой всего лишь одной человеческой головы! Для осуществления сделки, т. е. моего ареста и выдачи большевикам, вчерашние враги вполне дружелюбно избрали смешанную комиссию. Матросы и казаки готовы были в любую минуту ворваться в мои комнаты.

Какова была роль Краснова в этой сделке? В архивах Ставки есть краткий и красноречивый ответ на этот вопрос. 1 ноября генерал Духонин получил телеграмму от Краснова: «Я приказал арестовать главнокомандующего, ему удалось бежать».

Те, кто видел в это время генерала Духонина, говорят, что, получив телеграмму, он был убежден, что приказ о моем аресте отдан из-за моего намерения пойти на компромисс с большевиками.

Соглашение между казаками и матросами, казалось, окончательно урегулировало положение, не оставив мне выхода. Но случилось чудо!

В комнату входят двое мужчин, которых я никогда раньше не встречал и не знал, — солдат и матрос.

— Нельзя терять время. Наденьте это.

«Этим» оказались матросский бушлат, бескозырка и автомобильные очки. Бушлат слишком короткий для меня. Бескозырка слишком мала и постоянно спадает. Наряд для маскарада кажется нелепым и опасным. Но ничего не поделаешь. У меня всего несколько минут.

— У ворот, перед дворцом, вас ждет автомобиль.

Мы прощаемся.

Вместе — матрос и я — выходим из моих комнат через черный ход. Мимо двери проходят два матроса.

Они медленно идут по пустому коридору, занятые тихим, небрежным разговором. Прямоугольный коридор кажется бесконечным.

Наконец, мы на лестнице. Идем вниз к единственному выходу, уже занятому смешанным караулом из казаков и матросов. Малейшая ошибка, неуверенный шаг, и мы будем обнаружены, и все будет потеряно.

Но мы, кажется, вообще не думаем о такой возможности. Ноги двигаются совершенно автоматически, с идеально сбалансированной точностью, как хорошие машины. Проходим мимо охранника у входной двери как ни в чем ни бывало!

Двигаемся под аркой. Мы оглядываемся. Я, конечно, выгляжу нелепо. Опять ничего.

Проходим на возвышение перед дворцом. Все пусто. Там никого не видно! Нет автомобиля. Сначала мы не можем понять, что произошло.

Мы идем дальше.

Где? Мы не знаем. Двигаться быстрее невозможно.

— Что-то напутали, — говорит мой новый товарищ.

— Пошли назад, — отвечаю я.

Мы возвращаемся.

Мы снова под аркой. Мы оглядываемся. Сейчас за нами наблюдают.

Возвращаемся во дворец, через дверь, противоположную той, через которую мы вышли. Эта дверь ведет прямо в комнату охраны.

Мы слышим затихающий отдаленный рев. Матросы Дыбенко и казаки Краснова бегут наверх, чтобы арестовать меня.

В этот момент нас встречает тот самый друг, который сказал нам, что на выходе нас будет ждать автомобиль.

Незаметно, с видом полного безразличия, он проходит мимо нас, говоря:

— Произошло недоразумение, автомобиль ждет вас на выезде из города, у египетских ворот.

Поворачиваемся и оказываемся в третий раз под аркой.

Это уже слишком. Охранник делает шаг вперед в нашу сторону. Но вот, под аркой, стоит верный друг, офицер, помещенный туда по возможной «необходимости». Он покрыт бинтами; его лицо и тело несут шрамы войны. Он «внезапно» теряет сознание и падает прямо в объятия того, матроса или казака, — не помню, — который собирался подойти к нам.

Все взоры обращаются на потерявшего сознание офицера. Проскальзываем.

Мы шагаем по городу. Дорога длинная. Постепенно набираем скорость. Встречаем извозчика. Запрыгиваем внутрь.

— Пошел!

Издалека видим машину у египетских ворот. Кажется, что мы никогда не достигнем этого. Мы почти задыхаемся от нетерпения. Наконец мы у пункта назначения. Мы суем в руку извозчика смехотворно крупную купюру. Его глаза с удивлением смотрят на машину, летящую с бешеной скоростью.

Авто отличное. Так же как и шофер, летчик. Мы несемся по шоссе в сторону Луги с фантастической скоростью. Шофер — мастер вождения. В салоне нашлись ручные гранаты, значит в случае необходимости мы сможем защититься.

Через несколько минут после нашего побега начинается погоня.

Куда и как я сбежал — загадка для всех во дворце.

Некоторые друзья во дворце принимают самое активное участие в приготовлениях. Наш солдат, шофер, человек, абсолютно преданный мне, кажется «разъяренным» побегом. Он добровольно возглавит погоню. На моей собственной машине, которую я использовал на фронте, он следует по пути нашего побега.

Другие идут в противоположном направлении. Автомобиль моего «преследователя» полон врагов. Но это его не беспокоит. На полном ходу отличная машина «вдруг» ломается. Нас уже не обогнать.

Но мы этого не знаем. Мы ускоряемся. Но куда мы идем? Ведь не в Лугу? Мы не имеем ни малейшего представления о том, что происходило там в эти последние часы.

Рядом, в лесу, есть крестьянская усадьба. Жители — простые люди, не интересующиеся политикой, но честные.

Они знакомы с другом-моряком, с которым я сбежал из дворца, хотя он не видел их больше года. Осматриваем шоссе. Ни впереди, ни сзади не видно ни души. Мы останавливаемся. Мы оба выпрыгиваем и исчезаем в гуще леса. Автомобиль уезжает.

Издалека мы слышим прощальный звук его рожка.

Пока мы мчались в сторону Луги, с противоположной стороны к Гатчине подходили эшелоны с нашей долгожданной пехотой.

Но было слишком поздно. Первая часть так ловко задуманного гражданскими и военными «корниловцами» стратегического плана была выполнена блестяще.

Руками большевиков было свергнуто Временное правительство. Ненавистный Керенский больше не у власти.

Оставалась только задача выполнить вторую и более важную часть плана: «добить» большевиков в трехнедельный срок и установить в России «национальное» и, главное, «сильное правительство».

Эти три недели слишком затянулись.

Глава XIX

Заключение

С Гатчиной закончилась история борьбы Временного правительства с внешними и внутренними врагами России.

Естественный очаг народной воли и национального самосознания, созданный самой революцией, был окончательно уничтожен совместными усилиями безответственных экстремистов справа и слева.

В социальных, политических и международных условиях того периода, описанных в этой книге, было неизбежно, что из двух крайностей, стремящихся к диктатуре в России, победа досталась левым диктаторам.

Но захватив государственный аппарат, большевики никоим образом не стали правительством страны. Наоборот, день официальной победы ленинской реакции стал лишь первым днем длительной, жесточайшей и чрезвычайно кровавой вооруженной борьбы большевиков за власть над русским народом и Российским государством, которая продолжается и по сей день.

Переход верховной власти над страной в руки Временного правительства в феврале 1917 г., на фоне внезапного взрыва анархии в первые дни революции, означал предотвращение гражданской войны. Насильственный захват государственного аппарата большевиками в октябре открыл для России период гражданской войны и терроризма, период, который еще не нашел своего завершения.

«Необходимо превратить внешнюю войну народов во внутреннюю войну классов», — писал Ленин в 1915 г. В октябре 1917 г. этот продукт безумного бреда стал для России действительностью.

Повторяю, нет ничего более смешного, чем широко распространенное за границей мнение, что большевики захватили власть в России без серьезного сопротивления со стороны «пассивной» нации. В действительности не было в России значительного города, где бы осенью 1917 г. не шли уличные бои. Летом 1918 г. демократические силы России создали в Поволжье правительство и армию для защиты свободных республиканских порядков. Постоянное и упорное сопротивление крестьянства не раз провоцировало открытые восстания.

Борьба организованных сил демократии закончилась полным провалом под давлением сторонников диктатуры справа и слева. Центробежные политические силы русской демократии были временно стерты со сцены истории, а представители двух диктатур — красной и белой (Колчак, Деникин, Врангель) — боролись за господство на полях сражений гражданской войны.

Это обычная неспособность людей понять события, происходящие до них, или понять причинно-следственную связь этих событий. Именно благодаря этому большевики сумели обмануть общественное мнение за границей, убедив его в том, что гражданская война и господство террора были навязаны им белыми генералами и другими «буржуазными контрреволюционерами».

Я всегда был непримиримым противником деятельности так называемых белых диктаторов. Я был и остаюсь противником блокады России и иностранного военного вмешательства в ее борьбу с большевиками. Тем не менее нельзя забывать, что все зло, причиненное России наследниками генерала Корнилова и иностранной интервенцией, было лишь неизбежным следствием непростительного преступления, совершенного Лениным: насильственного государственного переворота, совершенного от имени диктатуры меньшинства накануне созыва Учредительного собрания.

Даже после своего реакционного государственного переворота 25 октября большевики еще имели возможность погасить разгорающееся пламя гражданской войны и остановить разрушение и распад России. Это они могли бы сделать, подчинившись авторитету Учредительного собрания.

При Временном правительстве большевики считались самыми преданными сторонниками демократии. «Скорейший созыв Учредительного собрания» было одним из их самых настойчивых требований. Одно из главных обвинений, ежедневно выдвигаемых Лениным и его сторонниками против Временного правительства, заключалось в том, что мы стремились необоснованно отсрочить созыв Учредительного собрания. Но весь этот демократический энтузиазм Ленина и его помощников был демагогической игрой на чувствах народа, верившего в Учредительное собрание и желавшего его созыва.

На самом деле, как довольно прямолинейно заявил сам Ленин на заседании ЦК большевистской партии 10 октября 1917 года, большевики прекрасно знали, что Учредительное собрание будет против них. Именно по этой причине за две недели до начала предвыборной кампании, большевики осуществили свой реакционный государственный переворот, призванный помешать успеху России в ее переговорах с Австрией после призывов Вены к сепаратному миру. Сепаратный мир с Австрией, за которым вскоре последовал мир с Болгарией и Турцией и изоляция Германии, означали бы конец войны, торжество Временного правительства, победу демократии и конец всех усилий по установлению диктатуры.

Переворот 25 октября решил судьбу Учредительного собрания. Но этого вначале не понимали ни народ, ни даже вожди демократических антибольшевистских партий. Они не могли себе представить возможности большевистского нападения на суверенную волю народа, выраженную Учредительным собранием.

Однако сами большевики сначала надеялись, что со свержением «буржуазного» Временного правительства и с сосредоточением аппарата власти в их руках, они получат большинство на выборах. Эти надежды, конечно, провалились.

Крестьянское большинство первого российского Учредительного собрания во главе с партией эсеров не изменило принципам демократии и основным традициям освободительного движения. Оно отказался одобрить государственный переворот 25 октября.

В первый же день работы (23 декабря 1917 г.) Учредительное собрание было разогнано штыками пьяных большевистских матросов. По телефону из Смольного Ленин потребовал расстрела избранных представителей народа, но это требование запоздало.

Утром в день созыва Учредительного собрания мирная многотысячная демонстрация его безоружных сторонников была разогнана винтовками латышских стрелков, введенных в Петроград для защиты большевиков от народа. В тот же день А.И. Шингарев и Ф. Ф. Кокошкин, бывшие члены Временного правительства и законно избранные члены Учредительного собрания, были зверски убиты в своих кроватях в больнице своими большевистскими охранниками.

Защищая свою реакционную политику перед рабочими Запада, большевики оправдывают свой разгон Учредительного собрания тем, что оно состояло из «классовых врагов рабочих и крестьян». Это, конечно, явная ложь. Даже если принять для рассуждения демагогическую и глубоко ошибочную точку зрения, согласно которой каждый несоциалист является «классовым врагом» рабочих и крестьян, число таких врагов в Учредительном собрании не превышает пятнадцати[20]. И даже те не были допущены в Учредительное собрание большевиками. Таким образом, разогнанное большевиками Собрание состояло исключительно из представителей демократических и социалистических партий.

Прошло десять лет после падения Временного правительства и насильственного роспуска Учредительного собрания, созданного этим правительством, но цели большевистской диктатуры остаются как никогда несовместимыми с коренными жизненными интересами России.

Ленинизм представляет собой наиболее полную политическую, социальную и экономическую реакцию, невиданную в истории Европы. И, как всякая реакция, диктатура Политбюро ЦК большевистской партии совершенно не способна к постепенной, эволюционной и мирной перестройке своего содержания.

Правда, Россия за десять лет вернулась от полного экономического паралича периода интегрального ленинизма (1918–1920), стыдливо именуемого большевиками «военным коммунизмом», через «нэповщину» к чисто капиталистическим формам[21]. Но этот капитализм представляет собой самый отсталый, примитивный, скупой и малопроизводительный строй, основанный на жесточайшей эксплуатации рабочих и крестьян.

Опыт большевистской реакции еще раз доказал, что никакой социальный и политический прогресс невозможен без признания и утверждения прав личности на полную свободу мысли, совести и слова.

Социальное благосостояние, народное просвещение, внутренний порядок и международная безопасность не будут обеспечены русскому народу до тех пор, пока большевики продолжают удерживать Россию в тисках своей партийной диктатуры. Ибо никакой общественный строй, способный гарантировать людям блага труда и свободы, невозможен в стране, народ которой лишен основных прав человека и гражданских свобод, экономической инициативы и защиты закона, основанной и управляемой по принципу равенства. Там, где «партийная целесообразность» определяет общественные и национальные интересы, не может быть ни цивилизации, ни настоящего прогресса.

Сегодня, после десяти лет большевистского господства, Россия стоит в начальной точке круга ленинизма: терроризм и тяжелый экономический кризис. Таковы результаты острых, противоестественных, искусственных экономических и политических причин, коллективно выразившихся в характере и содержании диктатуры, которая душит самостоятельную, творческую жизнь и деятельность людей.

В освободительной борьбе Россия неизбежно должна вернуться на путь народного, национального, демократического строительства, на путь, на который русский народ встал — нерешительно и неуверенным шагом — в феврале 1917 года!

Нью-Йорк, 1927

Примечания

1

Военный министр при царском режиме, осужден судом за государственную измену во время войны.

2

В состав Временного правительства вошли: председатель Совета Министров и министр внутренних дел князь Г.Е. Львов, ветеран земства; Министр иностранных дел П.Н. Милюков, лидер Конституционно-демократической (либеральной) партии; военный и морской министр А.И. Гучков, член Думы, лидер октябристской (консервативной) партии, представитель московского купечества; министр финансов М.И. Терещенко, беспартийный, один из богатейших людей России, видный меценат, товарищ председателя Всероссийского военно-промышленного комитета; министр земледелия А.И. Шингарев, к.-д., земский работник, видный член IV Думы, ближайший соратник Павла Николаевича Милюкова; Министр просвещения, профессор А. И. Мануйлов, к.-д. известный московский реформатор и руководитель университета; министр торговли и промышленности А. И. Коновалов, прогрессист, видный общественный деятель, член IV Думы, товарищ председателя Всероссийского военно-промышленного комитета, один из крупнейших промышленников и торговых деятелей Москвы; министр путей сообщения Н.Некрасов, депутат IV Думы, лидер левого крыла к.-д. партии; обер-прокурор Святейшего Синода В. Львов, умеренный консерватор, крупный землевладелец, член IV Думы; государственный контролер, Годнев, октябрист, опытный общественный деятель Поволжья; вице-премьер и министр юстиции А.Ф. Керенский.

3

Именно в эти трудные весенние дни было положено начало той компактной группе внутри Временного правительства, которая продолжала существовать до самого корниловского мятежа в августе и которая получила название «Триумвират» (Терещенко-Некрасов-Керенский). В марте-апреле нас было пятеро — помимо перечисленных лиц с нами были князь Львов и Коновалов.

4

В эти дни в составе кабинета была образована особая комиссия для предварительного рассмотрения всех внутренних и внешних вопросов, касающихся ведения войны. В комиссии названы князь Львов, Милюков, Терещенко, Некрасов и я.

5

Вечером была стрельба под окнами Министерства юстиции, где у меня были в гостях несколько членов французской социалистической делегации, приехавшей в Россию призывать русских рабочих к продолжению войны до победного конца. Особенно патриотичным, часто со слезами на глазах, был Марсель Кашен, ставший впоследствии лидером французской коммунистической партии. В моем кабинете ему, похоже, не нравились слишком близкие выстрелы революционного пролетариата. — А.К.

6

В тексте книги пропущен действительный пункт 4 приказа, гласящий: «4) Приказы военной комиссии Государственной думы следует исполнять, за исключением тех случаев, когда они противоречат приказам и постановлениям Совета рабочих и солдатских депутатов.» — Прим. ред.

7

В оригинале ошибочно упоминается 11-я армия. — Прим. ред.

8

В оригинале ошибочно упоминается 7-я армия. — Прим. ред.

9

В конце октября, накануне большевистского переворота, Ленин повторил в «Правде» свое заявление от 4 апреля.

10

За недостатком места я исключил из этой книги рассказ о сепаратистском движении на Украине и борьбе с ним Временного правительства, а также общий вопрос о национальных меньшинствах и другие основные проблемы Революции, как они появились в 1917 году. — А.К.

11

«Товарищ» — одно из изданий, выпускаемых немецким командованием на Русском фронте для распространения в русских окопах. Оно печаталось в Вильно, оккупированном немцами в 1915 г.

12

Верно и обратное: некоторые части левой, социалистической печати, требуя драконовских полицейских репрессий против «контрреволюционеров» справа, выражали горькое негодование по поводу «беспредела» правительства в отношении большевиков. В результате представилась любопытная картина: Временное правительство оказалось под «давлением» одновременно обоих крайних флангов. — А.К.

13

Левый фланг был занят большевиками и крайними элементами меньшевиков и эсеров. Центр состоял из меньшевистских социал-демократов, трудовиков, народников-социалистов, за которыми стояла кооперация, большинство городских дум, избранных на основе всеобщего голосования, фронтовые и армейские комитеты и т. д.

14

граф Бенкендорф; Нарышкина, фрейлина; Князь Долгорукий, доктор Боткин, граф Бухевден, Шнайдер и др.

15

восстание, мятеж против правительства, как правило военный. — Прим. ред.

16

Вообще можно сказать, что все развитие летней кампании 1917 г. шло бы иначе, если бы имело место сотрудничество союзников (Англии, Франции и России). Например, наступление Нивеля было бы, по всей вероятности, успешным, если бы оно было приурочено к нашему и если бы английское командование поддержало нас. — А.К.

17

В оригинале ошибочно упоминается 13-я армия. — Прим. ред.

18

Это была сознательная выдумка заговорщиков, ибо большевики, загнанные в подполье, не могли и не планировали в то время никакого восстания. — А.К.

19

Деникин, Воспоминания, стр. 210.

20

Учредительное собрание на две трети состояло из эсеров. Меньшевиков было меньше десятка, кадетов меньше пятнадцати. Таким образом, большевики контролировали менее одной трети членов.

21

«НЭП» — новая экономическая политика — была провозглашена Лениным весной 1921 г., после знаменитого восстания кронштадтских матросов, ряда крестьянских восстаний и страшного голода того года, такого голода, какой Россия не видывала с 1613 г. «НЭП» восстановил внутреннюю экономическую свободу в деревнях и свободу торговли в городах — А.К.

Content

Александр Керенский
Катастрофа. История Русской Революции из первых рук

Предисловие автора

Глава I Четыре дня, покончившие с российской монархией

Глава II Перед крушением

Глава III В составе Временного правительства

Глава IV Правительственный кризис

Глава V Восстановление фронта

Глава VI Разложение армии

Глава VII Гучков

Глава VIII Первые поездки на фронт

Глава IX Наступление неизбежно

Глава X Битва

Глава XI Национальная победа

Глава XII Бывший царь и его семья

Глава XIII Московское совещание

Глава XIV Заговор справа

Глава XV Лавр Корнилов

Глава XVI Заговорщики переходят в наступление

Глава XVII Движение против Временного правительства

Глава XVIII Гатчина

Глава XIX Заключение

Примечания