Клэр Чемберс

Простые радости

Посвящается Питеру

Clare Chambers

Small Pleasures

© Clare Chambers, 2021 All rights reserved

© Е. Гершензон, перевод на русский язык, 2022

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2022

© ООО “Издательство АСТ”, 2022

Издательство CORPUS ®

Авария на железной дороге

В ЧАС ПИК ПОЕЗДА СТОЛКНУЛИСЬ В ТУМАНЕ – МНОГО ПОГИБШИХ

Вечером 4 декабря, в предместье Лондона, когда одна часть населения возвращалась домой со службы, а другая отправилась за подарками к Рождеству, разыгралась трагедия: два поезда столкнулись в густом тумане под Нанхедской эстакадой. Поезд на Хейс с вокзала Чаринг-Кросс и локомотив в 4.56 с Кэннон-стрит до Рамсгейта выбились из графика из-за неблагоприятной погоды. Вагоны были переполнены, многие пассажиры ехали стоя.

В 6.20 поезд на Хейс остановился на семафоре у Сент-Джонса, и тут же в его последний вагон врезался локомотив. Это привело к катастрофе, жертвами которой стало более восьмидесяти человек; и еще двести получили ранения.

Локомотив завалился набок и врезался в стальную опору эстакады, в результате чего часть моста обрушилась и придавила два вагона. Тем временем с Холборнского виадука к рухнувшему участку моста приближался третий поезд, однако машинисту удалось резко затормозить и предотвратить еще одно крушение. Вагоны сошли с рельсов, но никто не пострадал.

Спасательные работы с участием пожарных, полиции, сотрудников железной дороги, врачей и медсестер затрудняли туман и темнота. Ситуацию усугубляло и то, что мост в любую минуту мог рухнуть прямо на спасателей и запертых в вагонах пассажиров.

Но всю эту долгую тревожную ночь к месту аварии прибывали все новые и новые волонтеры, а многие местные жители распахнули двери своих домов, чтобы помочь пострадавшим. Одиннадцать машин скорой помощи развозили раненых по окрестным больницам.

Новость о происшествии распространялась стремительно, местные телефонные линии были перегружены звонками взволнованных родственников. Сотни пассажиров всю ночь не могли выехать из Лондона, поскольку движение в направлении Кента было полностью перекрыто.

Многие погибшие и раненые были жителями Клок-Хауса и Бекенхэма. Именно на этих станциях выход на платформу расположен ближе к задним вагонам, на которые пришлась основная сила удара при столкновении.

Администрация Южного района немедленно приступила к расследованию причин катастрофы.

“Эхо Северного Кента”, пятница, 6 декабря 1957 года

1

Июнь 1957 года

Заметка, с которой все началось, была даже не на первой странице, а на пятой, зажатая между рекламой Школы танцев Патришии Брикси и отчетом о ежегодном собрании либералов Северного Крофтона. Речь в ней шла о недавнем исследовании партеногенеза у морских ежей, лягушек и кроликов, и автор делал вывод, что, вероятно, и у людей размножение может происходить подобным образом. Большинство читателей “Эха Северного Кента” пропустили бы эту неприметную статейку, если бы не мелодраматический заголовок: “Для продолжения рода мужчины больше не нужны!”.

В результате сумка почтальона непривычно раздулась от писем негодующих читателей, причем не только мужчин. В частности, миссис Берил Диплок из Сент-Пол-Крей заклеймила высказанные в статье соображения как опасные и нехристианские. Многие читательницы подчеркивали, что такое предположение непременно даст и без того ненадежным особям мужского пола предлог уклоняться от их прямых обязанностей.

Но одно письмо стояло особняком. Оно было от некой миссис Гретхен Тилбери с Бердетт-роуд, 7, Сидкап и содержало буквально следующее:

Уважаемый редактор!

Меня заинтересовала ваша заметка “Для продолжения рода мужчины больше не нужны!”, опубликованная на прошлой неделе. Я всегда считала, что моя собственная дочь (сейчас ей десять лет) родилась без какого-либо участия мужчины. Если вы хотите узнать больше, можете написать мне по вышеуказанному адресу.

Очередное редакционное совещание – обычно унылое мероприятие, на котором распределяют задания на неделю, планируют следующий выпуск и разбирают ошибки и промахи предыдущего, – прошло необычайно оживленно.

Джин Суинни, редактор отдела, ведущая рубрик, а заодно исполнительница мелких поручений и единственная женщина за столом, взглянула на письмо, которое ее коллеги передавали из рук в руки. Наклонный почерк и странные континентальные петельки напомнили ей о ее школьной учительнице французского. Она так же перечеркивала семерку, а тринадцатилетняя Джин считала это верхом изысканности и даже пыталась копировать, но ее мать положила конец опасной вольности. Реши Джин писать кровью, она едва ли возмутилась бы сильнее: в глазах миссис Суинни все иностранцы были немцами и людьми без стыда и совести.

При мысли о матери Джин вспомнила, что по дороге домой надо забрать ее туфли из ремонта. Для нее оставалось загадкой, зачем человеку, так редко выходящему из дома, столько пар обуви. Еще требовалось купить сигареты, масло мяты перечной, а также почки и шпик, на случай, если ей будет не лень испечь на ужин пирог. Иначе опять “яичница на скорую руку”, вечный запасной вариант.

– Кто-нибудь желает поехать взять интервью у Богородицы Сидкапской? – спросил Ларри, редактор отдела новостей.

Дружно скрипнули стулья – желающих не нашлось.

– Не мое это, – сказал Билл, редактор отдела спорта и развлечений.

Джин медленно протянула руку к письму. Она знала, что рано или поздно оно попадет к ней.

– Отличная мысль, – сказал Ларри, пуская дым через стол. – В конце концов, это женская тема.

– Стоит ли поощрять чокнутых? – усомнился Билл.

– Может, она и не чокнутая, – мягко возразил редактор Рой Дрейк.

Джин улыбнулась, вспомнив, как она его боялась, когда молоденькой девушкой только пришла в газету, какой трепет ее охватывал, когда он вызывал ее к себе в кабинет. Но вскоре ей стало ясно: он вовсе не из тех, кому нравится держать в страхе подчиненных. Отец четырех дочерей, он и к остальным женщинам относился с теплотой. И потом, трудновато трепетать перед человеком, который носит такие мятые костюмы.

– Как же не чокнутая? – не унимался Билл. – Ты что, веришь в непорочное зачатие?

– Нет, но любопытно узнать, почему миссис Тилбери верит.

– Письмо она хорошее написала, – сказал Ларри. – Немногословное.

– Это потому, что она иностранка, – заметила Джин.

Все посмотрели на нее.

– Ни одна англичанка так буквы не пишет. И потом это имя – “Гретхен”.

– Понятно, что тут нужна деликатность, – сказал Рой. – Значит, интервью брать тебе, Джин.

Сидящие вокруг стола закивали. Никто не собирался с ней конкурировать.

– В любом случае, первым делом поезжай знакомиться. Ты наверняка сразу разберешься, шарлатанка она или нет.

– Пять минут с ней наедине – и я скажу вам, девственница она или нет, – сказал Ларри, и все засмеялись.

Он откинулся на спинку стула – локти расставлены, пальцы сцеплены за головой, под рубашкой отчетливо проступили очертания майки.

– Она же не пишет, что так и осталась девственницей, – высказался Билл. – Это было десять лет назад. С тех пор могла и повидать кое-что.

– Не сомневаюсь, что Джин справится и без вашего экспертного мнения, – сказал Рой, не одобрявший таких разговоров.

Джин чувствовала, что без него беседа быстро приняла бы грубоватый оборот. Забавно, что в присутствии Роя все следили за языком, чтобы не оскорбить его пуританских чувств. При этом к Джин они относились как к “своему парню”. И обычно это ей льстило. Но иногда она замечала, что с женщинами помоложе и покрасивее они обращаются иначе – и эта неуклюжая смесь галантности и заигрывания по отношению к другим приводила ее в уныние.

Остаток рабочего дня Джин сочиняла колонку “Хозяйкины хитрости” и “Свадебные зарисовки” – обзор бракосочетаний прошлой недели.

После приема в общинном центре Сент-Пол-Крей мистер и миссис Плорниш отправились в свадебное путешествие на Сент-Леонард, невеста в бирюзовом пальто и с черными аксессуарами…

Колонка про домашнее хозяйство была легче легкого, потому что все советы поставляли преданные читатели. На первых порах Джин проверяла некоторые из них на практике до публикации. Теперь же ей нравилось отбирать самые несуразные.

Покончив с колонкой и обзором, она написала короткое письмо Гретхен Тилбери, спросила разрешения приехать поговорить с ней и ее дочерью. Поскольку номер телефона не указан, нужно было договариваться письменно. В пять Джин накрыла чехлом пишущую машинку, занесла письмо в отдел корреспонденции и вышла из редакции.

Ее велосипед, прочное сооружение с массивной рамой, доставшееся ей, как и почти все ее имущество, по наследству от многих поколений семейства Суинни, стоял у ограды. А прямо на пути к нему сплелись в тесном объятии машинистка и парень из типографии. Джин знала девушку в лицо, но не по имени; журналисты нечасто имели дело с сотрудниками других отделов.

Чтобы пробраться к велосипеду, ей пришлось обходить эту парочку, и чувствовала она себя при этом очень глупо; в конце концов они заметили ее и, хихикая и извиняясь, подвинулись. В том, насколько они были поглощены друг другом, было что-то обидное, и Джин пришлось напомнить себе, что к ней это не имеет отношения – просто универсальный симптом любовного недуга. А те, кто им поражен, заслуживают не осуждения, а жалости.

Джин вытащила из кармана шелковый платок и туго завязала его под подбородком, чтобы волосы не лезли в лицо во время езды. Потом втиснула сумку в корзинку на руле, вывезла велосипед к бордюру и, отточенным движением расправив под собой юбку, вскинула себя в седло.

Дорога от здания газеты в Петтс-Вуде до дома в Хейсе занимала всего десять минут, и даже в это время машин почти не было. Солнце стояло высоко в небе; впереди еще несколько часов дневного света. После того как она побудет с матерью, может, останется еще время заняться садом: выползшая из-под соседского забора и угрожающая рядам фасоли сныть требовала неусыпной бдительности.

Копаться в грядках летним вечером – сама мысль об этом приносила бесконечное умиротворение. Лужайки – передняя и задняя – подождут до выходных. Это и без того тяжелая работа, а тут еще придется заодно стричь соседскую траву. Так бывает: сначала – порыв великодушия, а потом одолжение превращается в обязанность, которую одна сторона выполняет все менее охотно, а другая принимает все менее благодарно.

Джин затормозила возле цепочки магазинов, которая тянулась, изгибаясь вниз по холму от станции. Стейк и почки – слишком долго, но мысль о неизбежной яичнице на ужин подействовала на нее угнетающе, и она купила в мясной лавке телячьей печенки. Можно приготовить ее с молодой картошкой и зеленой фасолью с огорода. С остальными пунктами списка тянуть не стоило – в половине шестого все закроется, а она хорошо себе представляла и реакцию матери, если та останется без туфель и лекарств, и собственные мучения, если кончатся сигареты.

Когда она наконец добралась до дома – скромной одноквартирной постройки 30-х годов, повернутой задом к парку, – радостное настроение испарилось. Укладывая в клетчатую хозяйственную сумку печенку в вощеной бумаге, она умудрилась два раза капнуть кровью на свою серую шерстяную юбку – и ужасно на себя злилась. Юбка совсем недавно побывала в чистке, и Джин по собственному опыту знала, что пятна крови – самые стойкие.

– Джин, это ты? – Голос матери, тревожный, полный упрека, плыл вниз по лестнице в ответ на скрежет ее ключа в замке – как всегда.

– Да, мама, кто же еще, – ответила Джин, как отвечала всегда – чуть более или менее раздраженно, в зависимости от того, как прошел ее день.

Мать появилась на площадке и помахала голубым конвертом.

– Пришло письмо от Дорри, – сказала она. – Хочешь прочитать?

– Может, попозже, – ответила Джин, снимая платок и освобождаясь от разнообразных пакетов.

Ее младшая сестра Дорри была замужем за кофейным плантатором и жила в Кении; для Джин это было все равно, что на Венере – такой далекой и непредставимой казалась эта новая жизнь. У Дорри были и слуга, и кухарка, и садовник, и ночной сторож – для защиты от злоумышленников, и ружье под кроватью – для защиты от ночного сторожа. В детстве сестры были очень близки, и сначала Джин безумно по ней скучала, но по прошествии стольких лет свыклась с тем, что не видит ни ее, ни ее детей. А мать так и не смогла.

– Есть что-нибудь вкусненькое на ужин?

Завидев бумажный пакет с туфлями, мать, морщась, начала медленно спускаться по лестнице.

– Печенка, – сказала Джин.

– О, отлично. Умираю с голоду. Я весь день ничего не ела.

– Да почему же? В кладовке полно продуктов.

Почувствовав отпор, мать немного пошла на попятный.

– Я очень поздно проснулась. Вместо обеда съела овсянку.

– То есть что-то ты все-таки ела.

– Да разве это еда?

На это Джин отвечать не стала, а отнесла покупки в кухню и выгрузила их на стол. Комната выходила на запад, и заходящее солнце наполнило ее теплым ярким светом. Муха жужжала и билась об оконную раму, пока Джин не выпустила ее наружу, попутно заметив пятнышки на стекле. Еще одно дело на выходные. По четвергам с утра приходила уборщица, но, по мнению Джин, за отведенное ей время она очень мало что успевала, если не считать сплетен с матерью. Впрочем, это тоже в некотором роде работа, и Джин заплатить за нее пять шиллингов было не жалко. Разве что чуть-чуть.

Пока мать примеряла вернувшиеся из починки туфли, Джин сняла юбку, встала у раковины в блузке и комбинации и внимательно изучила пятна засохшей крови. В занавешенном шкафчике отыскала коробку с тряпками – бренными останками погубленных предметов одежды – и при помощи отрезанного рукава некогда любимой хлопчатобумажной ночной рубашки принялась смачивать растворителем.

– Что это ты делаешь? – спросила мать, заглядывая ей через плечо.

– Кровью испачкала, – ответила Джин, хмурясь, когда ржавое пятно стало растворяться и расплываться. – Не моей. Это от печенки.

– Ну и неряха, – сказала мать и вытянула сухую лодыжку, чтобы полюбоваться туфлей – бежевой кожаной лодочкой на среднем каблуке.

– Вряд ли придется когда-нибудь их носить, – вздохнула она. – Но все же.

Пятно слегка поблекло, но увеличилось в размерах и по-прежнему было заметно на серой ткани.

– Вот черт, – сказала Джин. – Такая была подходящая юбка для велосипеда.

Она пошла наверх переодеться и взяла юбку с собой. Носить ее нельзя, но приговорить юбку к ящику с тряпками было выше ее сил. Пока что Джин сложила ее и убрала вниз платяного шкафа, как будто в один прекрасный день может обнаружиться какой-нибудь альтернативный способ использования непригодных к ношению юбок.

После ужина – печенки с луком, приготовленной Джин, и пудинга из консервированных груш со сгущенным молоком – Джин занялась поливом и прополкой, а мать уселась в шезлонг с библиотечной книжкой, которую она не то чтобы читала, а скорее держала в руках. Джин давно заметила, что мать никогда, даже в хорошую погоду, не сидит на улице одна – только за компанию. Из парка были слышны веселые крики детей, с улицы то и дело раздавался собачий лай вслед случайному прохожему, изредка с урчанием проезжала машина. Вместе с сумерками наступит тишина.

Женщины перебрались в гостиную, задернули шторы и зажгли лампы; сквозь их коричневые абажуры пробивался скупой желтоватый свет. Они сыграли за карточным столиком два кона в кункен, а потом Джин стала бесцельно перебирать содержимое корзины с вещами для починки. В последние несколько недель она совершенно забросила эту корзину, разве что иногда пополняла. Мать тем временем достала свой кожаный несессер для письменных принадлежностей, чтобы написать ответ дочери. Готовясь к этой задаче, она зачитала письмо Дорри вслух – очевидно, специально для Джин, поскольку мать была уже прекрасно знакома с его содержанием. То же самое она проделывала с газетными и журнальными статьями, когда тишина воскресных вечеров начинала ее раздражать.

Дорогая мама!

Спасибо за письмо. Похоже, у вас в Хейсе тишь да гладь. Хотела бы я так же написать и о нас – ан нет, все время что-то происходит. Кеннет сейчас живет на ферме – наконец-то появился новый управляющий, но его надо “объездить”. Будем надеяться, что он продержится дольше предыдущего, которого мы теперь между нами называем не иначе как “Вернон Неверный”. (На этом месте миссис Суинни хихикнула.)

Я записалась в клуб Китале, и пока Кеннет в отъезде, это мой второй дом. Можешь себе представить, что за “фрукты” там порой попадаются. В пятницу я сходила на “Настоящую комедию” в постановке Театрального общества Китале. Пру Калдервел – признанная королева здешнего общества – была чудо как хороша в роли Лиз Ессендайн. Остальные актеры – как деревянные. Уровень такой, что я подумала: может, и мне стоит пройти прослушивание для следующей постановки!

У нас теперь щенок эльзасской овчарки, черный, по кличке Ндофу. Мы все от него без ума. Предполагается, что я его выдрессирую и он будет меня охранять, когда я здесь одна, но он такой добродушный, любому, кто его погладит, сразу подставляет пузо.

Через несколько недель дети приедут домой на каникулы, а пока я пользуюсь свободой, чтобы побольше заниматься теннисом. Беру уроки, а завтра у нас турнир смешанных пар. Со мной в паре дядька по имени Стэнли Харрис, ему под шестьдесят, но он так и не научился проигрывать и все время бросается на мою половину корта с воплем “Мой! Мой!”, так что мне ничего делать особенно и не придется.

Пора бежать на почту. Будь здорова. Очень люблю тебя и Джин.

Дорри

– Она написала превосходное письмо, – сказала мать Джин.

– Потому что жизнь у нее такая превосходная, – парировала Джин.

От этих беззаботных сводок новостей ей всегда становилось немного горько. Теплые воспоминания о том, как близки они были в детстве, теперь омрачены обидой, что их судьбы сложились так по-разному.

В полдевятого мать с усилием встала со стула.

– Пожалуй, приму ванну. – Она произнесла это так, будто мысль только что пришла ей в голову.

Хотя Джин иногда посещали сомнения насчет заведенных в доме порядков и она догадывалась, что другие люди живут по-другому, свободнее, ритуал материнских омовений перед сном она с удовольствием поддерживала. Два раза в неделю, по вторникам и пятницам, с полдевятого до девяти Джин была в доме хозяйкой и могла делать все, что ни пожелает. Могла слушать радио без комментариев, есть на кухне стоя, читать в полной тишине или, если ей в голову взбредет, носиться по дому голой.

Из всех доступных ей вольностей больше всего она любила расстегнуть пояс для чулок, вытянуться во весь рост на кушетке с пепельницей на животе и выкурить две сигареты подряд. Вообще-то ничто не мешало сделать это и при матери – то, что она ложится посреди дня, вызвало бы вопрос о ее самочувствии, не более, – но в компании от этого было гораздо меньше радости. Летом она практиковала такой вариант: босиком выходила в сад и выкуривала свои сигареты, лежа в прохладной траве.

Но в этот вечер, стоило ей стянуть несвежие чулки и запихнуть их в туфли, как в задней гостиной что-то ужасно загрохотало, будто с камина разом осыпались все изразцы. Расследование показало, что в каминную трубу провалился дрозд, что привело к обвалу сажи и трухи. Оглушенная птица несколько мгновений лежала на пустой решетке, а при приближении Джин заметалась и забилась о прутья. Джин отпрянула, сердце заколотилось. Ни спасти, ни прикончить раненую птицу ей было бы совершенно не по силам. Потом она разглядела, что это – молодой голубь, черный от сажи и, возможно, не столько раненый, сколько перепуганный. Он выкарабкался из решетки и, хлопая крыльями, стал понемногу перемещаться по комнате, угрожая безделушкам и оставляя на обоях темные полосы.

Джин настежь распахнула двери в сад и постаралась препроводить голубя наружу резкими взмахами, больше подходящими для регулирования дорожного движения; наконец, почуяв свободу, он выпорхнул, пролетел низко над лужайкой и уселся на ветке вишни. Пока Джин стояла и смотрела на него, из-за кустов вышла соседская рыжая кошка и притаилась, явно замышляя недоброе.

Как только Джин вымела комья грязи из очага, стерла самые заметные пятна со стен и закрыла дверь от сырого, как из подземелья, запаха сажи, она услышала в трубе снаружи шум воды, сливающейся из ванны. Сигарету она выкурила, стоя у плиты, где грелось молоко для материнского какао.

Теперь, когда сердце перестало так колотиться, она чувствовала удовлетворение от того, что справилась с очередным домашним кризисом, не позвав никого на помощь – даже если представить себе, что было кого звать.

Опилки прекрасно подходят для чистки ковров.

Намочите опилки, разбросайте их тонким слоем по ковру, который нуждается в чистке, затем сметите жесткой щеткой. Они не оставят пятен даже на ковре самой нежной расцветки.

2

Дом под номером 7 на Бердетт-роуд в Сидкапе оказался постройкой тридцатых годов, и выглядел он получше, чем дом Джин. Аккуратный прямоугольник лужайки перед домом с трех сторон обрамляли симметрично высаженные ноготки и бегонии без единого сорняка. По краям низкой передней изгороди цвели одинаковые подстриженные гортензии. Латунный почтовый ящик и дверной молоток начищены до яркого блеска. Стоя на пороге и собираясь с духом, чтобы позвонить в звонок, Джин решила, что на обратном пути надо будет купить баночку полироля “Брассо”. Слишком уж просто пренебречь уборкой тех частей дома, которые мать все равно не видит.

Вскоре за витражным стеклом замаячила какая-то фигура, и дверь открыла тоненькая женщина лет тридцати с темными кудрявыми волосами, убранными от лица черепаховой заколкой. Она неуверенно перекладывала из руки в руку скатанную в ком тряпку для пыли и резиновые перчатки и в конце концов пристроила их на напольную вешалку.

– Миссис Тилбери? Я Джин Суинни из “Эха Северного Кента”.

– Да, проходите, проходите, – сказала женщина, одновременно протягивая Джин руку для рукопожатия и отступая, чтобы Джин могла пройти, так что до руки стало не дотянуться.

Когда с этим довольно неловким приветствием было покончено, хозяйка провела Джин в пахнущую воском для полировки гостиную, стерильную и неживую – такие используют только в парадных случаях.

У окна стоял маленький столик и два кресла одно напротив другого; миссис Тилбери указала Джин на то, что поудобней.

– Я подумала, вдруг вы захотите что-нибудь записать, – сказала она.

Ее иностранное происхождение выдавал не столько акцент, сколько едва заметная отрывистость речи.

– Спасибо, я обычно так и делаю, – ответила Джин, достала из сумки блокнот на пружине и ручку и положила их на стол.

– Я заварила чаю. Сейчас принесу.

Миссис Тилбери выскользнула из комнаты, что-то загремело на кухне. Джин воспользовалась отсутствием хозяйки, чтобы оглядеться и опытным взглядом оценить обстановку. Голые доски пола, потертый коврик, облицованный изразцами камин с пустым, выметенным очагом. В нише фортепиано, на нем полдюжины фотографий. На одной – семейная группа, все без улыбки застыли в эдвардианских позах: отец семейства стоит, его супруга сидит, держа на коленях младенца в крестильной одежде, девочка в переднике остекленевшим взглядом уставилась в объектив. Другая – сделанный в ателье портрет девочки лет девяти-десяти в облаке темных кудрей, наверное, самой миссис Тилбери, – глаза устремлены вверх, как будто с удивлением разглядывают что-то за кадром. На подоконнике африканские фиалки и декабрист; на стене – гобелен с альпийским пейзажем: горы в снежных шапках, деревянная лачуга посреди цветущих лугов; вышитая надпись “Дом, милый дом”.

Миссис Тилбери вернулась с подносом, на котором стояли две изящные фарфоровые чашечки, молочник, сахарница и чайник под вязаным колпаком. Когда она разливала чай, ее рука немного дрожала, и носик чайника стучал по краю чашки. Нервничает, подумала Джин. Или просто волнуется за свой парадный сервиз.

Теперь Джин разглядела ее как следует. Чистая бархатистая кожа, маленький прямой носик, миндалевидные голубые глаза, придающие лицу какую-то неанглийскую красоту, – природа была благосклонна к миссис Тилбери. Блузка с круглым воротничком заправлена в узкую юбку. Джин почувствовала восхищение пополам с завистью. Она и сама с удовольствием бы носила одежду, подчеркивающую талию, но у нее не было талии. Даже в юности она была плотного телосложения. Не то чтобы толстая – порции никогда не были достаточно щедры, – но ее фигура, прямая сверху донизу, гораздо больше напоминала не песочные часы, а напольные.

– Вы не англичанка? – Джин постаралась, чтобы это не прозвучало как обвинение.

– Нет. Я швейцарка. Из немецкоговорящей части. Но живу здесь с девяти лет.

Они улыбнулись друг другу поверх чашек и сидели в молчании, пока Джин размышляла, стоит ли продолжить общий разговор о происхождении миссис Тилбери или лучше прямо перейти к конкретному вопросу.

– Нас всех очень заинтересовало ваше письмо, – произнесла она наконец. – Хоть и без подробностей, но весьма интригующее.

– У вас наверняка куча вопросов. Можете спрашивать меня о чем угодно. Я не против.

– Что ж, может быть, для начала расскажете мне, как родилась ваша дочь?

Миссис Тилбери сложила руки на коленях и повертела обручальное кольцо.

– Наверное, прежде всего стоит упомянуть, что хотя я и росла очень невинной девушкой, но откуда берутся дети, прекрасно знала. Мать у меня была строгая, очень религиозная – и конечно, ни о каких парнях и речи не было; но в неведении меня не держали. Поэтому, когда незадолго до моего девятнадцатилетия я пошла к врачу – чувствовала постоянную усталость и боль в груди – и он сказал, что у меня будет ребенок, я не поверила. Ведь я точно знала, что это невозможно: я даже не целовалась ни с одним мужчиной.

– Это было как гром среди ясного неба?

– Да, – сказала миссис Тилбери. – Но я правда думала, что так не может быть и скоро выяснится, что это ошибка.

– Вы ведь все это объяснили врачу, который вас осматривал?

– Ну да. Он сказал, что способ зачатия его не касается и я могу сколько угодно удивляться. Но факт остается фактом: я совершенно определенно жду ребенка.

– Другими словами, он вам не поверил?

– Видимо, нет. Он сказал, что я далеко не первая так удивилась, узнав о своей беременности. Но потом все смиряются, осознав, что отрицание бессмысленно; он надеется, что я тоже смирюсь.

– Какой ужасный человек, – сказала Джин с неожиданным для самой себя чувством. – Терпеть не могу врачей.

Возможно, миссис Тилбери и удивилась, но не показала этого из вежливости.

– Он, конечно, оказался прав. И сделал все, что от него требовалось, очень добросовестно, – мягко возразила она.

– Хорошо, потом вам стало ясно, что это не ошибка. И как вы себе это объяснили? То есть что, по-вашему, произошло? Вы подумали, что вас посетил Святой дух? Или что это какой-то медицинский феномен, который наука не может объяснить? Или как?

Миссис Тилбери беспомощно развела руками.

– Я не знаю. Я не ученый. И я не религиозна в отличие от матери. Я знаю только, чего не было.

– А что сказали ваши родители? Вам же пришлось им сообщить?

– Моего отца уже не было в живых, только мать.

– И она вам поверила?

– Конечно.

– Не каждая мать так доверяет своей дочери. – При мысли о собственной матери Джин пришлось подавить внезапную вспышку ненависти.

– Она же знала, что у меня не могло быть никаких отношений с мужчинами. Видите ли, во время предполагаемого зачатия я находилась в частной клинике, лечилась от острого ревматоидного артрита. Я четыре месяца была прикована к постели, и в моей палате были еще три молодые женщины.

– О!

Это сообщение поразило Джин. Притязания миссис Тилбери сразу стало гораздо труднее отмести, и Джин почему-то обрадовалась. Ей очень хотелось, чтобы рассказ оказался правдой – и не только из-за журналистской жадности до хорошей истории.

– Надеюсь, вы не будете против, если я проверю все даты и прочее? – сказала она.

– Конечно. Я находилась в лечебнице Святой Цецилии с начала июня сорок шестого года до конца сентября. Я обнаружила, что беременна, первого ноября, а Маргарет родилась тридцатого апреля сорок седьмого.

– А роды были не преждевременные?

– Нет. Даже поздние. Врачам пришлось ее поторопить: у меня очень повысилось давление.

– Миссис Тилбери, вы не возражаете, если я задам вам нескромный вопрос? Боюсь, что, если мы пойдем дальше, нескромных вопросов будет еще очень много.

– Понимаю, – ответила миссис Тилбери, и по ее щекам разлился легкий румянец.

– Вы разве не замечали, перед тем как обратиться к врачу, что у вас нет менструации? Это вас не насторожило?

– Дело в том, что такие перерывы у меня случались и раньше. По этой части я никогда не отличалась регулярностью. Иногда ничего не было месяцами.

Женщины заговорщицки улыбнулись друг другу, будто объединенные нелегкой женской долей. Было так странно обсуждать за чашкой чая интимные подробности с человеком, которого видишь первый раз в жизни. Но раз уж лед тронулся, отчего бы не перейти к другим деликатным вопросам.

– Сохранить ребенка – это очень смелый поступок, – сказала она, хотя на прочие варианты, влекущие за собой еще больше страданий для матери, храбрости понадобилось бы еще больше. – А вы не думали отдать ее на удочерение… или… – Это слово она не смогла произнести вслух.

– Нет, что вы, – сказала миссис Тилбери. – Никогда. Моя мать – набожная католичка. Она считала, что этот ребенок – дар Божий.

– И ее не беспокоило, что подумают соседи о незамужней женщине с ребенком? Люди склонны осуждать…

– Мы и так были чужаками.

Она внезапно замолчала.

– Это Маргарет. – Чуткое материнское ухо уловило какой-то неведомый Джин сигнал. А потом и она услышала лязг калитки и шарканье ботинок по дорожке. Через мгновение задняя дверь со скрипом открылась.

– Мы тут, – позвала миссис Тилбери. – Зайди поздороваться.

В комнату вошла девчушка в клетчатой зеленой школьной форме и соломенной шляпке, раскрасневшаяся и запыхавшаяся от жары.

– Можно мне пойти к Лиззи? – спросила она. – У них котята. – Заметив Джин, она осеклась.

– Это Маргарет, – сказала миссис Тилбери, сияя от гордости за свое творение. – А эта дама – мисс Суинни. (Из-за швейцарского акцента это прозвучало как “мисс Свинни”.) – Она работает в газете.

– Привет, – сказала Маргарет, сняла шляпку и встряхнула волосами. Потом недоверчиво уставилась на Джин. – Вы когда-нибудь видели королеву Елизавету?

– Нет, – призналась Джин. – Зато я встречалась с Гарольдом Макмилланом, когда его выбрали членом парламента от Бромли.

На Маргарет это не произвело ни малейшего впечатления. Наверняка она и не слышала про Гарольда Макмиллана, подумала Джейн. Да и с чего бы, ей же всего десять лет. Мать и дочь были так восхитительно похожи, что Джин не смогла сдержать улыбки. Она никогда не встречала такого обескураживающего сходства между не-близнецами. В облаке кудряшек Маргарет и тонких чертах лица проступала точная копия того хорошенького ребенка, каким миссис Тилбери была двадцать лет назад.

Легко верилось, что они целиком принадлежат друг другу. Если кто-то еще и сыграл роль в зачатии Маргарет, никаких видимых следов он не оставил.

– Что ж, она ваша, без всякого сомнения, – сказала Джин. – Вылитая вы.

Маргарет и ее мать взглянули друг на друга и, довольные, рассмеялись. Девочка еще в том возрасте, когда сравнение ей льстит, подумала Джин. Через несколько лет оно ее уже не обрадует.

Миссис Тилбери подошла к пианино и взяла фотографию, которую Джин заметила раньше.

– Тут я чуть постарше, чем сейчас Маргарет, – сказала она и подняла ее повыше.

Маргарет послушно изобразила такое же мечтательное выражение, воздев очи к небесам. Они были бы неотличимы, если бы не ореол меланхолии, присущий, кажется, всем моделям на старых фотографиях.

– Вы не возражаете, если я возьму ее на время? – спросила Джин, представляя, как две фотографии будут смотреться рядом на газетной странице. – Мы бы сфотографировали Маргарет в той же позе, разумеется, с вашего согласия.

– Конечно, непременно возьмите, – ответила миссис Тилбери.

Надо же, подумала Джин, какая она бесхитростная, ее невозможно заподозрить ни в малейшей фальши.

– Можно мне уже пойти к Лиззи? – протянула Маргарет.

Мать потрепала ее по волосам:

– Хорошо, иди. На полчаса. Но как вернешься, сразу за пианино.

Маргарет радостно кивнула, вежливо попрощалась с Джин и стремглав выскочила из комнаты.

До чего же милая девчушка, подумала Джин, и в ее груди поднялось смутное томление. А вслух она сказала:

– Вам очень повезло.

– Знаю, – сказала миссис Тилбери. – Она просто ангел.

Чай остыл, но предложение хозяйки заварить еще чайник Джин отклонила. Без Маргарет они снова могли говорить свободно, а обсудить предстояло еще очень многое.

– Они вас вылечили?

– Кто?

– В лечебнице Святой Цецилии? Вы упомянули, что четыре месяца были прикованы к постели.

– Я бы не сказала, что меня вылечили доктора. Но под конец мне, безусловно, стало гораздо лучше; обострения бывали и потом, но такого, как в детстве, не повторялось. Вообще-то, с тех пор как я родила Маргарет, все симптомы практически исчезли. – Она помахала в воздухе руками. – Когда я подолгу шью вручную, запястья иногда немеют, как раньше, и тогда я просто надеваю свои смешные бинты, пока все опять не пройдет.

– Вы портниха?

– Да – перешиваю, чиню и шью на заказ. Свадебные платья и тому подобное.

– Господи. Да вы, должно быть, настоящая мастерица.

Умения Джин в этой области были минимальны и сводились к простейшей починке. Отпоровшийся подол, болтающиеся пуговицы. Хуже всего было со штопкой – она так неаккуратно штопала, что мать была вынуждена взять эту задачу на себя. – Я бы ни за что не сумела сшить платье.

– Это чрезвычайно просто, – сказала миссис Тилбери. – Могу вас научить.

– Я необучаема, – призналась Джин. – Школьные табели это подтверждают.

И они улыбнулись друг дружке.

– А Маргарет знает о своем… происхождении? – спросила Джин, пытаясь подобрать подходящее слово. “О родителях” могло звучать как свидетельство ее скептицизма.

– Она знает, что история ее появления на свет необычная. Моего мужа она зовет папой, но знает, что он не ее настоящий отец. То есть в самом главном смысле он настоящий отец, он ее вырастил и любит как родную дочь.

– Можно спросить, чего вы хотите добиться этим расследованием? Вряд ли вам нужна дешевая известность.

Вот он, вопрос, больше всего ее занимавший. Что выигрывает Гретхен Тилбери, выставляя свою семью на всеобщее обозрение? Если ее история подтвердится, это будет сенсация, и она станет объектом жадного и беспардонного любопытства медиков. А если все окажется неправдой – ее репутации конец, а заодно, вероятно, и браку.

– Ну, просто я прочла статью в вашей газете и подумала: “Да! Это про меня!” И мне захотелось, чтобы кто-нибудь доказал то, что я и так знаю.

– Но вы должны понимать, что мы – я, газета, ученые, читатели – будем подходить к этой истории с крайне скептических позиций. Будет не так, как в суде – в ваших словах будут сомневаться, пока они не будут доказаны. И я переверну все, чтобы найти доказательства.

– Все это я понимаю. Но мне нечего скрывать, а значит, и беспокоиться не о чем.

– А ваш муж? Он на это согласен?

– Да, разумеется.

– И он не требует, чтобы вы доказали свою правоту?

– Нет, что вы. Он и так мне полностью доверяет.

– И все же я хотела бы с ним поговорить, если вы не возражаете. И даже если возражаете, – добавила Джин, вспомнив про “переверну все”.

Миссис Тилбери взглянула на часы.

– Он возвращается не раньше половины седьмого. У него ювелирный магазин около Ковент-Гарден на Бедфорд-стрит. В магазине есть телефон, а тут у нас нет.

Джин подвинула блокнот к миссис Тилбери, и та записала имя и телефон мужа своим необычным континентальным почерком – перечеркнутые семерки, девятки с петелькой.

– Спасибо, – сказала Джин, хотя вовсе не собиралась ему звонить. Она появится в магазине без предупреждения.

Она захлопнула блокнот, давая понять, что интервью окончено.

– А что дальше? – спросила миссис Тилбери.

– Я свяжусь с генетиком, который написал ту самую статью, узнаю, существуют ли анализы, которые позволят определить, был ли партеногенез. Вам с Маргарет придется съездить в Лондон. Я правильно понимаю, что с этим не возникнет затруднений?

– А вы с нами поедете?

Так далеко Джин не загадывала, но после секундного колебания ответила:

– Да, конечно.

Газете придется это проглотить. Теперь это ее тема, и она будет разрабатывать ее на своих условиях. Если ей понадобится много времени, пусть кто-то еще возьмет на себя “Сад: неделя за неделей”. Уж наверное в редакции не она одна разбирается в обрезке роз.

– Хорошо.

Казалось, миссис Тилбери испытала облегчение, как будто рассчитывала, что теперь Джин будет ей защитником и покровителем.

Джин почувствовала, что уже готова подружиться с миссис Тилбери, но это чувство пришлось подавить. Вероятно, в какой-то момент ей придется сообщать очень неприятные новости, поэтому крайне важно сохранять разумную профессиональную дистанцию.

3

– То есть ты хочешь сказать, что ты ей веришь?

– Я хочу сказать, что не нашла никаких причин ей не верить. Пока.

Джин сидела в кабинете Роя Дрейка и смотрела, как он поливает засохшие растения на подоконнике. От его отложенной сигареты поднялся столб дыма и влился в и без того густое облако под потолком. Когда он повернулся к ней спиной, Джин быстренько затянулась и вернула сигарету на край пепельницы.

– А, прости, возьми из моей пачки, – отозвался он, не оборачиваясь.

Джин вздрогнула, подняла глаза и встретила его взгляд – он отражался в оконном стекле.

– Все-то ты замечаешь, – вздохнула она и вытащила сигарету из пачки “Кэпстэна” у него на столе.

Он благодушно покачал головой. Много лет назад, в самые худшие для Джин времена, он случайно увидел в конце дня, как она рыдает в комнате для почты. Рой по-отечески ее обнял (хотя по возрасту и не годился ей в отцы) и без малейшего любопытства или неодобрения сказал: “Ну ладно тебе, старушка”. Других утешителей у нее не нашлось, и его доброта глубоко ее тронула. Они больше никогда не возвращались к этому эпизоду, но он навсегда связал их.

– Но ведь этого же не может быть? – сказал Рой.

– У рыб и беспозвоночных случаи спонтанного партеногенеза встречаются, у млекопитающих – нет. Но эксперименты с кроликами доказали, что его можно искусственно вызвать в лабораторных условиях.

Рой поднял брови.

– У кроликов? То есть если у одних млекопитающих это возможно, то и у других тоже?

Он уже закончил с поливкой и повернулся в своем кожаном кресле лицом к Джин.

– Потребовалось серьезное вмешательство – заморозка фаллопиевых труб. И процент неудач был очень высокий.

– Несчастные создания, – Рой скорчил гримасу. – Откуда ты все это знаешь?

– Я связалась с доктором Хилари Эндикотт (с ее статьи все и началось), и она выслала мне несколько своих научных работ. Они довольно сложные, поэтому я у нее спросила, как она считает, возможно ли непорочное зачатие с научной точки зрения, да или нет. Она, конечно, встала в позу и заявила, что наука не занимается предсказаниями. Все, что можно сказать, – это что до сих пор не выявлено ни одного достоверного случая спонтанного партеногенеза у млекопитающих.

– По-моему, это значит нет.

– Она с большой неохотой признала, что, хотя шансы, с ее точки зрения, ничтожно малы, ей будет интересно посмотреть, что покажут результаты анализов. Ведь многие новые научные открытия когда-то тоже считались невозможными.

– И тем не менее миссис Тилбери тебя лучше убедила?

– Да. Нет. Не знаю. Как ты думаешь, можно одновременно придерживаться двух противоположных мнений?

– Безусловно. С верующими это происходит сплошь и рядом.

– Тогда давай будем считать, что я верю миссис Тилбери, но не верю в непорочное зачатие – и хочу устранить этот разрыв.

– И как мы будем действовать?

– С осторожностью. Пусть в газете ничего не печатают, пока мы не получим результаты анализов. Если все окажется правдой, это будет грандиозно, и это будет наш материал. Не хочу, чтобы какая-нибудь национальная газета его у нас украла еще до того, как мы поймем, что об этом стоит писать. Мы же не торопимся?

– Нисколько.

– Вот бы тебе с ней встретиться. Она немного похожа на Дину Дурбин.

Рой схватился за сердце.

– Вот теперь мне на самом деле интересно.

– А девочка – просто сокровище. – Джин достала из сумки фотографию в серебряной рамке и водрузила на стол.

– Это дочь?

– Нет, мать, но могла бы быть и дочь.

– И эта Эндикотт не против участвовать?

– Не то слово. У нее в больнице Чаринг-Кросс целая бригада врачей, которые ждут-не дождутся, как бы поскорее взяться за это дело.

– Великолепно.

– А пока они будут заниматься медицинскими исследованиями, я проведу собственное небольшое расследование: надо убедиться, что в этой истории сходятся концы с концами.

– Ты сможешь все это совмещать со своими обычными обязанностями или хочешь что-нибудь скинуть?

Рой произнес это как бы между прочим, но она знала, какого ответа он ждет.

– Я собираюсь успевать все.

– Молодец. А в остальном, все ли в порядке в доме Суинни? Как поживает матушка?

Он часто о ней спрашивал, хотя ни разу не видел. За годы знакомства Джин порассказала ему всякого о ее причудах, и в его сознании прочно закрепился образ “эксцентричной особы”. Если они когда-нибудь встретятся, его ждет разочарование. Когда Джин начинало казаться, что ее рассказы – предательство по отношению к матери, она убеждала себя, что описанная ею “матушка” – почти вымышленный литературный персонаж, как воображаемые друзья в детстве.

– Матушка считает, что теплая погода – непосильное испытание.

– Вроде она не любит холод?

– Да. И ветер. Для человека, практически прикованного к дому, у нее чрезвычайно твердые суждения обо всем, что связано с погодой.

Рой пришел в восторг.

– Я представляю ее себе в виде орхидеи, – засмеялся он.

– Но сегодня вечером она будет в хорошем расположении духа, потому что у нас клубника к чаю.

– Что ж, передай ей мои наилучшие пожелания.

4

Ювелирный магазин Г. Р. Тилбери (комиссионный – антиквариат – ремонт – лучшие цены) располагался на одной из узких улочек к северу от Стрэнда, между табачной лавкой и магазинчиком нот и антикварных книг. Изящные золотые буквы выделялись на бутылочно-зеленой вывеске. Сквозь стеклянные двери в свинцовом переплете Джин увидела единственную посетительницу. Она была поглощена беседой с человеком за прилавком – видимо, покупала часы или новый ремешок к ним, потому что, выйдя через несколько минут, повертела запястьем, чтобы посмотреть, как это выглядит. Джин дождалась, пока она отойдет подальше, и зашла в магазин, отчего колокольчик над дверью звякнул.

За прилавком никого не было; сквозь открытую дверь в мастерскую был виден человек, сидящий у верстака, а над ним ряды полок с аккуратно разложенными инструментами. Услышав колокольчик, человек поднял глаза и отложил папку, которую держал в руках.

Магазин был крошечный. В окружении застекленных шкафов-витрин Джин казалось, будто она заполнила собой все оставшееся пространство и при любом резком движении непременно что-нибудь разобьет.

– Мне нужен Говард Тилбери, – сказала она, не вполне убежденная в том, что это и есть муж хорошенькой молодой женщины в приталенном платье и волосами как у Дины Дурбин.

Он был худой, сутулый, лысеющий и седеющий. В этот пока еще самый жаркий за лето день он был одет в твидовый пиджак, фланелевые брюки, свитер ручной вязки, рубашку и галстук; очень вероятно, что под всем этим был еще полный набор длинного белья. Но когда Джин представилась, он немного выпрямился, улыбнулся и на миг перестал казаться таким старым.

– А, вы та самая дама, о которой мне говорила жена. – Они пожали друг другу руки через прилавок, и он добавил, встревоженно нахмурившись:

– У нас была назначена встреча на сегодня?

– Нет-нет. Я просто проходила мимо и решила зайти. У вас найдется минутка-другая, пока нет покупателей?

Он насторожился, но в ее словах не было иронии.

– По вторникам клиентов мало. Не знаю почему. И я в основном занимаюсь починкой. Мы можем посидеть в мастерской.

Он откинул прилавок между двумя шкафчиками, чтобы она прошла.

– Я вас точно не отвлекаю? – Входя в мастерскую, такую же тесную, Джин оглянулась на драгоценности, оставленные без присмотра в витрине.

– Если кто-нибудь войдет, зазвонит колокольчик. А дверь я оставлю открытой.

Пространно извиняясь за неудобства, он предложил ей продавленное зеленое кресло в углу. Когда она села, сиденье опустилось почти до пола, а подлокотники оказались на уровне ушей. Ее длинные ноги протянулись между ними, несуразно, как у мертвой лошади.

Мистер Тилбери занял оставшееся место – вертящийся табурет у верстака, за которым он только что работал. Рядом на низком столике помещались электроплитка, чайник, чашка, недоеденный бутерброд в вощеной бумаге и сморщенный огрызок яблока. Он смахнул со столика остатки еды и выкинул их в мусорную корзину под верстаком.

– Не желаете ли чашечку чаю, мисс Суинни? – спросил он.

Он с облегчением выслушал ее отказ и тем подтвердил внезапную догадку: грязная чашка на столике была единственной, а она сама – единственный гость, которого он тут принимал.

– Вы, конечно, обсуждали с женой интерес газеты к ее истории, – начала она, глядя на него снизу вверх из своего невыгодного положения почти вровень с полом. – Я хотела лично убедиться, что вас ничто не смущает.

– Спасибо вам за чуткость, – ответил он. – Но тут все в первую очередь касается жены, и я полностью полагаюсь на нее. Пока это не отражается на Маргарет.

– Да. Маргарет.

Джин подвинулась вперед на твердый край кресла, чтобы выиграть хотя бы несколько драгоценных дюймов высоты. Трудно выглядеть хоть немного авторитетно, когда у тебя коленки выше бедер.

– Вы ее видели? – От одного упоминания ее имени его озабоченное лицо просветлело.

– Очень недолго. Она чудесная.

– Да, – просиял он. – Она такая. Ничего лучше у меня в жизни нет.

Джин пролистала блокнот до нацарапанных скорописью заметок, сделанных на прошлой неделе в гостях у Тилбери.

– Сколько было Маргарет, когда вы познакомились с женой?

– Примерно шесть месяцев. Я снимал комнату в их доме в Уимблдоне. Мать Гретхен, фрау Эдель, сдавала комнаты для заработка. Одна постоялица съехала, не пожелала жить под одной крышей с матерью-одиночкой. А меня это, разумеется, не беспокоило. Когда я познакомился с ними поближе, они рассказали мне историю Гретхен.

По просьбе Джин он пересказал ее в точности так, как описывала события сама миссис Тилбери.

– И эта версия никогда не вызывала у вас сомнений?

– Нет. Я понимаю, что для человека со стороны она звучит неправдоподобно. Но надо знать этих женщин. Моя жена никогда не давала повода усомниться в ее честности. По-моему, она неспособна говорить неправду.

– Но у незамужних женщин бывают серьезные причины лгать об обстоятельствах своей беременности. Общество довольно безжалостно.

– Это правда, люди охотно осуждают других. Все, что я могу сказать, – лгать мне у нее не было причин. Я ясно дал понять, что мне абсолютно все равно, как Маргарет появилась на свет.

– И она всегда решительно придерживалась этой версии?

– Всегда. И я не могу ей не верить.

– Наверное, вы будете рады, если ее правота будет научно доказана?

– Мне никогда не были нужны “доказательства”. Но я буду рад узнать, что никакой другой мужчина, кроме меня, не может претендовать на Маргарет.

– И, может быть, обрадуетесь, что сомневающиеся замолкнут раз и навсегда?

– Насчет этого не знаю, – сказал мистер Тилбери, приглаживая рукой волосы на затылке. Это была нервная привычка: раз в несколько минут он хватался сзади за шею, задирая локоть. – Вряд ли есть какие-то сомневающиеся. Фрау Эдель умерла вскоре после нашей с Гретхен свадьбы, мы переехали из Уимблдона в Сидкап и начали новую жизнь как обычная пара с младенцем. Никто из новых соседей ничего не знает про наше прошлое.

Именно, подумала Джин. Так с чего вдруг ты решил рискнуть неприкосновенностью своей частной жизни сейчас? А вслух сказала:

– Вы религиозны, мистер Тилбери?

– Наверное, не больше и не меньше остальных. Я не особенно хожу в церковь, разве что на свадьбы и похороны, но рад, что она есть.

– Вы венчались в церкви?

– Нет. Так было проще. Священник фрау Эдель не очень-то любил компромиссы.

– Вроде бы священники должны приветствовать идею непорочного зачатия, – сказала Джин.

Мистер Тилбери впервые взглянул ей в глаза.

– Как оказалось, порой они очень ревниво охраняют свое право на чудеса.

– Вы долго за ней ухаживали?

– Около четырех месяцев. То, что мы жили под одной крышей, конечно, помогло. К тому же фрау Эдель уже была больна, и ей хотелось поскорее увидеть Гретхен замужем.

Он замолчал, потом тихо добавил:

– Я знаю, о чем вы думаете.

Джин покраснела:

– Уверяю вас, что нет.

На самом деле она раздумывала о том, можно ли ей закурить или в мастерской есть материалы и приборы, чувствительные к дыму. Пепельницы нигде не было видно.

– Вы думаете, что такая женщина, как Гретхен, и не взглянула бы на меня, если бы не ребенок.

– Ничего подобного, честное слово.

– Что ж, вы правы. Не взглянула бы. Я знаю. Она могла выбрать кого угодно, а я, конечно, ничего особенного собой не представляю.

– Ей с вами повезло, и она это знает, – сказала Джин, которой это самоуничижение показалось неловким и неуместным. Гретхен не на что жаловаться. И мать, и муж, который души в ней не чает, не усомнились в ее добродетели – уже двойная удача. И Маргарет у нее есть. Чего еще желать?

Зазвонил дверной колокольчик, и мистер Тилбери поднялся.

– Не возражаете? – сказал он. – Пожалуйста, располагайтесь поудобнее.

Легко сказать, с таким-то креслом, подумала Джин, привела себя в вертикальное положение и почувствовала, как кровь приливает к онемевшим ногам и ступням.

Из-за двери доносились неразборчивые голоса, мужской и женский. Оставшись без присмотра, она, как всегда в таких случаях, принялась исследовать окружающую обстановку. За годы молчаливых наблюдений она убедилась, что правда о людях редко обнаруживается в том, что они охотно признают. Главного на поверхности не увидишь.

Она открыла верхний из широких неглубоких ящиков. Он был разделен на десятки деревянных отделений, в каждом – ювелирное изделие в ожидании починки. Там были камеи, обручальные кольца, браслеты, медальоны, у всех сломаны застежки или выпали камушки, на каждом предмете – тщательно надписанная от руки коричневая бумажная этикетка с номером и датой. В ящике ниже хранились корпуса множества наручных часов, чьи внутренности выпотрошили на запчасти.

Джин взяла миниатюрную пилу и дотронулась подушечкой пальца до тонкого, как волос, лезвия. Она вздрогнула, когда кожа разошлась и из пореза хлынула кровь. Она все еще пыталась промокнуть ее платком, когда мистер Тилбери вернулся с сапфировой брошью в руках, которую подписал и отправил в плоский ящик.

Поскольку он из вежливости отказался замечать, что Джин рыскала по его мастерской, она испытала извращенную потребность во всем признаться.

– Вот, повертела в руках эту пилочку, – сказала она, протягивая ему руку для осмотра и чувствуя себя довольно глупо. – Хотела проверить, насколько она острая.

Похоже, это его чрезвычайно развеселило.

– Что ж, мисс Суинни, хорошо, что вы не успели проверить, горячий ли паяльник.

– Простите, я ужасно любопытная, – сказала Джин. – Издержки профессии.

Он снял с полки потрепанную аптечку, извлек оттуда полоску пластыря и стал заклеивать ей палец.

– Какие у вас изящные руки, – сказал он, закончив.

Скажи это кто угодно другой, она сочла бы это грошовым комплиментом, как будто больше похвалить было нечего. Но он продолжил: “С такими тонкими пальцами из вас вышел бы хороший ювелир”, и для сравнения показал собственную широкую ладонь.

– Иногда я чувствую себя медведем в боксерских перчатках.

– А я как раз думала, какое удовлетворение должна приносить эта работа, – ответила Джин. – Создавать и чинить людские сокровища. Я для такого слишком неловкая.

– Подгонять обручальные кольца или менять ремешки от часов – что же тут возвышенного, – сказал он. – Но это мой кусок хлеба, и я не жалуюсь.

– Когда весь день сидишь за пишущей машинкой, кажется, что здорово делать что-то настоящее своими руками.

– Уверен, что для большинства людей ваша жизнь куда увлекательней, – ответил он.

Джин покачала головой.

– Может, на Флит-стрит. “Эхо Северного Кента” гораздо консервативней. Для нас сенсация – это когда кто-нибудь забрался в помещение Британского легиона и стащил бутылку джина.

Она вспомнила произведение, которое накропала с утра по случаю Национальной недели салата:

Скромный латук, если его правильно приготовить, может стать основой множества питательных блюд для всей семьи. Добавьте к запеченным или жареным тефтелям новый хрустящий штрих…

– Вижу, вы не носите украшений, – сказал он.

Пальцы, запястья и шея Джин ничем не были украшены – как всегда.

– Да, но не из принципа. У меня их попросту нет. Сам себе такое ведь не покупаешь.

Она умолкла, спохватившись, что оказалась уже не на профессиональной, а на личной территории.

– Да. Хотя непонятно почему.

– А даже если бы и купила, я, скорее всего, так ничего и не носила бы, хранила бы в шкатулке и любовалась время от времени. – Уж это она про себя знала.

– Вот это зря – украшениям надо дышать.

Джин почувствовала, как у нее самой перехватило дыхание. Это был ее самый интимный разговор с мужчиной за много лет.

Вновь зазвонил колокольчик. Джин восприняла это как сигнал к отбытию. Она убедилась, что обращение миссис Тилбери в газету не вызвало у супругов разногласий и что муж не оказывает на жену никакого давления. Конечно, никогда толком не знаешь, что на самом деле происходит за аккуратными дверями, но мистер Тилбери был совсем не похож на агрессивных мужчин, которых ей доводилось встречать – в редакции и не только.

– Вам надо работать, – сказала она.

Он бросился помогать ей встать с кресла. Тут возник опасный момент: она взяла его руку, довольно тяжело поднялась, потеряла равновесие и едва не рухнула обратно и не утащила мистера Тилбери за собой. Они в панике переглянулись, но он быстро принял более устойчивое положение и крепко держал ее за руку, пока она не выровнялась.

– Боже, мы споткнулись на ровном месте, – рассмеялась Джин. – Говорю же, я ужасно неуклюжая.

– По-моему, от меня мало толку, – сказал мистер Тилбери. – Но все равно было приятно с вами поговорить.

– Остался еще один вопрос, – спохватилась Джин. – Ваша жена говорила, что до рождения Маргарет она лежала в клинике или лечебнице. Она поддерживает отношения с кем-нибудь оттуда? Или с кем-нибудь, кто знает ее с детства?

Мистер Тилбери задумался, склонив голову набок, но, похоже, ничего не смог вспомнить.

– А знаете, ничего не приходит в голову. Эта клиника была на побережье – кажется, в Бродстерсе. Перед этим она ходила в школу в Фолкстоне. Наверное, где-то там у нее были друзья. Когда я узнал миссис и мисс Эдель, они уже жили в Уимблдоне, и все их немногочисленные знакомства были недавние. Так что не знаю. Сейчас у моей жены, разумеется, есть подруги в Сидкапе, матери подружек Маргарет и так далее. Но что касается прошлого – надо спрашивать у нее самой.

Джин прошла вслед за ним в магазин, где ждали посетители, молодая пара. Новобрачные, решила Джин: девушка буквально повисла на руке у своего спутника и смотрела на него с нескрываемым обожанием. Или, может, они только что обручились и хотят купить большое шикарное кольцо. Джин надеялась, что так – ради мистера Тилбери. Протискиваясь мимо них к выходу, она чувствовала, как они излучают счастье.

Позже, когда Джин приготовила на ужин пюре с мясной подливкой, помыла посуду и полила сад, она дополнила свои сегодняшние стенографические записи и подчеркнула слово “Бродстерс”. Потом пролистала до интервью с Гретхен Тилбери, нашла упоминание лечебницы Святой Цецилии и обвела его. Теперь именно на этом и сосредоточится расследование.

Конечно, срочности никакой. Скоро у миссис Тилбери и Маргарет первая серия анализов в больнице Чаринг-Кросс; возможно, результаты окажутся такие, что дальнейшее расследование не понадобится. Но она уже его предвкушала. Она несколько лет не была на побережье. Уэртинг в 1946-м не в счет – из-за того, чем все кончилось.

Может, вообще остаться на ночь и вернуться на следующий день, вдруг подумала она, решительно направив мысль в сторону Бродстерса. Чтобы отмести эту возможность, хватило секунды, но она успела вспомнить, как здорово просыпаться от резкого крика чаек и шуршания прибоя по песку. Нет, нельзя – мать не оставишь, пусть и всего на одну ночь. Даже от разговора об этом она почувствует себя еще более беспомощной.

От мистера Суинни не осталось ни пенсии, ни сбережений, и жили они на заработки Джин; только поэтому она была в состоянии смириться с отсутствием дочери – но ровно столько, сколько длился ее рабочий день, не дольше. Непреодолимые сложности, которые можно держать в узде между девятью утра и половиной шестого вечера, в другое время непременно встанут на дыбы и сокрушат ее. Джин, будучи женщиной рациональной, все собиралась пересмотреть этот принцип, но время шло, она ничего не делала, и привычка закрепилась.

Раньше бывали случаи, когда она об этом жалела. По пятницам Билл, Ларри, фоторедактор Дункан и какие-нибудь стажеры ходили в “Черного кабана” в Петтс-Вуде пропустить по стаканчику после работы. Пару раз приглашали и ее – как-никак, свой парень, – но она отказывалась, потому что заранее не согласовала с матерью; теперь ее уже не зовут.

Сейчас миссис Суинни восседала в гостиной в своем кресле с изогнутой спинкой и ждала, когда Джин поможет ей смотать шерсть. Она вязала свитер для Дорри, чтобы отправить его к Рождеству, но так увлеклась процессом, что в результате в него уместились бы целых две Дорри. Джин вообще сомневалась, что в Китале бывают холода, которыми можно было бы оправдать такое обилие шерсти, но мать была непреклонна. Пришлось все распустить, выстирать и высушить нитки и начать сначала.

Но Джин не сиделось на месте. Едва усевшись, она тут же вскакивала: то ей понадобились очки, то вдруг вспомнилось какое-то незаконченное срочное дело. Неприкаянная, беспокойная, она рыскала по комнатам, пока в конце концов не нашла то, что искала – старый маникюрный набор: кожаный футляр, инструменты с перламутровыми ручками. Джин тут же принялась подпиливать и приводить в порядок огрубевшие от домашнего хозяйства ногти, а потом опять вскочила и выбежала из комнаты.

– А теперь ты куда собралась? – Жалобный голос матери следовал за ней вверх по лестнице.

У Джин в спальне в ящике туалетного столика хранились всякие дорогие ее сердцу штуки. Скопившиеся за долгое время куски мыла, косметика, духи, канцелярские принадлежности – в основном подарки или скоропалительные покупки. Любоваться этими нетронутыми, в упаковках, сокровищами ей очень нравилось, а пользоваться ими не хотелось. Записная книжка в кожаном переплете с раскрашенными под мрамор первой и последней страницей и золотым обрезом прекрасна, только пока ее страницы остаются чистыми. Помада портится в момент соприкосновения с губами – нераспечатанный же тюбик таит в себе безграничные возможности.

Однако в тот вечер Джин открыла баночку питательного крема для рук – оттуда дохнуло ароматом роз – и провела по поверхности пальцем, лишь чуть-чуть дрогнувшим от сожаления. Она терла руку о руку, и сморщенная кожа как будто разглаживалась и становилась мягче. Она знала, что это превращение иллюзорно и мимолетно, но на мгновение почувствовала родство с множеством женщин, которые предавались таким занятиям и получали от них удовольствие.

– Чем это пахнет? – спросила мать, когда Джин вернулась.

Ее обоняние в последнее время обострилось, возможно, занимая территорию, которую резко сдавал слух.

– Розами.

– Я так и думала. Обычно от тебя пахнет конторой. – Мать поморщилась. – Сигаретами, газетной бумагой и работой. Розы мне больше нравятся.

– Я и не была сегодня на работе. Я заходила к ювелиру около Ковент-Гардена.

– Он еврей?

– Понятия не имею. Я не спрашивала.

– Наверняка. Они обычно евреи.

– Его фамилия Тилбери. Он показал мне мастерскую, где он все чинит. Было довольно любопытно.

– Уж наверное. Интересно, а это он сможет починить?

Она принялась стаскивать со среднего пальца кольцо с россыпью гранатов и жемчуга, с усилием преодолевая костяшку. – Тут не хватает одного камушка.

– Заменить камень дорого.

– Что ж. Это ценная вещь. И когда-нибудь станет твоей.

Все-то у нее ценное, подумала Джин.

– Не надо снимать, потеряешь. Я, скорее всего, его еще долго не увижу, если вообще увижу. – И тут же отчетливо поняла, что увидит. И скоро.

– Так что, смотаем шерсть? – сказала она, придвигая стул так, чтобы они сидели друг напротив друга, почти соприкасаясь коленями.

Мать достала из сумки с вязанием спинку свитера Дорри и спустила петли со спицы. Одно легкое движение – и прощай, плод кропотливого многомесячного труда. Джин вытянула руки и с затаенным удовольствием смотрела, как грубая шерсть все наматывается и наматывается на ее изящные нежные кисти.

Чтобы кожа пальцев оставалась белой и мягкой, закончив любую грязную работу у кухонной раковины, запустите ногти поглубже в лимонную корку.

5

Бывшую старшую медсестру лечебницы Святой Цецилии в Бродстерсе звали Элис Хафьярд, и Джин была рада, что имя такое необычное и запоминающееся – так ее было гораздо легче разыскать. Перед поездкой Джин разузнала, что в здании лечебницы на Рамсгейт-роуд в южной части города теперь вовсе не лечебное учреждение, а частная школа для мальчиков.

Меньше чем через год после того, как здесь была Гретхен Эдель, школа для мальчиков по соседству стала подыскивать себе помещение побольше и решила купить большую эдвардианскую виллу. Пациентов выписали или распределили по другим санаториям побережья, а в бывших палатах и процедурных расставили парты и стулья, доски и вешалки. У директора этого учреждения, которое теперь называлось Ансельм-хаус, была деревянная нога, и он ходил, опираясь на трость черного дерева. Он предложил провести для Джин экскурсию по зданию, а уж потом показать ей архивы Святой Цецилии. В школе шли уроки и было тихо; двери в классы были открыты из-за жары, шаркающие шаги и стук трости были хорошо слышны, и при их приближении приглушенные голоса умолкали.

У последней двери он остановился. Мальчики дружно встали, торжественно заскрипев стульями. Учитель, очевидно привычный к таким внезапным вторжениям, перестал рисовать на доске нечто, что Джин приняла за ужасное чудовище; оказалось, что это многократно увеличенная блоха.

– Это миссис Суинни, известный газетный репортер из Лондона, – сказал директор, весьма вольно интерпретируя факты. Возможно, для жителей Бродстерса Лондон простирался до Медуэя. – Надеюсь, что она увезет с собой благоприятное впечатление об этом месте.

Джин улыбнулась классу своей самой теплой ободряющей улыбкой. Она бы с удовольствием посмотрела, как идет урок.

– Выглядит очень увлекательно, – сказала она полушепотом, когда они пошли дальше. – Я подумала, не введение ли это в поэзию Джона Донна.

– Искренне надеюсь, что нет, – ответил директор и нахмурился.

Джин предположила, что чувства юмора его лишила боль, и решила его пожалеть.

Она уехала со станции Бромли-Саут на раннем поезде. На платформе толпились школьники в форме, которые отправлялись на экскурсию. Два учителя с планшетами пытались выстроить их в шеренгу, но группки мальчишек то и дело откалывались от нее, чтобы посмотреть на паровоз у платформы напротив.

Джин пристроила велосипед в багажный вагон и выбрала купе поближе к началу поезда. Его единственная обитательница подняла глаза от книги, когда дверь открылась, и улыбнулась Джин с облегчением. Облегчение было взаимным, и Джин улыбнулась в ответ. Она уселась в уголке, наискосок от соседки, чтобы у обеих было как можно больше места. У нее в сумке был обед, книжка Агаты Кристи почитать в дороге, блокнот, само собой, и купальник с полотенцем – на случай, если будет время сходить на пляж. Больше всего она ждала именно этого момента; она отлично плавала и в море чувствовала себя сильной и грациозной, чего никогда не случалось в общественных купальнях в Бекенхэме с их холодным кафелем и запахом хлорки, и уж тем более на суше. Она собиралась почитать, но так и не открыла книгу, а вместо этого пялилась в окно, за которым пригороды растворялись и сменялись опаленными солнцем полями Северного Кента.

После краткого осмотра школы директор проводил Джин к себе в кабинет, чтобы она посмотрела архив лечебницы Святой Цецилии, пролежавший там, никем не тронутый, почти десять лет. Он отпер деревянный шкафчик и разложил перед ней разнообразные бухгалтерские книги и альбом фотографий. Были там и кое-какие предметы, оставленные при переезде, которые никто не потрудился забрать – лоток, судно, набор карточек с молитвами, несколько кожаных напальчников и комплект кронциркулей.

Джин вытащила одну карточку и прочла:

Ничего не бойся,

Ничем не огорчайся.

Все проходит —

Бог остается.

Претерпением всего дождешься.

Кто с Богом дружит —

Всем обладает.

Бога – достаточно.

Святая Тереза Авильская[1]

– Можно, я возьму ее себе? – спросила она.

– Берите хоть всё, – ответил директор. – Мне они ни к чему.

– Наверное, монахини давали их пациентам, – сказал Джин, листая альбом и остановившись на групповой фотографии персонала: женщины стоят на посыпанной гравием дорожке перед входом в дом. Одни в форме медсестер, другие – в монашеских одеяниях. Они улыбаются и щурятся на солнце; некоторые даже прикрывают глаза рукой, как будто не привыкли позировать для фотографий.

– Не сомневаюсь, что так и было, – сказал директор.

Интересно, ему любая религия отвратительна или только ее римско-католическая ветвь?

– Вы бы удивились, если бы оказалось, что в этих стенах случилось чудо? – спросила его Джин.

– Думаю, мои сотрудники считают, что творят здесь чудеса ежедневно, – сказал он с едва заметной улыбкой.

Все-таки у него есть чувство юмора, подумала Джин. Она не собиралась выдавать никакие подробности, кроме самых необходимых, но он был так нелюбопытен, что она разговорилась.

– Одна бывшая пациентка утверждает, что забеременела здесь. Так сказать, самопроизвольно.

Наконец-то она завладела его вниманием.

– Мне это представляется маловероятным. В голову приходят другие объяснения.

– Какие например?

– Или ее ввели в заблуждение, или она вводит в заблуждение вас.

С какой же готовностью люди называют совершенно незнакомую им женщину лгуньей, подумала Джин.

– Она показалась мне искренней.

– С нечестными людьми так часто бывает. Вы ищете документы, которые помогут ее разоблачить?

– Если таковые существуют, то конечно.

– Что ж, надеюсь, вы их найдете. Не хотелось бы, чтобы это место превратилось в святилище.

Джин рассмеялась.

– Я, признаться, не подумала о таком побочном эффекте.

– Нас начнут осаждать девственницы, – сказал он, поморщившись.

Ты наверняка считаешь, что и я девственница, подумала Джин.

– Вот эта дама, – сказала она, указывая на фотографию, на которой женщина средних лет в темном платье и белом чепце восседала в центре ряда медсестер в блеклых форменных платьях и крахмальных фартуках, – должно быть, старшая сестра. – На нескольких других фотографиях она была в такой же одежде. – Вы не возражаете?

Джин осторожно вытащила отпечаток из полупрозрачных уголков и перевернула. Как она и надеялась, какой-то добросовестный делопроизводитель подписал на обороте коричневатыми чернилами: “Слева направо: Дж. Соумс, Р. Форбс, М. Кокс, Э. Хафьярд, М. Смит, Д. Бейкер, В. (Пегс) Остин, 1946.”

– Э. Хафьярд, – сказала Джин. – Это должна быть она.

– Вот повезло, – отозвался директор, забирая у нее фотографию и вставляя ее обратно в альбом. – Вряд ли в телефонном справочнике много людей с такой фамилией. У миссис Тревор в кабинете должен быть.

Когда Джин постучала в открытую дверь, секретарша разговаривала по телефону, одновременно крутя ручку разогнавшейся вовсю копировальной машины. Не прерывая своих занятий, она движением подбородка пригласила Джин зайти.

– Полагаю, кое-какие расходы мы могли бы взять на себя, – говорила она. – Хотя другие кандидаты поступают из мест подальше и ничего не просят.

Воздух был тяжелым от запаха спирта; Джин почувствовала, как он щиплет ей глаза. Мисс Тревор продолжала мучить ротатор, пока последний лист со смазанными фиолетовыми буквами не выскочил на лоток.

На столе в беспорядке громоздились книги, конторские книги, картонные папки. Но несмотря на это, произнеся: “Да, хорошо, давайте я запишу ваши данные”, она стала беспомощно шарить по столу, ища чем бы или на чем бы записать, пока Джин не предложила ей свои блокнот и ручку.

Покончив со звонившим и расправив юбку, которая порядком перекрутилась во время ее трудов, она переключила внимание на Джин.

– У вас есть местный телефонный справочник? – спросила Джин.

– Где-то был, – ответила мисс Тревор, окинув заваленный стол тоскливым взором. – Обычно здесь не так, – доверительно сообщила она, понизив голос. – Завтра явится уйма соискателей, а я только что переехала из другого кабинета. Всё вверх дном.

– Я не буду путаться у вас под ногами, – пообещала Джин. – Пытаюсь разыскать одну женщину, которая тут работала, когда это еще была частная клиника. Надеюсь, она не переехала.

Секретарша нырнула под стол и вновь появилась на поверхности с торжествующим видом, зажав в руке тонкую желтую брошюру.

– Знала же, что она где-то тут. Кто вам нужен? Господи, ну и мелкий шрифт.

Ее неуверенность перед лицом простейших административных задач выглядела даже обезоруживающей.

– Хафьярд, – сказала она. – Таких наверняка немного.

Мисс Тревор перестала рыться в справочнике.

– Элис Хафьярд? Я и сама могу сказать, где она живет.

– Вы с ней знакомы?

– Она подруга моей матери. Живет на Уикфилд-драйв в угловом доме. Можно пешком дойти – не больше мили отсюда.

– Она работала в лечебнице Святой Цецилии старшей медсестрой?

– Да, верно. Проработала здесь всю войну и потом, пока больницу не закрыли.

– Может, вы знаете еще кого-нибудь, кто здесь работал сразу после войны?

Мисс Тревор покачала головой.

– Нет. Я не имела никакого отношения к этому месту, пока здание не перешло к школе. С Элис я знакома только потому, что она дружила с матерью. После смерти матери я первое время ее навещала, а потом перестала. Думаю, она обрадуется гостям. Жизнь у нее была не сахар, но она всегда была рада, когда я приходила.

Опять затрезвонил телефон, и Джин удалось выскользнуть, не услышав подробностей несладкой жизни Элис, которые мисс Тревор жаждала ей поведать.

Был полдень, и Джин решила отложить посещение Уикфилд-драйв на более позднее время: бывшая старшая медсестра наверняка строга в отношении приемных часов. Она вернулась на велосипеде в город и уселась на лавочке лицом к пляжу, чтобы съесть свой сэндвич – чеддер и последние остатки прошлогоднего чатни из зеленых помидоров. Его полагалось приготовить, а приготовив – съесть, но никакого удовольствия Джин это не доставляло. Иногда она думала, что ее жизнь измеряется скорее банками для консервирования, чем кофейными ложками.

Внизу, на песке, раскинулись лагерем лежаки и щиты от ветра, ковыляли среди волн малыши, загорали их родители, грелись на солнце старики с закатанными до колен штанами; несколько смельчаков подпрыгивали над волнами. Джин страстно желала к ним присоединиться, но с этим придется подождать.

На ярко-голубом, как и положено в разгар лета, небе не было ни облачка, а прохладный ветер дул как раз в меру. Джин скинула кофту и подставила по-зимнему бледные руки солнцу. К вечеру они порозовеют и начнут чесаться, а треугольник кожи на груди в вырезе открытой блузки станет огненно-красным, но сейчас жара казалась восхитительной и отрадной. Покончив с бутербродом, Джин купила мороженого в кафе на холме. Она и вообще не умела есть аккуратно, а уж это лакомство – прямоугольный кусок ванильного мороженого между двух вафель, быстро тающий и уязвимый со всех сторон, – представляло собой нешуточную задачу. Под удар попала блузка, и Джин пришлось доедать остаток скользкой каши, нагнувшись над урной, чтобы не капало. Есть на людях – чего никогда бы не сделала ее мать, даже если представить себе, что она выйдет из дома, – все еще казалось ей дерзким и бунтарским поступком, что многократно усиливало удовольствие.

Дом номер один по Уикфилд-драйв оказался одноэтажным коттеджем посреди большого углового участка, закрытого от улицы разросшимися кустами лавра и высокими деревьями, при том что у остальных домов на этой улице аккуратные лужайки без ограды сбегали до самого тротуара. Джин по опыту знала, что такое лиственное заграждение, как правило, предвещает определенный уровень обветшания внутри, но, к ее удивлению, за ним скрывался ухоженный сад и домик в идеальном состоянии. Красная плитка порога отполирована и без единой пылинки; окна, затянутые белой сеткой, чистые даже в углах, рамы сияют свежей краской.

Джин застегнула кофту на все пуговицы, чтобы скрыть пятно от мороженого, сняла с головы платок, провела рукой по примятым волосам и нажала кнопку звонка. Он слабо звякнул где-то в глубине дома, и через мгновение дверь открыла седовласая дама, одетая, словно в разгар зимы, в шерстяное платье, халат, толстые чулки и тапочки из овчины. Ее сразу можно было узнать по фотографии из архива Святой Цецилии, и вдобавок в твердом взгляде, остановившемся на Джин, было что-то одновременно властное и успокаивающее, что определенно выдавало в ней старшую медсестру.

– Заходите, я вас ждала, – сказала она и добавила, заметив, как удивилась Джин:

– Я не ясновидящая. Мне позвонила Сьюзен Тревор из школы и предупредила, что вы придете.

Таким образом, представления были бы излишними, и Джин провели вглубь дома в комнату, где надо всем возвышалась горка с фарфоровыми фигурками. Тридцать, а то и сорок кукол уставились на нее стеклянными глазами, еще несколько лежали на столе среди разнообразных тряпок и губок: их, очевидно, мыли. Толстый полосатый кот, воспользовавшись временной отлучкой хозяйки, вспрыгнул на стол и топтал хрупкие кружевные платья, как будто уминал траву.

– А ну слезай, Ферди, негодяй. – Элис шлепком согнала его со стола.

– Вы меня застали в разгар весенней уборки, – сказала она. – Мои девочки чудовищно пылятся.

– Могу себе представить, – ответила Джин, слегка обескураженная таким количеством фарфоровых лиц, обмякших тел и мертвых волос; да и коллекционирование кукол взрослой женщиной показалось ей довольно жалким хобби. Но из вежливости и, возможно, чтобы с лихвой загладить свое инстинктивное отвращение, она склонилась над разложенными на столе куклами, бормоча слова восхищения, и, выбрав одну, наименее отталкивающую, в костюме пастушки, произнесла:

– Эта очень хорошенькая. Какое милое личико.

Позже она задумалась, не отдаленное ли сходство с Маргарет Тилбери – темные кудри, голубые глаза – определило ее выбор.

Элис Хафъярд воодушевилась.

– О, она вам понравилась? Она моя любимица. Такое осмысленное выражение – для пастушки.

– И детали, – добавила Джин, вглядываясь в миниатюрные оборки на корсаже и крошечные обтянутые тканью пуговки и поражаясь тому, сколько усердия было приложено, чтобы одеть какую-то игрушку. Ее собственные наряды никогда не были так хорошо сшиты.

– Вы, наверное, думаете, что я глупая старуха, которая играет в куклы, – сказала Элис.

– Вовсе нет, – ответила Джин, хотя примерно это и подумала. – У вас тут целая коллекция – хоть музей открывай.

– Каждый раз говорю себе, что больше ни одной не куплю, но потом прохожу мимо комиссионного магазина, вижу какую-нибудь всеми забытую куклу и не могу удержаться. А вы что-нибудь коллекционируете?

– Не то что бы, – ответила Джин, с неожиданным беспокойством вспомнив свой ящик, полный неиспользованных “сокровищ”.

– Ну, раз вы репортер, вы, наверное, собираете истории.

– Как хорошо вы сказали, – ответила Джин.

В следующий раз, когда ей придется писать отчет о мировом суде, она будет считать себя хранителем человеческих историй. Беатрис Кейзмор из Сидкапа, Фрэнт-авеню, признавшая себя виновной в краже пары перчаток стоимостью 2 фунта 11 шиллингов из галантерейного магазина “Доусон & Co”; Роланд Крэбб, оштрафованный на 10 фунтов за то, что держит собаку без лицензии, – вот ее куклы.

– В истории, которую я сейчас пытаюсь добавить в свою коллекцию, – продолжала она, почувствовав, что разговор удачно принял нужное направление, – речь идет о пациентке лечебницы Святой Цецилии (как раз тогда вы были там старшей медсестрой). Если все подтвердится, это будет выдающаяся история.

Элис отложила куклу, которую держала в руках, и одарила Джин внимательным, испытующим взглядом. Голубизна ее глаз казалась еще ярче по контрасту с чуть желтоватыми белками, как у фарфорового кукольного лица.

– Продолжайте.

– Помните ли вы девочку по имени Гретхен Тилбери, то есть Эдель – так ее тогда звали?

– Я помню всех своих пациентов, – сказала Элис, – так что да, я прекрасно помню Гретхен. Прелестная девочка. Она ужасно мучалась. Ревматоидный артрит. Непрерывные сильнейшие боли. Бедняжка.

– Как вы считаете, она была честная?

Элис надо было подумать.

– Да. Не про всех девочек, которые у нас лечились, я могу так сказать. Но Гретхен была, что называется, хорошая девочка.

– Пока она у вас лечилась, она когда-нибудь покидала клинику?

– Господи, нет, конечно. Она с кровати едва вставала. Приходилось вдвоем ее поднимать и сажать на унитаз. Она почти не могла двигаться.

– Если я назову даты ее пребывания, вы, наверное, сможете их подтвердить?

– По памяти не смогу, – ответила Элис. – Но у меня сохранились дневники за те годы.

Это было многообещающе. На такое Джин и рассчитывать не могла.

– Вы все это время вели дневник?

– Не личный дневник. Просто отчет о рабочем дне – кого приняли или выписали, у кого какая процедура. Сломался котел. Все в таком роде.

– Если бы я смогла его почитать, – сказала Джин, – мне бы это несказанно помогло.

Ей уже представился сценарий, в котором Гретхен оплодотворил заезжий слесарь.

– Вы говорите загадками, – сказала Элис. – Надеюсь, вы не собираетесь мне сообщить, что с Гретхен что-то случилось.

– Нет-нет, Гретхен жива и здорова.

– Очень рада это слышать.

– И у нее есть маленькая дочка, которая, по-видимому, была зачата во время ее пребывания в Святой Цецилии.

Руки Элис Хафъярд метнулись к горлу и замерли на золотом распятии.

– Нет! Это невозможно! Кто же это вам такое нарассказывал?

– Сама Гретхен. Она была ошеломлена не меньше вашего. Она твердо убеждена, что это было непорочное зачатие.

Джин показалось, что она видит, как на побледневшем лице Элис сменяют друг друга разные чувства – потрясение, неверие, испуг. Она смогла заговорить только через несколько мгновений.

– Не знаю, что и сказать. Это невозможно. – Она покачала головой. – Дитя было невинно, как овечка. Она бы и не знала, с какой стороны подойти к мужчине. Да здесь и мужчин никаких не было. Монахини бы такого не допустили. Я бы такого не допустила.

– А доктора? Наверняка среди них были и мужчины?

– Доктор Риардон женщина и очень хороший врач. В палате с Гретхен находились еще три девочки – одна с ревматоидом, как же ее звали? Марта. Еще Бренда – они ее недолюбливали, и бедняжка Китти на аппарате искусственного дыхания. Девочки ни на минуту не оставались одни. Они и чихнуть не могли по секрету от монахинь.

– А как насчет посетителей? Отцы, братья, наемные работники?

– Мы никого не нанимали для хозяйственных работ. У нас были монахини, они все умели сами. Родственники приезжали по субботам во второй половине дня. Большинство пациентов были издалека, поэтому родители бывали только раз в неделю. Девочки никак не могли остаться с посетителем наедине – все лежали вместе в одной и той же палате. И там же всегда находилась медсестра, чтобы обеспечить пациентам тишину и покой.

– У Гретхен бывали посетители-мужчины?

– Нет, только мать. Они были очень близки.

– То есть, на ваш профессиональный взгляд, Гретхен не могла зачать ребенка обычным способом?

– Разумеется, нет, – твердо сказала Элис.

Ну а что ты еще скажешь, подумала Джин, до конца не решив, надежна ли Элис как свидетель. Кажется вполне разумной женщиной, но, с другой стороны, все эти куклы… Она ни за что не признает, что больная и слабая юная девушка могла забеременеть, находясь под ее опекой. Но если ей важнее всего отвести подозрение от себя, она будет искать альтернативную версию и переведет стрелки на кого-нибудь другого. Джин решила устроить проверку.

– Самое очевидное объяснение – что Гретхен лжет: наверное, она была уже беременна, когда попала в больницу, и каким-то образом подделала даты.

Элис покачала головой.

– Ни за что не поверю. Она не такая.

– Но это единственное правдоподобное объяснение.

– Тогда придется обратиться к неправдоподобным.

– У вас медицинское образование. Неужели вы верите в непорочное зачатие?

– Здесь, в Бродстерсе, это трудно вообразить. – Она улыбнулась Джин слабой улыбкой. – Но за время своей работы я повидала столько странного – если не чудес, то уж точно не поддающегося объяснениям. И мне пришлось признать, что человек не может понять все. По крайней мере, я не могу.

– Мне больше нравится думать, что ответы где-то есть, и, если постараться, мы их отыщем, – сказала Джин, вдруг впервые поняв это про себя.

– Просто вы еще молоды, – сказала Элис. – У вас есть время.

Джин рассмеялась. Ей было тридцать девять, и уже много лет никто не называл ее молодой. В конце концов, есть свои преимущества и в компании пенсионеров.

– Надо достать вам этот дневник. – Элис не без усилия поднялась на ноги. – Мне может понадобиться ваша помощь.

Джин прошла за ней по коридору в скудно обставленную спальню окнами в сад. Там были узкая кровать, письменный стол, деревянный стул с гобеленовым сиденьем и огромный викторианский платяной шкаф во всю стену. В комнате было чисто, но стоял затхлый дух помещения, куда редко заходят. Над камином висела фотография в рамке, на которой, судя по всему, были запечатлены четыре поколения женщин семейства Хафьярд – в диапазоне от пухлощекой крохи с ниспадающими кудрями до седовласой дамы в кресле. Джин показалось, что среди них она узнала Элис.

– Моя семья, – сказала Элис, заметив, куда смотрит гостья. – До войны.

Джин улыбнулась. Последняя фотография ее семьи в полном составе была сделана примерно в то же время. Но, само собой, не стояла на виду.

– Все дневники тут, – сказала Элис и показала на зеленый чемодан с веревочной ручкой и металлическими защелками, втиснутый в щель между резным карнизом шкафа и потолком. – Заберитесь на стул, если вас не затруднит.

Джин так и сделала, на миг испугавшись, когда под ее тяжестью хлипкий стул покачнулся и заскрипел. Она потянула чемодан вниз, прижала к груди и аккуратно опустила на кровать, к беспокойным рукам Элис. В чемодан был вложен еще один, поменьше, а в него – еще один. Это ядро оказалось вместилищем самых разных удивительных сувениров – обшарпанная пыльная версия ее собственного ящика с сокровищами. Пока Элис перерывала его содержимое, Джин углядела слуховой рожок, пару кружевных перчаток, младенческий чепчик, губную гармонику, перевязанную лентой прядь каштановых волос, мяч для крикета, музыкальную шкатулку, спутанные нитки жемчуга и цепочки. В конце концов Элис извлекла из недр картонную коробку, а оттуда – дневник, один из множества одинаковых томов, и в мгновение ока нашла упоминание Гретхен Эдель.

– Поступила 2 июня 1946 года. Выписана 28 сентября того же года.

Джин кивнула. Неудивительно, что даты, которые назвала ей миссис Тилбери, подтвердились. Какой дурак станет врать о том, что так легко проверить.

– А монахини, которые были в больнице в одно время с Гретхен? Они все еще неподалеку?

– Когда здание Святой Цецилии продали, они вернулись в Ирландию. По-моему, в Голуэй.

– Жалко, – сказала Джин и отмела эту линию расследования.

– Кэмкин! – воскликнула Элис, все еще просматривая записи. – Вот как ее звали. Марта Кэмкин. Они были настоящие подружки. Дай им волю, болтали бы всю ночь напролет. Обычное дело, когда пациенты застряли в одной палате, особенно если у них одни и те же симптомы.

Джин за всю свою жизнь провела в больнице всего неделю. И дорого бы дала, чтобы на соседней кровати оказалась родственная душа.

– Гретхен ни разу ее не упомянула, – заметила она. – А ее муж сказал, что она ни с кем из лечебницы не поддерживает связь.

– Что ж, такие дружбы не всегда продолжаются за стенами больницы, – ответила Элис. – Семья Марты была, кажется, из Чатема. А Эдели, насколько я понимаю, жили где-то в Лондоне.

– В Уимблдоне, – уточнила Джин.

– Все вечно обещают не пропадать, – сказала Элис. – Но редко выполняют обещания. – В ее голосе внезапно послышалась грусть. – Только Бренда до сих пор шлет мне открытки на Рождество, но она теперь в Южной Африке.

– А у вас есть ее адрес?

– Да. Если вы захотите написать ей, я с удовольствием отправлю ей письмо.

– Похоже, имеет смысл поговорить еще и с Мартой Кэмкин, – сказала Джин. – Если получится ее найти.

– Ее отец был викарием, вдруг это поможет.

– Очень может быть.

– Она была не такая покладистая, как Гретхен. Немножко более ершистая, так сказать. Но вполне милая девчушка, – добавила она спохватившись. – И очень мужественная. Как мы ни старались, помочь ей не смогли.

Она протянула Джин свой дневник.

– Вы можете его взять на сколько вам нужно. Но я бы хотела в конце концов получить его обратно. Сама не знаю почему.

– Конечно, – ответила Джин, уловив намек на то, что пора уходить. Она только сейчас заметила, что у Элис утомленный вид. – А теперь я оставлю вас в покое. Вы мне очень помогли.

– Было приятно с вами поговорить, мисс…

– Суинни. Джин.

– Может быть, вы еще заглянете ко мне, расскажете, чем закончилось ваше расследование? “Эхо Северного Кента” у нас тут вряд ли купишь.

– С радостью.

– И, пожалуйста, передайте Гретхен, что я ее не забыла, – сказала Элис уже у дверей. – Я ее очень любила. И Марте тоже, если ее разыщете.

Подобрав велосипед, который провалился в лавровые заросли, и вновь повязав на голову платок, Джин напоследок обернулась и посмотрела на дорожку. В гостиной, между раздвинутых тюлевых занавесок, стояла Элис, держа у стекла куколку-пастушку. У Джин было ужасное предчувствие, что, если она помашет на прощание, Элис в ответ будет махать кукольной рукой; этого она бы не вынесла, поэтому просто улыбнулась и быстро повернулась спиной.

6

В десять утра, как и договаривались, миссис Тилбери и Маргарет ждали у касс на вокзале Чаринг-Кросс. Все переговоры об этой встрече велись через ювелирный магазин мистера Тилбери. На Маргарет была школьная форма, шляпка и ранец за плечами, поскольку Джин обещала, что она успеет вернуться в школу после обеда. Миссис Тилбери была в зеленом хлопчатобумажном платье, расшитом маргаритками, и маленьком белом жакете, как будто она собралась на летнюю свадьбу, а не в патологоанатомическую лабораторию в мрачном больничном крыле.

Люди оборачивались, когда она стремительно шла через зал ожидания в своих босоножках с ремешками, может, в восхищении, а может, просто очарованные сходством между матерью и дочерью. Джин усмехнулась. Кому могло прийти в голову надеть белое для такой поездки?

– Какое красивое платье! – Она повысила голос, стараясь перекричать свистки, визг и шипение маневрирующих поездов и непрекращающийся поток объявлений по громкоговорителю. – Вы наверняка скажете, что сшили его сами.

– Конечно, – ответила миссис Тилбери. – Я всю одежду шью себе сама.

Они поспешили к выходу, пробираясь сквозь умопомрачительную симфонию шума.

– В магазине такого не купишь – оно слишком хорошо на вас сидит.

Джин одернула свое собственное бесформенное одеяние в коричневых огурцах и собрала в горсть лишнюю ткань в районе талии. Оно было выбрано с учетом неизбежной городской сажи и пыли и в плечах было ей как раз, а во всех остальных местах – нет.

– Если хотите, я и вам сошью, – сказала миссис Тилбери, когда они затормозили у поворота, чтобы пропустить несущееся мимо черное такси. – Вы можете посмотреть мой альбом моделей и подобрать ткань. Я вмиг управлюсь.

– Не сомневаюсь, что у вас и без этого есть чем заняться, – сказала Джин.

– Но я хотела бы вас отблагодарить.

– За что? Я еще ничего не сделала. А может, и не сделаю.

– Сделали. Вы прочли мое письмо и отнеслись ко мне всерьез.

Еще неизвестно, что раскопают ученые, думала Джин, пока они ждали светофора на Стрэнде. Тогда и посмотрим на твою благодарность. Она переписывалась с Хилари Эндикотт, автором первоначальной статьи про партеногенез, и теперь в больнице Чаринг-Кросс собралась команда высокоученых докторов, жаждущих увидеть, измерить, проверить и проанализировать мать и дочь. По некоторым репликам доктора Эндикотт было ясно, что ее коллеги – люди крайне дотошные и что полгода для исследовательского проекта – вообще не срок. Если удастся получить результаты до конца года, это будет большая удача. Джин еще не сообщила об этом миссис Тилбери, у которой, похоже, сложилось впечатление, что ясность наступит через считаные часы.

– Давайте так, – сказала Джин. – Если вы возьмете с меня деньги по вашему обычному тарифу, я соглашусь. Но модель и ткань придется выбирать вам. От меня тут никакого толка.

– Вот и договорились. Вы зайдете ко мне, я сниму мерки, и мы вместе выберем модель. Что-нибудь по фигуре. Думаю, достаточно простое, – сказала она, косясь на Джин и как будто уже прикидывая размер.

– О боже, – вздохнула Джин, предчувствуя предстоящее унижение.

– А мне сегодня будут делать инъекцию? – спросила Маргарет, пока поток пешеходов почти нес их через дорогу.

Здесь, на Стрэнде, запах выхлопных газов от стоящих автобусов был невыносим. Джин чувствовала их пары на языке.

– Я ей уже сказала, что иголки наверняка не избежать, – сказала миссис Тилбери.

– Нет, это будет не инъекция, а наоборот, – ответила Джин девочке. – Инъекция – это когда тебе что-то вливают, а анализ крови – это когда что-то берут. Больно не будет.

– А я и не боюсь. Я даже когда на осу наступила, не плакала. Я не плакала с семи лет.

– А что с тобой случилось в семь лет? – Джин задала вопрос, которого, как она почувствовала, от нее ждали.

– Я должна была изображать Деву Марию в рождественском вертепе, но заболела ветряной оспой, и мне пришлось пропустить представление, и я плакала.

– Да, – подтвердила Гретхен. – Я сшила тебе голубое платье, а в нем пришлось выступать той, другой девочке.

Личико Маргарет на секунду затуманилось – и так же внезапно просияло.

– Ты мне купила мою Белинду, чтобы меня утешить, – сказала она.

Как здорово, подумала Джин, у нее все чувства на лице написаны.

– Кстати, – сказала она Гретхен, поскольку при слове “кукла” ей тоже кое-что вспомнилось. – Я на днях встретила одного человека, и он просил напомнить вам о себе. Не догадываетесь, кто это?

По лицу миссис Тилбери пробежала тень неуверенности, щеки залил слабый румянец. Но уже через секунду она овладела собой и сказала:

– Нет, не догадываюсь. Вам придется сказать.

Вообще-то Джин не собиралась говорить о своем визите в Бродстерс. Казалось бестактным напоминать миссис Тилбери, что она все еще, так сказать, под следствием. Но это секундное замешательство не осталось незамеченным. Значит, о ком-то она подумала.

– Элис Хафьярд. Из Святой Цецилии. Она шлет вам добрые пожелания.

– О! – Миссис Тилбери рассмеялась и слегка встряхнула кудрями.

Что это – разочарование или облегчение? Джин не успела понять – лицо молодой женщины вновь стало непроницаемым.

– Старшая сестра. Я и не знала, что ее зовут Элис. Она совсем не похожа на Элис. Для нас она всегда была просто старшая сестра.

– Она очень тепло о вас вспоминала.

– Неужели? Я ее побаивалась.

– Правда? Я в ней не увидела ничего грозного. Скорее что-то… материнское.

– Наверное, я почти всех в то время боялась. Я была очень робкой девочкой. А она не то чтобы недобрая, но, сами понимаете, она была старшая сестра и не терпела баловства. Однажды она меня отчитала за болтовню во время тихого часа, и после этого я немного перед ней робела.

– Она сказала, что вы очень подружились с другой девочкой, Мартой.

– О да, Марта. Интересно, что с ней сейчас. И с Брендой.

– Вы не поддерживали с ними связь, когда выписались?

– Я всегда собиралась. Даже один раз поехала навестить Марту в Чатем, но это было далеко… И потом, когда возвращаешься в обычную жизнь, столько всего требует твоего внимания.

– К примеру, Маргарет.

– Да. С появлением ребенка все меняется.

Услышав свое имя, Маргарет встрепенулась.

– Это Стрэнд?

– Да, солнышко.

– А если будем успевать, можно мы сходим пообедать в “Симпсонс”?

Миссис Тилбери рассмеялась и легонько ухватила дочь сзади за шею.

– Нет, конечно. Я сделала бутерброды, и тебя нужно вернуть в школу. – Она повернулась к Джин. – В прошлом году мы поехали в Лондон, потому что у Маргарет был экзамен по фортепиано, а потом зашли к мужу в магазин, и он сводил нас на обед в “Симпсонс” отпраздновать. А Маргарет решила, что мы теперь каждый раз так будем делать.

– А вы когда-нибудь были в “Симпсонс” на Стрэнде? – спросила Маргарет.

– Нет, никогда, – призналась Джин. Едят в городе другие люди, а ей не положено. С годами она приучила себя не расстраиваться из-за этого.

– Я заказала ростбиф и бисквит с хересом. Но я не опьянела.

– Когда все это закончится, я свожу вас куда-нибудь отпраздновать, – сказала Джин и тут же об этом пожалела.

Кто знает, как скоро и чем именно “все это” закончится и будет ли в итоге повод праздновать. Не стоит давать ребенку обещания, которые, возможно, придется нарушить. Дети ничего не забывают.

– Тут где-то неподалеку папин магазин, – пришла ей на помощь миссис Тилбери. Она сделала неопределенный жест куда-то налево. – Может быть, если будем успевать, забежим к нему, вот он удивится.

– А можно? – взмолилась Маргарет. – А вы видели папин магазин? – спросила она Джин.

– Вообще-то да.

– Там в витрине есть кольцо, которое стоит четыреста фунтов.

– О господи. Надеюсь, он его хорошенько запирает.

Они уже дошли до Агар-стрит и по невысоким каменным ступенькам стали подниматься к деревянной двери без таблички. Снаружи здание было похоже скорее на посольство или издательство, но внутри выложенного мрамором вестибюля стоял недвусмысленный едкий запах дезинфицирующего средства, типичный для всех больниц, в которых довелось бывать Джин.

Указатель направлял посетителей в процедурную, кабинеты патологии и рентгена, в комнату ожидания. Уборщица небыстро продвигалась вниз по широкой лестнице, погружая веревочную швабру в жестяное ведро с дезинфицирующим раствором и ввинчивала ее в каждый уголок, а уж потом дважды протирала каждую ступеньку. В ее ритмичных движениях и лязге, шлепанье и поскрипывании швабры и ведра было что-то почти гипнотическое. По обеим сторонам коридора то и дело открывались и закрывались со слабым хлопком вращающиеся двери: медсестры и санитары входили и выходили, двигаясь в своих туфлях на мягкой подошве тихо, но с сознанием важности и неотложности. Пациенты, в том числе Джин со спутницами, ходили не так уверенно.

За столом регистратуры сидели две женщины. Они негромко переговаривались и расставляли карточки. Разговор продолжался, пока не достиг естественной паузы – идеально рассчитанный интервал, призванный обозначить, что они обслуживают население на собственных условиях, – и только тогда они удостоили посетителей вниманием.

– Мы к доктору Сидни Ллойд-Джонсу, – обуздывая раздражение, сказала Джин.

Услышав это имя, привратницы мгновенно обрели почтительность.

– Конечно-конечно, вы ведь мисс Суинни? Он передал, чтобы вы проходили прямо к нему в кабинет, это в конце коридора.

– Нас ожидают, – прошептала Джин миссис Тилбери. – Это хорошее начало.

Доктор Ллойд-Джонс был высоким чопорным мужчиной под шестьдесят, с непослушной шевелюрой и в заляпанных очках, поверх которых он, моргая, смотрел как будто ослепленный материализовавшимся перед ним воплощением партеногенеза – человеческой особи женского пола. Он пожал руки всем, включая Маргарет, и призвал из соседнего кабинета коллегу, чтобы тот оценил сходство между матерью и дочерью.

– Это доктор Бамбер из отделения патологии, – сказал Ллойд-Джонс, пока все пятеро неловко топтались у него в кабинете, будто на фуршете в ожидании напитков. – Он будет анализировать пробы крови. Он в этой области большой авторитет, поэтому результатам можно доверять абсолютно. – Он обернулся к доктору Бамберу. – Хорошее начало, вам не кажется?

– Лучше не бывает.

Они широко улыбнулись друг другу, а потом миссис Тилбери. У Джин было такое чувство, будто они уже точат скальпели, чтобы разрезать ее на микропрепараты.

– Наверное, вам будет приятно для разнообразия никого не спасать, – заметила она.

– Да, так гораздо веселее, – согласился доктор Бамбер. Он был моложе своего коллеги, ниже и обаятельнее. – Мы, конечно, очень взволнованы. Такая возможность нечасто выпадает. Мы очень вам благодарны за то, что вы отдаете себя в наши руки.

Джин украдкой взглянула на его руки, не запятнанные физическим трудом и почти не по-мужски гладкие.

– Будьте добры, – сказал доктор Ллойд-Джонс, – отведите мать и дочь в процедурную на анализ крови и ответьте на все их вопросы. А я пока переговорю с мисс Суинни.

Как только они остались одни, Джин сказала:

– Сколько еще людей будет вовлечено в эти исследования? Я волнуюсь, как бы эта история куда-нибудь не просочилась.

– О, об этом можете не беспокоиться, – был ответ. – Все абсолютно конфиденциально. То есть медицинские данные пациентов и так конфиденциальны, но в нашем случае я буду держать их под замком. Пациенты будут обозначены как Мать А и Дочь. Медсестры только берут кровь – они понятия не имеют для чего. Все исследования будет проводить лично доктор Бамбер.

– Вы только не подумайте, что я вам не доверяю, – сказала Джин. – Просто для нас это важная история.

– Возможно, и для нас тоже.

– Я не переживу, если какая-нибудь ежедневная газета что-нибудь пронюхает раньше времени.

– Безусловно. Должен признаться, что, когда мы впервые про это заговорили, у меня были некоторые опасения. Но миссис Тилбери кажется вполне разумной женщиной, а ее случай – достаточно убедительный.

– Я все еще пытаюсь разобраться, – сказала Джин. – Мой первый порыв был ей поверить. А второй – не доверять собственным порывам.

– Если результаты анализов докажут обратное, вы очень расстроитесь?

– Да. Я, наверное, принимаю эту историю слишком близко к сердцу. Но Гретхен будет еще тяжелее. То есть миссис Тилбери.

– Да, непонятно, какой у нее может быть мотив. Вы предлагали ей деньги?

– Ни пенни.

– А может, ей важна истина? Как нам с вами? Надеюсь, разочарование будет не слишком сильным.

– Вы не верите, что она окажется права?

– С учетом теории вероятности – не должна. Но все же не будем делать преждевременных выводов.

На столе доктора Ллойд-Джонса зазвонил телефон. Он снял трубку и минуту слушал молча. До Джин доносилось бормотание мужского голоса на другом конце провода.

– Да, так и сделаю, – сказал он и повесил трубку.

– Это доктор Бамбер. Он хочет минутку-другую поговорить с матерью наедине. Вы не могли бы сходить отвлечь девочку?

– С удовольствием, – ответила Джин.

– Очень рад наконец познакомиться с вами лично, мисс Суинни. Пусть всех причастных ожидает – не хотелось бы говорить положительный, поэтому давайте просто скажем “интересный” исход дела. – Он протянул через стол руку, и она позволила ему дернуть себя за кисть.

Маргарет сидела на жестком деревянном стуле перед дверью процедурной. Она болтала ногами и читала брошюру о курении, озаглавленную “Приключения семьи Мудрых”. К сгибу локтя был хирургической клейкой лентой прилеплен кусочек ваты. При виде ее белых гольфов, перепачканных синим в тех местах, где они соприкасались с сандалиями, у Джин кольнуло сердце. Она вспомнила, как ее мать по воскресеньям каждый вечер доставала ящик со щетками и баночки обувной мази, чтобы почистить их с Дорри школьные туфли, и на мгновение почувствовала сожаление, что саму ее никогда не призовут отправлять этот торжественный ритуал.

– Я думала, это комиксы, – сказала Маргарет, откладывая брошюру, – а это не комиксы.

– Если хочешь комиксы, можем пойти поискать газетный киоск, – предложила Джин. На Стрэнде они проходили мимо какого-то киоска.

– Почему люди курят? – спросила Маргарет, когда они шли обратно по Агар-стрит. – Как это на вкус?

– Как ни странно, на вкус это так же, как на запах. Как горящие листья. Поначалу неприятно, немножко как будто пьешь чай без сахара, но ты не сдаешься, и через некоторое время вкус становится вполне. А потом ты уже не можешь перестать.

– Я никогда не буду курить. А вы когда-нибудь ходили во сне? Я да.

– Вроде бы нет. А куда ты ходила?

– Просто в мамину комнату. Когда люди ходят во сне, их нельзя будить.

– Да, я слышала.

– Они могут умереть. А у вас есть домашние животные?

– Нет. А у тебя?

– Я очень-преочень хочу кролика. Или, может, котеночка. Но котята вырастают и попадают под машину.

Джин не смогла удержаться от смеха. Беспорядочная манера Маргарет вести разговор и ее мрачное воображение очень ее развлекали. Она почувствовала прямо-таки зависть к Гретхен; испытывать беззаветную любовь такой дочери, каждый день наблюдать, как она растет, и знать, что она принадлежит только тебе.

Они уже подошли к газетному киоску; после некоторых уговоров Маргарет застенчиво показала на номер “Девочки”. Когда журнал наконец оказался у нее в руках, ее благодарность была совершенно несоразмерна ценности подарка; она почти дрожала от возбуждения.

Спонтанная щедрость была внове для Джин – раньше как будто и случая не было такое испытать. Конечно, они с матерью дарили друг другу на Рождество что-нибудь небольшое и полезное, но этим опыт дарения и исчерпывался. Дорри уже давно запретила ей посылать в Китале что-либо для нее или детей: почтовая пересылка стоит заоблачных денег, а вещи, скорее всего, конфискуют на таможне или потеряют.

Первое время Джин больно было видеть в витрине магазина игрушку или безделушку, способную привести в восторг племянника или племянницу, и она не обращала внимания на запрет и все равно посылала подарки. Но Дорри ни разу не написала ей, что получила их, а сама Джин не стала спрашивать и постепенно отказалась от этой привычки. Все это она вспомнила сейчас и устыдилась.

Маргарет болтала без остановки. Джин включилась на словах “А вы когда-нибудь видели?”

– Кого?

– Ангела.

– Нет, – твердо ответила Джин, но потом слегка смягчилась. – Но я и земного притяжения никогда не видела, а ведь оно, тем не менее, существует.

Это, кажется, произвело впечатление на Маргарет.

– Я никогда не видела ни одного ангела, – сказала она. – Но я их слышала.

Заявление было так неожиданно и при этом сделано так буднично, что у Джин мурашки пробежали по коже.

– И что они говорят? – Ей было не по себе.

– Они не говорят. Они поют. Так я и понимаю, что это ангельские голоса.

– А. Они поют псалмы?

– Нет. Просто смешные слова, снова и снова. Как габардин.

Джин прыснула. Какой практичный ангел! Тканью для плаща интересуется. Наверное, у него мама – портниха?

Маргарет тоже засмеялась, открыв неровный строй молочных зубов, дырок и новеньких, еще зазубренных резцов.

– Вы, что ли, никогда не слышите голоса? – спросила она.

– Вроде того, – ответила Джин осторожно. Она совершенно не собиралась поддерживать всякую сверхъестественную ахинею, но и прихлопывать ее здравым смыслом, как огромной мухобойкой, ей тоже не хотелось. – Но мои голоса говорят примерно такое: “Пирога тебе, пожалуй, уже хватит” или “Не пора ли наконец написать сестре?”

Но от Маргарет так дешево было не отделаться.

– Ну да, так у меня тоже бывает, но это не то. Это просто я думаю разные вещи. Ангельские голоса – они другие.

– По-моему, бояться нечего, – сказала Джин, хотя Маргарет и так выглядела совершенно беззаботно.

– Я и не боюсь, – был ответ. – Мне они нравятся. Только иногда они говорят незнакомое слово – вот тогда они меня раздражают.

– Когда ты говоришь “незнакомое слово”, ты что имеешь в виду – слово, которое тебе уже попадалось, но ты не знаешь, что оно значит?

– Нет. Я имею в виду слово, которое я никогда не слышала. Как “Линденбаум”. Или “фаланга”.

Джин чувствовала, как этот разговор выносит ее, словно мутной волной отлива, на неведомые берега. Как можно услышать в голове голос, произносящий слово, которого в твоей голове еще нет?

– Ты для меня слишком умная, – сказала она и вдруг с ужасом поняла, что повторяет фразу своей матери: так она говорила ей или Дорри, чтобы прекратить любой разговор, грозящий принять нестандартный оборот. В детстве это казалось комплиментом, но на самом деле у них перед носом захлопывали дверь; и сейчас она сама делает то же самое.

– Маргарет, мне нравится с тобой разговаривать, – сказала она. – Ты гораздо интереснее, чем большинство моих знакомых взрослых.

– Мама говорит, что я задаю слишком много вопросов.

– Задавать вопросы нормально. Это признак ума. Как же иначе обо всем узнать?

Может быть, это все от одиночества, размышляла Джин. Все-таки ей нужен этот самый кролик или котенок. Она перебрала в уме других известных ей единственных детей; они проводили слишком много времени в обществе взрослых без вредного воздействия братьев и сестер и часто выглядели не по годам развитыми или странными.

Маргарет покосилась на нее, взмахнув ресницами.

– Вы хорошая, – заключила она, и Джин, не привыкшая получать комплименты, почувствовала, что краснеет от удовольствия и неожиданности.

Они дошли до вестибюля клиники; миссис Тилбери как раз выходила из женского туалета, взволнованная и с немного покрасневшими веками. Она заново напудрила только нос, в других местах лицо блестело. На какой-то ужасный миг Джин пришло в голову, что, наверное, она очень тревожилась, не понимая, куда делась Маргарет.

– Простите, вы, наверное, нас потеряли.

– Нет – я только что вышла.

– Смотри, мисс Свинни купила мне журнал. – Маргарет продемонстрировала свою “Девочку”.

– Как мило с ее стороны.

– Вы чем-то расстроены? – спросила Джин, понизив голос. – Ничего не случилось?

– Не обращайте внимания. – Миссис Тилбери так старалась держать себя в руках, что у нее звенел голос. – У меня все в порядке.

– Точно? Вам не было больно?

– Нет, вовсе нет. Все было совершенно безболезненно. Просто я… – Она несколько раз моргнула и помотала головой. – Я такая дурочка. Думала, что все будет решено прямо сейчас.

– О боже, – сказала Джин.

– Но доктор Бамбер сказал, что будет еще много анализов. Все может растянуться на несколько недель или даже месяцев.

– Я должна была вам лучше объяснить, – сказала Джин, подталкивая ее к стоящим в ряд стульям. – Я не поняла, что это срочно.

– Просто я думала, что сейчас все уладится, и на этом все.

– Все немножко сложнее. Мне очень жаль, что вы огорчились.

Миссис Тилбери промокнула глаза изящным носовым платочком.

– Может, вас беспокоит то, что придется ездить в Лондон? Мы, конечно же, возместим все расходы.

Придется пресмыкаться перед брызжущей ядом Мюриэл из бухгалтерии. Она ни единого пенни не сдаст без боя.

– Да нет, не в этом дело. – Миссис Тилбери сглотнула. – Я совсем не против поездок.

– Мне нравится приезжать с тобой в Лондон, мамочка, – сказала Маргарет и стиснула руку матери. – И школу пропускать мне не жалко.

– Доктор Бамбер сказал, что, даже если анализы крови совпадут, это ничего не доказывает. Тогда какой в них смысл?

– Сам по себе анализ крови не докажет, что непорочное зачатие было. Зато если анализы не совпадут, значит, его точно не было. Так что это первый шаг.

– Мне кажется, что вы мне не верите.

– Неважно, верю я вам или нет, – сказала Джин. Вдруг миссис Тилбери начала сомневаться во всем предприятии и ищет предлога, чтобы от него отказаться?

– Мне важно. – В ответе слышался упрек.

– Я не не верю вам. – Это двойное отрицание нельзя было вполне приравнять к утверждению, но она и так зашла дальше, чем собиралась.

Миссис Тилбери кивнула; кажется, к ней вернулось самообладание.

– Простите. Вы совершенно правы. Я просто должна дать докторам делать их работу. Наверное, больницы так на меня действуют. Пожалуйста, не обращайте на меня внимания.

– Это так естественно, – сказала Джин, и они пошли обратно к Стрэнду, где разделились: мать и дочь направились на Бедфорд-стрит к мистеру Тилбери, а Джин на Чаринг-Кросс.

К моменту прощания общее настроение вполне восстановилось, но по дороге домой Джин все прокручивала в голове этот разговор, озадаченная и не уверенная, что понимает истинную причину странной нетерпеливости миссис Тилбери.

7

Уважаемая миссис ван Линген!

Надеюсь, вас не смутит, что я связываюсь с вами таким обходным путем.

Это письмо любезно предложила переслать вам наша общая знакомая, миссис Хафьярд; меня интересуют ваши воспоминания о времени, которое вы провели в лечебнице Святой Цецилии с июня по сентябрь 1946 года. Особенно меня интересует все, что вы сможете вспомнить о другой пациентке лечебницы, Гретхен Эдель, которая в тот же период зачала там дочь – событие совершенно неординарное, как вы наверняка согласитесь, и произошло буквально у вас под носом. Если вы можете пролить на это свет или вспомните любую имеющую значение деталь, буду премного благодарна получить ответ на вышеуказанный адрес; или же вы можете позвонить мне в рабочие часы за наш счет.

(Печатая эти слова, Джин ужаснулась, пытаясь себе представить, как она обоснует эти расходы Мюриэл из бухгалтерии.)

Следует добавить, что я провожу свои изыскания с ведома и согласия Гретхен Эдель.

Искренне ваша,

Джин Суинни,

штатный репортер

“Эхо Северного Кента”

8

– Расслабьтесь. Не надо так сильно втягивать живот, а то мерки получатся неправильные.

Джин стояла, руки в стороны, как на кресте, пока Гретхен сновала вокруг нее с портновским сантиметром и вписывала цифры в таблицу рядом со схематическим изображением женского тела, расчерченным линиями вдоль и поперек. Помимо бюста, талии и бедер существовали, очевидно, и другие мерки, без которых не обойтись, если твоя цель – хорошо сидящее платье. От затылка до шеи (сзади); от подмышки до локтя; от талии до колена (спереди); от плеча до плеча (сзади); от подмышки до талии (сбоку); предплечье (обхват).

Джин была рада, что предусмотрительно надела свою наименее древнюю комбинацию – лучшую из никудышных – и прочное белье, которое сейчас утягивало подушку мягкой плоти на животе и врезалось в ляжки.

– Трудно расслабиться, когда так щекотно, – сказала она, вздрагивая, пока сантиметр скользил по шелковистому нейлону.

– Готово. Думаю, у вас четырнадцатый размер, если кое-что подправить.

– Можно и так сказать, – сказала Джин и потянулась за юбкой и блузкой. Несовершенство беглого английского Гретхен сказывалось в первую очередь на тактичности. Они поднялись наверх в комнату, где Гретхен занималась шитьем. В одном углу был портновский манекен в сером атласном вечернем платье, вывернутом наизнанку, сметанном и сколотом булавками. Швейная машинка “Зингер” стояла на краю большого кроильного стола, на котором распростерся отрез набивного ситца; детали выкройки неопределимого предмета одежды из папиросной бумаги были приколоты на места – причудливые абстрактные фигуры, никак, казалось, не связанные с человеческой. Джин посмотрела на Гретхен другими глазами: оказывается, ее работа требует не просто умений, а творчества и мастерства.

Каким-то образом, безо всяких обсуждений, они стали называть друг друга по имени. Слишком уж странно обращаться друг к другу “мисс или миссис такая-то”, стоя в одном белье. Джин была только рада распрощаться с “мисс Свинни”.

Приглашение пришло, когда она была на работе. Говард по просьбе Гретхен позвонил ей в газету. Его голос звучал издалека и нерешительно, и Джин представила себе, с какой неохотой он взялся именно за это поручение.

– Моя жена спрашивает, не захотите ли вы составить нам компанию за чаем в воскресенье. Она что-то упомянула про пошив платья. Будем только мы и Маргарет, ничего официального.

Со времени последней встречи с Гретхен в больнице Джин велела себе строго соблюдать профессиональную дистанцию и избегать любого намека на дружеские отношения, которые повлияли бы на ее способность мыслить здраво и могли бы еще усложнить предстоящий им рано или поздно непростой разговор. Но услышав это запинающееся приглашение, она пошла на попятный и немедленно его приняла.

Надо сознаться, подходящие новые знакомства были слишком редким явлением, чтобы от них отказываться. Ее коллеги в газете были вполне приятной компанией, но только в рабочие часы. Они не общались между собой помимо работы, не считая пятничных вечеров в пабе, из которых Джин себя уже исключила. Старые школьные подруги все замужем и разъехались, а их выходные поглощены семейной жизнью. С одинокой женщиной всем неудобно. А вот чете Тилбери, кажется, она нравится, они даже смотрят на нее снизу вверх, как на влиятельного и значительного человека. Польщенная и очарованная их вниманием, она готова была расцвести и раскрыться в их обществе, стать той интересной женщиной, какой они ее видят. А еще была Маргарет, то ли совершенно обычный ребенок, то ли исключительно, невероятно особенный. Но так или иначе, она пробудила в Джин, казалось бы, надежно похороненные желания.

Приняв приглашение, Джин столкнулась с двумя новыми проблемами: как оставить мать на добрую часть воскресенья и чем ответить в свою очередь. Первая проблема решилась чудесным образом как-то вечером по дороге от врача. Она ехала на велосипеде, а впереди с трудом поднималась в гору, волоча несколько разбухших авосек с продуктами, Уинни Мэлсом, знакомая матери с тех времен, когда она еще ходила в церковь.

Однажды возникли разногласия по поводу ежегодного сбора подарков для бедных детей прихода. Кто-то заявил, что вязаные игрушки, набитые резаными нейлоновыми чулками, это негигиенично. Миссис Суинни, которой нравилось вязать куколок, оскорбилась и в церковь ходить перестала. Она была не особенно верующей, да и службы ей не нравились, так что потеря была невелика.

Джин налегла на педали и поехала рядом с миссис Мэлсом, которая от неожиданности испуганно вскинула голову.

– Здравствуйте. Давайте я вам помогу, – сказала Джин, слезла с велосипеда и освободила сопротивляющуюся женщину от сумок, пристроив одну в корзинку, а две другие – на руль.

– Вы очень любезны, – сказала миссис Мэлсом, которая не сразу опознала Джин и отказалась от мысли, что ее грабят средь бела дня. – Напрасно я купила столько – больше, чем могу унести. Как хорошо, что вы проезжали мимо.

Они вместе пошли вверх по холму, Джин вела велосипед. Миссис Мэлсом жила в одном из викторианских коттеджей на Кестон-роуд, немного дальше, чем Джин. Она вспомнила, что у Мэлсомов имеется дочь Энн, которая, как и Дорри, живет за границей. Боль разлуки когда-то связывала двух матерей – до известного предела. Энн, в отличие от Дорри, регулярно приезжала домой.

– Как дела у Энн? – спросила Джин.

– О, прекрасно. Как раз вчера получила от нее письмо. Она пишет каждые две недели.

– Дорри тоже, – ответила Джин, чтобы не ударить в грязь лицом – скорее ради матери, чем ради Дорри.

Когда-то это так и было, а сейчас, похоже, даже такая мизерная жертва стала для нее непосильной. Светская жизнь в Китале – теннис, коктейли, читка пьес – не оставила места даже для такого скромного акта дочернего внимания. Джин привычно почувствовала, как в ней закипает негодование, и постаралась его подавить. От него одно несварение.

– Я все собираюсь навестить вашу матушку. Слышала от кого-то, не помню от кого, что она уже почти не выходит из дома.

– Да. Она не очень твердо держится на ногах. Потеряла уверенность.

Эту часть правды можно было сообщать посторонним, не испытывая неловкости.

– Может, она будет рада гостям?

– Будет. – Джин пришлось постараться, чтобы в голос не прокрались нотки отчаянного желания. – Ей бывает немного одиноко в исключительно моей компании.

– Может быть, мне заскочить в выходные?

Внушить миссис Мэлсом, что идеальное время – воскресенье днем, удалось почти без маневров. Джин оставалось только осторожно преподнести этот план матери – она может возмутиться, что к ней пытаются приставить няньку. О своих собственных намерениях она решила не упоминать, пока визит Мэлсом не будет утвержден.

Самым благоприятным моментом для такого разговора был конец четверга, вечер мытья головы. Пока матери приводили в порядок волосы, она была сама покладистость и благодарность. Мать нагнулась над раковиной, а Джин втирала ей в волосы шампунь “Сансилк” и смывала пену водой из кувшина. Потом она уселась на кухне с наброшенным на плечи полотенцем и пакетом бигуди на коленях. С мокрыми волосами она выглядела совсем древней и беззащитной, и в ней едва можно было различить женщину. У Джин защипало в глазах от нежности, когда она провела расческой по почти голому черепу матери и приняла решение быть добрее.

– Встретила на днях миссис Мэлсом, – сказала она, подняла прядь волос и накрутила их на розовые нейлоновые бигуди. – Шпильку.

Мать передала ей шпильку и слегка поморщилась, когда Джин слишком туго натянула волосы.

– Она сказала, что собирается навестить тебя в воскресенье.

– Неужели? Интересно, что ей нужно.

– Ничего ей не нужно. Бигуди. Она просто хочет тебя проведать.

– Что ж, сама с ней будешь разговаривать. Мне нечего сказать.

Все пошло не так, как надеялась Джин.

– Уж тебе найдется, что сказать. Шпильку. Она не меня хочет видеть.

– Не знаю с чего бы. Мы с ней сто лет не виделись. Ай!

– Прости. Теперь дай желтую.

Мать порылась в пакете и передала наверх желтую. Желтые бигуди были потолще, со щетиной подлиннее и держались как нельзя лучше.

– Когда-то мы были вполне дружны.

– Именно. Компания пойдет тебе на пользу. Шпильку.

– Вряд ли она придет.

– Придет, конечно. Мы обо всем договорились. Я испеку вам вкусный бисквит. – Она моргнула. Местоимение ее выдало, и мать тут же ринулась в атаку.

– А ты сама где будешь?

– Я… Меня пригласили на чай Тилбери. Желтую, пожалуйста.

– В первый раз про них слышу.

– Я тебе рассказывала. Швейцарка. Я пишу про нее статью.

– В воскресенье? Тебя раньше не заставляли работать по выходным.

– Это светский визит.

– О. Ну что ж, раз так, придется мне одной развлекать миссис Мэлсом.

Они погрузились в молчание, Джин – втайне ликуя, что одержала победу, мать – подозревая, что ее переиграли. Но когда волосы высохли, улеглись аккуратным белым облачком и ее образ был восстановлен, развеселилась и она.

– Очень мило, спасибо, – сказала она, поворачивая голову сначала в одну, а потом в другую сторону, чтобы проверить, как она выглядит в двух ручных зеркальцах, которые Джин ей подставила.

Покончив с мерками, Гретхен извлекла тяжеленный каталог выкроек “Симплисити”, пролистала его до раздела платьев и предложила Джин поглядеть.

Выполненные акварелью иллюстрации изображали причудливую расу неправдоподобно стройных и высоких женщин с утянутыми талиями, укороченным телами и удлиненными ногами, которые завершались игриво оттопыренными пальчиками. Перед лицом этого карикатурного блеска сложно было не упасть духом, и Джин безучастно перелистывала страницы.

– Я мало понимаю в моде, – в конце концов произнесла она. – Выбирайте вы, что-нибудь не слишком сложное.

– Сложное меня не пугает. Его интереснее шить. Но я думаю, что простой крой вам подойдет больше. – Гретхен открыла каталог на странице, отмеченной загнутым уголком. – Думаю, на вас это будет смотреться элегантно.

Это было приталенное цельнокроеное платье с круглым воротом, белым кантом и рукавом три четверти. В изображении художника оно выглядело чрезвычайно элегантно, но, очевидно, на фигуре Джин четырнадцатого размера (если кое-что подправить) будет по-другому. И все же на нее произвело впечатление, что Гретхен, ничего заранее не обсуждая и не зная о ее вкусах, выбрала из этого огромного ассортимента именно то, что она и сама могла бы выбрать и даже, может, носить с удовольствием.

– Да, оно чудесное.

– Только не черное. Слишком сурово. Лучше темно-синее или зеленое.

– Да. Синее.

– Это будет в самый раз, – сказала Гретхен и с оглушительным звуком захлопнула тяжеленную книгу.

Вот только когда у меня будет повод его надеть, подумала Джин.

Спускаясь по лестнице, она не удержалась, заглянула в открытую дверь спальни и с удивлением обнаружила две односпальные кровати рядышком, аккуратно застеленные парными стегаными зелеными с розовым покрывалами. Проход между ними был узкий, не встанешь, но все же это была пропасть. Прежде она никогда не встречала такого у женатых пар – только как альтернативу невозможному разводу. Ее бабушка с дедушкой безрадостно сосуществовали таким манером десятки лет, пока смерть их не освободила, но брак Тилбери не имел ничего общего с их ледяным противостоянием.

В саду Маргарет и ее подружка Лиззи играли в бадминтон, перекидывая воланчик через драную сетку, натянутую между оградой и сливовым деревом. Корт ограничивали клумбы по бокам, альпийская горка в одном конце и грядка в другом.

Там же, среди рядов фасоли, Говард, вооружившись ведром мыльной воды и насосом-распылителем, сражался с белокрылкой. Его пиджак висел на воткнутой в землю лопате. Он был в рубашке с галстуком, как будто для рабочего дня в конторе. Он помахал женщинам, когда они вышли во внутренний дворик, где были расставлены для чаепития стол и три складных стула.

– Ваш сад безупречен, – сказала Джин. – Я посрамлена.

Это была не просто вежливость; на клумбах – параллельных полосах взрыхленной земли – размещались ухоженные кустарники разных цветов, текстур и высоты и аккуратные группки однолетников в полном цвету. Края лужайки были безжалостно подрезаны; лук-порей и капуста на грядке росли прямыми рядами через идеально равные промежутки.

Джин подумала, что в этой строгой упорядоченности есть своя красота. Она и сама была добросовестным садоводом, но никогда не достигала таких результатов за те несколько часов в неделю, которые удавалось урвать на садовые работы. Все время, кажется, уходило на борьбу с хаосом, тут уж не до изысков.

– Это все Говард, – сказала Гретхен. – У нас очень четкое разделение обязанностей. Я – по дому, он – в саду.

– А я и там, и здесь, – сказала Джин. – И везде, боюсь, не на высшем уровне.

Сейчас она не могла вспомнить, что она раньше рассказывала – и рассказывала ли вообще – о своей домашней ситуации, поэтому упомянула о том, как благодаря удачному вмешательству миссис Мэлсом ее визит стал возможен.

Гретхен ужасно расстроилась.

– Я и представить себе не могла, что все так сложно, – сказала она. – Естественно, мы бы с радостью пригласили и вашу маму.

– Очень мило с вашей стороны, но иногда приятно улизнуть одной.

– Разумеется. А что, ваша мама настолько слаба здоровьем, что ее даже ненадолго нельзя оставить?

– Она не то чтобы тяжело больна, но почти никогда выходит из дома. Когда я на работе, с ней все в порядке, потому что она понимает: это необходимо. Но все остальное время… Она никогда не говорит буквально: “Не уходи, не оставляй меня одну”, все не так прямолинейно. Но если я где-то развлекаюсь без нее, я чувствую себя виноватой.

– Но она же наверняка не против того, чтобы вы хорошо проводили время?

– Мне кажется, такого понятия для нее не существует. По крайней мере с тех пор, как умер мой отец.

Что-то она разговорилась, это не для застольной беседы. Ну и ладно.

– Мать слишком стара для перемен. Сейчас для нее важнее всего в жизни удобства, заведенный порядок и маленькие радости вроде лакомств. – На мгновение Джин ужаснулась: не себя ли она описывает.

– От распорядка может быть много пользы, – сказала Гретхен. – Особенно когда пытаешься вести хозяйство. Но он должен быть – она развела руками – elastisch[2].

Джин рассмеялась:

– Портновская метафора.

Этот разговор что-то всколыхнул у нее в памяти. Габардин! Она понизила голос.

– На днях Маргарет рассказывала мне про ангельские голоса. Я немного растерялась.

Гретхен улыбнулась.

– Может, и нет в этом ничего особенного? У детей такое воображение.

– У меня такого не было, – сказала Джин.

– Но для меня Маргарет и сама по себе чудо, так что я ничему не удивляюсь.

– Понимаю. Просто хотела убедиться, что она это с вами обсуждала.

– Мне показалось, что тревожиться не о чем. Эти голоса вроде совсем безобидные.

– А мысль об ангелах сама пришла ей в голову, или вы ей подсказали?

– Я, – созналась Гретхен. – На душе спокойнее, когда думаешь, что голоса приходят с неба.

– Идея ангела-хранителя очень привлекательна, – согласилась Джин.

Она почувствовала что-то похожее на зависть к тем, кто может верить в такую утешительную чепуху.

– Это почти как воображаемые друзья, а они у всех нас были. Я решила не волноваться, раз Маргарет это не смущает. – К ней на руку приземлилась оса, и она согнала ее розовым полированным ногтем.

– Какая вы спокойная и рассудительная, – сказала Джин.

– Я уверена, что она это перерастет, но спасибо, что рассказали мне. Я бы не хотела, чтобы у нее были от меня секреты.

– Материнство – настоящее минное поле.

– Этого я пока не заметила, – сказала Гретхен. – Говорят, все самое сложное впереди.

Они взглянули на сад, где Маргарет и Лиззи гонялись за подхваченным ветром воланчиком. Их тоненький смех звенел, как колокольчик. Вскоре девочки выбились из сил, сдались и, тяжело дыша, повалились на траву. Трудно было представить, что эти невинные личики может что-нибудь омрачить.

Гретхен извинилась и пошла в дом за чаем. Увидев, что Джин осталась одна, Говард прервал свои огородные труды и подошел к ней с корзиной только что собранного ревеня, свеклы и салата. Он было позволил себе ослабить галстук и расстегнуть верхнюю пуговицу, но сейчас торопливо ее застегнул, испачкав воротник землей.

– Хотите что-нибудь взять с собой? – спросил он и положил корзину к ее ногам. – У нас кое в чем образовались излишки.

– С удовольствием, – сказала Джин. – Я очень неравнодушна к ревеню.

Урожай выглядел до неприличия образцовым; некоторые стебли были темно-розового цвета и толщиной с ее запястье. В нее вселился дух озорства, и она сказала:

– Первый раз в жизни вижу человека, который работает на грядках в рубашке и галстуке.

Он на секунду смутился, а потом улыбнулся.

– Ну, мне кажется, что такая официальная одежда дает понять слизнякам и белокрылкам, кто тут хозяин.

Как раз в этот момент в дверях появилась Гретхен с нагруженным подносом и услышала их разговор.

– Говард – единственный известный мне человек, который в пиджаке и галстуке ходит на пляж, – сказала она, когда он бросился вперед, чтобы освободить ее от опасно заскользившего чайника.

Он стойко перенес женские насмешки, лишь снисходительно пожал плечами.

– Зато мне не приходится лишний раз принимать решения, – сказал он.

Гретхен поставила поднос на стол, расправила кухонное полотенце и зажала его под подбородком, так что верхняя часть тела оказалась закрыта.

– Так, какого цвета у меня сегодня блузка?

Говард растерялся.

– Розовая? Белая? Наверняка очень красивая, независимо от цвета.

Гретхен откинула полотенце, и взглядам открылась лимонно-желтая блузка.

– Теперь вспомнил, – сказал пристыженный Говард. – Мисс Суинни подумает, что я чудовище.

– Уже Джин, – сказала Гретхен. – Мы больше не соблюдаем формальности.

К столу подошли Маргарет и Лиззи. Стульев было только три, поэтому они уселись на крыльце на подушках с тарелками на коленях.

– Это новый чайник? – спросила Маргарет.

– Нет, не новый. Он довольно старый – вообще-то старше тебя, – сказала ее мать и принялась разливать чай.

– А я его никогда не видела.

– Мы его достаем, когда приходят гости, – сказала Гретхен.

Значит, не совсем покончили с формальностями, подумала Джин.

– Но у нас не бывает гостей, только двоюродная бабушка Эди, и ей наливают из коричневого.

– Откуда ты знаешь, бывают у меня гости или нет? Ты ведь целыми днями в школе.

Маргарет опешила. Очевидно, ей даже в голову не приходило, что с мамой может происходить что-нибудь интересное в ее отсутствие.

– Как только твоя мать не развлекается, когда ты не путаешься под ногами, – сказал Говард. – Только проводит тебя в школу, как сразу щелкает каблуками, раз! – и появляются лучшие чайники.

– Ты это понарошку, – сказала Маргарет. – Пока я в школе, мама не делает ничего.

Это заявление было встречено всплеском негодования со стороны женщин и раскатистым смехом Говарда.

– Ну раз я целыми днями ничего не делаю, значит, я не испекла этот Sachertorte[3], и ты не захочешь кусочек. – Гретхен отрезала по большому куску Джин и Лиззи и со вздохом отложила лопатку. – Какая жалость.

– Я имею в виду, что ты не делаешь ничего интересного. – Маргарет захлопала длинными ресницами. – Потому что ты занята, печешь лучший во всей Англии “Захер”.

– То-то же, – сказал Говард и отрезал еще три куска.

Они ели в благодарном молчании. Наконец Джин сказала:

– В жизни не пробовала ничего восхитительней.

У нее не было ни времени, ни таланта для затейливой выпечки, и ее пристрастие к сладкому удовлетворяли молочные ириски, запас которых был припрятан в ее комнате, и ложка патоки в утренней овсянке.

Но этот торт был совершенно особенный – плотнее, чем бисквит, зернистее, чем кекс, с восхитительной ореховой сладостью и горечью темного шоколада. Помимо торта были маленькие меренги с начинкой из кофейного крема и дробленого фундука и несколько ломтей темного сухого хлеба с тоненьким слоем сливочного масла. Хлеб понравился Джин меньше, но она послушно съела и его.

Когда чаепитие закончилось, девочки возобновили игру в бадминтон, умоляя взрослых составить им партию на четверых. Ветер улегся, ни листочка не шелохнулось. Сад мерцал в дневном зное.

– Я с удовольствием сыграю, – сказала Джин, любившая, как бывший сорванец, все виды спорта.

Она сбросила туфли, чтобы пощадить траву, которая с начала сезона уже понесла некоторый урон и по обеим сторонам сетки была местами вытоптана.

– Говард, давайте вы с Лиззи сразитесь с Джин и Маргарет? – предложила Гретхен. – Ты знаешь, что я безнадежна. Со мной никто никогда не хочет играть в паре.

– Пойдем, Лиззи, – сказал Говард, поднимая одну из свободных ракеток и стуча ребром ладони по струнам. – Не думайте, что, раз вы гостья, вас пощадят, – сказал он Джин и нырнул под сетку. – В этом доме победа превыше всего.

– А нам и не нужны никакие поблажки, правда, Маргарет? – ответила Джин, и девочка серьезно закивала головой.

Она почувствовала какую-то необъяснимую легкость. В последний раз она играла много лет назад, но те, кто когда-то умело орудовал ракеткой, не утрачивают навыка, и всего через несколько раундов рука сама вспомнила ритм взмахов и деликатное движение, которое нужно, чтобы послать воланчик через сетку и не дальше.

Говард, по-прежнему в рубашке и галстуке и вообще не похожий на спортсмена, оказался на удивление ловким и проворным игроком и непринужденно отбивал лучшие подачи Джин с задней части площадки, пока Лиззи охраняла сетку. Джин отметила, что он играет по-джентльменски, никогда не теснит партнершу и не перехватывает ее подачи, не зарабатывает легкие очки, посылая мощные удары Маргарет – самому слабому игроку. И в то же время он не проявлял высокомерия и не поддавался: за каждое очко им приходилось побороться. Гретхен положила ноги на свободный стул и читала журнал, время от времени отрываясь, чтобы выкрикнуть что-нибудь ободряющее или рассудить спорный вопрос.

– Грядка – это аут!

– А если воланчик попадет на лист ревеня, который немножко свешивается над травой?

– Все равно аут.

– Так нечестно!

Джин то и дело поднимала глаза, видела сквозь пелену пота, как Говард смеется над ее усилиями, когда гоняет ее из угла в угол, и ее решимость одержать победу удваивалась. Каждая команда выиграла по одной игре, но перед решающим матчем Лиззи вспомнила, что ей надо вернуться домой к пяти, то есть уже минут десять как, чтобы поехать в Бекслихит навестить бабушку с дедушкой.

– Ну еще разочек, – заныла Маргарет, как все дети неутомимая в получении удовольствий.

– Придется отложить до следующего раза, – сказал Говард, когда все четверо пожимали друг другу руки через сетку. – Но, по-моему, ничья – единственный справедливый результат.

Его рукопожатие было кратким и деловым, но все равно Джин как будто ударило током.

– Вы хорошо играете, – сказал он ей. – Наверное, тренируетесь.

– Не играла со школы, – ответила она. – Я и забыла, как это здорово. И изнурительно.

Она осознавала, что ее лицо пылает, а лоб блестит от пота. Хлопчатобумажная блузка намокла и прилипла к спине. Она с досадой откинула с лица липкую прядь волос тыльной стороной руки. Ей было видно, как во дворике Гретхен, свежая и элегантная в лимонно-желтом, разливает по стаканам воду жаждущим игрокам из хрустального кувшина – его, без сомнения, тоже достали специально для гостей.

– Надо будет как-нибудь устроить матч-реванш, – говорил Говард.

Она приняла это за обычную вежливость, но Маргарет тут же воодушевилась.

– Да. Завтра после школы.

Взрослые рассмеялись, понимая, что жизнь не может быть устроена так спонтанно и беззаботно.

– Мисс Суинни не станет опять приезжать завтра, только чтобы тебя развлечь, – сказал Говард и потрепал девочку по волосам.

– Откуда ты знаешь? Ты же ее не спросил!

– Потому что у нее есть своя собственная жизнь.

Вообще-то Джин мало чего так хотелось, как играть в бадминтон с Говардом и Маргарет.

– Но вы же взрослые. Вы можете делать что хотите.

– Да с чего ты взяла, что взрослые могут делать что хотят? – спросил ее отец, удивленно глядя на нее. – Уж точно не от меня и не от матери.

– Никто ими не командует все время, – сказала она. – Они сами всеми командуют.

Как бы в подтверждение этого тезиса, боковая калитка загрохотала, и появилась кипящая от раздражения мать Лиззи в поисках заблудшей дочери.

– Уговор был в пять часов, юная леди, – сказала она и постучала по наручным часам, пока Лиззи шла к ней по саду, втянув голову в плечи.

– Вот об этом я и говорю, – прошипела Маргарет, когда гостям помахали на прощанье.

– Да, момент был выбран неудачно, – рассмеялась Джин. – Но взрослым нельзя делать, что они хотят, никогда или почти никогда.

– Есть такая вещь, называется Долг, – объяснил Говард.

Джин всегда представляла себе Долг в виде высокой костлявой женщины с туго затянутыми в пучок длинными волосами, в сером обвисшем одеянии. По непонятной причине обута она была в мужские ботинки на шнуровке, наверное, чтобы было удобнее вас пинать.

– Это когда тебе не хочется делать что-нибудь, а ты делаешь, потому что так надо, – сказала она.

– Как занятия пианино?

– Да. Или в моем случае стричь лужайку миссис Боулэнд, – сказал Джин и почувствовала укол совести от вероломства по отношению к бедняжке миссис Боулэнд, которая наверняка пришла бы в ужас от того, что ее клочок травы стал символом рабства.

– Или чинить “вулсли”, – добавил Говард и состроил гримасу.

– А ты, мамочка?

Все выжидающе обернулись к Гретхен.

В ответ она просияла.

– Наверное, я очень эгоистичная или очень хитрая – мне никогда не приходится делать то, что я не хочу.

Джин испытала то же тревожное ощущение, которое посетило ее в больнице. Пока они разговаривали втроем, она взглянула на сад, и ее потрясло выражение глубочайшего отчаяния на лице Гретхен, полагавшей, что никто ее не видит. Этот приступ меланхолии, или что это было, продлился несколько секунд; как только Маргарет ее окликнула, она мгновенно переключилась и ослепительно улыбнулась.

Джин восприняла паузу, созданную отбытием Лиззи, как сигнал к тому, что и ей пора прощаться. Хотя Тилбери уговаривали побыть еще, а Джин не торопилась домой, в ней глубоко сидело представление о том, что, будучи приглашенной на чай, оставаться позже шести вечера – попрание всех приличий, и она отклонила предложение.

Она не знала, следуют ли Тилбери этим правилам, ведь Гретхен – иностранка, и попыталась себе представить, как они проведут вечер после ее ухода. Может, будут слушать радио или тихо читать воскресную газету, пока Маргарет в соседней комнате играет на пианино. Возможно, Говард займется документами с Бедфорд-стрит, а Гретхен удалится в свою рабочую комнату и станет кроить. Ни один из этих потенциальных сюжетов не был вполне убедительным; ей придется поближе познакомиться с Тилбери.

– Вы приехали на велосипеде? – спросила Гретхен, пока Джин собирала сумку, туфли, кофту и вообще собиралась с духом.

– Нет. На автобусе.

На самом деле на двух, и это заняло почти час, включая ожидание.

– Тогда Говард вас подвезет. По воскресеньям они ужасно ходят.

– Ни в коем случае, – сказала Джин, когда Говард появился из кухни с хозяйственной сумкой, куда стал перекладывать содержимое корзины – ревень, салат и свеклу. – Я отлично доберусь на автобусе.

– Мы настаиваем, правда, Говард?

– Да, вы же не потащите это все, как носильщик с рынка.

Их совместная непреклонность смела все ее возражения.

– И вы должны еще раз приехать на примерку, – сказала Гретхен, когда они с Маргарет провожали ее до ворот.

– И закончить наш бадминтонный турнир, – напомнила Маргарет.

Она сжимала в руке новый номер журнала “Девочка”, который Джин привезла, но тактично не вручала, пока не ушла Лиззи. В знак благодарности она робко обняла Джин. Так и не решившись на ответное приглашение, пока непонятно, как быть с матерью, Джин сказала:

– Я свяжусь с вами, как только будут новости от доктора Ллойда-Джонса.

И тут же остро почувствовала, как неправильно прозвучало это напоминание о делах, да еще медицинских, в этой светской ситуации, но Гретхен, кажется, ничего не заметила.

Внутри “вулсли” пахло бензином и кожей и воспоминаниями обо всех машинах, в которых Джин доводилось ездить. По безупречному состоянию, полированной хромовой отделке, блестящей ореховой приборной доске и по тому, как Говард распахнул перед ней пассажирскую дверь и как аккуратно ее захлопнул, она почувствовала, что он гордится своей машиной не меньше, чем Гретхен – своим идеальным домом.

– Вы умеете водить? – спросил он Джин, когда они тронулись по пустым улицам пригорода.

– Вообще-то да, – ответила она. – Но машины у меня нет. В войну я служила шофером в Женском вспомогательном корпусе. И даже какое-то время была инструктором по вождению.

– Правда? – Он быстро взглянул на нее, как будто увидел в новом свете. – Я пробовал научить Гретхен, но она ужасно нервничает за рулем. Ей больше нравится быть пассажиром.

– Большинство мужей это устраивает, – сказала Джин.

– Я пытался ее приохотить. Возможно, недостаточно старался, – допустил он.

Он повернул, не снимая ноги со сцепления – как раз этого Джин всегда советовала своим ученикам не делать, потому что это значит, что ты не полностью контролируешь автомобиль.

– Мне кажется, мужчинам просто нравится рулить единолично, поэтому они всем внушают, что водить труднее, чем на самом деле. А это проще простого, если научиться.

– В этом что-то есть, – признал он.

Когда он переключал скорости, заканчивая поворот, он задел рукой ее коленку, но, кажется, этого не заметил, и Джин решила тоже не замечать.

– Автомобиль – это что-то невероятное, правда? – сказал он. – Не только чудо техники, а еще и воплощение свободы.

– И личного пространства.

Она подумала, что вся мировая история ухаживания была бы совсем другой, не будь у мужчины и женщины возможности находиться один на один в закрытом пространстве. Но, наверное, это не самая подходящая тема для обсуждения именно в этой обстановке.

– Вы где-то здесь работаете, правильно? – спросил он, когда они подъезжали к Орпингтонскому мемориалу павшим.

– Недалеко отсюда, – ответила Джин. – В Петтс-Вуде. Очень благородно с вашей стороны везти меня домой, хотя можно было бы отдыхать в саду.

– В саду я никогда не отдыхаю, – сказал Говард. – Когда я смотрю по сторонам, я вижу только, что еще нужно сделать. В любом случае мне приятно вас везти. Надеюсь, вы еще к нам приедете. Так здорово, что у Гретхен есть подруга.

Комплимент удивил Джин и немного смутил. Она-то считала, что из них откровенно одинокая именно она.

– Непохоже, что Гретхен не хватает друзей, – сказала она.

– Мы оба не очень, как говорится, компанейские, – ответил он. – Вы первая за много лет, не считая тети Эди, кто приходил на чай.

– Да и мы не особенно принимаем гостей. На самом деле никогда. Так что сегодня у меня просто праздник.

– У всех нас.

За этой беседой, которую Джин представила себе как торжественный танец – шаг вперед, шаг назад, то приближаясь к настоящей откровенности, то отступая, – они подъехали к ее повороту. Как только она показала свой “дом с красной дверью”, эта дверь открылась, и на пороге появилась миссис Мэлсом, которая прощалась с миссис Суинни. Обе уставились на “вулсли” и с нескрываемым любопытством наблюдали, как Говард бросился помогать Джин с сумками.

Чтоб вас, подумала Джин с непонятно откуда взявшимся раздражением.

– Ну что ж, до свидания… Говард, – сказала она, впервые пробуя, как звучит его имя.

– До свидания… Джин.

Сад на этой неделе:

Соберите редис и свеклу. Посейте семена салата. Опрыскайте капусту соленой водой, чтобы отпугнуть гусениц. Высадите под зиму зелень, кейл, савойскую капусту и брокколи. Окучьте старую картошку. Подкормите ягодные кустарники жидким удобрением. Проверьте, не заражены ли тлей фруктовые деревья; замажьте все повреждения в коре инсектицидом.

9

Джин всегда считала, что Челси – фешенебельный район дорогих магазинчиков и кафе, и поэтому удивилась, когда обнаружила среди его элегантных скверов очаги обшарпанности и заброшенности, почти трущобы.

Однажды, когда она была подростком, ее пригласила на обед престарелая крестная, которая жила в роскошной квартире на Кадоган-сквер. Ее было положено называть “тетя Роза”, хотя никакой тетей она ей не приходилась. Тетя Роза, потомок династии бельгийских промышленников, отвезла юную Джин на такси пообедать в Англо-бельгийский клуб в Найтсбридже. Им подали суп вишисуаз и фрикасе из кролика – отвратительную непривычную пищу, от которой слезились глаза и першило в горле, но которую Джин приходилось заталкивать в себя, ни на минуту не забывая, что это изысканное угощение и Дорри умирает от зависти, ее-то не позвали. Довольно быстро после этого тетя Роза скоропостижно скончалась от рака, и на этом роскошные трапезы и поездки на такси закончились.

Видимо, воспоминание об этом выходе и повлияло на решение, о котором она теперь жалела, – нарядиться в серый шерстяной костюм с меховым воротником и туфли-лодочки. Для Слоун-сквер, где она заскочила в универмаг “Питер Джонс” за новой ночной рубашкой для матери и флорентинками – печеньем с миндалем, – наряд вполне годился, но на Луна-стрит выглядел решительно неуместным.

На углу трое мальчишек без рубашек размахивали обрезками железной трубы, используя заброшенный и искалеченный, с выбитыми стеклами “форд популар”, просевший на четыре проколотых колеса, как ударную установку. Чуть подальше на пустой дороге был в разгаре футбольный матч, и вокруг детских ног гонялся за мячом, приплясывал и лаял жесткошерстный терьер. Джин чуть было не поинтересовалась, почему никто не в школе среди дня в четверг, но вид у всей компании был довольно одичавший, они вполне могли выругаться в ответ, и она в своем лучшем костюме почувствовала себя неловко. Она исходила из предположения, что Марта Кэмкин наподобие тети Розы – респектабельная состоятельная обитательница Челси, но высокая испачканная сажей вилла на Луна-стрит, где она занимала первый этаж, кажется, говорила о другом. Пока Джин топталась на тротуаре, проверяя адрес в карманном ежедневнике, в тени у подвала что-то мелькнуло, и из-за переполненного металлического мусорного бака выскользнула крыса. Она особенно не боялась и не торопилась – скорее шла вальяжно, подумала Джин и сама как мышь прошмыгнула на ступеньки крыльца и позвонила в дверь.

Зная от Элис Хафьярд, что отец Марты – викарий, она нашла его в церковном справочнике Крокфорда меньше чем за минуту: Кэмкин, Уильям Сефтон, приход Святого Иоанна, Чатем, род. 1903; Кеб. колл., Оксфорд; бакалавр, магистр богосл. теолог. колл. Уэллс. Она позвонила в приход в воскресенье днем, рассчитав, что это удачный момент: после обеда, перед вечерней. Голос на том конце был тихий и робкий, совсем не подходящий для чтения проповедей с кафедры, и Джин удивилась, когда говорящий представился как преподобный Кэмкин. На вопрос о местонахождении Марты он немного виновато ответил, что больше не общается с дочерью – неожиданное признание для священнослужителя.

– У меня есть только ее старый адрес, но, возможно, там кто-нибудь будет знать о ее недавних перемещениях. Мы, к сожалению, не знаем. Надеюсь, с ней ничего не случилось?

Джин на секунду растерялась.

– Нет-нет, – сказала она. – По крайней мере, насколько мне известно. Я просто провожу некоторые изыскания о пациентах лечебницы Святой Цецилии после войны.

– А, понятно. Марта точно там была. Может быть, если вы ее найдете, напомните о нас? Ее мать неважно себя чувствует.

Согласившись выполнить странное поручение совершенно незнакомого человека, она записала последний известный телефонный номер Марты в Форест-Хилле.

Еще ровно два телефонных звонка – и Марта была найдена в ее нынешнем обиталище на Луна-стрит. Цепочка адресов оказалась на удивление короткой, и Джин задумалась, так уж ли старался отец отыскать свою дочь и что могло быть причиной их разрыва.

Когда она в конце концов связалась с Мартой, чей уверенный интеллигентный выговор, возможно, тоже повлиял на решение разодеться для визита, она не стала упоминать Гретхен и держалась версии о том, что ее интересует лечебница Святой Цецилии. И это была правда, хоть и не вся.

– Да, Святая Цецилия. Я там лежала. Очень хорошо ее помню, особенно потолок.

– А что особенного было в потолке?

– К сожалению, абсолютно ничего. Просто я ужасно долго лежала на спине, уставившись в него.

– А, понятно. Простите, я сегодня медленно соображаю.

– А как вы вообще меня нашли?

– Упорная работа, неблагодарный журналистский труд. Можно мне как-нибудь зайти к вам поговорить? Это спаренный телефон, и я не могу его долго занимать.

– Давайте. В любой день, кроме среды и пятницы. В эти дни я преподаю.

– Тогда в четверг?

– Мне удобнее днем. В три?

Дверь дома номер 16 по Луна-стрит открыла высокая эффектная женщина с алой помадой, в испачканной краской блузе и широкой развевающейся юбке. Темные волосы повязаны шарфом не под подбородком, как делала Джин и все нормальные люди, а вокруг головы с узлом спереди. Она уставилась на жакет Джин оценивающим взглядом и спросила:

– Это меховой воротник?

– Да, – призналась Джин, которую это необычное приветствие застало врасплох. – Лиса, наверное, но точно не знаю – это подержанное.

– Боюсь, вам придется оставить его здесь – у меня жуткая аллергия. Простите за занудство.

На ней были красные туфли без задников, которые звонко шлепали по плитке пола, когда она вела Джин по общей прихожей к ряду вешалок. Самой же примечательной чертой, которую Джин изо всех сил старалась не замечать, с трудом выпутываясь из преступного жакета и вешая его, было то, что она ходила с палкой. А ее ладони и запястья были перевязаны странными кожаными ремешками, так что свободными оставались только пальцы.

– Хотите чаю? Только молоко кончилось, – сказала Марта, открыла дверь в свою квартиру, которая занимала нижний этаж в задней части здания, и проводила Джин в просторную комнату с высокими потолками.

Она была оборудована как мастерская художника, но у одной стены был диван, а у окна – кушетка и кофейный столик. Надо всем возвышался мольберт с холстом, размеченным едва заметными линиями. Стол на козлах был завален мятыми тюбиками с краской, банками с кистями, тряпками в пятнах и засохшими палитрами. В одном углу громоздились, как гигантские ломти хлеба, холсты. В букете соревнующихся между собой запахов ни один не был приятным – пахло скипидаром, стиркой, полной окурков пепельницей и остатками обеда.

Распознав бедность, Джин извлекла из фирменной сумки универмага “Питер Джонс” коробку флорентинок и немного неловко протянула ее Марте.

– Это я вам принесла.

Медленная широкая улыбка преобразила ее осунувшееся лицо, и пока она длилась, Марта была очень красивая.

– Правда? Спасибо Господу за вас. У меня сто лет не было такого угощения. Давайте их сейчас съедим. – Она принялась рвать картонную упаковку раньше, чем у Джин появилась возможность сесть. – Я сварю к ним кофе. Ненавижу чай без молока. Пойдемте на кухню.

Она показала палкой вперед, и Джин зашла в узкую длинную комнату. Там был несусветный беспорядок. В раковине и на сушке громоздилась грязная посуда, а на маленьком столике, покрытом желтой клеенкой, прожженной и расплавленной в местах соприкосновения с горячими кастрюлями, помещалась пара кожаных сапог и жестянка обувной мази. Кафель на стенах был забрызган жиром и растительным маслом – чем ближе к плите, тем гуще. На прогнувшихся полках теснилась щербатая посуда, пыльные банки с приборами и всяческие неаппетитные пакеты и коробки.

Джин с опаской двинулась по липкому полу, который хрустел под ногами коркой рассыпанной соли, а может, сахара, мимо деревянной сушилки, увешанной предметами женского белья, которое обычно не выставляют на всеобщее обозрение – плотными черными панталонами, нижними рубашками и чулками телесного цвета, похожими на сморщенные ноги. Хозяйственные усилия самой Джин никогда далеко не простирались, но даже она ужаснулась. Марта же, которую, казалось, этот хаос совершенно не смущает – или она попросту его не замечает, – весело что-то напевала и, выудив из завалов две чистые кружки, быстро протерла их полой блузы.

Когда они вновь обосновались в мастерской с кофе и разорванной коробкой печенья, Джин спросила:

– А вы многое помните со времен, когда вы были в лечебнице Святой Цецилии?

– Да, – сказала Марта с набитым печеньем ртом. – Я помню все, кроме тех моментов, разумеется, когда меня по уши накачивали опиатами. Они ничего не смогли для меня сделать. Когда меня выписывали, я себя чувствовала ничуть не лучше, чем когда я туда поступила. Но, возможно, меня и не собирались вылечить, а просто хотели дать передышку моим родителям. Тогда я об этом не думала; мне только потом это пришло в голову.

– Я так поняла, что вы больше не видитесь с родителями, – сказала Джин, осторожно касаясь этой деликатной темы.

– Откуда вы знаете? Вы с ними говорили? – Марта потянулась за очередным печеньем.

– Да, потому что разыскивала ваш адрес. Ваш отец просил передать вам добрые пожелания.

Что-то вроде того. Джин не смогла вспомнить точное выражение, только свое впечатление отчужденности, одновременно и не родительское, и не христианское.

Марта подняла брови.

– Что ж, – сказала она, – неожиданный поворот.

– Он сказал, что ваша мать не очень хорошо себя чувствует. Это основное.

– Черт. Видимо, придется с ними связаться.

– Да, чтобы не жалеть потом, – сказала Джин, оказавшаяся в какой-то странной роли посредника между людьми, с которыми не знакома.

Этот непрошеный груз ответственности, кажется, давал ей право на некоторое любопытство.

– Вы поссорились?

– Мне надоело, что они все время мной недовольны. – Она рассеянно сколупнула с блузы засохший струп синей краски.

– Слишком разные взгляды?

Краска под коркой была еще мягкая, и буквально за пару секунд Марта умудрилась заляпать синим чашку с кофе, юбку и лицо.

– Это слабо сказано. Любая тема вызывает ожесточение. Религия, политика, искусство, жизнь. Моя жизнь, по крайней мере. Они по сути эдвардианцы, абсолютно потерянные в современном мире. И ничего не могут с этим поделать.

– Мир очень сильно изменился со времен их молодости, – сказала Джин немного рассеянно: Марта пачкалась все больше, может, пора ей об этом сообщить.

– По мне так недостаточно изменился, – сказала Марта и вытерла палец о рукав. – А почему вы интересуетесь лечебницей Святой Цецилии?

Джин достала ручку и блокнот и открыла его на чистой странице.

– Вы помните девочек из своей палаты?

– Да. Гретхен, Бренда и бедняжка Китти.

– Все ее называют бедняжкой, – сказала Джин.

– Ну, она двадцать три часа в сутки была на “железном легком”. Что это за жизнь. И при этом религиозна до безумия. Диву даешься, зачем ей этот бог, который счел нужным создать полиомиелит.

– Наверняка ваш отец смог бы объяснить, как христиане понимают смысл страданий, если бы вы его спросили, – ответила Джин.

Она начала жалеть, что приходится обходиться без жакета. Хотя день стоял теплый, здесь таинственным образом было прохладно, а спинка кушетки за спиной казалась влажной.

– Нет уж, спасибо. Интересно, там ли все еще Китти.

– Не там. Лечебницу Святой Цецилии превратили в школу для мальчиков.

– Вот это поворот. Я, по-моему, за все время даже мельком не видела там ни одного мальчика.

– Как интересно, – заметила Джин. – Я здесь по поводу Гретхен. Вы были с ней дружны, правильно?

– Да, недолго. Выбор был небольшой: с одной стороны она, с другой – мерзкая Бренда. Китти, конечно, была не в счет.

– Бедняжка Китти.

Продолжая смотреть ей в глаза, Джин стала черкать в блокноте. Рисунок был всегда один и тот же – единственный вытаращенный глаз.

– Именно. А что Гретхен? У нее все в порядке?

– Она сделала весьма необычное заявление, которое я сейчас изо всех сил стараюсь проверить. Что, находясь в лечебнице, она забеременела, оставаясь девственницей.

Марта с грохотом поставила чашку на стол и уставилась на Джин.

– Серьезно?

– Она предельно серьезна. Хочет это доказать и готова к всевозможным медицинским анализам и обследованиям.

– Господи. Не могу поверить, что это продолжается до сих пор.

Ручка Джин скользнула по странице.

– Вы об этом знали?

– Да, она мне еще тогда рассказала. Приезжала ко мне в Чатем вскоре после того, как меня выписали. Сказала, что беременна и что это “чудо”.

– А что вы подумали? Вы же были прямо там, когда все это должно было произойти.

– Я решила, что она соврала насчет дат.

– Почему вы так решили? Зачем ей вас обманывать, вы же подруги?

– А почему женщины вообще врут? Конечно, чтобы защитить себя.

От этого диалога у Джин закружилась голова.

– Знаете, кроме вас, никто даже не допускал, что она может врать.

У Марты вырвался смешок.

– Вы, видимо, разговаривали только с милыми людьми. Надо было сразу идти к стерве.

Их прервал стук в дверь и одновременный трезвон сразу всех звонков во всех квартирах.

– О боже! Это Деннис. Жена вышвырнула его из дома, а когда она на работе, он приходит – надеется, что его кто-нибудь впустит. Я сейчас.

Она поднялась со стула и захромала в коридор, закрыв за собой дверь.

Джин предположила, что у Денниса мало шансов против Марты, с палкой она или без. Издалека доносились возбужденные голоса. В отсутствие хозяйки она стала рассматривать прислоненные к стене холсты. Вряд ли Марта будет возражать, а может, даже ожидает этого.

Картины, в основном городские пейзажи с разбомбленными домами, заброшенными церквями и пустырями, застали Джин врасплох. Она ничего не знала об искусстве, не считая того, что почерпнула из походов в Национальную галерею, и представляла себе, что живопись Марты, скорее всего, дерзкая, абстрактная и непонятная. А эти картины оказались – по крайней мере на непрофессиональный взгляд Джин – старомодными, написанными с натуры и радующими глаз. В каждой композиции была какая-нибудь деталь, привносящая в серость ноту красоты или оптимизма – хрупкий цветок, растущий из трещины в стене; радуга в маслянистой луже; птица, вьющая гнездо на разрушенной трубе.

Она разглядывала картины, а ее мысли снова и снова возвращались к неожиданному предположению Марты, что Гретхен ей лгала. В этом не было никакого смысла. Зачем Гретхен лгать Марте, своей подруге, которая к тому же едва ли станет ее осуждать?

Шум в прихожей усилился до фортиссимо, и Джин решила, что пора подключиться. Она застала Марту и потенциального нарушителя границ за перетягиванием каната сквозь щель почтового ящика, причем в роли каната выступала трость Марты.

Возможно, воодушевленная прибытием подкрепления, Марта резко отпустила рукоятку, и она отскочила, застряла в челюстях почтового ящика и отправила противника кубарем по ступенькам. Пока он без остановки поливал Марту ругательствами, она поспешно перетащила трость обратно на свою сторону двери.

Еще несколько жильцов стали спускаться по лестнице, чтобы разобраться в ситуации. Дебоши, видно, происходили регулярно. Удовлетворившись тем, что это “всего лишь Деннис”, они пожали плечами и разошлись по своим квартирам, а он остался бесноваться на тротуаре.

– Прошу прощения, – жизнерадостно сказала Марта, поправляя шарф, который сбился во время потасовки. – Это у нас обычное дело.

Кажется, стычка только ее взбодрила. Джин почувствовала прилив нежности к своей тихой пригородной улице, где единственный звук, который может нарушить покой ее обитателей, – это жужжание газонокосилки или звяканье молочных бутылок.

– Я смотрела ваши картины, – сказала она. Она собралась было рассказать подробнее, но струсила, увидев, как помрачнела Марта. – Они мне понравились, – закончила она неловко.

– Пожалуйста, больше ничего не говорите, – сказала Марта, подняв руку, как будто защищаясь от удара. – Ненавижу, когда хвалят мои работы.

– Но это же лучше, чем критика? – сказала Джин, чувствуя, что вынуждена оправдаться. Она никогда еще не встречала настолько невосприимчивого к лести человека.

– Невозможно принимать комплименты, а на критику не обращать внимания. И то и другое – притворство, и относиться к ним следует одинаково. Я решила не обращать внимания – ради своего душевного спокойствия. – Произнося это, она нервно теребила свои лангеты, расстегивая и затягивая ремешки.

– А вы выставляетесь? В разных там галереях? – Джин опять почувствовала, что ходит по тонкому льду, но остановиться не могла.

– Я пытаюсь собрать коллекцию работ, которой буду полностью довольна. – Голос у нее был раздраженный. – В этот мир трудно пробиться.

– Не сомневаюсь, – пробормотала Джин, отступая на твердую почву.

– К счастью, два дня в неделю я даю уроки, и этого хватает на жизнь.

– Должно быть, трудно это совмещать.

– Преподавание высасывает из меня силы и отнимает время. Но у меня это хорошо получается, – сказала она, как будто оправдываясь. – А в остальные дни я пишу.

– Тогда не буду больше вас задерживать, – сказала Джин. – Не хочу отнимать у живописи драгоценное время.

– Ничего страшного. Все равно днем здесь никудышный свет. Так… Гретхен. – Марта опять села и принялась рыться в коробке из-под печенья, озадаченная тем, что там пусто. – Она, наверное, уже замужем.

– Да, за милым человеком по имени Говард. Он, конечно, не отец девочки. Маргарет.

– Маргарет. Ну-ну. Теперь я чувствую себя виноватой, что не поверила ей. Но с другой стороны, невозможно же поддерживать всю эту чушь про непорочное зачатие, правда?

– Я стараюсь относиться к этому непредвзято, – сказала Джин. – Вернее, я не сомневаюсь, что ученые докопаются до сути. Но мне интересно, что думаете о Гретхен вы.

– Вы только не подумайте, что я считаю Гретхен обычной врушкой. Вовсе нет. Но я не верю в сверхъестественное, и она не могла забеременеть, находясь в Святой Цецилии. Мы никогда не оставались одни. Невозможно было ириску развернуть так, чтобы чертова Бренда не услышала.

– Мисс Хафьярд примерно так и сказала. Хотя она не была так строга к Бренде.

– Старшая сестра, – сказала Марта и покачала головой, вспоминая. – Она меня не очень-то любила. Насколько я помню, у нас случались стычки.

– Вообще-то она передавала вам наилучшие пожелания, – сказала Джин в надежде, что Марта устыдится и смягчит свою точку зрения. Она и раньше замечала, что когда люди говорят “я не нравлюсь такому-то”, неприязнь, как правило, направлена и в обратную сторону.

– Ох уж эти люди, которые желают мне добра, – воскликнула Марта. – До чего же трогательно.

Джин вспомнила, что Элис назвала Марту “ершистой”. Было, конечно, сложно себе представить, что они дружили со сдержанной благонравной Гретхен.

– Вы, наверное, ни с кем не общаетесь из тех времен?

Марта фыркнула.

– Да уж.

– Боюсь, я не могу передать вам наилучшие пожелания от Гретхен, потому что она не знает, что я с вами встречаюсь, – сказала Джин.

– Вы ее еще увидите?

– О да. Медицинские исследования продолжаются.

– Вы не могли бы передать ей от меня небольшой подарок? – спросила Марта, вытаскивая папку из ящика верстака.

Внутри оказался набор отпечатанных на шелке изображений птиц, фруктов и цветов размером с открытку. Смелые, живописные и красочные, они были совсем в другом стиле, чем серые городские пейзажи. Она какое-то время перебирала эту коллекцию замотанной рукой, отбирая и отвергая разные возможности, и в конце концов остановилась на отпечатке вазы с мандаринами.

– Это… эээ… – сказала Джин и как раз вовремя вспомнила запрет на комплименты. – Я уверена, что Гретхен будет в восторге.

По счастью, Марта сосредоточенно искала конверт для отпечатка и не услышала этих слов или пропустила их мимо ушей. Она на секунду вышла из комнаты, пока Джин застегивала жакет и собирала сумки. Она размышляла, купить ли еще флорентинок по дороге домой или обойтись без них, когда Марта вернулась с плотным конвертом в руках.

– Пусть у нее будет что-нибудь на память обо мне, – сказала она.

– Как мило с вашей стороны, – сказала Джин, пытаясь представить себе эти мандарины в доме Тилбери на стене между альпийской сценкой и вышивкой. Внезапно ей пришла в голову новая мысль, и она сказала:

– Вы хорошо помните здание Святой Цецилии? Можете нарисовать мне план?

– Да, по крайней мере нижний этаж, где были наши палаты. До верха я так и не добралась.

Джин передала ей свой открытый на чистой странице блокнот и смотрела, как Марта, сосредоточенно наморщив лоб, набрасывает аккуратную схему быстрыми уверенными штрихами и подписывает рисунок с ироничным росчерком.

– Спасибо, – сказала Джин, улыбнувшись с благодарностью. – А теперь оставлю вас в покое.

Она не знала, можно ли будет безопасно отбыть или у дверей притаился Деннис, готовый рвануть внутрь при первой же возможности, но на Луна-стрит все было спокойно.

– Что ж, встреча с вами превзошла мои самые смелые ожидания, – сказала Марта на прощание. – Вы уж точно всколыхнули прошлое. И лечебница Святой Цецилии, и мои родители – и все за один день!

У ваших домашних туфель стоптались задники? Я успешно починила несколько пар, подшив изнутри старый воротник. Полужесткий воротничок от мужской рубашки идеально подойдет и продлит жизнь ваших тапочек.

10

На Чаринг-Кросс случилось какое-то происшествие, и там царила полная неразбериха. Был час пик, в здании вокзала собрались толпы. Все вглядывались в табло отправления – оно отказывалось показывать номера платформ – и ожидали объяснений громкоговорителя, который загадочно молчал. Люди начали терять терпение, снаружи у стоянки такси выстроились очереди. Раз в несколько минут метро извергало свежую порцию пассажиров, которые тут же присоединялись к толпе. Пошел слух, что на “Лондон бридж” кто-то упал на рельсы; поезда оттуда задерживались.

– Если кто-нибудь прыгает под поезд, машинист получает выходной, – с апломбом сообщила своей спутнице женщина, стоявшая перед Джин.

– А я и не знала, – был ответ.

– Они не любят об этом распространяться, – сказала первая, заглушая речь громкоговорителя, который только что ожил, потрескивая.

Идиотка, подумала Джин и сжала зубы. Ее всегда выводило из себя, когда люди невозмутимо изрекали полную чушь. А теперь она еще и объявление пропустила.

– Что такое? Что сказали? – переспрашивали люди своих соседей справа и слева.

Толпа у табло отправлений – платформа 4, поезд на Рамсгейт – заколыхалась и подалась вперед, засасывая даже тех, кто совершенно не собирался в Рамсгейт.

Джин отступила на несколько шагов, чтобы не попасть в общий поток, размышляя, сообразит ли ее мать разогреть оставшиеся со вчерашнего дня полтарелки цветной капусты с сыром или будет ждать ее появления, беспомощная и голодная, и вдруг заметила впереди знакомую фигуру. Мужчина пытался прикурить сигарету, не выпуская из рук портфеля и букета желтых роз.

– Говард! – окликнула она, пробираясь к нему сквозь толпу.

– Приветствую, – сказал он, попытался приподнять шляпу той рукой, которая все еще сжимала зажигалку, и чуть не спалил поля.

Он пристроил портфель между ног, а букет роз подмышкой, и только после этого смог вытащить сигарету изо рта и отогнать дым от слезящихся глаз. Джин засмеялась. Его неуклюжесть как-то ободряла и даже почти ей льстила.

– Видели? – Он кивком показал на табло, где постоянно высвечивалось слово “задерживается”. – Не знаете, в чем там дело?

– Ничего официального я не слышала. Люди говорили, что кто-то упал на рельсы, но это, скорее всего, ерунда.

– Они же не могли упасть на все рельсы сразу, – рассудительно заметил Говард. – Какие-то направления должны работать. Вам, наверное, нужен поезд на Хейс?

– Да. Или можно до Орпингтона и оттуда на автобусе, но тогда я очень опоздаю. Мать будет с ума сходить.

– Постойте здесь, а я пойду найду какого-нибудь сотрудника, – сказал Говард и направился к кассам, которые уже осаждали возмущенные пассажиры.

У Джин от каблуков заболели ноги. Она не без зависти подумала про красные кожаные шлепанцы Марты Кэмкин; интересно, а сама она когда-нибудь смогла бы так выглядеть? Вызывало восхищение то, как Марта одиноко существовала в этой сомнительной квартирке, трудясь над произведением искусства, которым могла бы гордиться. Хоть Марта этого и не говорила, Джин не сомневалась, что она не продала и даже не выставляла ни единой картины.

Наконец громкоговоритель откашлялся, и жестяной голос сообщил о том, что со второй платформы на Сидкап отправится задержавшийся поезд. В ответ в вестибюле началась давка: счастливчики понеслись на поезд, сшибая оставшихся. Джин огляделась в поисках Говарда, гадая, услышал ли он объявление, но его нигде не было. Она как раз размышляла, пойти ли за ним к кассам, чтобы предупредить, что его поезд подали, и рискнуть окончательно его потерять, и тут увидела его. Он, петляя, двигался в ее сторону против потока, извиняясь, когда кто-нибудь толкал его локтями или натыкался на букет.

– Пришел ваш поезд, – сказала Джин, когда он, слегка помятый, добрался до нее. – Лучше поторопитесь.

– Я вас здесь не брошу, – запротестовал он. – Вы можете застрять на многие часы. Оказалось, что кто-то действительно прыгнул на рельсы между “Лондон бридж” и Ледиуэллом. Из-за этого задерживаются поезда на Хейз.

– Со мной все будет в порядке, – сказала Джин. – Дождусь Орпингтонского поезда, а потом сяду на автобус.

При мысли о таком крюке, который вдвое увеличит время пути, у нее упало сердце. Придется звонить матери, предупреждать ее.

– Давайте вы сядете со мной на сидкапский поезд, а потом я отвезу вас домой. У меня на станции машина, – сказал Говард.

– Да нет, ну что вы.

– Давайте-давайте, – настаивал он. – Не могу же я вас здесь бросить. Гретхен мне этого никогда не простит.

Официальное разрешение Гретхен, пусть даже предполагаемое, как будто придало всему предприятию неотвратимость, и Джин поспешила за Говардом сквозь толпу ожидающих, уворачиваясь и спотыкаясь, на платформу 2, где проводник уже шел вдоль поезда, захлопывая двери. Почти все задние вагоны были забиты, пассажиры стояли, придавленные к окнам. В конце концов какой-то проводник сжалился над ними и придержал им дверь, вынудив пассажиров внутри с ворчанием сдвинуться еще теснее.

Говард пропустил Джин вперед, потом запрыгнул сам; поезд дернулся и поехал неровными рывками, как будто его тянули на резиночке, с оглушительным свистом. Их глаза скользнули к букету роз, теперь уже безнадежно поникших и потрепанных, и оба рассмеялись.

– Боже мой, – сказала Джин, не в силах подавить смешок. – Вид у них неважный. Они предназначались для особого случая?

– Нет, ничего такого. Я просто купил их сегодня утром в Ковент-Гарден ни с того ни с сего. Придется завтра повторить порыв – у этих уже ни малейшего шанса.

Везет же Гретхен, подумала Джин, ее муж ни с того ни с сего, в четверг, приносит домой цветы. Пассажиры ехали с каменными лицами; кто-то был недоволен, что приходится стоять, кто-то чувствовал вину за то, что сидит, и раздражение оттого, что не может спокойно этим наслаждаться, когда ним нависают.

– Если бы только у меня было место, я бы его вам уступил, – сказал Говард немножко слишком громко, а может, в самый раз, потому что молодой человек, сидевший на среднем месте, с обреченным видом поднялся на ноги и кивнул Джин.

Она бы лучше осталась, где была, рядом с Говардом, но ей не хотелось обижать молодого человека, который и так уже засмущался от своей запоздалой галантности. К тому же, когда он встал, стоять стало негде, и ей ничего не оставалось, кроме как с извинениями протиснуться мимо него, перешагивая через переплетение ног, и занять его место. Окна по обе стороны были мутными от сажи, и ветка была незнакомая, так что Джин понятия не имела, где они. Мимо проносились высокие викторианские дома с узкими огороженными задними дворами, одну улицу не отличить от другой. Она порылась в сумке в поисках какого-нибудь занятия – женщина рядом терпеливо вязала крючком, на коленях подпрыгивал клубок – и заметила конверт для Гретхен. Можно передать его через Говарда и сэкономить на марке. Она достала блокнот и принялась скорописью записывать отчет о встрече с Мартой. В Хизер-Грин стало посвободнее, и Говард переместился на сиденье напротив Джин. Он достал из портфеля номер “Таймс”, сложил его маленьким прямоугольником для экономии места и, казалось, полностью погрузился в кроссворд. Но каждый раз, когда Джин поднимала глаза, он смотрел на нее безо всякого смущения и слегка ей улыбался или поднимал брови, как бы сетуя на длину и неудобство путешествия. Со временем они остались в вагоне одни, и, закончив свои записи, Джин пересела к нему, чтобы посмотреть, как он продвинулся с кроссвордом.

– Вы ничего не отгадали! – возмутилась она. – Все клетки пустые!

– У меня нет ручки, – ответил Говард с достоинством. – Я разгадывал в уме. Когда доберусь до дому, заполню все на раз! – И он щелкнул пальцами.

Джин взглянула на него скептически и протянула ему свою шариковую ручку. Он нахмурился и начал очень быстро писать, прикрывая страницу от ее любопытных глаз. Через мгновение он отложил газету со словами “Готово!”. Она потянула ее к себе и обнаружила, что он заполнил клеточки словами:

Она расхохоталась.

– Вот мы и на месте, – сказал он, когда поезд подъехал к вокзалу Сидкапа и рывком остановился, отбрасывая их назад на сиденьях. – Надеюсь, вы не слишком опоздаете.

– Мать знает, что я сегодня в городе, но все равно тревожится, если я хоть немного задерживаюсь.

– Вы живете вдвоем? – поинтересовался Говард, выводя ее из здания вокзала на примыкающую к нему улицу, где он оставил “вулсли”.

– Да. Вдвоем. Моя сестра Дорри живет в Кении, а отец умер в войну. Как многие.

– Вам от этого не легче, – сказал Говард.

Обычно Джин умело отражала вопросы личного характера и уводила разговор в безопасное, нейтральное русло. Но в укрытии автомобиля было так тихо, и можно было разговаривать, не глядя друг другу в глаза, и от этого она позволила себе нехарактерную откровенность. Вообще-то едва ли пристало поверять свои секреты Говарду, но он такой благоразумный и надежный и наверняка посочувствует – и она не смогла сдержаться.

– У меня это прозвучало так, как будто он герой. Но нет. Он бросил мать, как только началась война. Я думаю, что у него случился какой-то срыв. Он воевал в первую войну и выжил. А когда оказалось, что все опять сначала, для него это было слишком.

– Мне кажется, что-то похожее чувствовали многие ветераны Великой войны, – сказал Говард. – Столько напрасных жертв…

– Да, но еще он встретил другую женщину. На самом деле он поэтому и ушел. Просто взял и сбежал. Мне кажется, их брак уже не был счастливым, их держало вместе чувство долга.

Сейчас Джин не могла вспомнить, видела ли она когда-нибудь хоть какие-то физические проявления нежности – чтобы они держались за руки или целовали друг друга, когда отец приходил с работы, – даже до разрыва. Она считала, что это нормально и так устроены все браки, пока не заметила, что у ее дяди с тетей в Харрогейте все по-другому: он называл жену лапушкой и при каждом удобном случае тянул ее к себе на колени или клал ей руку на талию; а то и выше, если думал, что их никто не видит.

– Возможно, он не ушел бы, если бы не война. Мне кажется, он почувствовал, что уже израсходовал все свое везение в первую войну, и захотел ухватить свой последний шанс на счастье. И в общем-то оказался прав. Это действительно был последний шанс.

– У него хотя бы был выбор, – сказал Говард. – А у вашей матери не было.

– Да, в том-то и дело, – сказала Джин. Вся ее сдержанность растаяла от его теплого, сочувственного здравомыслия. – Ее просто поставили перед фактом. И все равно она чувствовала ужасный стыд и вину, как будто она виновата в том, что не смогла удержать мужа.

– Она с вами когда-нибудь про это разговаривала?

– Нет, это невозможно. Она не могла говорить о личном. Но мне все было понятно, она так устроена. Весь смысл ее жизни состоял в том, чтобы быть женой и матерью.

Они остановились у светофора на Кройдонской дороге и успели быстро друг другу улыбнуться – Говард с пониманием, Джин с благодарностью.

– И тогда она оперлась на вас?

– Да. Всем своим весом. В ней нет ни капли независимости – так ее воспитали. Столько пишут про выносливых женщин, которые в одиночку растят пятерых детей, и берут белье в стирку, и сами режут своих свиней, и все такое. А она вот не из таких. Потом он погиб при воздушном налете, а она еще даже не успела свыкнуться с мыслью, что он от нее ушел. То есть он как бы два раза ее бросил. У нее не было возможности выяснить с ним отношения, и она даже не могла его оплакивать как вдова, потому что все знали, что он ее уже бросил.

Джин подумала, что это было тяжелее всего. Мало того, что она и так потеряла все – мужа, будущее, пенсию, – она лишилась даже сочувствия, которое ей причиталось.

– И с тех пор о ней заботитесь вы?

– Более или менее. Было ясно, что одной из дочерей придется взять это на себя. Кто первая выйдет замуж, та и вырвется. Получилось у Дорри.

Упоминание о сестре, как всегда, вызвало смесь противоречивых эмоций, в основном злость и зависть, но еще мощный прилив любви и горечь от того, что между ними такое расстояние. Она коротко описала Говарду, как Дорри живет в Китале, стараясь не слишком выдать свое ощущение несправедливости.

– И ее покинули снова, – заметил он. – Для вашей матери это, должно быть, стало ударом.

– Да. И то, что она не видит внуков. Еще один удар.

– А вы встречались с отцом с тех пор, как он ушел?

– Один раз. Я пришла к нему на работу попросить денег. Он занимался оптовой торговлей фруктами в Ковент-Гарден, но все запустил и погряз в долгах. Ему было ужасно стыдно, и он изо всех сил просил прощения. На это было тяжело смотреть – раньше мы всегда отлично ладили. Он сказал, что по-прежнему любит нас с Дорри, но мы уже взрослые, а он встретил другую, вот и все. Он отдал мне все наличные, какие оказались в конторе, – он собирался отнести их в банк. Там было немного. Фунтов двадцать.

– Какая грустная история, – сказал Говард. – Мужчины бывают такие эгоисты.

– И все же в предыдущие двадцать лет или около того они казались счастливыми. По крайней мере мне. Но кто знает, что на самом деле происходит в браке?

– Действительно, кто?

Джин взглянула на него, но он не отрываясь смотрел на дорогу с непроницаемым выражением лица.

– И большинство мужчин не эгоисты. Мой дядя оплатил свадьбу Дорри и помог нам купить домик в Хейсе. Я считала, что там, где ее никто не знает, мама сможет начать с чистого листа. Ей было ужасно стыдно, что ее бросили; ей вечно казалось, что люди в Джипси-Хилле обсуждают ее и жалеют.

Но как-то раз – мы жили в новом доме около месяца – мы пошли в кино, и какая-то женщина в очереди остановила нас и поздоровалась. Наша бывшая соседка, которая поселилась за углом от нас. Она просто проявила дружелюбие, но для мамы это была катастрофа; она почти совсем перестала выходить из дома.

Говард покачал головой.

– А дядя все еще помогает?

– Он живет в Харрогейте, это неблизко. Раньше мы каждый год приезжали к ним в отпуск, а сейчас у него неважно со здоровьем. Но мы справляемся. На самое необходимое моего жалованья хватает. А он до сих пор посылает почтовые переводы на дни рождения и Рождество.

Джин вдруг стало неловко, что она заговорила о деньгах, полное неприличие. И все же по сравнению с предыдущими откровениями это сущий пустяк. Она прекрасно понимала, что рискует, так свободно облегчая душу, но облегчение было настолько велико, что пожалеть не получалось.

– Я никогда ни с кем про это не говорила. Простите, что меня так занесло.

– Пожалуйста, не нужно извинений. Если вы чувствуете, что можете со мной поговорить, это честь для меня.

Оба уставились перед собой, как будто торжественно заявили о дружбе, не обменявшись при этом и взглядом. Это было бы слишком.

– Только что вспомнила, у меня есть кое-что для Гретхен, – сказала Джин, достала из сумки конверт и положила его на панель управления. Это как будто рассеяло чары и увело беседу в подобающее русло – Гретхен, Маргарет, статья, работа. – Сегодня я встречалась с ее подругой по Святой Цецилии. Она попросила меня передать ей маленький подарок.

– Как трогательно, – сказал Говард. – Ей будет очень приятно.

Когда машина подъехала к дому, мать Джин вела наблюдение из окна – бледная призрачная фигура в неосвещенной комнате.

– Тебя опять привез этот мужчина, – заметила она, когда дверь захлопнулась. – Я думала, ты собиралась в Челси.

– Я оттуда. Посмотри, что я тебе привезла. – Джин вручила ей сумку из “Питера Джонса” и улыбнулась, когда мать заглянула внутрь и как ребенок обрадовалась обновке.

– Ночная сорочка. Как раз то, что мне нужно. Умница! – Она приложила ее к себе, вытянула ногу и встала в позу, как будто демонстрируя бальное платье.

– Очень элегантно, – сказала Джин. – Сегодня ночью ты запросто станешь самой нарядной особой в доме.

– А себе ты купила что-нибудь хорошенькое? – спросила мать, но тут же ее лицо омрачила тень тревоги. На две обновы не хватило бы денег.

– Ой, мне ничего не нужно, – сказала Джин, все еще чувствуя себя какой-то растерянной и беззащитной после разговора с Говардом, и при этом до странности воодушевленной. – В любом случае Гретхен шьет мне новое платье, так что скоро я буду выглядеть вполне прилично.

Чувство эйфории не покидало Джин и во время поедания разогретой цветной капусты с сыром, и во время мытья головы, и дальше, вплоть до того, что Джин даже предложила почитать вслух библиотечную книжку “Моя кузина Рейчел”. Давно у них не было такого нежного и мирного вечера.

11

Дорогая Дорри!

Я знаю, что у нас не принято дарить подарки, но на днях, проходя мимо антикварного магазина в Челси, я увидела этот изящный маленький портсигар и подумала о тебе. Я заверну его в папиросную бумагу, и, надеюсь, он пройдет через таможню в целости и сохранности.

Мы обе в порядке. Больше новостей нет.

С любовью, Джин

Дневник Элис

12 июля 1946 года

М устроила сегодня небольшую сцену. До чего же она любит драматизировать. Мы надеялись, что противомалярийные препараты помогут там, где не справились ни антибиотики, ни инъекции и диеты. Но она ревела от боли. Возможно, было бы лучше, будь у нее собственная палата, но мы думали, что компания пойдет им всем на пользу.

Сегодня днем пришла ее мать и принесла гостинец от каких-то состоятельных прихожан – сумку с четырьмя мандаринами. Никто много лет не видал такого угощения. Сестра Мария Горетти выразила надежду, что М поделится с остальными девочками. Она сделала это из лучших побуждений, хотя порой бывает резковата. М сказала: какого черта, даже и не подумает. Б никогда ни черта не делится. Сестра МГ попыталась (возможно, опрометчиво) отобрать сумку, она порвалась, и мандарины раскатились по полу. М обозвала ее ужасным словом. Сестра МГ удалилась в возмущении, сказав, что все равно М не сможет их очистить своими забинтованными руками, и уж, конечно, никто не станет ей помогать, раз она вела себя так эгоистично и неблагодарно и вдобавок сквернословила. Когда на дежурство заступила сестра Фил, мандарины все еще лежали на полу; она положила их М на тумбочку.

13 июля

За ночь мандарины съели. Видимо, их почистила Г. Полагаю, что они поделили их между собой, пока остальные две девочки спали. Какая неожиданная дружба.

М обделалась – без сомнения, намеренно, – чтобы наказать сестру МГ, которой пришлось ее мыть. Потом М пожаловалась, что сестра МГ грубо с ней обращалась; они теперь заклятые враги. Плохо дело.

17 июля

Б пожаловалась, что М и Г шепчутся по ночам и не дают ей спать. Подозреваю, что бедняжка чувствует себя отторгнутой. Когда я поговорила об этом с М и Г по отдельности, Г тут же попросила прощения. М все отрицала и обвинила Б в том, что она хочет им насолить. Она готова бунтовать, даже не вставая с койки.

Б попыталась заручиться поддержкой К, но К, в дальнем конце палаты, говорит, что ничего такого не замечала. Может быть, из-за механического жужжания “железного легкого” ей не слышно, а может, она избегает конфликтов.

20 августа

Пришлось серьезно поговорить с сестрой Фил. Выяснилось, что она недостаточно бдительна при вечерней раздаче обезболивающих и снотворного. М и Г, видимо, три дня их копили, а потом приняли тройную дозу. На прямой вопрос М ответила, что это была попытка обеспечить себе глубокий безболезненный сон. Когда они пропускали прием лекарств, они отвлекали друг друга от боли, перешептываясь ночь напролет. Это скверная история, и у меня сердце сжимается от их страданий, но М очень много взяла на себя, подвергнув их обеих серьезному риску. Не думаю, что Г – инициатор этой безрассудной затеи, она идет на поводу у М.

28 сентября

Сегодня выписали Г. В ней и не узнать ту девчушку, которую привезли сюда столько месяцев назад в инвалидном кресле, бледную и скрюченную от боли. Она ушла своими ногами, с помощью двух палок, и отдельно поблагодарила каждую сестру. Она очень славная девочка, всеобщая любимица. У ее матери слезы выступили на глазах, когда она увидела, как поправилась дочь.

30 сентября

М безутешна без подруги. Б пытается завести с ней разговор, теперь, когда между ними не стоит Г, и она не в меньшинстве. Но М упрямо притворяется, что спит, или кричит через ее голову К. Это любопытно – я часто наблюдаю, как появление новенького или чье-либо отбытие нарушает равновесие в палате, даже если сам этот человек покладистый и ничем не выделяется.

Больница Чаринг-Кросс

Агар-ст.

Лондон W1

Июль 1957 г.

Уважаемая мисс Суинни,

Пишу, чтобы сообщить вам, что в результате предварительных анализов крови Матери А и Дочери установлено, что у обеих группа крови A1 резус фенотип cdecde, а результат дальнейших более детальных исследований показывает полную идентичность групп крови – см. приложенную таблицу.

Поэтому нам очень хотелось бы приступить к следующей стадии нашего исследования, и мы будем благодарны, если Мать А и Дочь повторно явятся в корпус больницы Чаринг-Кросс на Агар-стрит 12 июля в 9.30 утра для дальнейших анализов.

Искренне ваш,

Сидни Ллойд-Джонс

Дорогая Джин!

Я очень продвинулась в работе над вашим платьем и хотела спросить, не приедете ли вы на примерку в эти выходные в любое удобное для вас (и вашей матери) время. Может быть, вы позвоните Говарду в магазин, чтобы договориться о времени?

С наилучшими пожеланиями,

Гретхен

12

– А это что еще такое? – Мать стояла в дверях кухни, держа в руках осколки сахарницы, которую только что уронила на обложенную кафелем плиту. Рот разинут в изумлении. Как будто единорога увидела, подумала Джин.

– Это кролик, – ответила она. – Ты наверняка его опознала.

Животное сидело между ними на линолеумном полу и пощипывало капустные листья. Кролик был абсолютно белый, не считая черного пятна на подергивающемся носу и одного черного уха, и все еще такой маленький, что уместился бы в ладонях.

– Само собой. Но почему он здесь?

– Я сегодня купила его в зоомагазине, но с клеткой не справилась, и продавец сказал, что завезет мне ее сегодня вечером по пути домой. Надеюсь, не забудет, – сказала Джин.

Тут кролик несуразно медленно запрыгал по направлению к обрубку морковки, который укатился за пределы досягаемости, и мать опять отшатнулась к дверям.

– Он тебя не съест, мама, – рассмеялась Джин. – Они травоядные.

– Но почему же ты его купила? У нас раньше никогда не было домашних животных.

– В подарок Маргарет. Она мне сказала, что хочет кролика или котенка. Мне кажется, ей одиноко.

Сообщение о том, что пребывание кролика у них на кухне будет кратковременным, кажется, совершенно не утешило мать, а наоборот, еще больше выбило ее из колеи.

– Ты не можешь принести в подарок живого кролика, – вскипела она.

– Ну не мертвого же дарить, – отозвалась Джин. – Это будет мрачновато.

– А ты выяснила, хотят ли ее родители, чтобы девочка завела кролика? У них могут быть серьезные возражения.

– Нет, – ответила Джин, на миг усомнившись в своей блестящей затее. – Я хотела сделать сюрприз.

– Да уж, такого никто не ждет, это точно, – последовал едкий ответ. – Что в тебя вселилось?

– Мне показалось, что это будет мило. Это же не удав. Кролик будет сидеть себе в клетке и грызть остатки капустных листьев, пока Маргарет не захочется его погладить. Не вижу, какие тут могут быть возражения.

– А я считаю, что ты очень поторопилась, – сказала мать. – Представляешь, что случится, если ты явишься с кроликом без предупреждения, а родители откажутся его взять. Девочка ужасно расстроится.

Джин это замечание задело; она просто хотела порадовать Маргарет и так воодушевилась от собственной выдумки, что не сумела остановиться. А ведь мать в точности описала, что произошло бы лет тридцать назад, получи они внезапно кролика в подарок. Джин на мгновение почувствовала себя той расстроенной девочкой; это было невыносимо.

– Черт возьми, я просто хотела сделать приятное ребенку, – выпалила она, возражая против критики, которая – и она это знала – была справедливой. – Вот нужно тебе все испортить.

Мать окаменела и заморгала, безмолвно протестуя против перехода через запретную черту. Как бы ни расходились их взгляды, повысить голос или пойти на конфликт было так же немыслимо, как приставить к горлу нож.

– Я тут ни при чем, – в конце концов произнесла она холодно. – Делай, как считаешь нужным.

Потом, после ужина, они как ни в чем не бывало сидели в гостиной и слушали по радио развлекательную передачу. Джин не могла попросить прощения за свой срыв; это значило бы признать, что между ними произошла размолвка. Лучше безо всяких обсуждений вести себя так, как будто ее и не было. У них были приняты другие способы проявить раскаяние: поделить картофельную запеканку с мясом не поровну, а в пользу матери; вызваться помассировать ей больные ноги; предложить совместный – очередной – просмотр свадебного альбома Дорри.

Кролик подремывал у Джин на коленях поверх сложенного полотенца и покорно давал себя гладить. Его тепло и вес действовали на удивление умиротворяюще, и она почувствовала, что не огорчится, если Тилбери все-таки от него откажутся.

Владелец магазина объявился с клеткой, как и обещал. В магазине она казалась меньше, а у них на кухне заняла почти все пространство у задней двери. Джин застелила дно газетами и соломой и резинкой прикрепила стеклянную бутылку с водой на сетчатое окошко. Сейчас в клетке пахло свежестью недавно оструганного дерева; но очень скоро в ней появится запах животного, совсем не такой приятный, и его до конца не перебьют привычные кухонные запахи средства для уборки “Аякс”, горелых спичек, пищи. Конечно, в нормальных обстоятельствах клетку держали бы снаружи, как того требует элементарная гигиена, но какой смысл тащить ее в сарай, если через несколько дней она все равно отправится в новый дом.

– Довольно безмятежное существо, – снисходительно заметила мать по дороге в постель.

Ее вытянутая рука, не вполне готовая дотронуться до кролика, застыла над его головой словно в благословении.

– Говард?

– Да, у телефона.

– Здравствуйте, Говард, это Джин Суинни.

У нее было железное оправдание для этого звонка, которого он, без сомнения, ждал, и это придавало ей уверенности, поэтому она говорила совершенно спокойно. Каждый раз, когда она вспоминала их последний разговор, ее охватывала легкая паника от того, как безоглядно она ему открылась. Если бы они говорили не по телефону, не на спасительной дистанции, ей вряд ли удалось бы сохранять хладнокровие.

– Здравствуйте, Джин.

В его приветствии не было ни тени неловкости, только обычная теплота и вежливость.

– Гретхен мне написала, чтобы я заехала в эти выходные на примерку.

– Да-да, она мне говорила.

– Простите, что вам досталась роль моего секретаря, но она просила сообщить вам, когда мне удобно.

– Конечно. Ручка и бумага под рукой, я готов записывать под диктовку.

Она по голосу поняла, что он улыбается.

– Давайте в одиннадцать утра в субботу?

– Очень хорошо.

– И еще… Говард?

– Да?

– Кажется, я совершила необдуманный поступок.

– Да? – Его тон внезапно стал серьезным. – Вы мне расскажете, какой именно?

– Только, пожалуйста, будьте со мной абсолютно честны.

– Продолжайте.

– Я купила Маргарет кролика. Она говорила, что ужасно хочет кого-нибудь завести, а я проходила мимо магазина, зашла и внезапно его купила. И только теперь, все как следует обдумав, я поняла, что, может, это совсем неуместно.

– И все? Какое облегчение.

– Вы в ужасе? Пожалуйста, скажите мне. Я не обижусь.

– Кролик? – Он задумался. – Какая заботливая… забота. Нет, не могу сказать, что меня охватывает ужас. Как раз наоборот.

– А Гретхен? Она не будет против?

– Вы знаете, неловко в этом признаваться, но я не имею ни малейшего представления о воззрениях моей жены относительно кроликов. За десять лет брака этот вопрос мы ни разу не обсуждали.

Джин почувствовала, что ее понемногу отпускает.

– Может быть, мне стоит ей написать.

– А давайте я спрошу ее сегодня вечером, и если она в ужасе возденет руки, завтра позвоню вам. Если звонка не будет, считайте, что она за.

– Я бы очень не хотела причинить какие-нибудь неудобства.

Спустя какое-то время она вспомнит эти слова, сказанные ею абсолютно искренне, и поразится собственной наивности.

13

Джин опять стояла в мастерской Гретхен едва дыша, а будущее платье, вывернутое наизнанку и ощетинившееся булавками, надевали ей через голову, а потом подправляли, подтягивали и подкалывали другими булавками, пока Гретхен не осталась довольна посадкой. Стоит Джин пошевельнуться – и ее пронзит дюжина острых булавок.

– Вы похудели с тех пор, как я снимала мерки? – сказала Гретхен с этой своей диковинной иностранной интонацией, превращающей утверждение в вопрос, зажав ткань между большим и указательным пальцами.

– Не нарочно, – вздрогнув, ответила Джин. – Видимо, я меньше ем, когда занята. И больше – когда несчастна.

– А сейчас вы завалены работой, но счастливы? – спросила Гретхен, аккуратно, дюйм за дюймом, снимая платье через голову Джин и раскладывая его на рабочем столе.

– Да, примерно так.

Она была занята, потому что дело Гретхен отнимало у нее почти все время и каждая оставшаяся рабочая секунда уходила на наверстывание обычных обязанностей. А почему она чувствует себя счастливой, она предпочитала не задумываться.

Когда пытка булавками закончилась, женщины спустились на кухню, где на полу сидела Маргарет и играла с кроликом. Ее вытянутые ноги образовали четвертую сторону загородки из стены, буфета и полки с овощами. Похоже, она находилась в состоянии блаженства.

– Я назову ее Джемайма, – сказала она.

Говард не позвонил, чтобы отговорить Джин принести кролика в дар, и перед ней встала задача доставить клетку в Сидкап. Она втайне надеялась, что Говард, предвидя это затруднение, вызовется приехать и забрать ее, но ничего такого не случилось, и ей пришлось взять такси – что почти вдвое увеличило стоимость подарка. Водитель помог ей донести клетку до машины и от нее, отработав каждое пенни из шиллинга, данного ему на чай. Вдвоем они протащили ее по узкому проходу мимо дома Тилбери на задний двор, причем Джин споткнулась и ободрала костяшки пальцев о кирпичную кладку.

Но все расходы и неудобства окупились с лихвой, когда Маргарет позвали вниз, чтобы предъявить сюрприз.

При виде ее личика, на котором настороженность и любопытство сменились восторгом, у Джин брызнули слезы из глаз. Девочка бросилась к ней и обняла, дрожа от возбуждения.

Джин похлопывала ее по подрагивающим плечикам и вдруг с опозданием осознала, что это, может быть, самый яркое, самое счастливое переживание за всю ее детскую жизнь, которое Маргарет запомнит навсегда. Право подарить такое счастье принадлежит родителям, а она, Джин, посторонняя, получается, присвоила его себе. Сейчас она еще лучше поняла опасения своей матери и с трудом заставила себя взглянуть на Гретхен, ожидая увидеть недовольство на ее лице. Гретхен же, казалось, не волновали такие тонкости, она просто великодушно радовалась счастью дочери, хоть и не она была его причиной.

– Джин очень добра, – вот и все, что она сказала.

Говарда было не видать ни в доме, ни в саду, хотя “вулсли” стоял на подъездной дорожке. И только когда Маргарет сказала что-то насчет того, что папа будет строить загончик для Джемаймы, когда вернется с работы, Джин вспомнила, что, конечно же, для ювелиров и других владельцев магазинов суббота – такой же рабочий день, как все остальные. Она почувствовала укол разочарования, и это порядком ее встревожило.

Значит, в то утро она отправилась в путь с таким легким сердцем не только потому, что предвкушала встречу с Маргарет. С того самого разговора в машине, когда она излила Говарду свои разочарования и огорчения, будто знала его много лет, а не дней, она не раз вдруг ловила себя на том, что в свободную минуту думает о нем больше, чем это было допустимо или разумно. Надо будет следить за собой.

Поскольку этот визит был лишь одним из запланированных на утро дел, а другие еще предстояло выполнить, Джин не могла задерживаться после примерки, хоть Гретхен и пригласила ее остаться и перекусить с ними гренками с сыром. Она пообещала матери, что днем они пройдутся по ее зимнему гардеробу и отберут все вещи, нуждающиеся в чистке или починке, а самое изношенное упакуют для благотворительного базара в церкви.

Когда они прощались в прихожей, Гретхен вдруг заговорила серьезно и доверительно.

– Вы так внимательны к Маргарет, и я знаю, что вы ей очень нравитесь…

– Ерунда, в самом деле, – перебила Джин, не желавшая больше слышать о кролике. – Купить животное легко. А вся тяжелая работа – за ним ухаживать – достанется вам.

– Мне бы хотелось думать, что вы будете Маргарет другом. Если со мной что-нибудь случится. Я была бы рада, если бы она могла к вам обратиться.

– Почему с вами должно что-то случиться? – спросила Джин, встревоженная мрачным тоном этого разговора. – Вы же не больны?

– Нет-нет, что вы, – рассмеялась Гретхен. – Посмотрите на меня! – Она взмахнула руками и слегка подпрыгнула на месте, как будто это каким-то образом могло свидетельствовать о крепком здоровье.

– Но почему же вы так сказали? – настаивала Джин. – Что-то не так с анализами?

– Вовсе нет. Клянусь. Я просто подумала: как жаль, что у Маргарет нет тети или крестной. И еще, что вы, кажется, очень хорошо ее понимаете. Только и всего.

– Я, конечно, очень полюбила Маргарет и была бы очень рада стать ей… близким другом, – сказала Джин, польщенная, но не успокоенная.

– Я считаю, что вы будете хорошо на нее влиять, вы – человек, на которого можно равняться, которого уважаешь. Девочки не всегда любят принимать советы от матерей. Да и матери – не всегда лучшие советчицы.

Тронутая таким внезапным развитием их дружбы, Джин лишилась дара речи. Проводить с Маргарет больше времени, может быть, стать ей чем-то вроде крестной в миру или самоназванной “тетушкой”, которой будет позволено брать ее на вылазки и баловать ее, – о таком она и мечтать не могла.

Приняв ее нерешительность за нежелание, Гретхен сказала:

– Наверное, я слишком слишком тороплю события.

– Что вы, нисколько, – запинаясь, возразила Джин. – Я просто подумала, что, может быть, с вашего разрешения, я могла бы иногда водить ее в музеи или на концерты, если ей такое интересно. – Она вспомнила свою “тетю” Розу, поездки на такси и подозрительную еду; ощущение избранности и особого отношения.

– Это было бы замечательно.

– Могу даже взять ее в редакцию “Эха”, показать, как делают газету. – Она с жаром стала воображать все новые возможности и, увлекшись, позабыла о грозном препятствии, лежавшем, как валун, на пути к их осуществлению – о своей матери. – Или лучше не надо, – передумала она, вспомнив, как образно выражаются Билл, Ларри и ассистенты.

– И еще я могу посидеть с Маргарет, если вам с Говардом захочется сходить куда-нибудь вдвоем.

Гретхен улыбнулась.

– Мне нравится все, что вы сказали. По-моему, это замечательная идея.

14

– Ты какая-то веселая в последнее время, – заметил Рой Дрейк, когда Джин ворвалась на летучку, в кои-то веки заранее, и выложила на стол кипу бумаг. – Что-то случилось?

– Очень смешно.

– Прямо порхаешь. И платье новое, если не ошибаюсь.

Они пришли первыми, и кроме них в комнате никого не было; иначе он бы не отпускал комментарии.

Джин покрутилась на месте, как манекенщица.

– Спасибо, что заметил. Это на заказ, как ты понимаешь. Не из магазина.

Он поднял брови.

– Мне сшила его миссис Тилбери. Она не только богоматерь, а еще и искусная портниха.

– Так-так. Принимаем подарки от “источников”. Придется доложить начальству.

Она засмеялась.

– В любом случае очень красиво.

– Поразительно, как все меняется, когда вещь на тебе хорошо сидит.

Платье, завернутое в папиросную бумагу, завез Говард, когда Джин была на работе.

– Заезжал тот мужчина с посылкой для тебя. – Мать описывала происшествие, слегка поджав губы, но, увидев платье, смягчилась. Оно было так прекрасно сшито – ни одного необработанного края, каждый шов отделан косой бейкой, хоть наизнанку носи.

– Лучше прибереги его для особого случая, – посоветовала она.

– Нет у меня особых случаев, – ответила Джин. – Я буду носить его на работу.

Главной темой совещания было изменение макета. Развлечения, объявления, “Свадебные зарисовки”, “Хозяйкины хитрости”, садоводство, “Колонку Кэт”, большие статьи и моду предполагалось передвинуть на средние страницы (вытеснив оттуда “Новости предместий” и автомобили). Таким образом будет сформирован восьмистраничный раздел, предназначенный в основном для женщин, который можно будет отделить от основного блока газеты. Тогда семейным парам будет удобнее совместно наслаждаться “Эхом”. Мнения читателей разделились. Одни, как обычно, известие о возможных переменах приняли в штыки (таких было большинство). Другим понравилась сама идея раздела-приложения, но они не соглашались с его содержанием и предлагали каждый свое. Некоторые (немногочисленные) читатели высказались за новый макет.

После недолгих обсуждений было решено не отступать от намеченного. Противники перемен, утверждал Рой, со временем перестанут видеть в новом угрозу, привыкнут и успокоятся. Предложения второй группы были слишком разнообразны и противоречили друг другу, поэтому удовлетворить их было невозможно. Так что победила третья, самая малочисленная группа.

Когда этот вопрос уладили, настал черед Джин отчитаться о Богоматери Сидкапской, как прозвал ее Ларри. Ее частые отлучки из редакции не прошли незамеченными, и Рой решил, что остальные члены команды заслуживают отчета о том, как продвигается медицинское расследование.

– Вы, вероятно, помните, что мы отнеслись к этой истории скептически, – сказала Джин, – предполагая, что довольно скоро сможем от нее отмахнуться.

Головы закивали. Большинство присутствующих вообще-то предполагали, что именно это уже давно и случилось, и удивились, что тема еще жива.

– Я изучила заявления этой женщины, опросила разных людей, связанных с ней в интересующий нас период, и не нашла ничего, что бы поставило под сомнение ее версию событий. Сама я склонна ей верить, если уж на то пошло. Но, что гораздо существенней, у нас уже есть результаты разнообразных исследований в больнице Чаринг-Кросс, на которые она согласилась, чтобы окончательно доказать, что партеногенез – то, что вы называете непорочным зачатием – действительно был. И пока все идет неплохо.

Она заметила, что во время ее выступления коллеги притихли и внимательно ее слушали. Когда обсуждали новый макет, все, как обычно, рассеянно ерзали, вертели в руках ручки и зажигалки и мяли в пепельнице окурки, но сейчас всеобщее внимание было приковано к ней.

– Анализы крови матери и дочери совпадают, и, – она взглянула в свои бумаги на самое последнее письмо от доктора Ллойда-Джонса, – сейчас я цитирую доктора – во “вкусовой пробе” и мать, и дочь смогли почувствовать фенилтиокарбамид точно на пороговом значении 2,54 мг на литр. Это существенно. Исследование слюны показало, что у обеих в слюне не вырабатываются антигены крови; у обеих идентичные показатели после того, как пробы слюны протестировали на антисыворотку “Анти-А”.

– Это можно считать доказательством? – спросил Билл.

– Не на сто процентов. – Она опять сверилась с записями. – Вероятность совпадения, если отец все-таки был, меньше одной сотой процента. Предстоит еще один тест на сыворотку; если они и его пройдут, то решающим фактором будет пересадка кожи, но, естественно, ее не станут проводить, если хоть какой-нибудь из предыдущих тестов покажет несовпадение.

– Насколько я понимаю, – сказал Рой, вступая в дискуссию, – по-настоящему важно то, что миссис Тилбери заговорила о непорочном зачатии до того, как ей стали известны результаты анализов, а не наоборот.

– Да, именно, – сказала Джин.

– А сама Богоматерь уже знает результаты анализов? – поинтересовался Ларри.

Джин кивнула.

– Ей сообщают на каждом этапе. Доктор, который возглавляет этот проект, настаивает на том, что скрывать от нее результаты нельзя.

– А где гарантия, что она не побежит в одну из национальных газет, когда докажет свою правоту за наш счет, так сказать? Она уже подписала какой-нибудь договор на исключительные права?

– Нет, – сказала Джин. – В этом нет необходимости. Ее ни в малейшей степени не интересуют деньги или скандальная известность.

– Но могут и заинтересовать, – заметил Ларри. – Если она узнает, какие это деньги.

– У нас установились человеческие отношения. Она доверяет мне, а я ей. Однако – она повернулась к Рою, – если ты считаешь, что это необходимо, я готова попросить ее что-нибудь подписать.

Рой посмотрел на нее поверх очков и задумался.

– Но, – продолжала она, – тогда на первый план выйдут деньги, и это может навредить нашим отношениям, поэтому я против.

– Отчасти я согласен с Ларри. Это не такое уж большое одолжение. Но я доверяю Джин.

– Спасибо, – сказала Джин.

– А что медики? Они надежные? – спросил Ларри.

– Они руководствуются кодексом о врачебной тайне, – заверила его Джин. – Они знают, что в конце концов это будет их исследование и они смогут его опубликовать, если оно будет представлять какую-то научную ценность. И в отличие от нас они не считают, что все должно быть сделано вчера.

– Скажем так, они тоже по-своему заинтригованы – осторожно, академично, но заинтригованы, – сказал Рой.

– Ну и правильно, – высказался Билл. – История будь здоров.

– Это все Джин, – сказал Ларри, и раздалось одобрительное постукивание по столу, но Джин уняла его, подняв руку.

– Пока рано, ребята.

– Раз уж мы тут выражаем одобрение, – сказал Рой, – поощрительная премия достается новой интонации “Колонки Кэт”.

– А что с ней такого? – поинтересовался Билл.

– Она стала теплее и задумчивее.

– О чем ты бы знал, если бы хоть иногда читал газету, – сказала Джин под всеобщий смех.

Он ленивый, подумала она. Все спрямляет, шагу лишнего не ступит, но всегда такой приветливый, не жадный, и сердиться на него невозможно.

Позже, днем, он забрел к ее столу, где она трудилась над новой “Колонкой Кэт”, озаглавленной “Добровольная тетушка”.

– Мы с парнями идем в “Блэк хорс” выпить по одной после работы, вдруг тебе интересно. У юного Тони день рождения.

Юный Тони был новый фотограф. Джин как раз недавно договаривалась с ним насчет нескольких снимков Гретхен и Маргарет. Ему было всего лет двадцать пять или около того, и он ходил вприпрыжку, как будто на пружинах. (Старый Тони, один из ассистентов, был алкоголиком и никогда не заглядывал в паб.)

– Я знаю, что ты обычно спешишь домой, но решил на всякий случай спросить.

– Прости, – сказала Джин. – Это из-за матери. Но спасибо, что спросил.

Сейчас это было совсем невозможно: любой случай побыть вне дома не по работе следовало аккуратно приберечь для семьи Тилбери.

15

Джин вешала шторы в гостиной, взобравшись на стремянку, когда увидела, что к дому подходит миссис Мэлсом. Это было одно из тех дел, которые надо бы сделать весной, но всегда оставляешь на конец лета. Красные узорные шторы, тяжелые от пыли, были перекинуты через веревку для белья, выбиты и почищены щеткой, а потом оставлены на несколько часов на свежем воздухе восстанавливаться, чтобы выветрился затхлый запах.

– Эта утомительная женщина, – сказала мать, подняв глаза от письма, которое писала. – И что ей нужно?

– Почему ты так говоришь? – спросила Джин и спрыгнула со стремянки. – Она очень милая.

Утомительная или нет, но только благодаря ей можно получить несколько часов свободы по выходным, если мать будет посговорчивей. После того первого визита Джин попыталась укрепить отношения с миссис Мэлсом от имени матери и явилась к ней с мешком стручковой фасоли из их сада под тем предлогом, что у них образовались излишки.

– Как мило с вашей стороны, что вы зашли посидеть с матерью; ей очень понравилось, – сказала она в надежде на повторное предложение визита.

Она не поняла, что мать уже – и так быстро – невзлюбила бедняжку, хотя это было вполне предсказуемо. Даже до своего добровольного заточения она не раз заводила подруг, а потом бросала их, обычно из-за какой-то надуманной обиды. Ее размолвки были молниеносны и бесповоротны, жертвы – многочисленны. Разрыв с церковными вязальщицами был лишь одним из примеров.

Миссис Мэлсом стояла на пороге в выцветшем летнем платье и мятой соломенной шляпе, со стеклянной миской малины в руках.

– Принесла для вашей мамы, – сказала она. – Она говорила, что очень любит малину, а у нас она уродилась. Нам одним столько не съесть.

– Большое спасибо за заботу, – сказала Джин, принимая миску. – Вы не зайдете?

– Кто это? – раздался тонкий с переливами голос матери.

Джин сверлила ее взглядом поверх соломенно-шляпной головы миссис Мэлсом, пока провожала гостью в комнату.

– Посмотри, мама, – сказала она, протягивая ей миску с малиной, будто приношение капризному божеству, чтобы его умилостивить. – Здорово, правда?

– К чаю будет хорошо, – снизошла мать, заворачивая колпачок перьевой авторучки.

Она была привередлива в еде и любила полакомиться. Миссис Мэлсом, возможно неосознанно, нашла самый верный способ снискать ее одобрение.

– Добрый день, миссис Суинни, – сказала миссис Мэлсом неестественно громким жизнерадостным голосом, каким разговаривают с глуховатыми или слабоумными людьми. – Вижу, вы занимаетесь бумагами.

– Мне нужно написать гору писем, – ответила пожилая дама и постучала по блокноту.

Джин моргнула от неожиданности. Не считая Дорри, единственным постоянным корреспондентом матери была старая подруга в Торонто. Только разделяющий их океан спас эти отношения от участи, постигшей все прочие.

– Самое сложное – придумать, что сказать, – добавила она, маска на миг сползла. – Когда ничего особенного не делаешь.

– А я как раз думала, не смогу ли я соблазнить вас выйти из дома в субботу, – сказала миссис Мэлсом, с опаской взглянув на Джин. – Союз матерей устраивает клубничное чаепитие в нашем зале собраний. Будет выступление звонарей и благотворительная ярмарка. Должен получиться хороший денек. – Она склонила голову набок.

Мать на мгновение впала в панику.

– Ох, боюсь, это для меня чересчур, – сказала она.

– Ну что ты! – воскликнула Джин. – Звучит чудесно.

– Мы найдем вам удобное местечко – если будете не в настроении вести беседы, то вам и не придется.

Джин не могла вспомнить, она ли предупредила миссис Мэлсом, что мать нервничает, когда вокруг незнакомые люди, или это выяснилось во время совместного чаепития.

– Мне не дойти, – сказала мать, решительно покачав головой. – Я недостаточно твердо стою на ногах.

– Мой муж отвезет нас на своем “райли”, – сказала миссис Мэлсом. – От двери до двери.

– Вот видишь, – сказала Джин. – Правда, здорово?

– Ну может быть, если ты тоже поедешь, – сказала мать.

Вообще-то Джин рассчитывала не на такой исход.

– Мама, приглашают-то тебя, – сказала она, бросив на миссис Мэлсом умоляющий взгляд. – Тебе так полезно выходить из дома.

Она не хотела употреблять именно это слово. Все, что преподносилось как “идущее на пользу”, теряло привлекательность. Она даже подумывала, не потерпеть ли клубничное чаепитие и барахолку ради того, чтобы постепенно вовлечь мать в новый мир вне домашних стен. Но перспектива ближайшей свободной субботы была слишком заманчива.

– Вы еще подумайте и дайте мне знать, – сказала миссис Мэлсом.

Джин почувствовала, как ускользает возможность свободы. Если не уладить дело прямо сейчас, пока можно рассчитывать на поддержку миссис Мэлсом, она проиграет эту битву.

– Может оказаться, что ты хорошо проведешь время. И будет о чем рассказать Дорри в следующем письме.

Мать помахала рукой, как белым флагом.

– Ну ладно, ладно. Раз вы так на это настроились.

К чести миссис Мэлсом, она не стала обижаться на этот неблагодарный ответ и просияла, как будто это ей оказали величайшее одолжение.

Я как-нибудь тебя отблагодарю, подумала Джин. Она не особенно верила в долгосрочный успех эксперимента. Это было бы слишком – надеяться, что мать заведет и сохранит дружбу и найдет хоть какой-нибудь источник развлечений и радости помимо нее самой и их четырех стен.

– А ты, вероятно, отправишься прожигать жизнь со своими новыми друзьями, пока меня нет, – проницательно предположила мать, как только дверь за гостьей захлопнулась. – Что-то крепко они за тебя взялись, уж не знаю почему.

– Если уж “прожигать жизнь”, – сказала Джин с великодушием победительницы, – то лучше, конечно, знать, что ты где-то развлекаешься, а не сидишь тут одна.

– Развлекаюсь? – сказала мать, и ее как будто передернуло. – Скорее терплю кучу глупых женщин, а не развлекаюсь.

– Я уверена, что они не все глупые. Миссис Мэлсом вполне достойная особа.

– Покуда они не попытаются вовлечь меня в какой-нибудь комитет. Сама знаешь этих женщин из церкви, как вцепятся своими когтями!

Джин рассмеялась.

– Ты преувеличиваешь! Это Союз матерей, а не стадо диких зверей.

– Что-то я не заметила, чтобы ты вызвалась участвовать.

– Я не мать, – сказала Джин.

16

КОЛОНКА КЭТ

Добровольная тетушка

Найдется ли категория женщин более осмеянная, чем незамужняя тетка? Упустившая возможность брака и материнства из-за послевоенной нехватки мужчин, она представляет собой одновременно комическое и трагическое зрелище. Она по-девичьи стыдлива, ее ничего не стоит смутить, она с подозрением относится ко всему новому, любит кошек и местного священника – и традиционно вызывает жалость и насмешки. Она прозябала на задворках романов, как глупенькая мисс Бейтс у Джейн Остен, пока Агата Кристи не возвела Джейн Марпл в ранг героини – свойственные незамужним тетушкам природное любопытство и мнимая безобидность сделали ее идеальной сыщицей.

Но сейчас появилась новая порода незамужних женщин – современных, образованных, с собственными средствами и карьерой, – и это спасение для семейных пар, измученных жизненными тяготами.

У этих женщин находятся время и силы быть “добровольными тетушками” детям друзей или соседей.

Что может приносить больше внутреннего удовлетворения и взаимной выгоды? Юная особа приобретает мудрого советчика и доверенное лицо, не обремененное избыточными ожиданиями. Бездетная женщина наслаждается мимолетным вкусом радостей материнства и начинает лучше понимать младшее поколение. А у родителей появляется время для себя. В выигрыше все!

Бодрые ноты “Турецкого марша” заполнили церковь Святой Марии на Стрэнде, от вибраций пианино содрогнулись цветы на шаткой деревянной подставке под кафедрой. Остались от венчания с прошлой недели, подумала Джин, обмахиваясь напечатанной программкой. Входя, им пришлось ступать по мешанине бумажных конфетти. Рядом с ней сидела Маргарет и в такт музыке болтала ногами в белых гольфах и синих босоножках с перепонкой. На коленях у нее был пакет ирисок. Джин предусмотрительно все их заранее развернула, чтобы обертки не шуршали. А теперь они размякли и подтаяли на жаре, и отделить одну от другой оказалось непросто.

В детстве отец сводил ее на точно такой же концерт. Тогда ей не очень понравилась музыка – как, по правде говоря, и сейчас. Но это был ценный и редкий опыт – особенный день в городе с отцом. Ей казалось, что фортепианный концерт станет чем-то вроде торжественного открытия череды выходов с Маргарет и вызовет интерес к занятиям музыкой, но она чувствовала, что девочке скучно. Программа была длинная, церковные скамьи жесткие. Другие слушатели были в основном даже старше Джин – вероятно, постоянные посетители, – а детей не было вовсе. Ей, наверное, хочется вернуться домой и играть с кроликом, подумала Джин.

Может, для нее это вовсе не награда, а тяжкая повинность – страдать, чтобы мама была довольна. И все же, когда Джин появилась в середине дня в сидкапском доме, чтобы забрать Маргарет, девочка была одета в свой лучший наряд и пребывала в состоянии радостного ожидания.

Гретхен и сама казалась возбужденной, и Джин почувствовала мгновенный укол вины; мать не взяли в их приключение.

Когда они уходили, Маргарет спросила неожиданно серьезным голосом:

– Ты сможешь без меня, мамочка?

– Постараюсь изо всех сил, – рассмеялась Гретхен и поцеловала дочь в сияющую щеку.

– Если тебе будет одиноко, всегда есть Джемайма.

– Спасибо, буду иметь в виду.

После Моцарта был небольшой перерыв перед Рахманиновым, и пианистка ушла из трансепта, наверное, чтобы сосредоточиться или попить воды. Воздух был сухой и пыльный; в лучах света из высоких окон сверкали пылинки и застревали в горле.

– Уже закончилось, – шепнула Маргарет поверх аплодисментов, и в ее голосе, казалось, было больше надежды, чем сожаления.

Джин встала, жестом позвала Маргарет за собой, и они украдкой выбрались из своего ряда вниз по проходу и выскользнули через тяжелую западную дверь на слепящее солнце, во внезапный гомон улицы.

– Мне вполне хватило, а тебе? – сказала Джин, когда они отошли на безопасное расстояние от церковной территории.

Раньше она никогда не уходила с середины концерта или другого представления, и у нее почти кружилась голова от собственной дерзости. Даже если ты не получаешь удовольствия, уходить – это все равно расточительство, а следовательно, ты грешишь против бережливости – единственной религии, которую исповедовала Джин.

Маргарет кивнула.

– Мне понравилась последняя мелодия, но она была слишком длинная.

– А ведь в один прекрасный день и ты сможешь так играть.

Маргарет потрясла головой и скроила гримасу ужаса и протеста.

– Эта женщина когда-то была точно как ты – разучивала гаммы, занималась; она не с рождения так играет.

– Я не люблю играть перед людьми. Если кто-нибудь слушает, я начинаю ошибаться. Я люблю петь. Не нужно брать ноты, они уже внутри тебя.

В ней был неиссякаемый источник таких реплик – очаровательных и неожиданных, наивных и глубоких одновременно. Казалось, что вопросы пузырятся в ней и выпрыгивают наружу от любого толчка – или без него. “Как ты думаешь, Джемайма меня любит? В смысле, кролики могут на самом деле любить людей, как ты думаешь?” “Когда ты смотришь на небо, ты видишь те же цвета, что и я, или нет?” “Если ты родила одного ребенка, значит, ты точно сможешь родить еще одного?” Джин не очень понимала, как отвечать на последний вопрос, не вдаваясь в запутанные детали человеческой репродуктивности, находящиеся далеко за пределами ее полномочий добровольной тетушки. Принимая во внимание необычное происхождение самой Маргарет, было безопаснее сказать: “Не всегда. Дети не всегда появляются, когда ты этого хочешь”. Они шли по Стрэнду, ища, чем бы подкрепиться. Маргарет несла сумочку на ремне – детскую версию сумки Гретхен – и болтала ею на уровне лодыжек. Время от времени она попадала Джин по ноге.

– Какая прелестная сумочка, – сказала Джин, отступая в сторону, чтобы избежать очередного удара. – Что ты в ней носишь?

Маргарет перекинула сумку через плечо, как почтальон, и открыла, чтобы предъявить содержимое.

– Носовой платок, кошелек, ириски, блокнот, карандаш.

– А для чего блокнот?

– Чтобы когда голос ангела скажет слово, которого я не знаю, я его записала, а потом посмотрела.

– А… – сказала Джин. – Она не собиралась спрашивать про голоса. Гретхен сказала, что лучше не акцентировать на этом внимание, но тема возникла сама собой. – А что от них слышно в последнее время? – Спросила так, как будто речь шла о друзьях по переписке или дальних родственниках.

– Они немного притихли с тех пор, как у меня появилась Джемайма.

Может, все дело правда было в одиночестве. Может, Джемайма действительно стала “лекарством”.

Маргарет достала блокнот на спирали и пролистала до последней записи.

– Администратор, должностное злоупотребление, позолотная бронза, – зачитала она, слегка спотыкаясь.

– Господи боже. Я и сама не все эти слова понимаю, – сказала Джин и в очередной раз подивилась невозмутимости Гретхен перед лицом этих загадочных явлений. Дай ей волю, она бы не успокоилась, пока не разложила бы этих “ангелов” под микроскопом.

– Если так пойдет дальше, у тебя будет превосходный словарный запас.

– Моя учительница миссис Гарпитт сказала, что я читаю, как тринадцатилетняя, – сообщила Маргарет.

Джин видела, что ей отчаянно хочется с кем-нибудь поделиться этой похвалой, и в то же время неловко – как бы не подумали, что она хвастается.

– Это как минимум, я считаю, – сказала Джин. – Давай выпьем чаю в “Симпсонс”? Ужасно пить хочется после всех этих ирисок.

Наградой ей стала широкая улыбка.

Официант проводил их наверх в зал для дам и посадил за столик в дальнем конце просторной комнаты с высокими потолками, на некотором расстоянии от других посетителей. Джин заподозрила, что их убрали с глаз долой, и была довольна, когда Маргарет показала на группу элегантно одетых женщин у окна и сказала так, что он услышал: “А в прошлый раз мы сидели там”.

Джин уже несколько лет не бывала в шикарных местах и еле скрыла удивление, увидев цены – 5 шиллингов за кусочек штруделя!

Она заказала чайник чая со сконами и джемом, а Маргарет выбрала мильфей с клубникой на передвижном столике с десертами и стакан молока.

Клубника напомнила ей о матери. Интересно, как она там, в зале собраний. Желудок сжался от тревоги и предчувствия упреков, которыми может завершиться неудачный день. Скон оказался теплым, крошился и отдавал розовой водой. К нему подали клубничный джем и сливки, взбитые почти до состояния масла. Я бы легко могла сделать такие дома, подумала Джин, но никогда не делаю. Летом она всегда предпочитала сад кухне. Маргарет расправлялась со своим пирожным, поглощая его сверху вниз слой за слоем.

– Можешь просто проткнуть его вилкой, – предложила Джин, глядя на ее мучения.

– Но тогда все нутро выдавится, – сказала Маргарет. – А вообще очень вкусно. – Она одобрительно закатила глаза.

Она умудрилась перемазать сливками все пальцы, а на щеке красовалось пятно глазури. Джин с восторгом наблюдала за ее детским удовольствием от всего; этот промежуток между зарождением сознания и сосредоточенностью на себе был так короток. Сейчас Маргарет десять лет; осталось в лучшем случае еще года два.

– А потом что будем делать? – спросила Джин и долила себе чаю. Художественная галерея – это, скорее всего, перебор. Слишком много культуры.

Маргарет засмущалась.

– Сказать, чего я больше всего хочу?

– Да, пожалуйста!

– Я бы хотела зайти к папе в магазин, вот он удивится.

– О! – Этого Джин совсем не ожидала, и у нее не было наготове никакой отговорки, поэтому она сказала: – Ну ладно. Если хочешь. Но если он будет занят с покупателями, мы не будем путаться под ногами.

Когда принесли счет, Маргарет извлекла из сумочки расшитый бисером кошелек и попыталась вручить Джин шиллинг.

– Мама дала мне денег, чтобы я могла платить, – сказала она.

– Нет уж, – со смехом возразила Джин. – Мы так не будем. Я угощаю.

Маргарет согласилась, как всегда с ней соглашалась, и закинула монетку обратно в кошелек.

До Бедфорд-стрит было рукой подать, и едва завидев бутылочно-зеленый фасад магазина и золотые буквы вывески, Джин почувствовала, как у нее поднимается настроение. На тротуаре рядом со входом стояла детская коляска фирмы “Сильвер кросс”; младенец в голубом вязаном комбинезоне энергично пинал свои одеяла и жевал кулачок. Одна щека была огненно-красная от режущихся зубов. Джин и Маргарет остановились и ворковали с этим младенцем, пока из соседнего магазина не вышла его мать и не укатила его.

Говард у кассы беседовал с покупателем и не заметил гостей, которые пялились в окно. Даже когда они открыли дверь, звякнув колокольчиком, прошла секунда-другая, прежде чем он узнал собственную дочь, и тогда на его лице расцвела удивленная и радостная улыбка.

– Не знаю, что ей понравится, – говорил покупатель, беспомощно вглядываясь в цепочки и браслеты, разложенные на бархатных лотках в застекленной витрине. – По мне, так они все одинаковые.

– Может быть, эта дама вам что-нибудь посоветует, – сказал Говард и показал на Джин. – С женской точки зрения.

Мужчина лет, наверное, под тридцать, коротко по-военному стриженный, взглянул на нее с беспомощной благодарностью.

– Но предупреждаю, ей нравятся очень дорогие вещи, – добавил Говард.

– Вовсе нет, – успокоила Джин покупателя, вид у которого стал совсем растерянный. – Я почти не разбираюсь в украшениях. Но могу сказать, какое, по-моему, самое красивое.

Она показала на изящный серебряный браслет, инкрустированный лунным камнем – самый дешевый из всех экспонатов, хотя цену в кои-то веки можно было не принимать в расчет.

– А мне нравится вот этот, – сказала Маргарет и ткнула обгрызенным ногтем в более броский и дорогой рубиновый кулон.

– Тоже очень мило, – согласилась Джин, сообразив, что оказывает Говарду плохую услугу, советуя такую дешевую вещь.

– Да. Наверное, рубин, – сказал молодой человек. – Думаю, она правильно поймет.

У Говарда задрожала губа, а Джин отвернулась, изобразив внезапный интерес к выставленным в витрине мужским часам.

– А вот и серьги к нему, – сказала Маргарет. – Можете их тоже купить.

– О боже, Маргарет, – сказал Говард. – Эта юная леди – моя дочь, – пояснил он. – И следовательно, не совсем незаинтересованное лицо.

– А уже настоящая продавщица! – сказал мужчина и чуть было не купил и серьги, но вдруг понял, что не помнит, проколоты ли уши у его невесты. И очень от этого расстроился.

– Уж это-то я должен был заметить, – сокрушался он, качая головой, пока Говард протирал кулон и укладывал его в бархатную коробочку.

Футляр поместили в элегантный зеленый мешочек с атласными завязками. Джин почувствовала укол зависти к незнакомой девушке, которой вскоре достанется такой щедрый подарок. При каких обстоятельствах она сама носила бы рубиновый кулон, и вообразить было невозможно, но зато он стал бы достойным пополнением ее ящика с сокровищами.

Маргарет с невозмутимым интересом наблюдала, как мужчина извлекает из бумажника новенькие пятифунтовые купюры и неуверенно, почти с дрожью кладет на прилавок. Джин чувствовала, как он волнуется, расставаясь с такой крупной суммой. Ей пришлось бы ее зарабатывать почти месяц.

– Молодцы вы обе! – сказал Говард, когда покупатель пошел своей дорогой, немного смущенно унося изысканный мешочек, который так и не сумел запихать в карман. – Это моя лучшая сделка за весь день.

– Я здесь ни при чем, – сказала Джин. – И у меня никакого таланта к торговле.

– Боюсь, у меня тоже, – признался Говард. – К сожалению.

– Я думаю, что если сам любишь тратить деньги, то и продавать у тебя лучше получится. А я слишком бережливая.

– Раньше я любила покупать игрушки, но теперь у меня есть Джемайма, и мне больше ничего не нужно, – сказала Маргарет с благоговением.

– О да, Джемайма пользуется огромным успехом, – подхватил Говард. – Ума не приложу, как мы без нее обходились. А теперь просто сидим и горько сожалеем о потерянных без кролика годах.

Джин улыбнулась. У него была такая чуднáя манера говорить, что было приятно, когда он над тобой подшучивает. Она вновь вспомнила об их первой встрече: каким он показался ей нескладным, ничем не примечательным, недостойным красивой молодой жены. А теперь она считала, что это Гретхен повезло. Он, пожалуй, нравился ей больше всех мужчин, каких она встречала.

Еще ей пришло в голову, что его первое впечатление от нее тоже могло быть не особенно благоприятным. У нее не было ни иллюзий, ни беспокойства насчет недостаточной физической красоты; более того, ее заурядность с каждым следующим годом раздражала все меньше. В двадцать лет ее угнетала собственная невзрачность, но к сорока это едва ли имело значение. Время не пощадило большинство ее более хорошеньких ровесниц, и чем красивее они были в юности, тем тяжелее переживали его разрушительное воздействие.

Появилась новая покупательница, чьи безупречные волосы, шляпка, перчатки и модный костюм намекали на многообещающее сочетание достатка и тщеславия, и это стало для Джин знаком, что пора отбывать. Изобразив удовлетворенных покупателей, они с Маргарет выскользнули из магазина, незаметно попрощавшись.

– Интересно, как там мама, – сказала Маргарет, вертя сумочкой, когда они шли по Бедфорд-стрит по направлению к Чаринг-Кросс. – Она обещала сделать к чаю шпицбубен.

– Что такое шпицбубен?

– Это печенье с джемом.

– Я сегодня узнала столько новых слов, – задумчиво произнесла Джин. – Шпицбубен. Позолотная бронза. Мне тоже понадобится блокнот, чтобы их не забыть.

Когда они подходили к дому номер семь по Бердетт-роуд, Джин сказала:

– Ты должна решить, куда ты хочешь пойти в следующий раз. Может быть, в зоопарк, если ты там давно не была?

– Я бы хотела поплавать, – ответила Маргарет. – Но только если ты зайдешь со мной в воду. Если будешь просто сидеть и смотреть, это не считается.

– Я с удовольствием поплаваю.

– Мама не любит, поэтому мы никогда не ходим купаться.

Может быть, это связано с тем, что она из Швейцарии, где нет выхода к морю, подумала Джин. Хотя озер там предостаточно.

Она изложила эту гипотезу Маргарет, которая как следует ее обдумала, а потом сказала:

– Нет. Она просто не любит мочить волосы.

Сначала они решили, что в доме никого нет. Боковая калитка – обычный вход – была заперта на засов, но когда они позвонили в дверной звонок и вгляделись в цветное стекло, оказалось, что Гретхен спускалась к ним по лестнице с корзинкой белья для глажки под мышкой.

– Ты вся горячая, – буркнула Маргарет, высвобождаясь из приветственных материнских объятий.

– Прости, – сказала немного запыхавшаяся Гретхен, обмахиваясь подолом фартука. – Я была занята.

– Ты сделала шпицбубен?

У Гретхен вытянулось лицо.

– Ох, нет. Не сделала. Совсем закрутилась.

Маргарет скрутила личико в самый свирепый узел недовольства.

– Испеку сегодня вечером, когда закончу с глажкой, – пообещала ее мать.

– Но я хотела угостить Джин.

– Бедная мама, – сказала Джин, почувствовав, что Маргарет довольно несправедлива. А может, и избалована, хотя это слово ей было больно произносить даже про себя. – Она весь день надрывалась, пока мы гуляли и пили чай в “Симпсонс”.

– В самом деле? В “Симпсонс”? Маргарет! Ах ты маленькая обезьянка! Куда тебе еще шпицбубен!

Маргарет должным образом смутилась. У нее на самом деле доброе сердце, подумала Джин, и ее легко исправить.

– И мы зашли к папе в магазин. Мы помогли ему продать рубиновый кулон за двадцать фунтов!

Гретхен взглянула на Джин.

– Неужели? Здорово придумали. Вот он, наверное, удивился.

Что придумала это именно Маргарет, должно быть очевидно, во всяком случае Джин на это надеялась. Но решила не уточнять: это придало бы истории больше значения, чем нужно. Она все равно не могла задерживаться; ей предстояла встреча с матерью и подробный разбор клубничного чая, поэтому она попрощалась с Маргарет, которой не терпелось выйти из дома и пообщаться с Джемаймой.

Но как только женщины остались наедине, Гретхен опять об этом заговорила.

– Я так рада, что вы зашли к Говарду, – сказала она. – Видите ли, вы ему очень нравитесь, и так чудесно, что у него есть подруга, с которой можно поговорить.

Ее одобрение было такое подчеркнутое, что Джин заподозрила иронию или подвох. И забавно, что Говард описывал пользу от влияния Джин на Гретхен почти такими же словами. Она вспомнила ревнивую реплику матери: “Что-то крепко они за тебя взялись, уж не знаю почему”.

17

Дорогая Джин!

Не хотите ли вы в следующее воскресенье присоединиться к нашей семейной вылазке? Мы каждый год ездим к тете Говарда Эди собирать яблоки и орехи – это около Мейдстоуна. У нее прекрасный сад, там можно играть в теннис и устраивать пикники, и всегда получается отличный день на свежем воздухе.

Очень надеюсь, что вы сможете поехать с нами.

С наилучшими пожеланиями,

Гретхен

На следующий день после того, как пришло это письмо, Джин вновь обхаживала миссис Мэлсом. Подношением на этот раз послужили зеленая фасоль и помидоры с их грядки, а также сливы и красная смородина, которые Гретхен всучила ей на прошлой неделе. Миссис Мэлсом стояла на коленях на прихваченной в церкви подушечке и пропалывала цветники перед домом. При приближении Джин она, несмотря на ее протесты, приняла, опершись на вилы, вертикальное положение.

– Хочу попросить вас о небольшом одолжении, – сказала Джин, как только фруктово-овощные дары были приняты. – Меня не будет весь день в воскресенье, и я подумала, что, может быть, вы сможете в какой-то момент заглянуть к моей матери. Вы, кажется, единственная, к кому она испытывает симпатию.

Она почти покраснела от собственного бесстыдства.

Миссис Мэлсом вытерла испачканные в земле руки о юбку и на минутку оперлась на вилы, чтобы перевести дыхание.

– Конечно, милая. Я как раз говорила мистеру Мэлсому, что надо как-нибудь прокатить ее на “райли”.

– Это было бы прекрасно. Она так хорошо провела время на клубничном чаепитии.

Это не было слишком сильным искажением действительности. Миссис Суинни далеко не так критически оценила это мероприятие, как Джин опасалась, и объявила его “вообще говоря, сносным”.

– Правда? Я так рада. Я сомневалась. Мне показалось, что для нее было шумновато, но, кажется, клубника ей понравилась.

– О да, с аппетитом у нее все в порядке, – сказала Джин, пытаясь понять, не намекает ли миссис Мэлсом на некоторые злоупотребления. Хотя сама Джин остро чувствовала недостатки и слабости своей матери, мысль о том, что другие тоже их замечают и осуждают, ее все равно задевала.

Теперь миссис Мэлсом предстояло обсудить с мужем возможность воскресного выезда за город на машине. Джин возвращалась домой с уже привычным для нее сложным чувством; легкое приподнятое настроение – и растущая тяжесть на сердце; тяжесть все росла, потому что Джин все яснее понимала: главной движущей силой этих схем и планов была мысль о том, что она увидит Говарда.

В назначенное утро мать, которую Джин большую часть вечера накануне вводила в требуемое состояние духа, проснулась после некрепкого ночного сна в плохом настроении и собралась, кажется, отказаться от поездки. Джин понадобилось все ее терпение, чтобы склонить ее к согласию, и вот наконец она была одета, причесана, накрашена и загружена в “райли”, будто в повозку, которая повезет ее в последний путь.

Когда Джин появилась у Тилбери, Говард на подъездной дорожке накачивал колесо “вулсли”, а Гретхен в кухне укладывала в корзинку для пикника еду, которой хватило бы на десяток голодных мужчин. Пирог с телятиной и свининой, цыпленок, сэндвичи с вареным яйцом, пресловутый шпицбубен, сконы с начинкой, “цопф” – любимый хлеб тети Эди, швейцарская плетенка – одно из коронных блюд Гретхен, а еще помидоры и сливы из сада.

На ней было одно из ее собственных творений – открытое хлопчатобумажное батистовое платье с юбкой в сборку и ярким рисунком из маков. Джин, которая из приглашения заключила, что им предстоит трудиться физически и залезать на деревья, надела саржевые брюки, блузку с коротким рукавом и спортивные туфли.

– Чувствую себя оборванкой, – сказала она. – Я думала, придется карабкаться на деревья.

– Это я всегда предоставляю Говарду и Маргарет, – сказала Гретхен. – Но вы отлично выглядите. А тетю Эди формальности не интересуют.

На кухню забрела Маргарет, сжимая две теннисные ракетки, не жизнерадостная, как обычно, а с нездорово-бледным лицом, как будто ее тошнит. Пару минут она безо всякого энтузиазма наблюдала за приготовлениями матери.

– Я не могу найти теннисные мячики, и у меня болит живот, – сказала она.

– Мячи в шкафу под лестницей, – ответила Гретхен. – Я их там недавно видела. Ты как себя чувствуешь? – добавила она, заметив болезненный вид дочери. – Что-то ты бледная.

В ответ Маргарет бросила ракетки и вылетела из кухни, зажав рот рукой. Раздался топот по лестнице, и тут же за ним – отдаленный звук рвоты.

Женщины обменялись тревожными взглядами, и Гретхен побежала выяснять, в чем дело, а Джин осталась на кухне, чувствуя себя совершенно бесполезной. Поездка сегодня наверняка не состоится, ее перенесут на другой день, миссис Мэлсом придется просить об очередном одолжении, и лимит ее кредита будет опасно превышен.

Вошел Говард, держа испачканные маслом руки на весу.

– Все готово, – сказал он. – Шины накачаны. Масло и вода долиты. Ящик с инструментами в багажнике. А как обстоят дела с продуктами питания?

– Возникли непредвиденные обстоятельства, – сказала Джин. – Кажется, Маргарет стошнило. Она сказала, что плохо себя чувствует, и побежала наверх.

– Она утром не стала завтракать, – сказал Говард. – Это было странно. Бедная старушка Мэгги.

К ним присоединилась встревоженная Гретхен:

– Она никуда не поедет.

– Бедняжка, – сказала Джин, пытаясь справиться с собственным огорчением и напоминая себе, что девочке гораздо хуже, чем ей. – Как она?

– Думаю, расстройство желудка. Я уложила ее в постель. Какая жалость – и день такой погожий.

– Сбегаю к телефону-автомату, попробую связаться с тетей Эди, – сказал Говард. – Отложим поездку на другой день.

– Но ты не можешь все отменить в последнюю минуту, – возразила Гретхен. – Она наверняка расстаралась. И яблоки нужно собрать. Поезжайте вы вдвоем – я останусь дома с Маргарет.

– Но Гретхен, это так несправедливо, – сказала Джин. – Давайте лучше я останусь с Маргарет?

Она решила, что уже достаточно хорошо знакома с девочкой и может это предложить. С того раза, как они были в “Симпсонс”, у них было еще два выхода – один в купальни в Бекенхэме, где Джин продемонстрировала похвальную готовность намочить волосы, а один – в дом Суинни, где они делали вулканическую карамель. Оба мероприятия прошли успешно, и даже мать Джин, поначалу относящаяся с подозрением к любым новым знакомствам, признала, что Маргарет – очаровательная крошка.

– Нет-нет. Я не могу ее оставить, когда ей плохо. Вы должны поехать вдвоем. Для пикника все готово, и тетя Эди так расстроится, если никто не приедет. – Светясь радостью жертвы, она перевела взгляд с Джин на Говарда.

Джин почувствовала легкую тревогу. Это что же, Гретхен в самом деле отправляет ее на увеселительную прогулку с собственным мужем?

Словно прочтя ее мысли, Гретхен сказала:

– Вы ведь можете денек потерпеть Говарда, правда же, Джин?

– Постараюсь не наводить на нее смертельную скуку, – смиренно сказал Говард.

– А тетя Эди – великолепная компания. Она вам понравится.

– А ей не покажется странным, если ее племянник явится с какой-то неизвестной женщиной?

– Что вы, – рассмеялась Гретхен. – Ее ничем не удивишь.

Она продолжила заворачивать сэндвичи в вощеную бумагу и утрамбовывать их в и без того полную плетеную корзину, пока Говард мыл руки в раковине.

– Теперь нам наверняка не нужно столько еды, – запротестовала ошеломленная Джин. – Оставьте что-нибудь себе.

– Маргарет уж точно ничего в рот не возьмет, – сказала Гретхен, наконец согласившись извлечь из пиршественного набора один кусок пирога и один помидор.

Убедившись, что провизии достаточно, она застегнула ремешки корзины и стала хлопотать, собирая оставшееся снаряжение для вылазки. Деревянные ящики для яблок, одеяло для пикника, теннисные ракетки и мячи вскорости были сложены в багажник “вулсли”, и можно было отправляться в путь. Гретхен отдавалась заботе об отъезжающих с большим воодушевлением; казалось, ей почти не терпится отправить их прочь. Или она радовалась, что уклонилась от выполнения скучного семейного долга, что казалось маловероятным, если вспомнить, с каким энтузиазмом она собиралась в поездку, или… Джин была в недоумении.

Машина уже задом выезжала из ворот, когда Гретхен побежала к ней, размахивая широкополой соломенной шляпой, которую передала Джин через переднее окно.

– Вам она нужна, иначе вы сгорите, – сказала она, задыхаясь. – Будет пекло.

Пока они отъезжали в обычном неспешном темпе Говарда, Джин видела в боковом зеркале все уменьшающуюся фигуру Гретхен, машущую на прощанье, а потом почти вприпрыжку возвращающуюся к дому. Даже в несбыточных грезах наяву Джин никогда не осмеливалась вообразить ничего подобного – провести целый день наедине с Говардом, при полном и радостном одобрении Гретхен. Она с трудом верила такому подарку судьбы.

В машине было тепло и душно, и Говард опустил стекло, выставив локоть в окно.

– Скажите, если будет слишком дуть, – сказал он, увидев, как ее волосы развеваются на ветру.

Наступила тишина – несколько неловкое молчание двух довольно застенчивых людей, которым надо бы по правилам вежливости завести разговор, но ничего стоящего им в голову не приходит.

Так они проехали несколько миль, погруженные каждый в свои мысли, пока наконец Джин не сказала:

– Простите, Говард. Я очень плохой спутник. Совершенно не гожусь для светской беседы.

– Это ничего, – ответил Говард. – Я тоже. Придется нам вести несветскую беседу – или вообще воздержаться от разговоров.

Неловкость рассеялась, и они с облегчением улыбнулись друг другу, а потом опять стали глядеть на дорогу.

– Ваша жена удивительная, – сказала Джин. – Другие женщины по-настоящему расстроились бы, случись им пропустить такой день, как этот.

– Да, Гретхен не из тех, кто жалуется. Ну и, конечно, ради Маргарет она готова на все. “Преданная мать” – это про нее.

– Вы когда-нибудь хотели еще детей? – спросила Джин. – У вас так здорово получается быть родителями.

Может, вопрос и был бестактным, но Говард не подал виду.

– Было время, – ответил он. – На первых порах мы думали, что хорошо, если у Маргарет будет брат или сестра. И, наверное, Гретхен решила, что я захочу собственного ребенка, так сказать. Меня-то это никогда не беспокоило – я считаю Маргарет безусловно своей.

– Разумеется.

– Но это не получилось. И Гретхен почему-то не удивилась. Наверное, она никогда до конца не верила, что может зачать ребенка нормальным способом.

– Она молодая, – сказала Джин. – Ей нет и тридцати.

– Но я не молод, – сказала Говард. – А Маргарет уже слишком большая, и если бы ребенок родился, он все равно не стал бы ей товарищем для игр.

– Наверное.

– В любом случае, сейчас этого не может быть, – сказал Говард. Его голос было едва слышно сквозь шум двигателя.

– А… – Джин вспомнила односпальные кровати и расстояние между ними – можно подержаться за руки, но и только – и вспыхнула.

– У нас с Гретхен не было такого рода отношений уже несколько лет.

– Простите. Я не хотела допытываться. Мне всегда казалось, что вы идеальная пара.

– Разве такое бывает? Сомневаюсь. Но да, мы по-своему прекрасно ладим.

– Гретхен беззаветно вам предана, – настаивала Джин.

– Она так сказала?

– Зачем говорить? Это и так видно.

Она тут же поняла, что напрасно так сказала. Что она на самом деле может знать о чувствах Гретхен, если свои собственные не решается понять?

– Я не сомневаюсь, что она меня любит – как брата или любимого дядюшку.

– Не только!

– Если я и преувеличиваю, то чуть-чуть. В любом случае не как жена.

– Некоторые мужчины считают, что это дает им право на измену.

– Без сомнения. Но на мой взгляд, это нечестно.

– Кто вообще знает, как устроены другие жены? Или мужья, если уж на то пошло. Ваше… соглашение, может быть, не такое уж исключительное.

– Джин, вы очень мудры, но я искренне надеюсь, что тут вы ошибаетесь.

– Почему?

– Узнав вначале, что такое настоящий брак – если вы допускаете, что он бывает, – я могу сказать только одно: было бы чрезвычайно жалко, если бы многим людям пришлось довольствоваться его бледным подобием.

– Некоторым из нас приходится довольствоваться и гораздо меньшим, – возразила Джин с некоторой горячностью. Она уже сама не знала, соглашается она с ним или наоборот. – Теплые отношения, привязанность, семейная жизнь – это так легко со счетов не сбросишь.

Она чувствовала, что у нее дрожит голос. Говорить в кои-то веки откровенно было и облегчением, и мукой.

– Не поспоришь. К слову, я не считаю Гретхен виноватой. Виноват я сам. Я часто думаю, что ей было бы лучше дождаться человека, которого она смогла бы полюбить по-настоящему. Но я оказался под рукой, так сказать, в тот самый момент, когда нужно было довольно срочно обеспечить Маргарет отца и приличное воспитание. По крайней мере, так считала ее мать.

– Вы ведь не хотите сказать, что Гретхен вышла замуж не по своей воле? – запротестовала Джин. – Кто видел вас вместе, ни за что так не подумает.

– Нет-нет, никакого принуждения. Она приняла меня с благодарностью, но сейчас я думаю, что оказал ей плохую услугу, сделав предложение, когда она была в таком уязвимом положении, а ее мать умирала. Едва ли это был свободный выбор.

– Вы так говорите, как будто повезло только вам. Потому что она молодая и красивая. Но ведь и ей с вами повезло. Добрые, достойные мужчины – это редкость.

Он, конечно, не просто добрый и достойный, подумала она, – от этих слов сердце не замирает. Он лучше всех мужчин, а Гретхен – счастливейшая из женщин. Но этого произносить нельзя.

– Разве?

– Знаю по своему опыту.

Она могла припомнить только троих – Роя Дрейка, мужа Дорри Кеннета и самого Говарда. Даже ее собственный отец в конечном счете не дотянул. Она в смятении почувствовала, что у нее защипало в глазах, отвернулась и уставилась в окно на живые изгороди, пока не взяла себя в руки. Слезы подступили не из-за грусти, а от эмоционального напряжения – оно всегда возникало при попытках обсудить ее внутреннюю жизнь.

– Мне очень печально это слышать, Джин, – сказал Говард. – Я уверен, что вы заслуживаете гораздо большего.

– Ну, не знаю. Наверное, я получила ровно то, что заслужила. Кажется, меня привлекают именно те мужчины, которые не годятся в мужья. По крайней мере мне. – Она принужденно рассмеялась.

– Надеюсь, я вас не расстроил, – сказал он. – Мне показалось, что я могу с вами свободно разговаривать. Не знаю почему.

– Можете. Я рада, что так получилось.

– Наверное, это потому, что от вас не ждешь осуждения.

Джин никогда так о себе не думала; наоборот, она иногда ловила себя на высокомерном неодобрении, и ей было стыдно. Говард не сомневался в ее доброте, и ей еще больше захотелось оправдать его доверие и быть терпимым человеком широких взглядов, какой он ее считает. Я его люблю, с изумлением подумала она. Я никогда не собиралась, но теперь я его люблю. Она испытала облегчение от того, что призналась себе в этом и приняла как данность, которую нельзя отринуть или изменить, это было как сбросить цепи.

– Вот спасибо. Как приятно, что вы это сказали, – произнесла она, и голос ее не дрогнул.

Казалось, невозможно было не заметить это превращение, но он лишь коротко улыбнулся и стал смотреть на дорогу, как и положено здравомыслящему мужчине.

Пригороды остались позади, и теперь они ехали по сельскому Кенту – вытоптанные дорожки и живые изгороди, переплетенные с жимолостью и ежевикой, кишащие бабочками. В Шорхэме речка бежала прямо через деревню. Орава ребятишек с голыми ногами бродила в воде с банками и сетями; они, как по команде, обернулись и, когда машина ехала по мосту, смотрели ей вслед с привычной враждебностью туземцев.

Дом стоял на краю деревни посреди обширного запущенного сада, состоящего из некошеной лужайки, фруктовых деревьев и клумб, беспорядочно заросших полевыми цветами. За деревьями в траве был выстрижен самодельный деревенский теннисный корт. Тетя Эди полулежала на деревянном шезлонге, укутанная, невзирая на марево, стоявшее в воздухе от нестерпимого зноя, в шали. Она пила сидр из бутылки и читала роман Дэшила Хэммета. Было трудно понять, как она выглядит на самом деле, потому что лица ее было почти не видно: кроме желтого козырька от солнца, на ней были современные кошачьи темные очки поверх обычных, а на носу красовался большой кусок пластыря. У ее ног лежал престарелый спаниель, который при виде посетителей встряхнулся, старательно гавкнул несколько раз в их сторону и вновь обмяк рядом с хозяйкой.

– Привет, тетя, – сказал Говард и наклонился поцеловать ее в напудренную щеку. – Это Джин. – Этим объяснение, почему Джин заменила его жену и дочь, ограничилось, а тете Эди, похоже, другого было и не нужно.

– Полагаю, вы хотите пить. Возьмите себе сидра – ты знаешь, где он, – сказала она, махнув рукой в сторону открытой задней двери.

Пока Говард ходил за напитками, Джин расстелила на кочковатой траве шерстяное одеяло и села по-турецки, ожидая допроса, но ее хозяйка была безмятежно нелюбопытна. Джин была рада, что Гретхен дала ей шляпу, потому что там, где они сидели, совсем не было тени, а от деревьев с их нижними ветками почти до земли не было никакого толка. А еще шляпа могла служить прикрытием, если ее недавний всплеск чувств был написан у нее на лице.

– Мне нравится ваш наряд, – отложив книгу, сказала тетя Эди и вгляделась в Джин поверх двух пар очков. – Очень практично. Я никогда не носила брюки. Как вы думаете, сейчас слишком поздно начинать?

– Вовсе нет, – ответила Джин. – В брюках вы будете выглядеть очень элегантно.

– Надо полагать, в них удобно ездить на велосипеде.

– Неужели ты опять носишься по деревне на велосипеде? – сказал Говард, вернувшийся с двумя бутылками сидра и заставший конец этого обмена репликами. – Я думал, после аварии ты от него избавишься.

Рука тети Эди рассеянно коснулась заклеенного носа.

– Признаться, я действительно немного напугалась. Но решила, что не смогу совсем без него обходиться. На нем так удобно ездить, например, в библиотеку.

– Тетя Эди столкнулась с водопойным корытом, – объяснил Говард. – Очевидно, по вине корыта.

Она шлепнула его Дэшилом Хэмметом, и он рассмеялся.

– Вот бы моя мать была такая же бесстрашная, как вы, – сказала Джин.

Она сделала длинный глоток из бутылки и задохнулась, потому что напиток обжег ей горло. Он был крепкий и огненный – совсем не такой, как сидр, который она пила раньше.

– Боюсь, моя тетя – единственная в своем роде, – сказал Говард. – Сравнения напрасны.

– А где же восхитительные создания? – спросила Эди, наконец отметив изменения в составе гостей.

– Маргарет с утра прихворнула, и Гретхен осталась с ней. Обе шлют тебе свою любовь.

– У меня есть кое-что для них. Напомни мне перед отъездом. Я произвожу чистку.

– О боже, – сказал Говард, на которого в прошлом явно изливалась подобная щедрость.

– Что ж, в один прекрасный день тебе придется с этим разбираться, – сказала его тетя. – Я всего лишь пытаюсь заранее отобрать все лишнее.

– Ты, несомненно, всех нас переживешь.

– Нет, – ответила она коротко. – Неужели ты считаешь, что я собираюсь превратиться в древнюю каргу со щетинистым подбородком? Ошибаешься. У меня в спальне есть заряженный пистолет. Где именно – не скажу, чтобы ты не пытался его у меня забрать. Но когда придет время, я им воспользуюсь.

– Ты наверняка промахнешься и подстрелишь разносчика газет или еще кого-нибудь, – мягко сказал Говард.

Джин очень нравился этот диалог. Невозможно было себе представить такой разговор у них дома. Мать при любом упоминании о смерти сжималась от яростного суеверия, как будто произнести слово “смерть” даже шепотом равносильно приглашению. Она сделала еще один робкий глоток, и ее передернуло.

– Это прошлогодний сидр? – спросил Говард, заметив мучения Джин. – Помнится, он был не такой крепкий.

Тетя Эди взяла у него бутылку и закатила глаза.

– Ты принес яблочное бренди, дурачок ты этакий. Вы оба окосеете.

Джин улеглась на одеяло и захихикала. У нее кружилась голова.

Им понадобилось два часа на то, чтобы очистить яблони от яблок, кроме тех, до которых было совсем не достать – их соберет тетя Эди, когда они упадут. У нее ничего не пропадало: самые лучшие, безупречные экземпляры оборачивали газетой, упаковывали в ящики и хранили в холодном каменном сарае до зимы. Те, что чуть похуже, раздавали друзьям, обменивали у соседей на картофель и бобы, жертвовали деревенской школе, превращали в начинку для пирога или немедленно съедали. Падалицу и подгнившие яблоки отправляли на ферму под пресс.

Лазанье по деревьям было для Джин новым и увлекательным занятием. У них с Дорри не было ни родных братьев, ни двоюродных, и некому было научить их буйным играм на воздухе. Детство они провели в квартире на втором этаже в Джипси-Хилле; а когда переехали в дом с садом в Хейсе, Джин была уже взрослая. Деревья тети Эди были в самый раз для начинающих, с каркасом доступных веток, которые расходились от ствола, как перекладины, и служили ступеньками и поручнями.

Джин, расхрабрившись от бренди, карабкалась все выше, пока не начались слишком хрупкие для ее веса ветки. Со своей жердочки она бросала яблоки тете Эди, которая оказалось гораздо прытче, чем сулило ее недавнее лежание в шезлонге, и искусно ловила их в завязанную на поясе шаль. Спаниель Честер подрагивал и тяжело дышал рядом.

Говард, с корзинкой на спине, энергично разбирался со скоплениями плодов на самых дальних ветках с помощью стремянки и рыболовной сети. А крепкие орехи кидали, стряхивали или сшибали в высокую траву, а потом сгребали в кучки граблями и лопатами загружали в джутовые мешки.

Джин под действием палящего солнца и крепкого напитка была как в тумане или в трансе. Когда она наконец слезла обратно на землю, то с удивлением обнаружила, что ее рубашка порвана, а голые руки исполосованы царапинами. Она ничего не почувствовала.

Говард был поражен, узнав, что она никогда не пробовала лесные орехи, и решил немедля восполнить этот пробел. Пока она распаковывала корзину для пикника, не без усилий приняв на себя роль Гретхен, Говард исчез в доме и вернулся с тарелкой соли и щипцами.

– У ореха множество слоев, – произнес он крайне торжественно, – и чтобы добраться до приза, нужно все их развернуть. Следите.

От содрал наружные листочки, расколол и отбросил скорлупу, соскреб кожицу, наконец стер внутреннюю пленку и добрался до мраморно-белой сердцевины. Ее он обмакнул в соль и протянул Джин на открытой ладони, словно жемчужину на подушечке.

– Столько усилий ради такого крошечного лакомства, – сказала Джин. – Это даже хуже, чем чистить виноград.

– Никаких упрощений, – настаивал Говард. – Необходимо снять все слои, иначе будет горчить.

Джин осторожно раскусила полированный ребристый орех, чтобы вкус – сочетание маслянистого сока и молодого дерева – наполнил рот.

– Восхитительно, – вздохнула она. – Но чистить их надоест гораздо раньше, чем есть.

– Это самозащита, – пояснил Говард. – Едва ли получится ими объесться. Но от этого они еще привлекательнее.

Он педантично продолжил заготавливать небольшой холмик лакомств для Джин и тети Эди, а себе ничего не брал.

– Гретхен положительно сошла с ума, – протестовала тетя Эди, пока Джин потчевала ее пирогом из телятины с ветчиной, цыпленком, плетенкой, сэндвичами и помидорами из корзинки. – Она что, всю деревню собралась накормить?

– Это только половина, – сказала Джин. – Оставьте место для пирога и печенья.

– Напрасные траты приводят меня в ужас, – заявила тетя Эди довольно резко. – Ничего не могу с этим поделать.

– А Гретхен до ужаса боится, что чего-нибудь не хватит, – сказал Говард. – Видно, когда люди годами отказывают себе во всем, последствия могут быть разные.

Джин почувствовала новый прилив любви к Говарду за то, что он так тактично защитил Гретхен от недоброго замечания, при том что она не может этого оценить. В этом вся его сущность, и вот же опять ее чертова удачливость: именно то, что ее больше всего в нем восхищает – преданность жене, – делает его навеки недосягаемым.

Он лежал рядом с ней на одеяле, защищая корзину от набегов Честера и поглаживая его шелковистые уши. Они находились в пространстве размером с кровать, и в этом было что-то интимное; она была уверена, что он это тоже почувствовал. Жара лишила их аппетита, и они едва ли могли воздать должное пиршеству. Из уважения к Маргарет Джин заставила себя попробовать шпицбубен – два печенья с прослойкой из джема, которые привлекли трио упорных ос. Разделавшись с этой напастью посредством свернутого в трубку полотенца, Говард понес остатки еды в прохладу кладовки.

– Я могу заснуть, – сказал тетя Эди Джин, пока он не слышал. – Но полагаю, что вы найдете, чем заняться вдвоем.

Джин в этой реплике послышался намек, и она резко подняла глаза, но лицо старухи, насколько его можно было разглядеть за нагромождением очков, ничего особенного не выражало.

– Как жалко, что Гретхен и Маргарет не смогли приехать, – сказала она твердо. – С ними так весело.

Тетя Эди уставилась на нее.

– Маргарет, разумеется, ангелочек, но Гретхен, при всем ее очаровании, едва ли может кого-нибудь развеселить.

С появлением Говарда она благоразумно умолкла и закрыла глаза. Джин подумала, что она притворяется, но через мгновение из ее полуоткрытых губ донеслось легкое посвистывание.

– Вижу, вы не давали тетушке скучать, – сказал Говард, подобрал с земли одну из ее волочащихся шалей и пристроил на спинку шезлонга так, чтобы ее лицо оказалось в тени.

– Она находила меня искрометным собеседником, пока не заснула, – ответила Джин, обмахиваясь шляпой Гретхен.

Не было ни ветерка, и воздух был как расплавленный металл.

– Давайте найдем тень, – предложил Говард и помог Джин встать. – Было бы попрохладнее – сыграли бы в теннис, но я, наверное, умру, если вы будете меня гонять, как на бадминтонном корте.

– Я-то помню, что это меня гоняли.

– Давно пора устроить ответный матч.

Они шли между фруктовыми деревьями в дальний угол сада мимо выстриженного прямоугольника теннисного корта, размеченного белой краской.

– Интересно, кто разбил здесь корт? – подумала Джин вслух. – Вряд ли тетя Эди.

– У нее в деревне есть поклонник по имени Уолли Ноукс. Ему лет восемьдесят, но он выполняет разную мужскую работу – накачивает шины ее велосипеда, время от времени стрижет газон – в обмен на… А на что – не знаю.

– Она мне нравится, – сказала Джин. – Она очень решительная и сильная. Не разыгрывает из себя эксцентричную старуху.

– Я очень рад. Она единственная моя оставшаяся кровная родственница.

– А что будет, когда она так состарится, что не сможет сама управляться? Вам придется забрать ее к себе?

– Не знаю. Наверное, как Гретхен решит.

Очевидно, Говард никогда об этом не задумывался. Заботиться о престарелых – женское дело, подумала Джин, а мужчины не засоряют себе голову такой ерундой. Возможно, она наймет какую-нибудь сиделку с проживанием. А может, у нее и вправду где-то среди корсетов спрятан пистолет.

За теннисным кортом на самой дальней границе сада была каменная скамейка, вся рябая от лишайника, а над ней пологом свешивались ветки старой глицинии, давая густую тень. Говард извлек из кармана чистый платок и собрался постелить его на скамейку для Джин, но она помотала головой; ее брюки и так испачкались о траву и кору, а рубаха порвана и в грязи. Скамья была короткая, и хотя они уселись на противоположных концах, расстояние между ними было едва ли в ладонь. Меньше, подумала Джин, чем между их узкими кроватями. Говард прикурил от спички, которой чиркнул о грубый камень, предложил ей сигарету, и некоторое время они молча курили. Джин почувствовала, как к ней подкрадывается чувство, до опасного похожее на счастье, – она не хотела бы сейчас находиться ни в каком другом месте и не хочет ничего сверх того, что у нее есть. Но как только она зафиксировала в сознании этот миг полного блаженства, он тут же начал растворяться, двигаться в прошлое; и она уже находилась вне его. Молчание затянулось и становилось неловким.

Наконец Говард сказал:

– Мы с Гретхен на днях говорили о вас.

– Да, правда? – сказала Джин и взглянула на него сквозь дым.

– И согласились, что вы – хорошее приобретение.

Она рассмеялась.

– Вот спасибо. Не уверена, что я приобретение, но рада, что хорошее.

– Вы нас расшевелили.

– Я вас? А я думала, что наоборот.

– Конечно, нет. У нас рутина, а у вас такое разнообразие.

– Что вы, моя работа ужасно монотонная. Каждую неделю заполнять одни и те же страницы. Не было вообще ничего интересного, пока не появилась Гретхен.

– В общем, хорошо, что наши пути пересеклись.

– Да.

На минуту Джин позволила себе представить альтернативную реальность, в которой они не встретились и все, из чего состоит ее жизнь, – это “Эхо”, мать, дом и сад на веки вечные. Если принять во внимание тысячи развилок и случайностей, которые привели к их встрече, иначе как чудом ее не назвать.

– Какой чудесный был день, – сказала она невпопад.

– Он еще не закончился. Сначала нам предстоит партия в теннис.

Джин немного остыла, да и вообще была счастлива принять любое предложение Говарда.

– Небось, вы будете утверждать, что не играли со школьных лет, – сказал он, когда они разыгрывались несколькими аккуратными ударами с отскока.

– Так и есть, – ответила Джин, когда мяч скользнул по ободку ее ракетки куда-то в высокую траву. – Но недостаток практики я восполняю азартом и стремлением к победе.

– И вы никогда не проиграете из вежливости? – поинтересовался он, аккуратно отправляя очередной мяч на ее сторону.

– Никогда, – ответила она. – Это не вежливость – отдавать победу тому, кто ее не заслужил.

– Даже ребенку, например, Маргарет? Может быть, победа ее подбодрит?

– Дети – особый случай. Но лучше я ее так хорошо научу, что она сможет выигрывать по-честному.

Говард легко, без особых усилий выиграл два сета. Джин разыгралась только во втором, ухитрилась взять несколько подач и некоторые выиграть, но к тому моменту ей уже стало слишком жарко, она задыхалась и не могла продолжать игру. Она взглянула на часы и с удивлением обнаружила, что уже почти пять. Время в обществе Говарда пронеслось незаметно. Даже если уехать сейчас, дома они будут после шести. Чувство долга с его безжалостной хваткой напомнило о себе.

Увидев, как она смотрит на часы, Говард сказал:

– Наверное, сейчас самое время двигаться. Если нас усадят за чай, это может затянуться надолго.

– Да, – согласилась Джин, одновременно и с благодарностью, и с досадой. – Надо подумать о Маргарет.

– И о вашей матери.

Джин кивнула.

– Я не забуду сегодняшний день.

И это были не пустые слова. В последующие дни она не будет думать почти ни о чем другом, проигрывая в голове их разговоры и смакуя каждую деталь, которую сможет вспомнить.

– Давайте надеяться, что будут и другие, – сказал Говард.

– Да, почему нет? – сказала Джин, точно зная почему. Вряд ли еще когда-нибудь можно будет рассчитывать на отсутствие Гретхен, такое неожиданное и удачное, но если у тебя есть совесть, ты не скажешь такое вслух и даже мысли такой не допустишь.

Они воссоединились с тетей Эди, которую разбудил мистер Ноукс, принесший ей корзинку яиц и горшочек меда и получивший взамен ящик почти самых лучших яблок. Он взял с собой складной матерчатый табурет для рыбалки, наверное зная, что сесть ему не предложат, и теперь примостился у шезлонга, сместив Честера, которого подкупили бараньей костью. Они держались за руки и склонялись друг к другу, но отпрянули при приближении Джин и Говарда. В его присутствии тетя Эди казалась очень возбужденной, прежнюю томность как рукой сняло.

– Это мистер Ноукс, я его наверняка упоминала, – объяснила она. – Он за мной ухаживал, когда я упала с велосипеда.

– Спасибо, что вы ей помогаете, – сказал Говард.

– Это честь для меня, – сказал мистер Ноукс, глядя на тетю Эди с сентиментальной преданностью. – Я бы сделал больше, если бы она позволила, но она очень независимая.

– Он очень много для меня делает, – отозвалась она. – Не знаю, как бы я без него.

Она сжала его руку и на это раз не отпустила.

Когда они ехали обратно, Говард сказал:

– Надо же, как бывает – чувствуешь себя дуэньей при восьмидесятитрехлетней тетушке.

Помимо корзинки с остатками содержимого в багажник были загружены четыре ящика яблок и мешок орехов. На заднем сиденье размещались обещанные тетей Эди трофеи ее генеральной уборки: ондатровое манто, атласное вечернее платье и три пары туфель, бывших в моде в 20-е годы, для Гретхен; шкатулка с запутанными цепочками, лопнувшими нитями жемчуга и коралловыми браслетами для Маргарет. Джин она вручила брошку с изумрудами; одного камня не хватало.

– Я всегда считал, что он ей докучает, но оказалось, что вовсе нет.

– Они просто в восторге друг от друга, – согласилась Джин.

– Никогда не видел, чтобы она так кокетничала, – сказал Говард. – Мне было очень неловко на это смотреть. Не знаю почему.

– Возможно, вам кажется, что они для такого староваты.

– Может быть. Это выглядит немного неприлично. Но разве романтические отношения – только для молодых?

– Нет, конечно, нет. – Джин была полна решимости развенчать любой предрассудок, который мог бы когда-нибудь относиться и к ней. – Я уверена, они испытывают те же чувства, что и восемнадцатилетние. Жажда одобрения и любви никуда не девается. Стареющее тело – только оболочка.

– Это так хорошо звучит, – сказал Говард. – А представьте себе, что в старости нам останется только достоинство – и больше ничего.

Некоторое время они в молчании ехали по узким разбитым дорогам с обнаженными корнями деревьев и арками ветвей – величественными соборами буков и дубов со сводами из пронизанной солнцем листвы.

– Дайте мне эту брошь, я вам ее починю, – наконец сказал Говард. – Понадобится новый камень.

– Вам незачем беспокоиться, – сказала Джин. – И так хорошо.

– Никакого беспокойства, – ответил он и помотал головой. – Я ювелир. И я хочу это сделать. Хоть что-то сделать для вас.

– Тогда спасибо.

– Тетя Эди дарит подарки с лучшими намерениями, но обычно от них больше мороки, чем радости. Боюсь даже подумать, что скажет Гретхен о мехах. И туфлях.

– Шелковое платье, вероятно, пригодится. Она сможет превратить его в какой-нибудь потрясающий наряд.

– Она будет слишком занята изготовлением штруделей.

– Как и я. – Они настояли на том, чтобы она взяла себе ящик яблок, этого хватит на всю зиму. – Только у меня скорее будет что-нибудь английское. Может, слоеные пирожки.

Оставалось еще несколько часов дневного света, и все же становилось грустно от близкого заката и угасания идеального дня, и на глаза Джин навернулись слезы. Завтра она вернется к себе за стол и будет строчить “Колонку Кэт” и “Хозяйкины хитрости” и “Сад: неделя за неделей”. Такое невероятное стечение обстоятельств никогда не повторится. Этот единственный день, проведенный с Говардом, она сохранит в памяти и будет время от времени его доставать и пересматривать, как сокровища из ящика стола. Они уже доехали до Шорхэма; хотя прошло столько времени, дети по-прежнему играли в речке. Одна девочка – сама не старше лет восьми-девяти – несла на бедре здоровенного младенца, пошатываясь под его весом. Они выглядели точь-в-точь как те нечесаные, запущенные дети, к которым маленькой Джин запрещалось даже подходить, не то что играть с ними; и даже сейчас они ее завораживали. Она сделала глубокий вдох, а получилось похоже на вздох, и Говард взглянул на нее.

– Что-то не так, Джин? – спросил он. – Я чем-то вас расстроил?

– Что вы, нет, конечно. Я просто поддалась самокопанию.

Она заставила лицо улыбнуться, но улыбка вышла неестественная и никого бы не одурачила, а Говарда и подавно.

Через несколько мгновений он сказал:

– У моей жены есть теория. У каждого есть личная тайная горесть.

– Правда? – Она выдавила из себя смешок, но получился скорее всхлип. – И какая же ваша?

– Свою я уже вам рассказал.

– Ага. Понятно. А у Гретхен какая?

Сейчас она вспомнила тот случай в их саду – ее застывшее лицо, когда она думала, что ее никто не видит.

– Не знаю. Возможно, обратная моей. Но мне интересны вы. Вы мне свою так и не рассказали.

– В меня вдолбили, что не следует рассказывать о своих бедах.

– И кто этот суровый долбильщик?

– Моя мать, наверное.

– Она сама тоже руководствуется этим девизом?

– Она, конечно, никогда не признается в своих неудачах. Но вряд ли ее жизнь назовешь удавшейся. – Она коротко и горько рассмеялась.

– И все же?

– Вы станете плохо обо мне думать.

– Джин, что бы вы мне ни рассказали, мое мнение о вас не изменится.

– Вы – первый человек, которому я об этом рассказываю, – сказала она, краснея и от тепла его комплимента, и от огромности того, что она вот-вот совершит.

Это будет нарушением всех кодексов, по которым ее учили жить, но потребность рассказать ему была неостановима. Приличия, скрытность, самообладание – все было сметено силой этой необходимости довериться ему.

– Забавное вообще-то совпадение, но примерно тогда же, когда Гретхен обнаружила, что ждет ребенка, выяснилось, что я беременна. Только в моем случае это была скорее катастрофа, чем чудо.

Говард молчал, не отрывая глаз от дороги.

– И я сделала ужасное, то, что делают незамужние женщины, когда не могут оставить ребенка.

– Сами или пошли к подпольному акушеру? – В его голосе не было осуждения, только интерес и сочувствие.

– Я пошла к одной женщине в Стоквелле. Она велела мне лечь на старую дверь, положенную на козлы. Сверху были одеяла, но я поняла, что это дверь, потому что у нее все еще была ручка, она врезалась мне в бок.

Даже с расстояния более десяти лет она помнила каждую подробность этого дня. Улица называлась Саутвилл, в совершенно незнакомой ей части Лондона, где она с тех пор ни разу не бывала.

Он непринужденно и уверенно нарисовал ей карту, явно у него уже был предыдущий опыт. Юнион-гроув, Парадайз-роуд; даже названия улиц звучали как насмешка – Союзная роща, Райская дорога. Левая сторона улицы была разрушена бомбой – парочка уцелевших магазинов торчала среди обломков, как старые зубы; баллоны со старой фабрики вытекли на тротуар.

– Вам повезло, что вы остались живы, – сказал Говард.

– Я помню дохлую муху на каминной доске, она казалась ужасным предзнаменованием. Но эта женщина вела себя так невозмутимо. Она сказала: “Я все это много раз проделывала, скоро все закончится, и будешь себе жить дальше. У меня еще ни одна девушка не умерла”. Какая же я была наивная; я думала, она просто его вычистит, и все пройдет, но не тут-то было. Мне пришлось вернуться домой к матери и делать вид, что ничего не случилось, а потом посреди ночи начались схватки.

Она прокралась в туалет с полотенцем, которым накрывала постель. Когда она опустилась на сиденье, ей показалось, что у нее внутри что-то лопнуло, и по стенкам унитаза хлынули кровь и сгустки, похожие на сырую печень.

– Ох, Джин. Что вам пришлось пережить.

– Мать нашла меня на полу. Она все правильно сделала – вызвала врача. После смерти отца он относился к ней по-доброму, но ко мне он не был добр. “Я знаю, что вы натворили, юная леди. Только ради вашей матушки я не отправлю вас под суд – вас и того, кто с вами это проделал”. Даже находясь в полубреду, Джин чувствовала жгучий стыд от его приговора и от несправедливости того, что ей приходится нести его тяжесть в одиночку. Он с нескрываемым удовольствием сообщил мне, что я, по всей вероятности, больше не смогу иметь детей.

Говард покачал головой, руки сжали руль, но он не перебивал.

– Вскоре после этого мы переехали, поэтому больше я с ним, к счастью, не встречалась.

– А вы думали о том, чтобы сохранить ребенка? Отец не хотел… взять на себя ответственность?

– Нет. Как оказалось, он на самом деле был…не свободен.

– То есть женат?

– О да. Любая бы на моем месте сразу догадалась. У него была жена и дети. И я даже не была его единственной подружкой.

Обычно они встречались в “Белом лебеде” в Кристал-Пэлас, неподалеку от квартиры Суинни в Джипси-Хилле. Если Фрэнк приходил раньше условленного срока, что случалось редко, он мог подождать внутри и с удовольствием выпивал пинту до ее прихода. Но, как правило, он опаздывал, и Джин, которой было неуютно в одиночестве сидеть в пабе, ждала его снаружи, нервничая и поглядывая на часы. Иногда – чаще, чем ей хотелось бы признать, – он и вовсе не появлялся.

– Но за аборт он заплатил.

– Это лучшее, что он сделал?

– В общем, да.

Он наконец-то появился в пабе после трехнедельного отсутствия, когда она уже почти махнула рукой. “Привет, красотка, – сказал он и, почувствовав горечь в ее ответе, добавил: – Ты, что ли, мной недовольна?”

– Я волновалась. Ты не пришел. Два раза подряд.

– Дурочка.

Он яростно ее поцеловал – таким поцелуем затыкают рот, страсти в нем не было. Они покинули залитый светом паб и пошли через дорогу в парк, мимо каменных утесов старого Хрустального дворца.

– А с чего это ты так разволновалась?

– С того, что я беременна.

Она смотрела, как слова сыплются на него, словно женские удары – неприятные, но не наносящие вреда.

– Как это случилось?

– Наверное, в Уэртинге, когда эта штука соскочила у меня внутри.

Та поездка на побережье была наивысшей точкой в их отношениях, такое больше никогда не повторялось.

Они подошли к скамейке, еще влажной от недавнего дождя. Он подстелил ей газету, а сам сел на мокрое, принимая это как должное. На мелкую разменную монету приличного поведения он никогда не скупился.

– Как вы познакомились? – спросил Говард.

– Как-то раз он появился у нас, предлагал купить страховку. Наверное, он и правда этим занимался. Обычно не такое сочиняют, чтобы произвести впечатление. Я даже не могу сказать в свое оправдание, что была молода и неопытна. Мне было двадцать девять лет. Могла бы быть поумнее.

– После этой истории вы наверняка очень невысокого мнения о мужчинах, – сказал Говард.

– Ну не знаю, как там насчет мужчин. Даже на то, чтобы пересмотреть свое мнение о Фрэнке, мне понадобилась пара лет, настолько я потеряла голову. Я поняла, что наконец пришла в себя, только когда увидела его на Пикадилли в окно автобуса и ничегошеньки не почувствовала. А раньше я бы выскочила на ходу, чтобы догнать человека, который просто на него похож. Видите, Говард, я не всегда была такой разумной женщиной, как сейчас.

– Жаль только, что вам пришлось через все это пройти, чтобы стать такой, как сейчас.

Она взглянула на него с благодарностью. Ей никогда раньше не приходило в голову, что все эти испытания, почти разрушившие ее, сделали ее лучше.

– Спасибо, что выслушали меня. Простите, что я так разболталась.

Они уже почти подъехали к дому. Джин чувствовала невесомость, глубокое облегчение, как после исповеди.

– Вы не разболтались. Я рад, что вы смогли мне это рассказать.

– Я жалею только о ребенке. Ей сейчас было бы десять. – Джин покраснела. – Не знаю, почему я сказала “ей”.

Задумчивое молчание, последовавшее за этой репликой, не прерывалось все те несколько минут, что оставались до конца пути.

18

КОЛОНКА КЭТ

Фруктовые сады буквально ломятся от восхитительных кентских яблок, и настало время вспомнить любимые рецепты. Пряный яблочный пирог прост в приготовлении и даст вам отдохнуть от шарлотки. Он хорош и горячим, с заварным кремом, и холодным – с чашечкой чаю, вместо традиционного кекса с изюмом.

3 яблока почистить, вынуть сердцевину и нарезать

2 ч. л. золотого сиропа

1 ст. л. сливочного масла

1 ч. л. молотой корицы

ДЛЯ ТЕСТА:

4 унции сливочного масла

2 ст. л. золотого сиропа

4 унции сахарной пудры

2 яйца

4 унции муки

1 ст. л. молока

Томите яблоки на слабом огне с сиропом, маслом и корицей, пока они станут мягче (но не превратятся в кашу).

Для теста положите масло с корицей в миску и несколько минут размягчайте на водяной бане. Снимите с огня, вбейте сахар и яйца. Понемногу добавляйте муку и молоко, чтобы получилась консистенция слегка взбитых сливок. Положите кусочки яблок в смазанную жиром металлическую или огнеупорную форму и залейте их тестом. Выпекайте на 180 градусах 25–30 минут, пока пирог не приобретет золотисто-коричневый оттенок и не станет упругим на ощупь.

Джин вытащила лист бумаги из пишущей машинки и добавила его в стопку. Теперь у нее набралось рецептов с яблоками на целую страницу, и за каждый она могла ручаться лично, потому что проверила их на собственной кухне в предыдущие вечера. На углу ее стола примостилась жестянка для пирога, а в ней красовались невостребованные слоеные пирожки, остаток целой партии. Даже самые прожорливые из ее коллег, дегустаторы всех ее экспериментов, больше не поддавались искушению и, проходя мимо ее стола, отводили глаза. Зазвонил телефон. Джин нащупала трубку в писчебумажном завале и услышала прерывистый голос телефонистки, которая объявила: “Вас мистер Тилбери”. Он и раньше звонил ей на работу – Гретхен предложила иногда так договариваться или подтверждать договоренности, – но это был их первый разговор после поездки к тете Эди неделю назад.

Вспомнив интимный, исповедальный тон их последней беседы, Джин внезапно оробела и исполнилась сожалений. Она раньше никому никогда не рассказывала про аборт. Мать знала, ну конечно, но предпочитала не знать, и это никогда не обсуждалось, ни в больнице, ни позже, когда Джин вернулась домой, ни когда-либо потом.

Дорри, отбывшая в Китале за два месяца до этого, была уже недоступна для сестринских откровений, а в письме такие новости не расскажешь. И вот, больше десяти лет пробыв своим собственным советчиком, она выбрала того единственного на свете человека, на которого хотела произвести впечатление. Видимо, ее способность здраво рассуждать затуманили жара и яблочное бренди.

Времени на то, чтобы справиться с начинающейся паникой, не было; телефонистка на коммутаторе уже их соединила.

– Привет, Джин, надеюсь, я вас не отвлекаю, – раздался знакомый застенчивый голос.

– Нисколько, – ответила она. – Я печатаю рецепты с яблоками и вполне готова отвлечься.

– С яблоками? – переспросил он. – Что натолкнуло вас на эту мысль?

– Приходится черпать вдохновение там, где я его нахожу.

– Кстати о трофеях того дня: я починил брошку тети Эди и хотел бы завезти ее вам по дороге домой.

– Вы хотите сказать сюда? – Она помнила, что в четверг у него в магазине короткий день.

– Да, я имел в виду на работу – если это удобно.

– Это будет отлично. Очень мило с вашей стороны.

– Я с удовольствием. Буду у вас примерно через час.

Она повесила трубку и стала обмахиваться блокнотом, довольная тем, что провела разговор, не выдав неуместной радости от предстоящей встречи. Последние несколько ночей ее мучила бессонница. Мрачные мысли, которые будили ее в три утра и гнали всякую надежду уснуть до рассвета, произрастали из странной формы вины. Это было не обычное ощущение вины, когда жалеешь о прошлых проступках, а предвосхищающее – за то, что, возможно, еще сделаешь. С тех пор как Говард признался, что у них с Гретхен больше нет сексуальных отношений, Джин позволяла себе воображать, каково это – заниматься с ним любовью. Даже скорее, как он будет это делать с ней, потому что в ее фантазиях она была преследуемой, а не преследователем. Она смогла договориться со своей совестью, оправдываясь тем, что а) разум невозможно контролировать – мысли бродят, где хотят; б) у нее нет ни малейших намерений открывать свои чувства или действовать, руководствуясь ими; в) этими фантазиями она не предает Гретхен, потому что та, очевидно, отказалась от каких бы то ни было сексуальных отношений с Говардом.

Без десяти два Джин пошла в женский туалет привести себя в порядок перед маленькой зеркальной плиткой над умывальниками. Она причесалась и заново припудрила розовые щеки и нос. Никакой другой косметики на ней не было – предыдущие эксперименты неизменно приводили к тому, что она выглядела раскрашенной, как клоун, поэтому вся косметика была отправлена в ящик с сокровищами, где Джин ею любовалась и никогда не пользовалась. Тем не менее она была больше обычного довольна своей внешностью в целом, потому что на ней было платье Гретхен, а его всегда замечали и хвалили.

Когда она вытирала руки о бумажное полотенце на сломанном валике, дверь открылась, вошла одна из секретарш, несчастная, с покрасневшими глазами, и шмыгнула в кабинку, хлопнув дверью. Джин опознала в ней ту хорошенькую девицу, которая часто обнималась с парнем из типографии.

Недели и месяцы после того, как Фрэнк ее бросил, Джин сама плакала в этом самом помещении и была бы благодарна за доброе слово заботливой коллеге-женщине. Но все равно сама не смогла стать такой женщиной и спросить у заплаканной девицы, что случилось, а вместо этого выскользнула из туалета, оставив ту наедине с ее горестями.

На площадке перед зданием газеты причина девичьих страданий прояснилась. Парень из типографии находился в тесной беседе с секретаршей, которая поступила на работу совсем недавно. Она стояла спиной к стене, а он нависал над ней, что-то ей нашептывал и по-хозяйски убирал пряди от ее лица.

Проходя мимо, Джин злобно на них зыркнула, а потом устыдилась. Какие мы все дураки, подумала она.

Говард стоял за воротами, у своей припаркованной машины. Джин понимала, что любая неловкость с ее стороны вполне может задать тон всем их будущим встречам. Жизненно необходимо вести себя нормально, что бы это ни значило. Сам же Говард не выказывал никаких признаков неловкости.

– Простите, что вытащил вас из-за рабочего стола, – сказал он, извлек из внутреннего кармана бархатный зеленый мешочек и протянул ей. – Мне показалось, что проще всего будет приехать сюда.

Джин распустила завязки и вытряхнула на ладонь изящную золотую брошь.

– Вы заметите, что я схитрил, – сказал он и повернул ее так, чтобы был виден узор. Его гордость умельца и интерес к деталям своего творения растрогали Джин. – Тут были два изумруда по сторонам от опала, но один изумруд потерялся, поэтому я поменял их местами, и теперь у вас два опала вокруг одного изумруда. Опал проще заменить.

– Она изумительная, Говард. Невозможно догадаться, что ее чинили. Вы должны позволить мне заплатить за камень – и за ваше время.

– И речи быть не может. Я просто сделал так, что бесполезным подарком моей тети теперь можно пользоваться.

– Я всегда буду думать о ней, когда буду надевать эту брошку, – сказала Джин.

Она приколола ее к платью, не без сопротивления со стороны лифчика и комбинации.

– Это платье сшила Гретхен? – спросил Говард.

– Да. Оно у меня самое любимое, у нее так красиво получилось.

– Оно вам очень к лицу.

– Все всегда им восхищаются.

Джин обратила внимание, что он оценил ее вид и в то же время похвалил Гретхен, чтобы показать, что в его комплименте нет никакого скрытого смысла.

Они все еще стояли на тротуаре, время от времени отступая, чтобы дать пройти другим пешеходам, и так, что их было отлично видно из больших верхних окон кабинетов редакции. Краем глаза Джин заметила, что Мюриэл из бухгалтерии глазеет на нее сверху вниз с нескрываемым любопытством.

– Я не даю вам пообедать, – сказал Говард, проследив направление ее взглядов.

– Да нет, – сказала Джин.

Она уже пропустила тележку, на которой по кабинетам развозили сэндвичи, пирожные и чай, и теперь ей придется идти в пекарню на главной улице. У тети Эди они разговаривали так непринужденно и откровенно, а сейчас разговор выходил натянутый и уклончивый. В этом не было загадки: доверившись друг другу, они выстроили мнимую близость, которая исключала Гретхен и ставила их в рискованное положение, делая почти заговорщиками; и теперь она чувствовала, что Говард отступает. Упомянув Гретхен, он как бы обозначил свою преданность жене.

– Говард, – тихо сказала Джин. – Все, что я вам о себе рассказала… Я не хотела, чтобы вам пришлось что-то скрывать от Гретхен. Пожалуйста, не думайте…

Он положил ладонь на ее руку и так отчаянно замотал головой, что она замолчала.

– Не надо, – сказал он. – Нам не нужно ничего говорить. Мы и так прекрасно друг друга понимаем. Ничего тут не скажешь. И не сделаешь.

На мгновение их взгляды встретились, и в несчастном выражении его лица Джин смогла прочесть все, что он чувствует, и в то же время невозможность того, что он когда-нибудь сможет этим руководствоваться или даже об этом говорить. Но этого было достаточно.

– Ничего, – повторила она, и ее сердце пело, пока она смотрела, как он садится в машину и уезжает домой, к жене.

19

Уважаемая мисс Суинни!

Я предпринимаю необычный шаг и пишу вам относительно текущих исследований Матери и Дочери. Они пропустили прием, который был назначен им, чтобы провести электрофорез белков сыворотки, и Мать не ответила на мое письмо с соответствующим вопросом. Может быть, вы используете свое влияние, чтобы уладить возникшую проблему и успокоить пациентку: это очень простая процедура (по крайней мере для пациента; сам анализ значительно сложнее, но это касается только нас), для которой требуется всего лишь взять кровь. Все участники этого эксперимента очень воодушевлены выявленными на сегодняшний день результатами и готовы в своих исследованиях идти до конца.

Если все дело в трудностях материального характера, мы, возможно, сможем помочь со стоимостью транспорта. Может быть, и вашей газете стоит об этом подумать.

Надеюсь на скорый ответ.

Ваш,

Д-р Стюарт Бамбер

Как и раньше, они встретились под часами у касс вокзала Чаринг-Кросс. Джин огорчилась, обнаружив, что с их прошлой встречи Гретхен коротко подстриглась: прическа ей шла, но сходство с Маргарет перестало бросаться в глаза. Когда в качестве иллюстрации к статье нужен эффектный портрет матери и дочери, эта непохожесть совсем некстати.

Пара минут ушла на то, чтобы подавить приступ совершенно неоправданного возмущения: с ней не посоветовались. В последнее время Говард прочно потеснил Гретхен в сознании Джин, и столкновение с изначальной причиной и целью их встреч застало ее почти врасплох.

С тех пор как она получила загадочное письмо от доктора Бамбера, она потратила непомерное количество времени на то, чтобы довести дело до этого этапа. Раньше Джин назначала встречи, позвонив Говарду в магазин, но в этот раз решила не прибегать к его посредничеству без крайней необходимости. В любом случае, чтобы выяснить, что стоит за этим внезапным нежеланием продолжать исследования, поговорить надо было именно с Гретхен. Единственным выходом, кажется, было заявиться к ней без приглашения и попытаться застать ее дома.

Таким образом, в одиннадцать утра в понедельник, когда, по ее расчетам, Маргарет и Говарда дома не будет, а Гретхен, скорее всего, занята шитьем, она вышла из редакции и села на автобус, идущий из Петтс-Вуда в Сидкап. Был конец сентября; деревья все еще выглядели по-летнему, а осенние туманы были только отдаленной угрозой, но в воздухе было прохладно и сыро. Пожилая соседка Тилбери полировала плитку крыльца и, когда Джин открывала калитку, кивнула ей.

– Встреча матерей? – поинтересовалась она, что показалась Джин странным и довольно невежливым; она сказала в ответ: “Это вряд ли”, – и натянуто улыбнулась.

Боковая калитка была заперта. Джин жала кнопку звонка чуть дольше, чем принято, и в ожидании репетировала, как будет выражать дружеское беспокойство, но, когда стало очевидно, что все старания насмарку, оно превратилось в досаду. Джин, никогда не расстававшаяся с блокнотом и ручкой, написала коротенькую записку и бросила ее в почтовый ящик:

Дорогая Гретхен!

Сегодня утром я забегала поговорить, но увы. Попробую завтра в то же время. Надеюсь, ничего не случилось.

Джин

Чтобы выместить раздражение от напрасной поездки, она шла быстрым шагом и уже подходила к концу Бердетт-роуд, когда услышала свое имя. Обернувшись, она увидела, что за ней, натягивая поверх платья кофту, бежит Гретхен. Даже так она прекрасно выглядит, подумала Джин. Зайди к ней без приглашения в понедельник утром, и все равно не застанешь ее с ненакрашенными ногтями и неубранными волосами.

– Простите, – проговорила Гретхен, задыхаясь, когда оказалась в зоне слышимости. – Я была в ванной и нашла вашу записку, только когда спустилась.

Мятая бумажка была зажата у нее в кулаке.

– Что-то случилось?

– У меня нет. Это я вас хотела спросить, – сказала Джин. – Вы пропустили визит к доктору Бамберу, а потом не ответили ему на письмо, и он написал мне, довольно желчно.

Гретхен нетерпеливо помотала головой.

– Я просто не смогла в тот день. Маргарет все еще неважно себя чувствовала после болезни. Я думала, что попросила Говарда позвонить и отменить прием, но, может, и нет. И вообще, почему нельзя использовать кровь, которую они уже взяли?

– Ну, я так понимаю, что этот электро… или как его там – довольно хитроумная процедура. Накануне нельзя ничего есть с вечера, а исследования надо проводить в тот же день, когда взяли кровь. Я не понимаю, как именно устроен процесс, но… – Она замолкла. Ей хотелось добавить: ты на это шла. Ты к нам обратилась, а не наоборот. Но она только пожала плечами. – Я волновалась, вдруг что-нибудь случилось, и вы вообще передумали во всем этом участвовать.

– Нет-нет, ничего не случилось. Просто мне надоело, что меня все время тыкают и колют и не верят мне. Все так затянулось.

Джин теряла терпение. Она проглотила несколько колких ответов: если дать волю раздражению, ничего не добьешься, а потерять можешь все. Она нуждается во взаимодействии с Гретхен гораздо больше, чем Гретхен в ней.

– Послушайте, я понимаю, как вам непросто, – сказала она, преодолев соблазн изложить свои собственные огорчения и тревоги. – Если я могу как-то облегчить вам задачу, пожалуйста, скажите. Гретхен, вы же знаете, что я в вас верю. И если уж на то пошло, думаю, что и доктор Бамбер тоже. Но наука не опирается на веру. Осталось всего два этапа – этот анализ сыворотки и пересадка кожи. И все.

– Хорошо. Простите. Я не собиралась быть капризным пациентом. Я благодарна вам за все, что вы для меня сделали.

– Не стоит благодарности, – сухо ответила Джин. – Мы все хотим одного и того же.

Собирались низкие клубящиеся облака, несколько крупных капель дождя упали на тротуар. Джин гадала, пригласит ли Гретхен ее зайти, чтобы продолжить разговор в доме, но та, судя по всему, не собиралась.

– Позвоните Говарду и скажите ему, когда следующий прием, и мы приедем, – пообещала она, натягивая кофту на голову, чтобы прикрыть волосы.

– Я могу сказать прямо сейчас, – сказала Джин, возмущенная тем, как бесцеремонно Гретхен обращается с Говардом, будто он ее секретарь. – В эту пятницу утром. Встретимся на Чаринг-Кросс в девять. С вечера ничего не ешьте, можно только пить воду.

Дело было улажено, и они попрощались под теперь уже всерьез зарядившим дождем. Гретхен побежала обратно домой, прикрывая голову руками, а Джин поплелась к автобусной остановке со смутным чувством неудовлетворенности, почти не имеющим отношения к тому, что с утра она вышла из дома без зонта.

Но сейчас, когда они обнялись у касс и вышли на Стрэнд, Маргарет посередке, раздражение, окрасившее их предыдущую встречу, казалось, было забыто. В порядке эксперимента Джин надела изумрудно-опаловую брошь, приколов ее – возможно, нелепо – к лацкану поношенного плаща. Ей было любопытно, сохранил ли Говард подарок в секрете; от этого как будто зависела его символическая ценность. Но как только женщины поздоровались, Гретхен взглянула на украшение и сказала:

– Это старая брошка Эди? Говард отлично над ней поработал. Выглядит как новенькая.

– Да, – сказала Джин, испытав одновременно и разочарование, и облегчение. – Романтическое значение подарка как-то потускнело, зато цельность Говарда – нисколько. – С ее стороны это очень мило – и с его.

– Так называемые подарки тети Эди – это полный ужас, – отозвалась Гретхен. – Вечно они сломанные или у них чего-то не хватает, и в итоге ты тратишь деньги на то, что тебе в общем-то и не нужно. Ее ужасные туфли я отправила прямиком на помойку.

– А шубу?

– Шубу оставила, – призналась Гретхен. – От нее разит камфарой, но, может, пригодится.

На этот раз, когда они добрались до пристройки на Агар-стрит и шагнули за порог, тут же появился сам доктор Бамбер и увлек их в свой кабинет – их явно ждали. В камине горели угли, а стол был завален открытыми книгами и бумагами. Все это напоминало скорее кабинет погруженного в работу профессора, а не практикующего врача.

– Спасибо, что вы еще раз проделали весь этот путь, – сказал он без запинки и поворошил угли, отправив сквозь решетку лавину пепла. Он нацелил улыбку на мать и дочь.

– Как у вас дела?

– Я голодная, – прошептала Маргарет, которая только этим утром познакомилась с понятием “натощак” и не пришла в восторг.

– Тогда не будем терять времени – как только возьмем кровь, дадим вам чаю с тостами.

Из камина вылетела искра и тлея приземлилась на коврик. Доктор Бамбер затоптал ее своими сверкающими ботинками.

– Простите, что мы пропустили прием. – Гретхен стала стягивать белые перчатки – палец за пальцем, потом убрала их в сумочку. – Надеюсь, вы не очень рассердились.

Доктор Бамбер отмахнулся от ее извинений. Джин почувствовала, что расстановка сил неуловимо изменилась в пользу Гретхен. В их первую встречу ученые мужи относились к ней с вежливым высокомерием, предполагая, что в лучшем случае она диковинка, а в худшем – шарлатанка. Гретхен робела и была им благодарна за ученость. Однако с каждым новым результатом возрастал и их интерес, и ее статус. А сейчас она уже почти стала научно признанным феноменом, который может соперничать с единорогом и русалкой, и, кажется, выработала царственное безразличие ко всему процессу. Это было очень странно.

– Вы не могли бы объяснить миссис Тилбери, как устроено это исследование? Меня беспокоит, что с ней обращаются как с подопытным кроликом.

– Ну что вы, конечно нет, – запротестовал доктор Бамбер.

– Я не совсем так выразилась, – примирительно сказала Гретхен. – Просто мне показалось, что меня отчасти держат в неведении.

– В таком случае мы обязаны вас просветить. – Он взял свою перьевую ручку и стал вертеть в пальцах колпачок. – Больше всего на свете я люблю поговорить о том, что входит в область моих научных интересов, но большинству пациентов детали кажутся довольно скучными.

– Возможно, следует отнестись к миссис Тилбери скорее как к добровольному помощнику, а не как к пациенту. Раз уж она не больна. – В Джин очень легко просыпалось привычное недоверие к врачам, даже когда они были готовы помочь.

– Разумеется. Мы проводим то, что называется анализ электрофореза белковой сыворотки. Сыворотка – это жидкость, которая остается после того, как из крови выделили белые и красные кровяные тельца. В ней содержатся белки – альбумин и различные глобулины, альфа, бета, гамма. Они несут разные электрические заряды и передвигаются в жидкой среде, образуя определенный рисунок. Как правило, мы используем этот анализ для диагностики заболеваний, но в данном случае мы хотим только сравнить два рисунка – ваш и Маргарет, – чтобы выявить любые различия. – Он просиял. – Все, что нам требуется, – это немножко вашей крови, и мы можем приступать к работе.

– Понятно, – безмятежно сказала Гретхен. – Спасибо.

Пока продолжалось это объяснение, лоб Маргарет был сосредоточенно нахмурен. Джин невольно подумала: а что если ангельские голоса, ревностные хранители тайного словаря, припасают “глобулин” и “электрофорез” на будущее?

Раздался стук в дверь; на пороге, будто дождавшись секретного сигнала, появилась медсестра и увела мать с дочерью в процедурную.

Как только Гретхен и Маргарет вернулись из лаборатории, появилась секретарша доктора Бамбера с обещанным угощением. Три стула и два тоста на четверых не оставили шанса на дружеское чаепитие. Доктор Бамбер и Джин отказались от тостов в пользу постившихся, и он пил свой чай стоя, нависая над тремя посетительницами и неловко раскачиваясь взад-вперед на каблуках.

Впрочем, Гретхен и так не была настроена задерживаться. Она быстро выпила свой чай, отдала половину недоеденного тоста Маргарет и принялась застегивать жакет, давая понять, что готова к отбытию. На улице она обернулась к Джин и сказала, с характерной нерешительностью человека, собирающегося попросить об одолжении:

– Я хотела спросить. Но скажите, если вам это покажется нахальством.

– Что именно? – сказала Джин.

Гретхен взглянула на часы.

– Мне нужно сделать кое-какие дела, раз уж я в городе. Будет как-то обидно их не сделать, раз уж я все равно тут, но Маргарет обязательно должна вернуться в школу.

– А вот и не должна, – вмешалась Маргарет. – У нас же английский, а я и так лучше всех в классе.

– Ты не можешь столько пропускать.

– Отвезти Маргарет в школу? – спросила Джин, прекрасно зная по собственному опыту с миссис Мэлсом, что в таких ситуациях проситель рассчитывает на догадливость собеседника. – Я с радостью.

На ее рабочем столе все копилась и копилась работа; статьи не закончены, страницы не заполнены, сроки поджимают… Ну и подумаешь. Она все возьмет с собой и доделает, пока мать будет в постели.

– Правда? Вы так меня выручите. – Гретхен вынула из сумочки блокнот и ручку и стала черкать, как добраться. – От станции всего пять минут.

– Я знаю, где школа, – с достоинством заявила Маргарет. – Спорим, я могу добраться туда сама.

– В этом я не сомневаюсь. Но по дороге иногда попадаются странные люди.

– Спорим, ты просто улизнешь и пообедаешь с папой без меня, – сказала Маргарет, и по тому, как покраснела Гретхен, когда стала это отрицать, можно было предположить, что так оно, скорее всего, и будет.

– Ничего подобного, честное слово.

Гретхен удостоверилась, что в ранце Маргарет есть сверток с обедом и объяснительная записка для учительницы, и бодро припустила по Стрэнду, потряхивая недавно остриженными волосами.

Никогда не выкидывайте старый клеенчатый дождевик.

Из отрезанного капюшона получится удобный несессер.

Самую широкую деталь – спинку – можно использовать в качестве подкладки для чемодана; тогда, если в путешествии чемодан намокнет, его содержимое будет надежно защищено от влаги.

20

В конце октября Джин взяла недельный отпуск, чтобы свозить мать на побережье. В былые времена они ездили на неделю в Харрогейт и останавливались у тети и дяди Джин. Те были последним звеном, связывающим их с отцовской линией, и даже после стольких лет дядя, кажется, пытался искупить бегство брата. Он давал Джин свою машину, чтобы она могла куда-нибудь съездить, и никогда не позволял им ни за что платить, пока они были у него в гостях.

Однако в последние годы его здоровье ухудшалось – эмфизема и закупорка артерий мешали ему нормально дышать и двигаться. Тетя дала понять, что они больше не могут принимать гостей, но сам он по-прежнему посылал двадцать фунтов на Рождество и день рождения. Только благодаря этим щедрым подаркам у матери были собственные деньги. Последние несколько лет им пришлось прибегать к более дорогостоящим вариантам – отелям и пансионам. Обычно их поездка приходилась на начало сентября, когда начинался учебный год и на курортах было потише. Но этим летом Джин была так поглощена семьей Тилбери, что время пролетело незаметно. Уже почти осень, а она так ничего и не спланировала. Мать никак не комментировала эту оплошность, и Джин не спешила ее исправлять; но во время приступов бессонницы мысли о неподготовленной поездке преследовали ее неотступно. Лежа без сна в три утра, когда никаких практических действий не предпримешь, она сгорала от стыда за то, что так ленится и все откладывает, и клялась при первой же возможности зайти в бюро путешествий в Петтс-Вуде. А к утру все забывала. По правде говоря, самой Джин было мало радости от этих каникул, когда на нее без перерыва сыпались многочисленные материнские нужды, антипатии и причуды – и чем дальше от дома, тем больше их, кажется, становилось. Но она знала, что мать предвкушает эти поездки, а жалобы на погоду, еду, матрас и дорогу составляют для нее немалую часть удовольствия. При этом было очевидно, что везти нездорового и нервного человека на такси, на поезде и автобусе с каждым годом все труднее; но если хоть раз отступить от традиции, она может угаснуть навсегда.

Однако выяснилось, что Тилбери и сами собираются отбыть ненадолго в Лес Дина и скучать по ней не будут, и Джин наконец забронировала две комнаты в Стэнмор-хаус в Лаймингтоне. Момент был подходящий: электрофорез сыворотки матери и дочери показал полное совпадение, пересадку кожи провели. Доктор Ллойд-Джонс рассуждал так: если Маргарет вправду плод партеногенеза, то ее генетический материал полностью состоит из клеток Гретхен и кожа, пересаженная от дочери к матери, приживется; если же новая кожа начнет отторгаться, это будет означать присутствие хотя бы одного несовместимого антигена, что предполагает существование отца. Оставалось только ждать и наблюдать. Накануне отпуска Джин работала по многу часов, как одержимая, быстро и сосредоточенно, чтобы расчистить свой стол и заранее подготовить колонки для следующего номера. Кроме своих обычных текстов она собрала раздел с рецептами в честь Национальной недели супа и, отдавая дань грядущим холодам, сочинила легкомысленную колонку, воспевающую жилет. За материалом для садоводческой колонки пришлось обратиться в “Оуклэндс”, магазин садово-огородного инвентаря напротив церкви, и выведать у его владельца несколько сезонных советов, потому что сама она давно не занималась садом всерьез, не хватало времени.

Она оставила Рою Дрейку телефон их отеля в Лаймингтоне на случай, если что-то выяснится с пересадкой кожи, и он обещал незамедлительно сообщать ей любые новости. Доктор Ллойд-Джонс сказал, что в ее отсутствие вряд ли что-нибудь произойдет. Повязки у Матери А и Дочери будут сняты не ранее их возвращения из Леса Дина. На получение окончательного результата, вероятно, уйдет несколько недель. И все же Джин садилась в поезд на вокзале Ватерлоо неохотно, что совсем не соответствовало праздничному настроению, которое она пыталась внушить матери. А когда локомотив рванул вперед, она так тяжко вздохнула, что мать встревоженно взглянула на нее и спросила, не стало ли ей плохо.

– Нет-нет. Просто, как обычно, волнуюсь, не забыла ли чего, – сказала она.

– Поездка пойдет тебе на пользу. Ты слишком много работаешь в своей конторе. Вечно мотаешься туда-сюда.

Джин воздержалась от замечания, что без ее жалованья – следствия всех этих “мотаний” – никакой поездки бы не было. Она молча спряталась за свой блокнот и стала просматривать записи первых интервью с Гретхен, Говардом, Элис и Мартой, план лечебницы Святой Цецилии и собственные беглые заметки, сделанные с тех пор. Одна страница была разделена на две колонки, озаглавленные “Непорочное зачатие +/-:”

Сидящая напротив мать вязала очередную кружевную салфетку, и кружок цвета овсянки бойко крутился в ее руках, как глина на гончарном круге, и рос. У них дома их десятки, нитяные лужицы под каждой вазой, лампой и статуэткой, и вдобавок ими набит целый буфетный ящик.

Джин наблюдала за матерью, а та поглядывала на нее и тут же опускала глаза, в очках отражался свет и превращал их в слепящие зеркала, и вдруг Джин с ужасом поняла, что понятия не имеет, какого цвета глаза у ее матери. Наверняка когда-то знала, но уже много лет – если не десятилетия – они не смотрели друг другу в глаза по-настоящему.

Каждая видела, как другая переживает свои трагедии и разочарования, но Джин знала, что обсуждать их стыдно, что это проявление слабости, и поэтому разговоры матери и дочери всегда скользили по поверхности. Иногда Джин казалось, что они плывут по течению в опасно перегруженной лодке, и если только поднимутся волны, она тут же перевернется.

Мать отложила вязание, сняла очки для чтения и усиленно заморгала, чтобы переключить зрение на проносящийся за окном суррейский пейзаж: опрятные фермы, ухоженные изгороди и комковатая земля свежевспаханных полей.

Серые, с удивлением подумала Джин. Они серые.

Дорогая Дорри!

Мы с матерью приехали в Лаймингтон отдохнуть недельку. На открытке главная улица, наш отель справа, с колоннами. Сейчас тут не сезон и очень тихо, что нам как раз подходит. Тут есть симпатичная мощеная улица со старомодными магазинчиками, по ней можно спуститься к гавани, откуда открывается вид на остров Уайт. Мы часами сидим и смотрим на корабли.

Идти обратно вверх матери сложновато, но вчера какой-то старик на “бентли” сжалился над нами и подвез до отеля. С тех пор она только об этом и говорит. В понедельник мы ездили на автобусную экскурсию в Баклерз-Хард – это рыбацкая деревенька с очаровательными домиками, которые спускаются к реке. С погодой нам пока везет.

Огромные приветы Кеннету и близнецам.

Джин

Милая Маргарет!

Когда ты прочтешь это письмо, мы обе будем уже дома, но это неважно. Надеюсь, ты хорошо проводишь время в Лесу Дина, а Джемайма ведет себя прилично в гостях у Лиззи. Мы живем в городе под названием Лаймингтон, на краю Нового леса, который на самом деле очень старый. Когда мы ехали на поезде, мы видели в окно диких пони.

В нашем отеле живет кошка, а у нее есть собственное любимое кресло в холле. Если оставить дверь в номер открытой, она прокрадется внутрь и уляжется спать у тебя на подушке. Поблизости от нашего отеля полдюжины кафе, не меньше, и мы каждый день пробуем какое-нибудь новое. Но ни одно из них не сравнится с “Симпсонс” – или с домашним шпицбубеном.

Твой друг

Джин

К концу недели погода поменялась, с запада надвинулся атмосферный фронт, принеся холодный дождь, и Джин с матерью не выходили из дома. Они вставали как можно позже и, позавтракав, спускались в холл, где играли в рамми и читали подборку старых журналов. Там были и другие постояльцы, тоже отрезанные от внешнего мира из-за плохой погоды, но комната была просторная, а расстановка мебели – островки кресел с высокими спинками вокруг низких кофейных столиков, отделенные друг от друга обширными участками ковра, – не располагала к общению. По негласному уговору все садились на те места, которые заняли с самого начала, а друг с другом обменивались на ходу не более чем кивком или улыбкой, как бы показывая, что разделяют общее отношение к причудам английской погоды.

Среди преимущественно престарелых постояльцев были мать с дочерью лет на десять старше Суинни. Пожилая дама – пухлая и круглолицая, тугая на ухо и с совершенно спутанным сознанием. Дочь – худая, сутулая, с кожей, изуродованной экземой. Углы ее рта были опущены, а мешковатая кофта, неухоженные руки без колец и штопаные чулки красноречиво говорили Джин о самопожертвовании. В тишине холла, сквозь шелест журнальных страниц и шлепки карт о стол, доносились терпеливые ответы на одни и те же недоуменные вопросы. “Мы просто пережидаем дождь… Нет, мы уже обедали… Мы просто ждем, когда кончится дождь… Когда прояснится, тогда мы пойдем на улицу”, – говорила дочь, скребя обгрызенными ногтями пылающую кожу на руках.

Мать Джин, любившая прислушиваться к чужим разговорам и считавшая себя в полном праве комментировать услышанное, сказала:

– Надо ей перестать чесаться. Занесет себе инфекцию.

Женщина подняла глаза и покраснела.

– Мама! – с упреком зашипела Джин, вжимаясь в спинку кресла.

В комнате было так тихо, что большинство людей говорило исключительно шепотом, и отдельные не желающие себя сдерживать особы, к которым принадлежала и ее мать, оказывались в центре осуждающего внимания.

– Если всю неделю будет такая погода, мы можем с тем же успехом уехать домой завтра, – тихо говорила одна из постоялиц своему мужу.

– Эта дама сыта по горло, – прокомментировала мать, в результате чего к ней повернулось несколько голов.

В углу пожилой господин в зеленом твидовом костюме уснул над чашкой чая. Чашка на блюдце опасно позвякивала в его трясущейся руке, поднимаясь и опускаясь вместе с животом, как лодочка на волнах.

– Ты слышишь храп? Я слышу храп, – заметила мать, когда Джин бросилась перехватить чашку, прежде чем ее содержимое выплеснется на колени пожилому господину.

Возвращаясь на свой островок, Джин поймала взгляд многострадальной дочери, и они обменялись горькими улыбками, но в этом мимолетном единении не было особого утешения. Скорее оно позволило ей одним глазком заглянуть в будущее, которое было отнюдь не радужным. Ей захотелось на всю комнату объявить: “Я не такая, как она. У меня есть работа и коллеги, которые меня уважают, есть мужчина, который мной восхищается и знает мне цену!” Но все эти факты как-то растеряли свою убедительность здесь, так далеко от дома, и когда на следующее утро они опять проснулись под стук дождя в окно и с перспективой провести еще один день в вынужденном безделье, Джин почувствовала что-то близкое к панике. Охваченная отчаянием, она в последнюю минуту забронировала поездку в Болье, хотя они обе не испытывали особого интереса к автомобилям.

Сквозь запотевшие окна автобуса Новый лес выглядел безрадостно: примятый тростник и кучки ободранных деревьев под свинцовым небом. Мать промочила ноги за несколько шагов по тротуару к месту сбора, и теперь это стало главной темой ее жалоб. Сама Джин, которая держала зонт, но не могла им воспользоваться и основательно вымокла, съежилась на сиденье и яростно курила.

В Болье мать не удалось уговорить выйти из автобуса. Было слишком сыро и холодно, и она сдалась без боя.

– Я с удовольствием тут посижу и полюбуюсь видом. Ты иди, – подгоняла она Джин, которая безо всяких уговоров была готова побыть несколько минут без матери.

Она вместе с другими посетителями прошлась вдоль гаража со старинными машинами, наслаждаясь временной передышкой вдали от потока материнских высказываний. Она подумала, что некоторые привыкшие к одиночеству люди уходят в себя даже в компании, а других, как ее мать, наличие аудитории делает разговорчивыми, и они изливают свои мнения и умозаключения, нисколько не беспокоясь о чувствах окружающих.

На экскурсию был отведен час – больше, чем нужно для того, чтобы осмотреть небольшое собрание автомобилей и несколько комнат дома, открытых для посетителей, но Джин не торопилась возвращаться; она наслаждалась тишиной и возможностью бродить без помех. Когда рядом идет мать, она вцепляется в ее руку и висит на ней, будто в любой момент может опрокинуться и намерена увлечь за собой Джин, если это произойдет.

Вернувшись к автобусу в назначенное время, она обнаружила, что он готов к отправлению, двигатель заведен, а остальные пассажиры томятся в ожидании. Она доковыляла до своего сиденья под огнем неодобрительных взглядов.

– Я думала, с тобой что-то случилось, – сказала мать. – Все тебя ждут.

Пока двигатель был выключен, в автобусе стало холодно, и она съежилась внутри своего пальто, натянув воротник до ушей.

– Я не опоздала, – прошептала Джин в ответ и в доказательство предъявила циферблат своих часов. – Это все остальные пришли рано.

Извиниться было бы довольно просто, но ей было слишком стыдно.

Водитель повез их обратно окольными путями через Брокенхерст и Суэй – “чтобы вы полюбовались пейзажем”, произнес он печально, поверх завывания дворников и пулеметной очереди дождя по металлической крыше. Удушливый сигаретный дым внутри автобуса и бурлящие небеса снаружи не оставляли живописным видам ни единого шанса.

– Должна сказать, что я разочарована, – вынесла свой вердикт мать, пока гости толпой заходили в отель, встряхивая зонтики, наполняя фойе облаками пара и грибным запахом мокрых плащей.

Это замечание вызвало единодушное согласие присутствующих. Все стали обмениваться утешительными банальностями о погоде и рисках путешествий не в сезон, ледяная сдержанность последних дней совсем растаяла, и в зал они двинулись сплоченной компанией, жизнерадостно ворча. Потом мать Джин будет описывать этот день как лучший за всю поездку. Выезд, видимо, очень ее утомил, и она рано ушла спать. Они в последний раз поели в столовой – томатный суп, рыбные котлеты с жареным картофелем и горошком и бисквит с хересом – и сыграли в криббедж с управляющим банком на пенсии и его женой: они тоже участвовали в вылазке в Болье. В процессе разговора выяснилось, что они живут меньше чем в тридцати милях отсюда, в Блэндфорд-Форум, и после войны каждый год приезжают в один и тот же отель. Джин даже семь дней в этом месте показались вечностью, и от их самодовольства ей стало тоскливо и гадко.

В Лондоне они никогда не были и туда не собирались. Говорят, там невозможные пробки и толпы стиляг – им такое и даром не нужно. Другие проявления прогресса, телевидение и автомобили, ожидала такая же быстрая расправа. Первое было признано угрозой семейной жизни; второе пагубно для сельской местности и опасно для общества. Интересно, подумала Джин, отчего же такие заклятые враги автомобилей так ухватились за поездку в Болье, но вежливость не позволила ей задать этот вопрос. Вдобавок свои суждения они высказывали с безапелляционностью, которая никогда не встречала противодействия, а столкнувшись с ним, могла его и не распознать. И она, внутренне кипя, стала сочинять “Колонку Кэт” о провинциализме, которая, конечно, будет непригодна для печати, зато смягчит ее злость.

В матери Джин они нашли родственную душу, хоть и в некотором роде анархическую: она была склонна соглашаться со всем, что они говорили, но иногда, неправильно расслышав, в результате поддерживала противоположную точку зрения. Джин не раз пришлось вмешиваться и вежливо возвращать ее в нужное русло. Такая беседа требовала усилий, и когда мать, утомленная накопившимися за день впечатлениями, объявила, что готова отправиться в постель, Джин испытала облегчение.

– Какая милая пара, – сказала мать, когда они поднимались в номер; хмыканье Джин она приняла за знак согласия. – Жаль, что мы с ними не познакомились еще вначале.

Из наблюдательного пункта своей смежной комнаты Джин украдкой проследила за тем, как мать обстоятельно готовится ко сну, и убедившись, что она улеглась, с сеточкой для волос и романом Джоржетт Хейер, который вскоре ее усыпит, Джин совершила побег. Шторм прошел, истрепав небо в клочья, и на улице было теплее, чем днем. Несколько раненых обрывков облаков пролетели мимо луны, которая освещала улицу своим огромным восковым лицом, пока Джин спускалась к набережной, наслаждаясь последней за вечер сигаретой.

Когда она подходила к “Королевской голове”, оттуда вываливалась группка рабочих, разгоряченных выпитым. Они приветствовали ее с пивным добродушием, оттаскивая друг друга с ее пути с преувеличенной галантностью, больше похожей на издевку, чем на хорошие манеры. Джин не раз случалось быть в окружении мужчин, которых она считала ниже себя, и пугаться она не собиралась.

– Добрый вечер, – сказала она коротко, чем вызвала всеобщее потрясение.

– Она сказала “Добрый вечер!”, – прокричал кто-то из них ей в спину.

В порту было тихо; лодочки покачивались в лунном свете, то слегка уходили в воду, то всплывали. Через пролив Солент была видна темная масса острова Уайт и россыпь огней Ярмута вдоль побережья. Джин присела на лавочку полюбоваться видом и позволила своим мыслям двинуться в сторону Говарда: где он сейчас, не смотрит ли он в эту самую минуту на те же звезды, что и она.

Вдруг она почувствовала, что сзади кто-то подошел и встал у нее за спиной немного ближе, чем того требует вежливость. Обернувшись, она увидела безумную пожилую даму из отеля. Вид у нее был какой-то странный; Джин не сразу поняла, что под пальто у нее ночная рубашка, а на ногах – ковровые тапочки. Голые ноги расчерчены узловатыми лиловыми венами.

– Здравствуйте, – сказала Джин, оглядываясь в поисках ее дочери. – И вы тоже вышли подышать свежим воздухом.

– Нет, – раздалось в ответ.

– Вы доберетесь обратно сами? Тут порядочно идти.

Женщина загадочно и немного враждебно взглянула на Джин.

– Полагаю, ты сейчас заявишь, что ты Нора. Хитрюга, – добавила она.

Джин, видя, что спокойно провести полчаса уже не удастся, покорилась чувству ответственности и решила доставить старушку домой в целости и сохранности. Была какая-то обидная насмешка в том, что она променяла скромные запросы одной старушки на гораздо более неотложные нужды другой, и она на миг подумала, не бросить ли ее, но черная маслянистая вода билась о мол всего в нескольких метрах.

– Я как раз собиралась возвращаться. Давайте пойдем вместе? – Джин предложила ей руку.

Женщина позволила увести себя от пристани, но их продвижение осложнялось тем, что она то и дело останавливалась и надменно поворачивалась к Джин с очередным вопросом.

– Кто вы, черт возьми, такая? – говорила она. – Похожи на Нору, но пахнете по-другому.

Когда наконец стали видны элегантные колонны отеля, на ступеньках появилась нервная фигура дочери. Она тревожно смотрела на дорогу то в одну, то в другую сторону и бросилась к ним с упреками, почти обезумевшая от облегчения.

– Мама, мама, где же ты была? Я с ума сходила. Я всего на минутку отошла за чистыми полотенцами. Это уже за гранью. Я вам очень благодарна, – бормотала она.

– Я нашла ее на краю пристани, – сказала Джин, решив, что стоит упомянуть о том, какой трагедии едва удалось избежать.

Дочь закатила глаза.

– Вы очень добры. Не знаю, как вас и благодарить. Пойдем скорее, мама. Ты совсем замерзла.

Пожилая дама, все это время кротко державшая Джин под руку, внезапно вырвалась на свободу и, толкнув дочь с такой силой, что та упала на спину, протопала мимо нее в отель.

На мгновение показалось, что женщина потеряла сознание или что похуже – она неподвижно лежала у колонны с задравшейся выше колен юбкой. Но вскоре она застонала, подтянула ноги к себе и стала ощупывать затылок.

Джин – непрошеный свидетель семейной драмы, ставшей теперь ужасающе публичной – присела рядом с ней на корточки.

– Как вы? Позвать врача?

Женщина приглушенно всхлипнула, не отнимая ладоней от лица. Рядом остановилась какая-то молодая пара, выгуливавшая собаку; Джин вдруг испугалась, не подумали ли они, что женщина пьяна. В такой позе и в таком растерзанном состоянии она была совсем не похожа на респектабельную старую деву, какой была прежде.

– Вам помочь? – спросил мужчина и дернул поводок: его собака, фокстерьер, уже нетерпеливо тянула его.

– Она очень неудачно упала, – сказала Джин, рассудив, что подлинную историю материнского насилия должна рассказывать не она. – Я о ней позабочусь. Мы обе живем в этом отеле.

Пара пожала плечами в знак согласия и удалилась, напоследок с сомнением обернувшись на Джин.

Женщина кое-как привела себя в сидячее положение и прислонилась к колонне, но не сделала даже попытки встать.

– Можно, я помогу вам зайти внутрь? – сказала Джин, осторожно кладя руку ей на плечо. – Принесу вам чаю или чего-нибудь еще.

От этого дружеского жеста на глаза женщины навернулись слезы и покатились по лицу.

– Ничего себе удар. И часто она так делает? – спросила Джин.

Женщина кивнула и шмыгнула носом.

– Она ужасно сильная. Когда-нибудь она меня убьет. Если я первая ее не убью.

– Да что вы, – сказала Джин. – Вы с ней очень терпеливы.

Она протянула ей руки и помогла встать; когда широкие рукава кофты задрались, Джин заметила многочисленные синяки.

– Вот бы одна из нас умерла. Все равно кто.

– Разве можно так думать? Неужели некому вам помочь за ней ухаживать?

Джин знала, что это идиотский вопрос, ей и самой все время это говорили. Неужели, если бы такой человек был, ей самой не пришло бы это в голову?

Оказавшись в вертикальном положении, женщина овладела собой, расправила одежду, всю в потеках грязной воды с тротуара, и промокнула лицо скомканным носовым платком.

– Со мной уже все в порядке, спасибо, – произнесла она, не глядя на Джин. – Извините, что доставила вам столько хлопот.

– Можно, я все же принесу вам чашку чая или чего-нибудь покрепче?

– Нет, спасибо. Я должна проведать мать. Она будет гадать, куда я пропала.

Поморщившись, она выпрямилась и отправилась в отель.

21

Уважаемая мисс Суинни!

Спасибо вам за письмо, которое я получила сегодня с большим опозданием. Оно пришло по моему старому адресу, а новые жильцы, видимо, только сейчас собрались его переслать. Это не единственный случай: у них и другие письма лежали подолгу. Все это крайне неприятно. Тем не менее я с интересом прочла ваше письмо, оно всколыхнуло в памяти множество воспоминаний – и не все они приятные.

Гретхен я помню. Она была довольно тихая, но очень милая девочка. К сожалению, мне не удалось познакомиться с ней поближе, потому что кровать между нами занимала девочка Марта, немного задиристая и крайне ревнивая. Если Гретхен к кому-то, кроме нее, пыталась проявлять дружелюбие, она очень дулась. Мне приходилось ждать, пока придет медсестра мыть ее в кровати и задернет шторки, тогда я прокрадывалась к Гретхен поболтать, ведь я была единственная в палате, кому здоровье позволяло вставать с постели.

Они были не разлей вода. Вечно шептались по ночам, когда не могли уснуть, причем не очень тихо. Я даже затыкала уши ватой, смоченной в оливковом масле! В какой-то момент у Марты были крупные неприятности. Она уговорила Гретхен принять тройную дозу снотворного, и одна из монахинь обвинила ее в попытке группового самоубийства. Но, конечно, это было не так, потому что они постоянно это проделывали. Лично я считаю, что она просто хотела привлечь к себе внимание.

Должна признаться, что ваше предположение о том, что Гретхен забеременела, находясь в лечебнице Св. Цецилии, несколько меня ошеломило. Прямо под носом старшей сестры и монахинь, не говоря уж о нас, ее соседках по палате? Не представляю, как бы это могло произойти.

Мы с Гретхен не поддерживали связь после ее выписки, но я получала открытки на Рождество от Китти, четвертой девочки из нашей палаты. Из-за полиомиелита она была прикована к “железному легкому”, и мы подружились, потому что я могла подойти к ней поболтать. Думаю, она была рада компании. Не сомневаюсь, что вы ее разыскали, так как она живет в ваших краях, но на всякий случай вот ее адрес:

Мисс К. Бентин,

“Усадьба”

Локсботтом,

Кент

Не знаю, сможет ли она что-нибудь добавить к моим воспоминаниям.

Пожалуйста, передайте от меня привет и наилучшие пожелания Гретхен и старшей сестре, которая всегда была ко мне добра.

Искренне ваша,

Бренда ван Линген

Это письмо, поджидавшее Джин по возвращении из Лаймингтона, заставило ее без отлагательств вернуться к дневнику Элис Хафьярд; она почувствовала укол вины из-за того, что позволила себе отвлечься от расследования. Из-за того, что разнообразные медицинские анализы дали только положительные результаты, она расслабилась и к тому же была поглощена переживаниями, связанными с Тилбери.

Там, в записи от 20 августа, было упоминание о намеренной передозировке Гретхен и Марты, а теперь Бренда подтвердила, что такое происходило постоянно, а не было единичным случаем, как считала Элис. Она сверила даты. День рождения Маргарет – 30 апреля. Девочка родилась в срок, то есть зачатие должно было произойти в промежутке от начала июля по начало августа. Есть вероятность, что по крайней мере в какие-то из этих ночей она была фактически без сознания, нельзя это считать простым совпадением и игнорировать. Ясно, что по разным причинам ни Бренда, ни Марта не могли ничего услышать, но Китти?

Джин не очень хотелось приниматься за четвертого члена этого причудливого содружества, но она знала, что должна это сделать. Ее заставляла колебаться чистая брезгливость, страх столкнуться с тяжелобольным. Она все медлила, а тем временем произошло еще одно событие и спутало все планы.

22

– Тут опять тот мужчина.

Мать стояла у окна гостиной и пересчитывала мешки с углем, пока их проносили мимо в угольный погреб позади дома, уверенная в том, что торговцы не обманывают только благодаря ее бдительности.

– Какой мужчина? – спросила Джин, но сердце опередило ее и уже колотилось в ребра.

На улице, сразу за подводой угольщиков из “Холл”, стоял зеленый “вулсли”. За рулем сидел Говард; он так долго оставался неподвижным, что Джин подумала, вдруг он возьмет и уедет.

Они уже неделю как вернулись из Лаймингтона, а от Тилбери не было никаких вестей, не считая открытки от Маргарет из Леса Дина. Она описывала, как они побывали в разрушенном аббатстве и как она расстроилась, что ей не разрешают купаться в реке из-за повязки на руке – в том месте, куда пересадили кожу.

Работа требовала полной отдачи; она была по горло занята: нужно было наверстать пропущенное за время отсутствия и как следует обдумать письмо Бренды, так что их молчание разве что слегка ее беспокоило, но вот Говард тут, приехал без предупреждения в понедельник вечером. Он совсем не двигался, и вообще разговаривать лучше подальше от любопытных взглядов матери, поэтому Джин поспешила к машине, на ходу кутаясь в кофту от вечерней прохлады.

Когда ее тень упала на окно, он поднял взгляд и слабо улыбнулся, потом потянулся к двери и открыл ее.

– Все в порядке? – спросила Джин, скользнув на сиденье рядом, уже уверенная, что нет.

– Гретхен сбежала.

Она в изумлении уставилась на него, временно утратив дар речи. Из всего возможного ассортимента плохих новостей такая не приходила ей в голову.

– В каком смысле? Как? Куда?

– В том смысле, что она ушла из дома. Она больше не хочет быть моей женой.

У Джин заревело и зашумело в ушах, и все поплыло, как перед обмороком. Но в обморок она, конечно, не упала.

– Нет-нет. Этого не может быть. А Маргарет?

– Маргарет в школьной поездке и пока ничего не знает. Наверняка именно поэтому Гретхен выбрала эту неделю.

– Говард, я не могу поверить. Наверное, у нее какой-то срыв.

– Может быть. Хотя она, похоже, действует вполне обдуманно.

– Но вы же только что ездили отдыхать. За это время что-то случилось?

– Нет-нет, все это давно началось.

Джин знала, что мать, отпустив угольщика, подглядывает за ними в окно и умирает от любопытства.

– Давайте поедем? – сказал Говард.

– Да.

В движении, глядя вперед на дорогу, разговаривать было проще.

– Вы знаете, куда она уехала?

– Кажется, в Челси.

Смутные дурные предчувствия, состояние, когда все расплывается, как в тумане, накрывшее Джин в начале их разговора, теперь сменила чудовищная ясность.

– О боже, – сказала она, и ее замутило от того, что она как будто оказалась замешанной в предательстве. – Марта.

– Наверное, я всегда знал, – сказал Говард. – Не про Марту, но что ее отвращение распространяется на мужчин вообще, а не только на меня. От этого мне должно быть легче. Но мне не легче.

Теперь они ехали в сторону сельской местности, безо всякой явной цели, лишь бы продолжать движение.

– Я даже не знала, что они общались. Гретхен мне ничего не говорила.

– Вы передали ей картинку с мандаринами, на ней был адрес Марты. Я знал, что Гретхен с ней связалась и ездила к ней один раз, но не придал этому значения. Встреча старых подруг, в таком духе. А они с тех пор продолжали тайно видеться.

– Это я во всем виновата, – сказала Джин. – Это я их свела. Я и вообразить не могла.

Внезапно у нее перед глазами встало воспоминание: они втроем, Говард, Гретхен и Маргарет, в саду; бадминтон и чай, шитье и занятия пианино; обыденные чудеса семейной жизни, в которую она ворвалась и все запутала. Все оказалось иллюзией; настоящая Гретхен не счастливая домохозяйка с солнечной улыбкой, а та, другая, с отчаянием на лице, хранящая свою мучительную тайну.

– Никто не виноват, – сказал Говард. Пальцы на руле сжались и разжались. – Разве что я, потому что все равно женился на ней, хотя знал, что она не любит меня так, как люблю ее я. По крайней мере подозревал.

– Говард, вы слишком к себе строги, – запротестовала Джин, едва сдерживая слезы.

– Она сказала, что никогда не переставала любить Марту, хоть и не надеялась с ней больше встретиться.

– Это жестокие слова.

– Она не хотела быть жестокой. Она сказала, что меня тоже любит, и я ей верю.

– А как же Маргарет? Гретхен никогда бы не сделала ничего во вред Маргарет, а это, конечно, принесет ей вред.

– Она утратила всякое благоразумие. Ее чувство к Марте затмило всё.

– Но людям постоянно приходится бороться со своими чувствами, – сказала Джин. – Разве не в этом смысл родительства – жертвовать своим счастьем ради счастья детей?

– Полагаю, она ответила бы, что делала это последние десять лет – и больше не может.

– Вы так здраво рассуждаете, Говард. Вы должны быть в ярости, бушевать и требовать, чтоб она вернулась домой.

– Я попробовал что-то в этом роде, – признался он. – Но трудно произносить речи перед человеком, который и так на коленях в слезах умоляет о прощении. Я чувствовал себя скотиной.

Представлять себе жалкую, умоляющую Гретхен было невыносимо.

– Перестаньте, – сказала она, испытывая совершенно непомерное чувство вины. – Это все моих рук дело. Я принесла в вашу жизнь хаос.

Она почувствовала мощную и иррациональную ненависть к Марте, к ее грязной кухоньке, ее потугам на искусство, ее алой помаде, ее интригам. И пока она созерцала обломки этого некогда счастливого брака, темный уголок ее души отметил, что сам Говард теперь свободен, если не по закону, то по крайней мере морально, и ее сердце подпрыгнуло от эгоистической радости.

– И в любом случае у Марты она не задержится. Это какие-то трущобы, – сказала она с несвойственным ей злорадством. Было невозможно представить себе, что чистюля Гретхен будет чувствовать себя как дома среди этого безобразия.

– Правда? – Говард изменился в лице, и Джин тут же пожалела о сказанном. Конечно, ему совсем не лестно, что от него уходят, невзирая на существенное ухудшение условий.

– Я просто не могу себе представить, что она там может быть счастлива, – добавила она неуклюже.

Небо темнело; они проезжали Биггин-Хилл, аэродром слева, по той же дороге, по которой много недель назад ехали к тете Эди, когда жизнь еще была прямолинейной. Казалось, что Говард готов ездить всю ночь, если она позволит.

– Я могу чем-нибудь помочь? Хоть чем-нибудь? – спросила она, ясно сознавая, что ее вмешательство в дела семьи Тилбери вряд ли может служить рекомендацией на роль помощника.

– Ей понадобятся деньги, – ответил Говард. – Мне неприятна мысль, что она окажется в бедственном положении или будет зависеть от… кого-то еще.

– Только вам такое приходит в голову.

– Вы не могли бы зайти к ней, передать ей денег и убедиться, что с ней все в порядке? Я знаю, что со мной она не захочет встречаться. У меня даже адреса нет.

– Конечно. Если вы считаете, что со мной она встретится.

– С кем-то ей придется встретиться. В субботу возвращается Маргарет. Ей надо сказать.

– Бедняжка Маргарет, – воскликнула Джин. – Как это все безысходно.

Говард остановил машину на обочине. В лужице света от уличного фонаря его лицо казалось бледным, даже восковым. Он достал жесткий белый конверт, надписанный с трогательной официальностью его аккуратным почерком “Миссис Г. Тилбери”, и протянул его Джин.

– Тут всего двадцать фунтов. Конечно, есть и еще, если ей будет нужно. Письма здесь нет… Даже начал писать, но…

– Я поеду к ней завтра же утром, – пообещала Джин.

– А как же ваша работа?

– Моя работа – это вы и Гретхен.

Дымоходы можно держать довольно чистыми от сажи, если по крайней мере раз в неделю жечь в очаге картофельные очистки, слегка посыпанные солью. Внутри трубы образуется глазурь, что предотвращает засорение.

23

– И что у нас с этой историей про Деву Марию? Она, кажется, тянется уже несколько месяцев. – Пока Джин объясняла нежелательные перипетии в истории Тилбери, Рой, поморщившись, подвинулся на своем вращающемся стуле. В выходные он вскапывал огород и потянул спину, и теперь боль усугубляла его недовольство.

– Пока ни один анализ не подтвердил наличие отца. Им сделали пересадку кожи и ждут, приживется ли.

– Эти доктора могли бы работать и побыстрее. Если бы пациентов лечили таким же неторопливым манером, они бы уже все наверняка перемерли.

– Я не знала, что это займет столько времени.

– Мы рассчитывали на историю про чудо, как раз под Рождество. Уже ноябрь, а мы так и не сдвинулись с места.

Он бросил ей пачку “Кэпстена”, и они немного посидели в тишине, восстанавливая силы, пока первая доза никотина делала свое дело.

– Все немного усложнилось. Миссис Тилбери… ушла.

Брови Роя взлетели.

– Нашла себе другого парня?

– Нет-нет, – сказала Джин радуясь, что пока не приходится врать.

Она благоговела перед Роем и ценила выше всех, с кем ей приходилось работать, но все равно должна была утаить подробности перебежки Гретхен от его острого взгляда журналиста. Он, в отличие от нее, не привязан к этой семье и вполне может ухватиться за пикантную новость. Она и помыслить не могла, чтобы подлинную историю таинственного появления Маргарет на свет заслонила скандальная секс-сенсация. Конечно, для Гретхен это будет чудовищно, но прежде всего она сочувствовала Говарду и Маргарет. Их она должна защитить любой ценой.

– Просто сейчас с ней сложнее связаться, но я уверена, что это временно.

– По-твоему, причина во всех этих расследованиях?

– Они наверняка сыграли свою роль. Это на моей совести.

– Ты не можешь винить себя в том, как все пошло. Она сама к нам обратилась. А слабое место есть в каждом браке.

– Наверное, ты прав. Но она так хорошо его скрывала. И теперь я спрашиваю себя, что еще она скрывает.

Такой парадокс: сексуальная ориентация Гретхен увеличивала вероятность того, что до Говарда у нее не было отношений с мужчинами, но при этом ее нечестность делала ее менее надежным свидетелем.

– Ясно. Думаешь, она всю дорогу водила нас за нос?

На столе зазвонил телефон, и он усмирил его, приподняв и опустив трубку.

– Я знаю только, что я уже не так ей доверяю, и все же ее правоту подтверждает один анализ за другим. – Она виновато улыбнулась.

– Тогда вперед, копай дальше. Время еще есть. И послушай старика, держи мужа на расстоянии, пока это все разворачивается. Недавно брошенные мужчины склонны искать утешения везде где только можно.

Джин почувствовала, как краснеет под его пристальным взглядом.

– Только не говори, что он уже…

– Нет-нет, ничего подобного, – с жаром сказала Джин, краснея все сильнее.

Он выразил облегчение, выпустив длинную струю дыма.

– Он самый благородный человек, какого только можно вообразить, – не считая тебя, конечно.

– Я рад это слышать. А то уж мне стало казаться, что ты неспроста так горячо участвуешь в этой истории.

Какая-то фигура загородила свет. За стеклянной дверью стояла Мюриэл из бухгалтерии с кипой счетов. Рой поднял растопыренную ладонь в знак того, что ему нужно пять минут, и она отступила.

– Ну да, неспроста. Так и есть. Побыть рядом со счастливой семьей. Мне хотелось хоть немножко того, что есть у них. А они так охотно делились. Даже Маргарет.

– Девочка.

Джин кивнула.

– Я думала, что давным-давно похоронила все эти материнские чувства, но…

Рой Дрейк, отец четверых детей, положил большую веснушчатую ладонь ей на плечо.

– Все в порядке, старушка. Я понимаю.

24

Когда Джин впервые побывала на Луна-стрит, стояло лето. На улице дети играли в футбол и лупили по машинам, а младенцев выставляли в колясках на крыльцо подышать воздухом. Сейчас, в конце октября, холодным утром вторника здесь было безлюдно. На теневой стороне улицы тротуар поблескивал от мороза.

Косые лучи осеннего солнца высветили заляпанные окна дома номер шестнадцать. В двери не хватало стекла, и было похоже, что кусок фанеры, прибитый поверх дыры в качестве временной меры, останется навсегда. Впрочем, такой находчивостью обитателей могли похвастаться и другие дома на этой улице.

Идя от Слоун-сквер, Джин мельком увидела свое отражение в витрине какого-то магазина и расстроилась: сутулая женщина средних лет в поношенном плаще, волосы мышиного цвета, неухоженные, не прямые и не кудрявые, с проседью. Эта серость с опущенными плечами совсем не соответствовала образу бодрой, респектабельной работающей женщины, какой Джин сама себя представляла, – и напомнила ей, почему она избегает зеркал.

Она выпрямилась, позвонила и спустя какое-то время услышала шлепанье приближающихся шагов. К двери подошла Марта. На ней был халат с поясом, как будто она только что встала с постели, но лицо накрашено, а волосы убраны назад все тем же шарфом, как у уборщицы.

– А, – сказала она вместо приветствия. – Я так и знала, что рано или поздно кто-нибудь объявится.

– Я пришла к Гретхен.

– Ее сейчас нет, но все равно заходите.

Марта провела ее по коридору в студию. Двери на кухню и в спальню были – возможно, с умыслом – закрыты, чтобы не предъявлять интимных свидетельств совместного проживания. Здесь уже чувствовалась рука Гретхен – мертвое растение сменили свежие цветы в банке из-под джема, пол подметен, хаос обуздан, хоть и не вполне побежден. Как и в прошлый раз, они присели на низкую кушетку, но теперь никто не предлагал кофе и не приносил в дар флорентинки.

– Вы знаете, когда она вернется?

– Нет. Она приходит и уходит, когда ей вздумается. Она тут не пленница, знаете ли.

– Я ничего такого и не думала. Я принесла ей денег. От ее мужа.

Марта вскинула брови. Такой степени понимания она явно не ожидала.

– Что ж, это кстати, – признала она.

Джин достала конверт из сумки, но держала его в руках; ей не хотелось отдавать его никому, кроме Гретхен.

– Можете оставить его мне. Я его не украду, не волнуйтесь.

– Я надеялась поговорить с самой Гретхен.

– Она не хочет ни с кем разговаривать.

– Могу себе представить. Но о Маргарет поговорить придется, и лучше поскорее. Вы знаете, что она намеревается делать?

– Вероятно, возьмет ее сюда. – Марта пожала плечами, как будто это несущественный вопрос, как-нибудь да будет.

– Здесь едва ли хватит места ребенку, – сказала Джин, чувствуя что-то сюрреалистическое в этом обсуждении в отсутствие непосредственно заинтересованных сторон.

– Видимо, в какой-то момент придется подыскать что-нибудь попросторнее.

– Она возвращается в субботу. – Голос Джин от раздражения сорвался на писк. Беспечность Марты начинала ее злить.

– Джин, я знаю, что вы относитесь ко мне с неодобрением, – сказала Марта и поджала под себя длинные ноги. – Я к этому привыкла. Сколько себя помню, меня всегда кто-нибудь не одобрял.

– Едва ли можно “одобрять” разрушение семьи, – ответила Джин сухо.

Она терпеть не могла, когда ее причисляли к лагерю ограниченных консерваторов, хотя именно там она чувствовала себя на месте. В их первую встречу Марта вызвала у нее большое восхищение, а то, что она лесбиянка, скорее заинтриговало, чем встревожило. В качестве лакмусовой бумажки она представила себе мнение матери и отвергла его. Матери это было бы отвратительно – значит, Джин отвращения не испытает. Но это невозможно было произнести вслух.

– Она сначала была моя, а потом уже его, – говорила Марта.

– Но сейчас есть ребенок, и думать надо о нем.

– Я о ребенке.

Джин растерянно моргнула.

– Знаете, она назвала ее в нашу честь, Марта и Гретхен.

Джин была совершенно к этому не готова и понятия не имела, что сказать.

– Нет, я не знала.

В тишине, которая последовала за этим диалогом, из-за закрытой двери раздался едва слышный звук, тише вздоха, но быстрый взгляд Марты подтвердил, что она тоже его уловила.

– Она здесь, да?

Марта замялась, готовая все отрицать, но тут дверь спальни отворилась, и появилась Гретхен. Ее очарование было при ней, как всегда, но сегодня оно будто служило ей броней.

– Не волнуйся, – сказала она Марте, которая вскочила словно на защиту. – Я хочу поговорить с Джин. – Она с вызовом вздернула подбородок.

– Мне остаться?

– Нет, я хотела бы поговорить с ней наедине. Иди.

Гретхен сжала руку Марты. Марта сгребла со стола сумочку и ключи и ушла, закрыв за собой входную дверь.

– Ох, Гретхен, – только и смогла вымолвить Джин.

– Не сердитесь на меня, Джин, – ответила она, опустив глаза. – Я ничего не могу с этим поделать.

Без поддержки Марты она казалась совсем не такой уверенной.

– Гретхен, я не сержусь. Я вообще ни при чем. Даже Говард не сердится.

– Милый Говард. – Она примостилась на краешке кушетки, как будто не совсем у себя дома. – С ним все в порядке?

– Насчет “в порядке” не знаю, – ответила Джин. – Он очень беспокоится за Маргарет. И за вас. Он попросил меня передать вам вот это.

Она протянула Гретхен конверт, и та сразу открыла его и стала пересчитывать деньги, качая головой.

– Он очень щедрый, – сказала она. – Я ни на что не рассчитывала.

– Вы правда оставите его и будете жить здесь?

– Да.

– А как же Маргарет?

Этот вопрос, кажется, совершенно не смутил Гретхен.

– Само собой, она будет жить тут, со мной, а где же еще?

– А школа? Ей придется расстаться с друзьями и начать все заново – здесь? – Джин слегка взмахнула рукой, как бы обозначая задворки Луна-стрит.

– Нет, наверное, – сказала Гретхен, как будто только сейчас впервые об этом задумалась. – Ей остался всего год, нехорошо все так резко менять. Я буду возить ее на поезде в Шервуд-Парк по утрам, а потом забирать. Так будет лучше всего. Правда ведь?

– Лучше всего? – эхом отозвалась Джин, с трудом приноравливаясь к этой новой Гретхен, беспечной и бездумной. – Нет, для Маргарет лучше всего то, что у нее уже и так есть.

Гретхен вздрогнула, как будто Джин плеснула ей в лицо водой.

– Но я не могу, – сказала она потрясенно. – Я никогда не любила никого, кроме Марты. Все эти годы с Говардом – я старалась, правда старалась. И по отношению к нему это тоже несправедливо. Он заслуживает, чтобы его любили по-настоящему.

Джин на секунду пришло в голову – и это была очень неприятная секунда, – что все это время Гретхен пробовала ее на роль утешительницы Говарда; готовила ее, находила предлоги, чтобы их свести. Эта мысль была ей отвратительна. Она помотала головой.

– Вы же не можете искренне считать, что делаете это ради Говарда. Он убит горем.

– Не говорите так, – взмолилась Гретхен. – Мне невыносимо знать, что он несчастен. Но я только что нашла Марту и не могу ее снова потерять.

– Вот этого я и не могу понять. Если вы хотели найти Марту, вы могли это сделать много лет назад. Она не скрывалась. Я легко ее нашла.

Гретхен покачала головой от такого простодушия.

– Трудность была не в том, чтобы ее найти. А в том, чтобы доказать мою правоту. А вы сделали это для меня.

– Простите?

В тумане непонимания забрезжил свет.

– Когда я узнала, что у меня будет ребенок, я поехала к ней в Чатем, она жила с родителями. Я думала об этом ребенке как о нашем с ней – он появился, пока мы вместе были в Святой Цецилии. Я думала, что уж она-то поймет. Но она мне не поверила. Решила, что я была с мужчиной, и я не смогла ее переубедить. Мы ужасно поссорились. Я сказала, что когда-нибудь докажу свою невиновность, и ей придется на коленях просить у меня прощения. Тогда она велела мне убираться и хлопнула дверью, и от нее не было ни одной весточки до этого лета – пока вы не пришли к ней и не сказали, что верите моим словам.

– То есть все это было для нее? – спросила Джин.

– Я увидела ту заметку в вашей газете, и меня как будто окликнули. Я решила, если вы сможете доказать, что я говорю правду, моя фотография может попасть в газету, и Марта увидит и пожалеет о том, что мне наговорила.

– Ясно.

– Мне даже в голову не приходило, что мы снова встретимся. Я думала, она забыла про меня и нашла себе другую. Я просто хотела, чтобы она узнала правду. Вот и все.

– И она это сделала?

– Что?

– Упала на колени к вашим ногам и попросила прощения?

Гретхен смущенно рассмеялась.

– Ну не совсем. Марта не из тех, кто встает на колени.

Даже не сомневаюсь, подумала Джин.

– Но она мне верит, а это главное.

– И вы думаете, что будете здесь счастливы? А Маргарет?

Джин окинула комнату пренебрежительным взглядом. Как ни пыталась Гретхен сделать квартиру уютнее, убожество бросалось в глаза.

– Я знаю, что тут тесновато и беспорядок, это все потому, что Марта так много работает. Но я смогу ей помочь сделать тут хорошо. А если я буду счастлива, то и Маргарет тоже будет. Я ей объясню. Они с ее подружкой Лиззи неразлучны. Я ей объясню, что у нас с Мартой так же – она моя лучшая подруга, и нам нужно быть вместе. Она поймет.

– По-вашему, все так просто.

– Это и есть просто – почему это не может быть просто? Я люблю Марту, и я люблю Маргарет, и Говарда я тоже люблю, и даже вас, Джин. Особенно вас, потому что вы вернули мне Марту.

Джин выслушала это признание с каменным лицом.

– Я вам поверила, я защищала вас от людей, которые считали вас лгуньей или фантазеркой. А вы все это время меня обманывали.

– Нет! – Голос Гретхен протестующе зазвенел. – Все, что я рассказала вам о рождении Маргарет, – правда. Об этом я никогда не лгала.

– Вы играли в другую игру. И вы не были откровенны. Откуда мне знать, чему верить?

– Неужели вы не можете за меня порадоваться?

– Меня больше беспокоит благополучие Маргарет.

Кажется, она зашла слишком далеко, не имея на это права.

Гретхен растерянно моргнула, это больно ее задело.

– Я всегда ставила благополучие Маргарет превыше всего, – сказала она хрипло от сдерживаемых слез. – Вы не можете обвинять меня…

– Простите, – сказала Джин. – Я зря это сказала.

До нее только сейчас начало доходить, что под угрозой и ее собственные отношения с Маргарет – они зависят от доброй воли Гретхен, и все может измениться в любой момент. Мысль о том, что ее вытеснят, что Марта заменит ее на посту добровольной тетушки, была невыносима. Но Гретхен не была настроена мстить и, кажется, жаждала только одобрения. Она взяла руку Джин в свои и сжала ее.

– Мы по-прежнему друзья, ведь так?

Джин кивнула.

– И вы позаботитесь о Говарде, правда? Он так вами восхищается.

– Вряд ли у меня будут причины с ним видеться, раз вы там больше не живете, – сказала Джин, отчасти чтобы проверить свои подозрения, что Гретхен намеренно их сводила с целью облегчить себе бегство.

– Но это необходимо! У него так мало друзей! Вы передадите ему мою записку?

– Я считаю, что вы должны поговорить с ним сами. О том, как быть с Маргарет. Я не могу этого за вас сделать.

– Но в прошлый раз это было так мучительно. Я этого не вынесу.

– Но это необходимо. Можно, я дам ему ваш адрес?

– Да, наверное. Передайте ему мою… любовь… или что сочтете нужным.

В замке заскрежетал ключ – Марта вернулась откуда-то, где пережидала эту беседу; Гретхен немедленно поднялась, и Джин почувствовала, что аудиенция окончена.

Две женщины встали на пороге плечом к плечу, чтобы помахать ей вслед, а может, подумала Джин, чтобы преградить вход, если она вздумает вернуться. Сомнения оставили ее: Гретхен утратила все права на Говарда из-за собственного безрассудства и подстроила его дружбу с Джин в своих собственных эгоистических целях. Так что здесь муки совести излишни.

Если в своем одиночестве он потянется к ней, она будет готова.

25

Дорогой Говард!

Сегодня я по вашей просьбе ездила к Гретхен. Она благодарна за деньги и тронута вашей добротой. Я попыталась ее вразумить, но, как вы и говорили, она, кажется, твердо решила пойти по этому пути. Она, конечно же, как и следовало ожидать, очень мучается от мысли, что причинила вам боль. Она просила передать вам свою любовь и свяжется с вами вскоре – завтра, – чтобы обсудить, как быть с Маргарет. Ее адрес Луна-стрит, 16, Челси.

Думаю о вас постоянно. Если могу помочь чем-нибудь еще, только скажите.

Ваш друг,

Джин

Джин очень долго мучилась над этой короткой запиской, а потом порвала ее и начала заново. Надо по-другому, а то может показаться, что она слишком навязчивая и эмоциональная, слишком спешит занять место Гретхен.

Дорогой Говард!

Сегодня я съездила к Гретхен и отдала ей деньги, и она вас благодарит. Она шлет вам привет и скоро свяжется с вами по поводу Маргарет. Ее нынешний адрес Луна-стрит, 16, Челси.

Надеюсь, у вас все хорошо, насколько это возможно в сложившихся обстоятельствах.

Ваша

Джин

Не получив ответа, она удивилась и огорчилась – Говард мог хотя бы оценить ее усилия. Дни проходили один за другим, и она начала сомневаться, правильно ли она все это время истолковывала его чувства к ней. Но между ними существует связь, тут не могло быть ошибки. Это было ясно и за несколько недель до бегства Гретхен, когда он передавал ей изумрудную брошь и они поняли друг друга без слов. Не может же эта связь исчезнуть теперь, когда его не сковывают клятвы, так безжалостно нарушенные.

Каждый вечер перед сном она вынимала брошь из бархатного мешочка и любовалась аккуратной, с любовью выполненной работой. Потом закрывала глаза и проигрывала в голове все еще живые воспоминания о том дне у тети Эди, когда их любовь была невысказанной, настоящей и совершенной. Может быть, он позвонит завтра, думала она, как всякая влюбленная девчонка, но завтра наступало и не приносило ничего.

– Что с тобой такое? Уж не заболеваешь ли ты? – сказала мать, глядя, как Джин за ужином бесцельно ковыряет вилкой жареное сердце ягненка с пюре из брюквы.

– Я не знаю, – ответила она и отложила вилку, так ничего и не попробовав.

Самый непривередливый и непритязательный едок, сегодня она не могла без отвращения смотреть на сердце ягненка, с клапанами и камерами, все еще видимыми во всех анатомических подробностях. Горло вздулось – так она старалась подавить рвотные позывы.

– Пожалуй, съем просто хлеба с маргарином.

Она встала, рванула дверцу холодильника и с облегчением почувствовала на своих горячих щеках порыв холодного кисловатого воздуха.

– Возможно, у тебя начинаются изменения, – задумчиво произнесла мать. – У некоторых женщин они тяжело проходят.

– Мне еще и сорока нет, – сказала Джин холодильнику сквозь сжатые зубы. – Конечно, дело не в этом.

– Ты сама на себя непохожа с Лаймингтона.

Джин гордилась своим умением скрывать непокорные эмоции, и материнская проницательность порой заставала ее врасплох. Выходит, не настолько она непроницаема, как ей хотелось бы верить.

– Я, видимо, немного расклеилась, – признала она, размазывая маргарин по горбушке белого хлеба. – И погода не способствует.

– Ты в последнее время редко видишься с этими своими друзьями. Евреями.

– Они не евреи. Я тебе говорила, что он ювелир. А Гретхен католичка, кажется. Бывшая.

– В общем, с ними. Я уж думаю, не рассорились ли вы.

– Они уезжали.

Хотя соблазн поговорить о Тилбери неважно в каком контексте был почти непреодолим и она была бы рада даже просто произнести вслух имя Говард, какой-то странный инстинкт велел Джин оградить Гретхен от критики, которая неизбежно возникла бы в этом разговоре. И у нее не было ни малейшего желания подвергать Говарда ни жалости, ни насмешкам – а никакой другой реакции на его сложное положение она от матери не ждала. Поэтому она ничего не сказала, и момент для откровенного разговора так и прошел впустую.

– Возможно, тебе не помешает полежать денек в кровати с грелкой, – предложила мать свое средство от любых женских недомоганий.

– Я больше не могу брать выходные, – ответила Джин. – Работы накопилось…

– Наверное, ты устала за мной ухаживать. Со мной столько хлопот.

– Ну что ты, – сказала Джин, растроганная безнадежным тоном матери. Она сжала ее веснушчатую узловатую руку и обратила внимание на контраст с собственными маленькими нежными пальцами. – Не говори так.

– По крайней мере, я не так плоха, как та старушенция из отеля. – Она развеселилась от воспоминания о чьем-то большем несчастье. – Если я когда-нибудь стану такая же, отдай меня в дом престарелых.

– Ты прекрасно знаешь, что тебе это очень не понравится, – ответила Джин, которая в этом сравнении не находила особого утешения. По ее мнению, единственное, что их разделяло, – это несколько лет разницы в возрасте.

– Я не хочу быть обузой.

– Не думай об этом. Нам же неплохо вдвоем, правда?

– Я стараюсь, – неопределенно ответила мать. – Если ты не собираешься это есть, я, пожалуй, съем сама.

И она кончиком ножа передвинула сердце ягненка себе на тарелку.

– Сделай одолжение, – сказала Джин и отвернулась, чтобы не быть свидетелем первого надреза.

– Может, разведем сегодня огонь, раз часы перевели? Я накрутила жгутов.

Обычно они старались не топить углем до Дня всех святых – стоит только начать, и не остановишься до следующего марта, – но сейчас в недавно потемневших вечерах чувствовался морозец. Они продержались дольше большинства своих соседей; последние несколько дней, возвращаясь с работы, Джин замечала, как дымятся их трубы.

– Почему бы нет? В погребе полно угля.

– Хорошо, что труба почищена и готова.

Как и в прежние годы, мать настояла на том, чтобы трубу прочистили весной, а не ждали до осени, когда цены могут взлететь. Она испытывала некоторую гордость от такой предусмотрительности – платить авансом за будущую выгоду. Джин же считала, что только особенно мрачный взгляд на жизнь заставляет приветствовать потепление подготовкой к следующей зиме.

Убрав со стола, Джин наполнила ящик для угля и развела огонь с помощью газетных жгутов. Они вместе уселись слушать “Пола Темпла” на “Легком радио” – любимую программу матери. Пленительная Стив с ее бархатистым голосом, с ее шофером и дворецким и коктейлями до ужина с сэром Грэмом Форбсом из Скотланд-Ярда была совершенно не похожа на журналисток, которых Джин встречала, и, кстати, кажется, никогда не садилась за пишущую машинку. Было очень трудно вообразить ее под дождем едущей на велосипеде в Петтс-Вуд, чтобы писать колонку о том, как продлить жизнь тряпки для пыли с помощью парафина или сделать нижнюю юбку жесткой посредством сахарной воды.

Ее внимание рассеялось, убаюканное сладкоголосой Марджори Уэстбери в роли Стив, она представляла себе, как всего в нескольких милях от нее в доме на Бердетт-роуд Говард в одиночестве готовит простой ужин на одного. Она предположила, что он умеет готовить, хоть и не видела тому свидетельств. Гретхен всегда казалась совершенной хаусфрау, с ее захертортом и плетенкой цопф. Может быть, закрыв магазин, он останется в городе и поест в каком-нибудь дешевом заведении в Сохо, раз дома его ничего не ждет и нечего спешить.

Этот образ Говарда, помешивающего на сковороде яичницу-болтунью или бредущего по темным холодным улицам, был таким четким, что у нее защипало в глазах. Ее поразила чудовищная несправедливость: Гретхен наслаждается свободой и предается удовольствиям с новой возлюбленной, а они с Говардом из-за какого-то ложного чувства приличия остаются недоступными друг для друга и одинокими. Пусть она предала его, но он ее не предаст, с грустью подумала Джин. Он никогда не станет вести себя – что за слово он употребил? – “нечестно”.

Эти меланхолические размышления были прерваны звуками музыкальной пьесы “Коронейшн скот”, возвещавшими окончание “Пола Темпла”. Мать, сонная от печного жара, открыла глаза, заморгала и сказала: “Очень хорошо”. Если призвать ее к ответу, она будет отрицать, что все проспала, но не сможет изложить Джин никаких подробностей сюжета.

– Какая разница, в чем там дело, – скажет она. – Мне просто нравятся их голоса.

Джин пошла на кухню, чтобы сделать ей кружку какао “Алленбери” и выкурить последнюю за день сигарету, и заметила на коврике перед входной дверью конверт. Раньше его там не было. Она подняла его, и сердце заколотилось в предвкушении, когда она узнала аккуратный наклонный почерк и жесткий белый конверт, какой она недавно передавала Гретхен.

Терпение, подумала она и отложила его, а сама поднесла спичку к плите и отмерила молока и воды в кастрюльку. Плохие новости подождут, а хорошие со временем только улучшатся. Она прикурила сигарету от конфорки и наконец уселась за кухонный стол, чтобы распечатать письмо:

Бердетт-роуд, 7

Сидкап

Дорогая Джин!

Спасибо, что вы были так любезны и навестили Гретхен. Она позвонила мне, как и обещала, и мы договорились, что я буду забирать Маргарет по воскресеньям, а в остальные дни она будет с матерью в Челси. Маргарет, естественно, немного растерялась и расстроилась от этого нового распорядка, но дети – существа крепкие, и, кажется, она справляется. Без них в доме очень тихо, и я работаю допоздна, а иногда и ночую в магазине, чтобы туда не возвращаться. Очевидно, со временем придется что-то предпринять, чтобы восполнить неравенство наших жилищных условий, но Гретхен не хочет сейчас еще больших перемен, и поэтому пока мы действуем так.

Печальным побочным эффектом этой несчастливой ситуации, дорогая Джин, стало то, что в нашу дружбу вкралась какая-то неловкость, и об этом я сожалею больше, чем могу выразить словами. Я вполне понимаю, что, раз Гретхен больше нет рядом, вы можете чувствовать себя неловко в моей компании, но я хочу, чтобы вы знали: в вашем обществе я всегда испытываю только удовольствие и покой и абсолютную легкость. Другими словами, я очень хотел бы вас увидеть. Не встретитесь ли вы со мной за обедом в городе в субботу? Рядом с моим магазином есть приличное место. Если вы не хотите встречаться, отвечать необязательно – я в любом случае весь день буду в магазине, – но я надеюсь, что вы решите, что наша дружба достаточно крепка, чтобы пережить этот не нами устроенный кризис.

Ваш

Говард

Джин так долго сидела за столом, в счастливом оцепенении перечитывая эти слова, что молоко выкипело, залило конфорку и плиту и оставило горелый круг на дне кастрюли. Но это пустяки, потому что сейчас никакая самая неприятная домашняя работа не сможет омрачить ей настроение. Он хочет ее увидеть. Жизнь вмиг стала прекрасной, драгоценной и полной смысла. Она помыла плиту и приготовила новую кружку какао, а когда настало время ложиться, поразила мать тем, что обняла ее и крепко прижала к себе.

26

КОЛОНКА КЭТ

Почтовые радости

В нашей все более суматошной жизни и при том, что частные телефоны становятся все доступнее, скоро никто уже не будет владеть искусством писать письма. Что жалко, ибо продуманное и хорошо написанное письмо может доставить безграничную радость адресату, и, в отличие от телефонного звонка, к нему можно возвращаться снова и снова. Ничто не сравнится со звуком конверта, приземляющегося на коврик перед дверью, и трепета, который испытываешь, узнав почерк дорогого друга или дальнего родственника.

Телефон – пронзительный и требовательный начальник. Он визжит: “Займись мною сейчас же!”, подобно капризному ребенку. Письмо же адресат может читать и отвечать на него – или не отвечать, – когда ему удобно. Всего за 3 пенни можно купить марку, обеспечивающую доставку от Лендс-Энд до Джон-о’Гротс, если понадобится, и вряд ли найдется более дешевый и приятный способ кого-нибудь порадовать.

И все же сколько нас, тех, кто ограничивается дежурными благодарственными записками, открытками с морского побережья или ежегодными сводками новостей на Рождество! Разве так уж трудно выделить полчаса в неделю и посвятить их переписке? Это быстро войдет в привычку, а когда начнут приходить ответы, ваши усилия будут стократ вознаграждены. В выигрыше все – кроме разве что перегруженного почтальона!

Дорогой Говард!

Как же я рада, что вы мне написали. Я, конечно, приду.

Ваш друг

Джин

Следующие три дня прошли в угаре плодотворного усердия, как в газете, так и дома. Устыдившись, что она позволила забуксовать работе над статьей о Гретхен, Джин решила вновь отдаться расследованию и наконец проявила инициативу и написала Китти Бентин, чтобы договориться о встрече, в качестве вступления сославшись на письмо Бренды.

Она также позвонила в школу для мальчиков “Ансельм-хаус” в Бродстерсе и спросила, можно ли ей приехать еще раз, после уроков, чтобы внимательнее рассмотреть бывшие палаты. (Она надеялась, что удастся обойтись без участия директора, который, по ее ощущениям, не слишком благосклонно отнесется к ее просьбам.) Сьюзен Тревор, секретарша, которая так помогла ей в прошлый раз, собиралась лечь в больницу на операцию, но назначила встречу на ту неделю, когда она вернется на работу.

Оптимистичное настроение было Джин внове и придавало ей сил для работы и энтузиазма для выполнения даже самых скучных домашних дел. По вечерам, как только ужин был приготовлен и съеден, она с жаром хваталась за какую-нибудь давно отложенную задачу – разбирала кладовку, перешивала протершиеся простыни, полировала медные дверные ручки, развешивала зимние занавески.

– Ты бы отдохнула, – жалобно тянула мать в девять часов из своего кресла, когда Джин вытаскивала мебель на середину комнаты и принималась подметать, яростно врезаясь щеткой в плинтусы, или вспрыгивала на стул, чтобы смахнуть пыль с реек для картин.

– Зачем мне отдыхать, я не устала, – отзывалась Джин, шмыгая мимо, убежденная, что, если она будет все делать на двойной скорости, ей удастся как-нибудь перехитрить время, чтобы оно тоже поторопилось.

В пятницу она ушла с работы чуть пораньше и как раз успела зайти в магазин “Дебора. Мода для элегантных женщин” и купить шерстяное бордовое платье с юбкой в складку, которое она приметила на манекене в витрине. Платье, сшитое Гретхен, вероятно, более элегантное, слишком настойчиво вызывало в памяти его отсутствующую создательницу и, следовательно, исключалось. Бордо был гораздо более смелым выбором, чем ее обычные благоразумные серый и темно-синий, и она засомневалась, не вызовет ли он недоумение.

Но на вторую половину дня она пока что не отпросилась. По дороге на работу и обратно Джин сделала крюк к дому миссис Мэлсом, но хозяева, очевидно, были в отъезде. “Райли” не было на дорожке, занавески наверху и внизу были наполовину задернуты, а почтовый ящик заклеен – по мнению Джин, грабителей такие меры могли скорее привлечь, чем отпугнуть.

Оставалось надеяться на то, что ей положено кое-какое вознаграждение: ведь она целую неделю в Лаймингтоне выполняла дочерний долг и к тому же не “прожигала жизнь” по субботам довольно давно. Тем не менее она побаивалась заводить разговор об этом заранее и отложила его на самое утро субботы, чтобы поставить мать перед фактом.

– Я его раньше не видела, – заметила мать, когда Джин, немного смущаясь, вышла к завтраку в платье цвета бордо. – Новое?

– Да. Я вчера купила его в “Деборе”. – Она покрутила юбкой взад-вперед, чтобы продемонстрировать складки, и закрыла ее передником, чтобы не запачкать.

– Очень нарядно. А по какому случаю?

– Ничего особенного. – Джин повернулась к плите и занялась приготовлением овсянки. – Встречаюсь в городе с подругой… если ты сможешь без меня обойтись несколько часов.

– А… Уж как-нибудь. Тебя ведь не весь день не будет.

– Нет. Это просто обед. Поеду на полуденном поезде. Если тебе что-нибудь нужно, могу потом заскочить в “Дерри и Том”.

Это был тактический ход, превращающий увеселительную поездку в поездку по поручению. Но мать было не так легко провести.

– Не нужно. А что за подруга? Я ее знаю?

Джин вздохнула. Ей очень хотелось уклониться от неизбежного обсуждения, но она не могла сказать такую неправду, которая в будущем потребует все новых выдумок.

– Это Говард, – призналась она.

– Один?

Ну, началось, подумала Джин.

– Да, один.

– Боже, как современно. А где его жена? И что она думает по этому поводу?

– Скорее всего, ничего, поскольку она его бросила, – сказал Джин бодрым голосом.

– О… – Мать дотянула этот одинокий звук, насыщенный подтекстом, практически до предела. – Что ж, будь осторожна. Это все, что я скажу.

Джин плюхнула овсянку в две тарелки и резко поставила их на стол.

– Совершенно напрасно. Мне не угрожает никакая опасность.

Она чувствовала, как пылают щеки. Никто другой не мог с такой легкостью вывести ее из себя. Когда практически в тех же выражениях ее предостерегал Рой Дрейк, это казалось всего лишь старомодным и милым. Из уст матери – чистый яд.

– Не забывай, он все еще женат.

– Мы просто пообедаем. Не вижу, почему я должна лишиться его дружбы только из-за того, что от него сбежала жена.

– Это не мое дело, – последовало уязвленное возражение, и они продолжили есть овсянку в молчании.

Прежде чем отправиться на поезд, Джин зашла в “Харрингтонс” купить маленький кусок говядины на воскресенье и набрала картошки и овощей в фермерской лавке напротив церкви. Никакой грязной домашней работы в своем роскошном наряде она делать не могла, поэтому удовлетворилась глажкой и складыванием чистого постельного белья, а также замочила престарелые кухонные полотенца в борном мыле, намереваясь заняться ими по возвращении. Потом она приготовила матери сэндвич с ветчиной к обеду и оставила его в сторонке, прикрыв льняной салфеткой.

Ледяная атмосфера завтрака не успела вполне оттаять к отъезду Джин. Ссоры и примирения с матерью всегда развивались по одной схеме: колкие слова; отступление, чтобы дуться и зализывать раны; тишина; ледяная вежливость; уступки с обеих сторон; возобновление дружеских отношений. В этот раз они достигли стадии ледяной вежливости и расстались с прохладным:

– Ну, до свидания, мама.

– Уходишь? До свидания.

А потом Джин спешила вниз по холму к станции в парадных туфлях, которые жали, а резкий ветер кружил листья вокруг ее ног и дергал за полы тусклого плаща, который защитит от возможных ливней ее платье цвета бордо.

Когда она подошла к магазину, Говард был в мастерской. Сквозь окно она видела его профиль в обрамлении дверного проема. Он был погружен в работу – прилаживал припой с помощью пинцета к обточенным краям серебряного кольца, кусая нижнюю губу от усердия.

Она впервые увидела его здесь меньше пяти месяцев назад, но уже оказалось невозможно мысленно восстановить тот критический, отстраненный взгляд на непримечательного, немолодого, ничего для нее не значащего мужчину. Сейчас не было никого важнее: когда он поднял глаза от работы и расплылся в приветственной улыбке, ее охватили радость и трепет.

Она волновалась, представляя момент встречи: акватория приветствий и прощаний полна подводных камней. Но от Говарда исходили только тепло и доброта и несомненность еще не названного, но уже принятого и разделенного чувства.

– Я по вам скучал, – сказал он просто, стоя рядом с ней на тротуаре, после того как запер магазин и перевернул табличку на “закрыто”.

– И я.

– Вы голодны?

– Нет. Ни капельки.

– Я тоже. Но это ничего. Давайте по крайней мере найдем, где мы сможем посидеть и сравнить наши симптомы. Пойдемте.

Он быстро зашагал по Бедфорд-стрит, Джин едва за ним поспевала. Через несколько поворотов она совершенно перестала ориентироваться и понятия не имела, где они по отношению к магазину или Стрэнду или хоть чему-нибудь. Отказаться от независимости и ощущать себя ведомой было странно, и в этом было освобождение. Вскоре он остановился перед итальянским ресторанчиком со стандартными лавровыми деревьями в кадках, охраняющими вход. Его окно было не больше, чем витрина ювелирного магазина. Но внутри таинственным образом оказалось просторное помещение, освещенное свечами в заляпанных воском бутылках. Джин отметила полированное дерево, клетчатые скатерти и оживленный гомон обеденного времени.

Владелец ресторана по-дружески, как постоянного клиента, приветствовал Говарда и проводил их за столик в углу. Только остановившись, чтобы пропустить то, что оказалось ее собственным приближающимся отражением, Джин догадалась, что целая стена была зеркальной и ресторан вполовину меньше, чем ей сначала показалось. Она была рада наконец раздеться, но Говард обратил на ее элегантное платье не больше внимания, чем на неказистый плащ. Я могла надеть что угодно, подумала она с облегчением, а он бы не заметил, и ему было бы все равно.

Официант, не спрашивая, принес им блюдце глянцевитых зеленых оливок – новый опыт для Джин, обнаружившей, что само их присутствие нравится ей гораздо больше, чем вкус. Они как будто происходили из того же мира, что Пол Темпл и коктейли с сэром Грэмом, но отдавали старыми спортивными туфлями. Ей больше понравились соленые хлебные палочки в бумажной упаковке, которые позволяли нервному посетителю занять руки в ожидании меню.

Они заказали суп минестроне и сардины на гриле – подходящий, по их общему мнению, выбор для их пониженного аппетита, допускающий возможность десерта.

– Что-то не так, Джин? – спросил Говард, когда она стала двигаться то в одну, то в другую сторону.

– Нет. Я просто не хочу видеть свое отражение у вас через плечо. Это очень сбивает с толку. Я пыталась сесть так, чтобы вы его загородили.

На это Говард улыбнулся, но услужливо подвинул свой стул.

– Некоторые женщины воспользовались бы такой возможностью, чтобы полюбоваться на себя.

– Моя мать говорила, что, если я буду на себя слишком долго пялиться, сзади подкрадется дьявол. Я пробегала мимо зеркал, закрыв глаза руками.

– Сколько же нам врали!

– Я бы никогда не смогла так лгать ребенку, – сказала Джин с внезапной горячностью. – А вы?

Он задумался.

– Я пытаюсь вспомнить, случалось ли такое. Кажется, нет. Хотя разговоры в последнее время были, конечно, непростые.

– О боже. Как там Маргарет? Я часто о ней думаю.

– Узнаю завтра – будет мой день. Я забираю ее на Луна-стрит в десять, а отвожу обратно к шести, то есть у нас будет целый день.

– Вы заходили внутрь?

– Нет, я предпочитаю не заходить. Но Гретхен выходит к дверям, и все это очень… сердечно.

Его лицо помрачнело, и Джин поняла, что цивилизованное поведение давалось ему не без усилий.

– А что вы будете завтра делать? – спросила она и открыла очередной пакет хлебных палочек, осыпав стол крошками.

Говард вертел в руках пачку “Лаки страйк”.

– Она хотела пойти поплавать, но не получится, потому что нельзя мочить повязку. Поэтому мы поедем к тете Эди и разведем в саду костер. Вы можете поехать с нами, если хотите, – добавил он, внезапно исполнившись надежды.

– Я не могу два дня подряд уезжать от матери, – сказала Джин, пронзенная сожалением. – Но звучит здорово.

Вечно мать, помеха любому незапланированному действию.

– Вы ее – Эди – вполне очаровали.

Он предложил ей последнюю оливку, которую она взяла, чтобы сделать ему приятное, и подумала, что, может быть, постепенно к ним вырабатывается вкус, как к чаю без сахара.

– Не могу себе представить чем. Я только хлестала ее яблочное бренди и чуть не отключилась у нее на лужайке!

Они посмеялись этому воспоминанию; таким далеким сейчас казался тот день, загнанный в прошлое драматическими событиями последних недель.

– Это не обязательно должно было сыграть против вас.

Появился официант с супом, и некоторое время они ели в молчании.

– Вы рассказали ей о… Гретхен? – вскоре спросила Джин.

– Да. Я ничего не могу от нее скрыть; она слишком проницательная.

– Это очень ее шокировало?

– Нет – тетю Эди ничто не выбьет из колеи. – Он отложил ложку и посмотрел на нее. – На самом деле она сказала: “Из Гретхен никогда не получилась бы Тилбери. Та, другая девушка гораздо больше подошла бы”.

– Девушка. – Джин покачала головой. – Мне в следующем месяце сорок.

– Тогда мы должны как-то отметить это событие. У нас не так-то много поводов для праздника, надо их ловить, где можно.

– Мы никогда ничего такого не устраивали на день рождения. Мой дядя из Харрогейта посылает мне почтовый перевод, приходит открытка от Дорри, и это примерно все. Может быть, я поднатужусь и испеку торт, – сказала Джин и сразу вспомнила, что умение готовить десерты – еще одно преимущество Гретхен, помимо того, что ей не сорок лет.

Они покончили с супом, и официант принес сардины, хрустящие и с корочкой соли и совсем не похожие на привычную размокшую рыбу из консервной банки. Джин ожидала, что на гарнир будут картофель и овощи, но они не появились, а Говарда, кажется, не смутило их отсутствие. Ей пришлось есть сардины, не украшенные ничем, кроме выжатого из лимона сока, и, к ее удивлению, это оказалось не только очень вкусно, но и сытно. Интересно, как бы отреагировала мать, получив на ужин кусок рыбы или свинины без сопровождения.

Говард попытался уговорить ее взять десерт, но она была сыта и чувствовала, что времени остается мало. Вместо десерта они заказали кофе, темный, с гущей, в крошечных, будто игрушечных чашечках, с твердым миндальным печеньем, о которое, кажется, можно было сломать зуб, и она променяла его на сигарету. Все в этой трапезе было иностранное, будоражащее, напоминающее, что привычный порядок вещей – не единственный и где-то, наверное, всё делают по-другому. Когда они вышли из ресторана, было как-то неожиданно оказаться на туманной лондонской улочке, а не на солнечной итальянской пьяцце.

– Мне, наверное, пора возвращаться, – сказала Джин, уже готовясь к пустоте, которая завладеет ею, как только они попрощаются.

– Так скоро? – сказал Говард, когда они мешкали под ресторанным навесом. – Вы же только что пришли. Когда мы вместе, время ведет себя странно.

– Когда мы порознь – тоже, – согласилась Джин и на этих словах осмелилась посмотреть ему в глаза.

– Давайте немного пройдемся, – сказал он и взял ее за руку. – Если повезет, заблудимся в тумане.

Всего несколько минут, пообещала себе Джин, и я поеду домой. Они шли в молочной серости, и она чувствовала, как его рука тихонько сжимает ее пальцы. Другие прохожие появлялись, как смазанные пятна в отдалении, ненадолго принимали четкие очертания, проходя мимо них, а потом их вновь поглощал туман.

В конце концов она спросила:

– Куда мы идем?

– Не знаю, – признался он. – Знаю только, что, если мы остановимся, вы уйдете.

– Но вы знаете, как снова меня найти.

Они свернули на узкую улочку, где не было ни одной машины, и только пройдя ее до конца, обнаружили, что это тупик, не ведущий никуда, кроме задней двери кухни ресторана и высокой кирпичной стены на задах театра. На тротуаре были пустые деревянные ящики и стальные мусорные баки, а в канаве валялись морковная ботва, мятые капустные листья и прочие отбросы плодоовощного рынка. Уединение как будто придало Говарду храбрости, он притянул ее к себе, и они немного постояли, прижавшись друг к другу.

– Я должна идти, – сказала Джин и положила голову ему на плечо.

– Я знаю.

– Вы будете ночевать в магазине?

– Да, в мастерской есть раскладушка. Удобная, как доска с гвоздями, но все же лучше, чем пустой дом.

– Вы, наверное, ужасно по ней скучаете. Если б я могла помочь.

– Вы помогаете. – Он положил руки ей на плечи и слегка отстранил, чтобы на нее смотреть. – Можно мне скоро опять вас увидеть?

– Конечно. – Она беспечно рассмеялась, чтобы скрыть, как в ней закипает чувство, от которого им обоим стало бы неловко. – Вы можете зайти ко мне в газету. Или домой, но там мы, конечно, будем не одни. А сейчас я правда должна идти, только я не знаю, где я.

Она взглянула на часы и вскрикнула. Четыре. Она окажется дома не раньше пяти, а то и позже. Можно себе представить, какая встреча ее ожидает.

Говард вывел ее по туманным улицам на Стрэнд, где машины еле ползли, дюйм за дюймом, а фары отбрасывали конусы молочного света, и они торопливо попрощались. Поезд ехал даже медленнее обычного, столько стоял на остановках, что казалось, что он сломался, а потом, покачиваясь, величаво отправлялся дальше, так и не набрав полную скорость. Но даже ее виноватая тревога не могла испортить впечатление от этого дня. Память о нем не меркла, и позже она достанет ее из коробочки и будет разглядывать со всех сторон.

В пригороде туман рассеялся, оставив только прозрачный нимб вокруг фонарей. Джин ковыляла от станции вверх по холму, и парадные туфли кусали ее на каждом шагу.

Едва завидев свой дом, она поняла, что что-то случилось. Стояли сумерки, но света в окнах не было, а занавески на окнах спереди не были задернуты. Неловкими руками она нашарила ключ и сунула его в замок.

– Мама, где ты? – крикнула она в холодный неосвещенный коридор, но в ответ услышала только гулкое скребущееся тиканье старинных часов.

Ноги обдало холодным воздухом, и Джин поняла, что задняя дверь распахнута. Вглядевшись в сумеречный сад, она увидела ряд белых кухонных полотенец, мерно покачивающихся на веревке, и под ними размытые очертания человека – это была мать, раскинувшаяся на траве, будто во сне.

27

Когда субботним вечером на улице появилась “скорая помощь”, соседи припали к окнам. Мать несли на носилках к машине, и Джин ощущала присутствие этой молчаливой аудитории, собравшейся поглазеть на разворачивающуюся драму. Им придется подождать, прежде чем их любопытство будет удовлетворено.

В ожидании “скорой” Джин принесла из дома одеяло, подушку под голову и грелку и села, скорчившись, рядом с матерью на лужайке. Земля была влажная, руки матери – холодные как лед.

– Я рада, что ты вернулась, – прохрипела она, глядя на Джин слезящимися глазами. – Тут ужасный холод.

Она пыталась развесить кухонные полотенца – чертовы кухонные полотенца! – которые Джин оставила замачиваться, чтобы случайно не забрызгать новое платье. Потянувшись к веревке, чтобы повесить последнее полотенце, она потеряла равновесие и рухнула. На лбу набухла и пульсировала внушительная шишка, и все тело так болело, что было невозможно пошевелиться.

Джин чуть не заплакала, представив себе испуганные крики о помощи, оставшиеся без ответа, пока они с Говардом плутали в тумане. Но в то же время внутренний голос громко и настойчиво выдвигал доводы самооправдания: зачем матери понадобилось выходить в сад и вешать белье, ведь она никогда даже не пыталась этим заняться, когда Джин была под рукой? А теперь у нее, наверное, сломано бедро и двухсторонняя пневмония, хотя, чтобы свести ее в могилу, хватило бы и чего-нибудь одного, а во всем будет виновата Джин.

При мысли о том, что матери, причинявшей столько обид и требовавшей такого самопожертвования, не станет, бешено и протестующе заколотилось сердце. Как она скажет об этом Дорри? Как она проживет остаток своих дней – сирота, одна в пустом доме? До районной больницы в Бромли было совсем недалеко, и фельдшер у изголовья носилок без умолку приговаривал что-то успокоительное, несмотря на то что пациентка не могла ему ответить, разве что моргнуть или пошевелить пальцами.

– С ней все будет в порядке, правда? – прошептала Джин, сидевшая в ногах, когда наконец смогла посмотреть ему в глаза.

– Ну конечно, – сказал он с мощной, ослепительной уверенностью. – Она еще нас всех переживет, правда, мамаша?

Наверняка он использовал это стандартное утешение для всех, кто пока не умер, но Джин была благодарна и за него.

Когда они приехали в отделение неотложной помощи, мать куда-то увезли, и Джин почувствовала себя ненужной. До нее доносились тошнотворные запахи – рвоты, резины, хлорки и готовящейся пищи, – от которых ей до сих пор становилось дурно. Даже впечатления от больницы Чаринг-Кросс, куда более приятные, не перекрыли предыдущих мрачных воспоминаний о том, как она сама была пациенткой.

В приемном покое, так же покинутые, сидели, уставившись в пространство, полдюжины родственников других новых пациентов. Время от времени открывалась какая-нибудь дверь, и они в надежде выпрямлялись на стульях при виде медсестры – и сползали обратно, когда она, не замедляя шага, проходила мимо.

В одном углу пожилой священник пытался незаметно откашляться в платок, в легких у него булькало и потрескивало. Напротив Джин сидел молодой человек с взбитым коком и заткнутой за ухо сигаретой, разодетый будто на выход. Он был явно не в своей тарелке, с побагровевшей от смущения шеей, и непроизвольно постукивал ногой. Джин вспомнила, какой неловкой бывает молодость, и ей стало его жалко.

Какая-то женщина пыталась развлечь капризного младенца ключом на кожаном брелоке. Впрочем, этот способ исчерпал себя в считаные секунды, и ребенок захныкал с удвоенной силой. Женщина встала, пристроила его на бедро и начала ходить взад-вперед.

– Это не мой, это дочери, – объявила она, на всякий случай окинув всех свирепым взглядом.

Молодой человек поднял глаза, и Джин опознала в нем Ромео из типографии. Она кивнула ему, и он кивнул в ответ, но она успела заметить, как по его лицу пробежала тревога – страх быть узнанным на людях женщиной средних лет. Сигарета у него за ухом напомнила ей о том, что в последний раз она курила с Говардом за обедом, целую жизнь назад. Она поняла, что у нее кончились сигареты, а завтра воскресенье, и ей нестерпимо захотелось курить. Она вышла из больницы и направилась к пабу напротив. На улице было темно, да и холодно после жаркой духоты приемного покоя, и она дрожала в своей тонкой кофточке. Паб был ярко освещен и забит любителями выпить, наслаждающимися субботним вечером. Джин купила пачку “Плейерс”. Несмотря на то что у нее часто заканчивались сигареты, а бросать она не собиралась, она все не могла заставить себя покупать их блоками. Как будто это было бы свидетельством слишком вызывающей веры в будущее.

К тому времени, как она вернулась в больницу, появилась медсестра и выкликнула ее фамилию. Сердце заколотилось от страха, но новости были обнадеживающие: мать приняли в гериатрическое отделение, она пьет чай. Она замерзла и в синяках, но в остальном не пострадала. Есть признаки легочной инфекции, требующие наблюдения.

– Можно мне ее увидеть? Она знает, что я здесь?

Медсестра посмотрела на часы.

– Часы посещения закончились. Приходите завтра в три часа.

– Хорошо. Вы передадите ей от меня привет?

Медсестра улыбнулась и перешла к следующему по списку.

Когда Джин – второй раз за день – заходила в дом, ей наперерез ковыляла соседка миссис Боуленд.

– Моя дорогая, есть ли новости о вашей матери? – спросила она, обеспокоенно склонив голову набок. – Я видела “скорую”.

Наверняка весь вечер проторчала у окна в надежде насладиться трагедией, подумала Джин, но потом устыдилась.

Ее мать не пользовалась у соседей популярностью и сразу пресекала любые попытки с ней подружиться, но Боуленды честно пытались, так что, может, это было искреннее сочувствие.

– Она упала в саду и немного ушиблась. Вроде ничего не сломала, – ответила она и заметила, что говорит таким же бодрым тоном, каким говорила с ней медсестра.

Зато не придется ничего сообщать остальным соседям. Знает одна – узнают и все.

– Что ж, в нашем возрасте так легко упасть. И это довольно сильно подрывает уверенность в себе, – заметила миссис Боуленд.

– Да уж, у нее и так с этим было не ахти, – сказала Джин.

Зайдя в дом и закрыв дверь, она почувствовала внезапную усталость и тяжело опустилась на ступеньки. Девять часов, а она ничего не ела после тех самых сардин за обедом, и у нее урчало в желудке.

Было время, когда остаться одной в пустом доме казалось немыслимой ценностью; целый вечер, который можно с пользой провести или бесцельно потратить в одиночестве на свое усмотрение. Но она была слишком усталая и встревоженная, и ноги очень болели от ходьбы в тесных туфлях, поэтому оставалось только рухнуть на диван и лежать, перебирая в уме все свои заботы, одну за другой.

28

Когда на следующий день, в приемные часы, Джин появилась в палате, она обнаружила, что мать сидит на кровати с выражением восторженной сосредоточенности на лице и прислушивается к разговору, который шепотом ведется на соседней кровати.

– Шшш, – шикнула она, обрывая приветствие Джин. – Я пытаюсь слушать.

– И тебе привет, – сказала Джин, с облегчением отметив, что обстоятельства не сломили ее характер.

Она принесла саквояж с тапочками, шалью, ночной рубашкой с начесом из универмага “Питер Джонс” и кусок лавандового мыла, который с утра передала миссис Мэлсом. Весть о происшествии донеслась через Боулендов до прихожан церкви Святой Марии, в которой миссис Мэлсом помогала. И она, не мешкая, прибыла с подарком, обернутым в голубую папиросную бумагу.

– По-моему, приятно что-нибудь положить под подушку, чтобы перебить больничный запах, – сказала она, втискивая его Джин в руку. – Я знаю, ваша мама любит лаванду.

Надо же, подумала Джин, со стыдом признавая, что ничего не знала об этих ее пристрастиях. Но сам жест ее растрогал – такие маленькие, без шумихи, добрые дела объединяют людей, и на этом держится сообщество.

– Мыло? С чего это? – сказала мать и, не развернув, отложила его в сторону.

– Как ты себя чувствуешь? Врачи говорят, что ничего не сломано.

– Если ты этому поверила, ты чему угодно поверишь! Только посмотри на меня! – Она с неожиданной силой откинула одеяло и, приподняв хлопчатобумажный халат, предъявила ярко-фиолетовый синяк от бедра до колена, а заодно и многое другое.

– Да, понятно, прикройся, – сказала смущенная Джин и вернула одеяло на место.

Она и раньше замечала такое за людьми в больнице: под влиянием болезни и невозможности уединения они мгновенно отбрасывают всякую скромность.

– Это мучение, скажу я тебе, – прокомментировала мать.

– Вижу. Тебе дают что-нибудь от боли?

– Наверное. Не знаю. Тут сумасшедший дом.

Она, поморщившись, наклонилась к Джин поближе и сказала одним уголком рта:

– Тут ночью был мужчина, ходил от кровати к кровати. Совал руку прямо под одеяло. Ну, я его быстро отправила куда подальше.

Джин секунды две сидела ошеломленная, от ярости утратив дар речи.

– Мужчина? В палате? Почему ты никого не позвала, никому не сказала?

Мать презрительно рассмеялась.

– Да кто мне поверит. А потом вообще была какая-то пожарная тревога, и мы все вышли под дождь в чем были. Ну и цирк. – Она усмехнулась.

Джин оглядела других обитателей палаты – кто в коме, кто весь перебинтован, утыкан трубками или еще каким-то образом обездвижен – и наконец все поняла.

– О боже! Вот так ночка!

– И не говори.

Но она все равно чувствовала себя обязанной перед уходом сообщить старшей сестре о том, что услышала от матери.

– Кажется, она не совсем понимает, что происходит.

– Они все так. Это все диаморфин.

Джин улыбнулась, не вполне успокоенная.

– Ей кажется, что к ней кто-то приставал. Какой-то мужчина.

Старшая сестра покачала головой.

– А еще она думает, что на койке напротив – королева Мария.

– Это наверняка очень тяжело – может быть, ей будет лучше без диаморфина?

Сестра взглянула на нее поверх очков.

– Вы так говорите только потому, что вам не больно.

Джин приняла этот упрек.

– Как вы думаете, сколько ей еще придется здесь пробыть?

– Не могу сказать. Пока что она не может даже туалетом пользоваться.

Во взгляде ее серых глаз была не строгость, не доброта, а какое-то их сочетание – спокойная незыблемая уверенность в том, что она здесь главная и знает, как лучше. Это действовало до странности успокаивающе и кого-то напомнило Джин; она уже когда-то сталкивалась с чем-то подобным, но сейчас не могла припомнить где.

Она отправилась домой, в смятении от разговора с матерью. Пока она готовила себе на ужин тост с сыром, на краю сознания что-то трепыхалось, не желая проявиться. Оно никуда не делось и когда она мыла одинокие тарелку, вилку и нож, и когда уселась за кухонный стол, чтобы вкратце описать происшествие Дорри и сообщить, что повода для тревоги нет, но ей так и не удалось выманить его на свет.

Когда назавтра она пришла в больницу после долгого рабочего дня, оказалось, что матери стало немного хуже. Кто-то убрал ей волосы от лица, уничтожив остатки завивки, и это придало ей суровый и какой-то мужеподобный вид; взгляни она на себя в зеркало, она пришла бы в ужас. Оглядевшись, Джин с огорчением заметила, что остальные пациенты подверглись такой же процедуре и теперь выглядят, как члены какого-то племени андрогинов.

Она была рада, что в пределах досягаемости не было зеркала. Будучи затворницей, мать тем не менее всегда очень внимательно относилась к своей внешности: беспокоилась, что теряет привлекательность, находила величайшее утешение в оставшихся достоинствах – стройных щиколотках, ровных зубах – и часто подкрашивала губы и пудрилась, хотя кроме Джин оценить это было некому.

Сегодня путаница у нее в голове усилилась, лишила ее уверенности и загнала в молчание, изредка прерываемое приступами хихиканья. Попытки выяснить, что ее забавляет, приводили к загадочному ответу в одно слово —“барсуки”. Казалось, что ее совершенно заворожила женщина в кровати напротив – трудно сказать, в чем был источник интереса, поскольку она в основном спала и храпела. Если приближалась медсестра и на секунду загораживала обзор, мать вытягивала шею и повелительным взмахом руки отгоняла ее, чтобы не пропустить что-нибудь важное. Джин, напротив, она едва замечала.

Дежурная медсестра выразила удивление, когда Джин поделилась с ней своими тревогами. Она считала, что миссис Суинни идеальная пациентка – мирная и покладистая, благодарная за любое внимание, не то что остальные, беспокойные и строптивые.

– Но она не в себе, – возразила Джин. – Когда ее привезли, она была в абсолютно здравом уме. А теперь едва понимает, кто я.

Она со стыдом вспомнила, как, бывало, ее раздражали надоедливые привычки и предсказуемые реплики матери. Какими пустячными показались ей эти недовольства теперь.

Медсестру такой ответ явно расстроил. В голосе зазвучал упрек.

– Я передам доктору ваши слова. Но мы все очень довольны тем, как идет процесс выздоровления.

Джин села на велосипед и поехала обратно к пустому дому и тосту с бобами на ужин. Она начинала привыкать к тому, что дом принадлежит только ей, и в ее распорядке появилась некоторая гибкость. Вечерняя трапеза могла состояться когда угодно и состоять из чего угодно – хлеба с вареньем, если захочется, – а принять ванну можно было в любой вечер на выбор. Она могла слушать граммофон или радио или ничего не слушать после девяти вечера безо всяких переговоров. Когда она возвращалась из больницы, разжигать камин смысла уже не было, и вместо этого она брала с собой в кровать грелку, а каминную решетку не чистила. Она совершила невероятно дерзкий поступок и выкинула из гостиной вытертый коричневый коврик, который в числе прочих пожитков прибыл с ними из квартиры в Джипси-Хилле. Джин всегда его ненавидела, потому что он загибался по углам, предательски подставляя подножку, и делал и без того темную комнату еще темнее.

Взамен она купила в “Нэше” в Орпингтоне бледно-голубой ковер, вызывающе непрактичного оттенка, который ни с чем не сочетался. Его новизна была ослепительным укором всему окружающему, которое теперь казалось еще более потрепанным и унылым. Но даже этим крошечным вольностям было трудно радоваться, когда мать была такая потерянная и странная, – мешало чувство вины и раскаяния.

В эти освободившиеся вечера она опять вернулась к дневнику Элис Хафьярд и перечитала записи за тот период, когда Гретхен была пациенткой, а потом просто из любопытства – и потому что ей нравился живой слог Элис – стала читать о том, что там происходило дальше, дни, недели спустя. Место Гретхен в палате заняла девочка по имени Рут, которую лечили от псориаза (безуспешно) ультрафиолетовым светом. Время от времени упоминалась некая В., которую Джин не смогла вычислить ни среди других больных, ни среди сотрудников и чьи симптомы описывались только в самых туманных выражениях.

* * *

19 сентября

В не переносит новые лекарства. Повыш. возбуждение.

6 октября

В. сегодня хуже, чем когда-либо.

На этом месте в Джин проснулось любопытство, и она перечитала весь дневник в поисках еще каких-нибудь упоминаний. Была только одна запись, майская – перед появлением Гретхен:

24 мая

Была ошарашена тем, что В. ждет меня сегодня под дождем. Как верная собака, промокшая насквозь. Мне удалось скрыть испуг.

То, что не было записи ни о поступлении в лечебницу, ни о выписке, очень ее озадачило. Очевидно, что В. была пациенткой все время пребывания там Гретхен, но ни одна из девочек ни разу ее не упомянула. Джин решила расспросить саму Элис и несколько раз попыталась до нее дозвониться в рабочие часы и вечером, но никто не брал трубку.

Говард и воспоминание об обеде с ним и той странно сблизившей их прогулке в тумане никогда не выходили у нее из головы. Он сказал, что иногда ночует в магазине, но когда однажды вечером Джин ему туда позвонила, ответа не было, и она решила, что он опять живет дома. Звонить ему днем из помещения, где полно любителей бессовестно подслушивать, было неудобно, и она отправила ему короткое письмо: поблагодарила за обед и рассказала о несчастном случае с матерью.

На следующий вечер, в пятницу, когда Джин, вернувшись из больницы, без энтузиазма разглядывала ассортимент консервных банок в кладовке и размышляла, какую бы трапезу соорудить из сардин, молодого картофеля и супа из бычьих хвостов, она услышала, как захлопнулся почтовый ящик. Поскольку сардины уже и так напомнили ей об итальянском ресторане и самом Говарде, она поспешила к двери. На коврике лежал уже привычный белый конверт. Она сразу же разорвала его.

Пятница, 8.30 вечера

Дорогая Джин!

Я только что вернулся домой и нашел ваше письмо с новостями о матери.

Мне очень жаль, что наш день так неудачно закончился и что вам пришлось справляться со всем самой. Я не буду звонить в дверь, на случай, если вы не одна, но подожду в конце дороги полчаса-час в надежде, что вы получите письмо вовремя и захотите поговорить.

Ваш Говард

Джин схватила ключи и вылетела из дома, не сразу обнаружив, что на ней фартук и тапочки. Она сорвала с себя фартук и сунула его в куст гортензии; с тапочками уже ничего не сделаешь, да и Говард – последний человек, который это не одобрит или вообще заметит.

Наверху у дороги виднелась темная тень припаркованного “вулсли”. Когда она подходила, фары дружелюбно мигнули. Пассажирская дверь была открыта; она прыгнула на сиденье рядом с ним, и они неловко прижались друг к другу поверх ручного тормоза. Она чувствовала щекой колючий твид его пиджака и вдыхала его неповторимый запах – смесь мыла, табака, шерстяной ткани и запах мастерской, масляный, металлический. От него исходила теплая волна силы и покоя. Как всегда в его присутствии, она почувствовала глубокое облегчение. Вот теперь она в полной безопасности.

Они высвободились из своего довольно неуклюжего объятия и посмотрели друг на друга. В тени от фонаря его глаза были черные и непроницаемые.

– Мой друг, – сказал он, как будто с удивлением, взял ее руку и сжал ее в своей. – Ты тут.

– Да.

– Не знаю, чтобы я делал, если бы ты не пришла. Может, ждал бы всю ночь.

– Я просто рада, что мы не разминулись.

– Я бы пришел раньше, если бы знал, что ты все это время была одна. Я слонялся по дому без всякого дела, только думал о тебе.

– И я.

– Сколько времени мы потеряли! – Он поднес ее руку к губам и поцеловал.

Кто-то протопал по тротуару, и они инстинктивно отпрянули друг от друга. Прохожий был Джин незнаком – какой-то пассажир пригородного поезда в плаще и со сложенным зонтом поздно возвращался со станции. Если бы он заглянул в машину, то увидел бы заурядную женщину средних лет в тапочках и мужчину постарше, с редеющими волосами и в очках с роговой оправой – оба такие неподходящие объекты для страсти, что едва ли он догадался бы, какое желание переливается между ними.

– Вот если бы… – начал было Говард и умолк.

– Что?

– Я просто думал, что если бы я нашел тебя еще тогда…

– Ты говоришь так, как будто потерял перчатку, – рассмеялась Джин.

– Неплохой образ. Недостающая половина пары.

Она прибежала из дома без пальто, а в машине с заглушенным мотором и приникшей к окнам тьмой было холодно. Он заметил, что она дрожит.

– Мы можем пойти куда-нибудь в тепло. Хочешь в паб?

Она помотала головой, вспоминая вечера, которые просиживала в “Белом лебеде” с Фрэнком, когда он напивался до хорошего настроения, а потом возвращался в свое обычное.

– У нас два пустых дома на двоих, – сказала она. – И нам незачем прятаться в машине. Почему мы должны быть одинокими?

И все же между ними, как непрошеный третий, стояло чувство вины, во все вмешивалось, все портило.

– Абсолютно никаких причин, – согласился он. – Только выбери какой.

Джин представила себе миссис Боуленд на посту у окна, наблюдающую и осуждающую, и ее бунтарство притихло.

– Твой, – сказала она.

Он кивнул.

– Значит, мой.

На Бердетт-роуд было тихо и пусто. Только слабый желтый свет просачивался сквозь занавешенные окна домов.

– Все вернулись в свои норы, – прошептал Говард, пропуская ее вперед.

В доме Джин на миг стало не по себе, но он включил лампу, и тревога исчезла вместе с темнотой. Он провел ее в гостиную и включил газовый камин, который засветился синеватым светом, пронзительно взвыл и обдал их внезапным жаром. Она прежде не видела этой комнаты с креслами и телевизором; ее как гостью приглашали в маленькую гостиную, наверх в мастерскую на примерку или в сад.

Они целовались, долго, сначала осторожно, потом перестали сдерживаться. Наконец Говард оторвался от нее и, держа ее лицо в ладонях, сказал:

– Ты останешься на ночь? Мне кажется, я не смогу везти тебя домой, я этого не вынесу.

– В постели Гретхен?

– Нет. В моей.

Она вспомнила две тахты с их парными покрывалами и холодную расселину между ними.

Он по-своему понял ее колебания и сказал: “Или здесь” и бросился из комнаты вверх по лестнице прежде, чем она успела его поправить.

Через несколько секунд он вернулся, волоча пуховое одеяло и шерстяное и расстелил их перед газовым камином.

– Хорошо. Прямо тут, – сказала она. – А теперь поцелуй меня еще.

Он встал на колени и дрожащими руками расстегивал пуговицы, молнии и крючки, пока она не оказалась перед ним обнаженной. Тогда он замер и поднял на нее тревожный взгляд.

– Я семь лет этого не делал. Ты меня простишь, если пойдет не так?

Джин рассмеялась, пораженная тем, как храбро она выставляет напоказ свое тело, когда он еще полностью одет. Это было такое удивительное чувство – с полным доверием отдать себя во власть другого. Для него она была готова на все.

– А я еще дольше. Но это не важно, если мы будем друг с другом бережны.

И вот, хотя они оба давно не практиковались, они были друг с другом бережны, и это все расставило по местам. А потом они долго лежали, прижавшись друг к другу, ее голова у него на плече, его рука поглаживает ее бедро, а вокруг сгущается ночь. Разъединяться нет никакой нужды; до утра и работы очень далеко.

Джин вспомнила, что Фрэнк, когда занятие любовью заканчивалось, ни минуты не мог спокойно лежать рядом: он садился, закуривал сигарету и нетерпеливым движением начинал нашаривать одежду. Она думала, что так делают все мужчины.

– Ты устала? – спросил Говард и поцеловал ее в волосы. – Поспи, если хочешь.

– Нет, сна ни в одном глазу, – сказала Джин, не желая тратить на какой-то сон ни секунды их общего времени.

Они уселись спиной к кушетке, завернувшись в пуховое одеяло, и она призналась, что не ужинала и голодна. И тогда он приготовил им чай с тостами, которые они ели на полу, а заметив, что она дрожит, принес и накинул ей на плечи мягкую вязаную шаль.

– Это не ее, – сказал он. – Это из подарочков тети Эди. Гретхен ее ни разу не надевала, честное слово.

У него был дар предвосхищать ее опасения и успокаивать раньше, чем она сама даже успевала их заметить.

– Ты узнаешь мои мысли раньше, чем я произношу их вслух, – сказала Джин. – Неужели я такая предсказуемая?

– Сейчас проверим.

Говард сосредоточенно нахмурился и, медленно шевеля губами, как будто читает, стал вглядываться в ее глаза.

Она засмеялась.

– Ну и что там?

Так просто и естественно говорить всякую чепуху, когда на твою любовь отвечают взаимностью.

– Там вот что: я хотела бы прийти завтра и все это проделать еще раз, и на следующий день, возможно, тоже.

– Ну, примерно, – согласилась она.

– А почему нет? – сказал он уже серьезным тоном. – От этого ведь никому не станет хуже.

– Да. Но, Говард, давай не говорить Гретхен, ладно? Мне будет ужасно неловко.

– Не представляю, зачем бы мне понадобилось ей рассказывать. Но и никакой необходимости обманывать не вижу.

Он, конечно, прав. Нечестность душевного покоя не приносит. Он все время был на шаг впереди нее, как фонариком высвечивая самый достойный путь.

– Просто я чувствую себя немного виноватой, что так быстро заняла ее место. В смысле ее постель.

– Ее никогда не было в постели! – запротестовал он и опять обнял ее. – Но как скажешь.

– Неужели ты никогда не занимался с ней любовью? Даже в самом начале? – спросила Джин.

– В начале, конечно, да. Но мне было понятно, что ей совсем не нравится, она себя заставляет, потому что вроде бы должна – сжав зубы, так сказать. И от этого я чувствовал себя чудовищем. Так что я спрашивал все реже и в один прекрасный день понял, что уже больше года прошло, и мне вдруг стало ясно, что больше никогда ничего такого не будет.

– Она настоящая эгоистка, вышла за тебя замуж, хотя знала, что не сможет тебя любить по-настоящему.

– Больнее всего меня ранило то, что за эти годы мне внушили, что мои желания – это блажь. Гретхен всегда настаивала, что секс не обязателен и ничего для нее не значит. Но это неправда. Появляется Марта, и вдруг ее желания перевешивают все. Она даже на пять минут не может сдержать свои “естественные чувства”. А мне свои приходилось сдерживать годами.

Он все еще ее любит, подумала Джин, и горло перехватило от проглоченной ревности. Стараясь сделать голос как можно ровнее, она сказала:

– Я понимаю, что она все еще твоя жена, что твои чувства к ней не могут измениться за ночь. Я правда это понимаю.

Он посмотрел на нее внимательно и восхищенно.

– Ты очень великодушна, Джин, – сказал он и опять ее поцеловал, – но в этом нет необходимости. Теперь у меня есть ты.

– А у меня ты.

Она почувствовала такое умиротворение, как будто закончила долгое путешествие и может наконец отдохнуть.

– Иногда я думала… – сказала она и притянула его к себе, так что его голова оказалась у нее на коленях. Под этим углом, без очков он выглядел совсем по-другому, будто незнакомец. – А может, Гретхен специально так подстраивала, чтобы нас свести? Ты не замечал?

– Возможно. Что-то похожее уже однажды было с учительницей Маргарет по фортепиано. Гретхен вечно заставляла меня отвозить ее домой и, кажется, шла на всякие ухищрения, чтобы оставить нас вдвоем. Как будто давала мне разрешение изменять. Разумеется, негласное. Но учительница фортепиано меня нисколько не привлекала. Как, скажем честно, и я ее.

Джин взглянула на него с сомнением. Было очень трудно поверить, что кто-то может оставаться к Говарду равнодушным. Наверное, эта женщина немного слабоумная.

– Мне показалось, что и я с первого раза не произвела на тебя особого впечатления, – сказала она.

– Ты была такая деловитая и энергичная с этим блокнотом, – улыбнулся он. – А потом порезалась моим лобзиком.

– Да. Я и забыла. А ты сделал комплимент моим рукам.

– Неужели? – Он взял ее ладонь и повернул, глядя оценивающе. – Они довольно красивые. Никогда не думал, что ты так удачно ими воспользуешься.

Джин расхохоталась.

– Но по-настоящему я обратил на тебя внимание, когда ты приехала на чай и мы играли в бадминтон.

– Теперь ты надо мной смеешься.

– Вовсе нет. Ты такая хорошая спортсменка.

– Это был чудесный день. И я уехала, завидуя вашему идеальному браку.

– Ха!

Наступила тишина, пока они, каждый по отдельности, размышляли над тем, как разрушилась эта иллюзия.

– А потом я столкнулась с тобой на Чаринг-Кросс, – продолжила Джин, – и ты настоял на том, чтобы проводить меня домой. С тобой было так весело; я хотела, чтобы дорога не кончалась, хотя мы едва разговаривали. Тогда-то для меня все и началось.

– Я помню. А я в тебя влюбился у тети Эди. Наверное, когда увидел, как ты сидишь на яблоне. Но я не мог ничего сказать.

– И не нужно было. Я тоже это почувствовала.

– Следующий день был такой серый и пустой. Я был как ребенок после Рождества – когда все волшебство закончилось.

Вспоминать о мучительном расставании из надежной гавани восторженного единения доставляло Джин чистую радость. Чувство безопасности и уверенности было для нее совершенно внове. Все ее отношения с Фрэнком сопровождал привкус страха – как оказалось, совершенно оправданного, – что ему с ней скучно; что она чем-то навлечет его гнев; что он бросит ее ради женщины моложе и красивее.

Говард вздохнул и потер глаза.

– У тебя грустный вид, – сказала она. – Или тревожный.

– Потому что мне почти нечего тебе предложить.

– Мне ничего и не нужно. Я просто знаю, что с тобой я счастлива, а без тебя несчастна. Вот и все.

– Ты придешь завтра?

– Как только съезжу в больницу. Мать скоро могут отправить домой, и тогда я снова буду в заточении.

– Значит, нам надо как можно лучше воспользоваться тем временем, что у нас есть.

Мысль о матери, одинокой и растерянной, заставила переполненное сердце Джин затрепетать от страха. Свободно встречаться с Говардом она может только благодаря отсутствию матери. Как это ни гнусно, она поневоле желает ей долгой болезни и медленного выздоровления. Джин попыталась представить себе будущее больше чем на два дня вперед и не смогла: никакой определенности, только туман.

29

Кривые зубья граблей с металлическим дребезжанием прочесывали мокрую траву и сгребали листья в медный холм. Джин, защищенная от осенней погоды резиновыми сапогами и курткой поверх самой старой уличной одежды, проводила субботу в саду перед домом, наверстывая дела, которые давно забросила.

Конские каштаны и канадские дубы в Нолл-парке за последнюю неделю сбросили остатки листьев. Огромные их горы намело на подъездную дорожку Суинни, и теперь они распластались по лужайке и подпирали дверь гаража. Пять раз Джин наполнила металлический бак и пять раз отнесла его на компостную кучу. Она уже убрала засохшую стручковую фасоль, разобрала ее бамбуковые подпорки, убрала их на зиму в сарай и перекопала землю. Ревень замульчировала, а лук прополола и подкормила золой.

В кухне на решетке остывал вишневый пирог. Потом она покроет его глазурью и возьмет с собой к Говарду, когда он вернется с работы. Джин уже больше недели почти не бывала дома, забегая на минутку забрать почту и взять смену одежды.

В первый же такой мимолетный визит ее подкараулила миссис Боуленд, якобы чтобы осведомиться о здоровье матери, а также выяснить, почему бутылки с молоком ночевали на пороге.

– А, я гостила у подруги, – нашлась Джин, кляня себя за промах.

– Вы не вернулись домой, и мы забеспокоились, все ли в порядке.

– Да, все в полном порядке, – сказала Джин, не желая подвергаться допросу. – Хотя мать еще не совсем оправилась.

Мать несколько дней находилась в состоянии, которое казалось Джин полным и необратимым умопомешательством: она совершенно не узнавала дочь, принимая ее то за палатную сестру, то за королеву Марию, то за карманника, пытающегося украсть у нее обручальное кольцо. Она потеряла всякое представление о времени и месте и не имела ни малейшего понятия, где она и как давно. Но загадочные обстоятельства нисколько ее не беспокоили, а галлюцинации – резвящиеся по всей палате барсуки – скорее забавляли, чем тревожили.

Джин такое развитие событий смущало, но она не могла не заметить, что потеря рассудка чрезвычайно улучшила как настроение, так и мироощущение матери. Сейчас она была неизмеримо жизнерадостней, чем в последнее время. В молитвах Джин о ее выздоровлении было что-то от мольбы святого Августина о целомудрии. Прошу тебя, Господи, пусть ей станет лучше, но не сразу.

Джин отнесла последний бак листьев на компост, подмела дорожку, убрала грабли с метлой в сарай – и как раз вовремя. Когда она шла через лужайку, вдалеке раздались раскаты грома и упали первые увесистые капли. Говард вернется с работы в полседьмого, к ужину есть печенка и бекон, а на потом – вишневый пирог. Они будут сидеть рядышком на кушетке, взявшись за руки, и слушать на граммофоне пластинки с джазом. А потом пойдут наверх, вдвоем заберутся в узкую кровать Говарда, не обращая внимания на вторую покинутую, и будут заниматься любовью, потому что никогда не знаешь, что поджидает тебя за поворотом и в какой момент все будет отнято раз и навсегда.

А сейчас у нее есть еще пара часов до того, как будет пора сесть на велосипед и ехать в больницу, она как раз успеет покрыть пирог глазурью и принять горячую ванну – среди дня в субботу! Она отмерила сахар, и тут в дверь позвонили. Опять миссис Боуленд, подумала она, и у нее упало сердце. Она покорно растянула рот в улыбке и открыла дверь.

На пороге стояла Маргарет, глаза красные, пальто странно вздулось, руки вцепились в воротник. В кудрях, как роса в паутине, запуталась тонкая пелена дождевых капель.

– Маргарет! Что ты тут делаешь? – воскликнула Джин, пытаясь разглядеть, где же Гретхен или какой-нибудь еще сопровождающий.

Она наконец заметила, что девочка вся вымокла и испачкалась, а бугор оказался пытающейся вырваться Джемаймой.

– Я сбежала, – объяснила Маргарет, громко шмыгая носом, и подняла крольчиху повыше, чтобы было удобнее держать. – Я не знала, куда еще пойти. Папа на работе.

Джин не видела Маргарет несколько недель и вновь поразилась ее сходству с Гретхен и кукольной красоте ее лица.

– Заходи скорее, – ответила она, лихорадочно пытаясь осмыслить новый поворот событий. – Ты сама добиралась?

– Да. С Джемаймой. Она сначала тихо сидела, но потом начала немножко вырываться. А потом пошел дождь.

– Как же ты умудрилась найти дорогу?

– Мама каждый день возит меня в школу, поэтому я умею ездить на поезде, и я помнила, что ты живешь недалеко от станции, с того раза, как я приходила делать вулканическую карамель. Адрес я знаю, я же посылала тебе открытку. И я спросила даму в газетном киоске на станции. Тебя она не знает, но знает Нолл.

За время разговора они не продвинулись дальше прихожей.

– Давай куда-нибудь посадим Джемайму, и ты расскажешь мне, почему убежала, – предложила Джин, гадая, что бы стала делать Маргарет, не окажись ее дома – а ведь так чуть было не случилось. От этой мысли ей стало дурно.

Они пошли на кухню, и пока Джемайма скакала по линолеуму, исследуя новые владения и гнушаясь сморщенной морковкой, которую Джин выдала ей из оскудевшей кладовки, Маргарет сняла мокрый плащ и с облегчением покрутила усталыми руками. Еще у нее была с собой сумка через плечо, и она стала выкладывать на стол ее содержимое, а именно бисерный кошелек, зубную щетку, блокнот и мешочек сухого кроличьего корма. Этот набор для побега растрогал Джин своей нелепостью.

Она налила стакан горячего молока, отрезала кусок пирога, а потом принесла самое целое кухонное полотенце и набросила ей на плечи.

– Так что у тебя стряслось? – в конце концов спросила она, пытаясь высушить полотенцем волосы девочки.

– Ненавижу Марту, – сказала Маргарет, и ее хорошенькое личико скривилось в хмурой гримасе.

– Ненависть – очень сильное слово, – сказала Джин, внутренне ликуя.

– Ну, она меня тоже ненавидит.

– Это вряд ли. Разве можно тебя ненавидеть?

– Она говорит, что у нее аллергия на мех, и даже на минуточку не разрешает приносить Джемайму в дом. И мне приходится с ней играть на заднем дворе. А там даже нет травы и холодно. Просто ужас.

– О боже…

– И я сплю на раскладной кровати в той комнате, где Марта рисует, а там ужасный беспорядок и пахнет краской. А если я за собой не уберу, она меня ругает.

– А ты сказала об этом маме?

– Она не понимает. Когда она дома, Марта вся такая миленькая. А как только мама уходит, она совсем не обращает на меня внимания.

Маргарет отхлебнула молока и утерла верхнюю губу рукавом.

– Один раз, когда мы были вдвоем, я ей сказала: “Ты меня не любишь, да?” И она сказала: “Я еще пока не решила. Я тебя не не люблю”.

Она так точно, почти жестоко изобразила низкий голос и интеллигентный выговор Марты, что стало жутковато.

– Ох, Маргарет, не знаю, что и сказать. Как тебе помочь?

Девочка отчаянно заморгала, пытаясь сдержать горячие слезы, которые уже щипали глаза.

– Я хочу, чтобы все просто вернулось, как было, – выпалила она. – С папой. Раньше было лучше.

Джин осторожно положила руку ей на плечи и, не встретив сопротивления, сжала всхлипывающую девочку в объятиях. Она чувствовала под шерстяной кофтой хрупкие, птичьи косточки ее спины.

– Не надо плакать, – сказала она умоляюще, зная, что не в ее силах принести настоящее утешение. – Все будет хорошо.

Но кто она такая, чтобы давать такие обещания? Она чувствовала их пустоту, хотя сама она как раз выиграла от того, что брак супругов Тилбери распался.

В конце концов Маргарет выплакала все слезы и согласилась промокнуть свое пылающее лицо прохладной салфеткой. От потока чувств и влаги окна в кухне запотели.

– Господи боже, – сказала Джин, – если так дальше пойдет, придется построить Джемайме плот.

Маргарет уже пришла в себя и смогла захихикать между всхлипами и шмыганьем.

– Ты кому-нибудь сказала, куда едешь?

– Нет. Я просто тихонечко ушла.

Джин представила себе, как Гретхен, обнаружив пропажу, лихорадочно прочесывает улицы. В какой-то момент надо будет позвонить ей и успокоить, но вообще-то поделом ей, пусть поймет, какую цену она платит за свое освобождение.

В результате она позвонила Говарду и предоставила этот другой, более сложный звонок ему. Маргарет была непреклонна: она хочет домой, на Бердетт-роуд. Решили, что Говард за ней заедет после работы; воскресенье и так его день. Обо всем остальном надо будет договариваться с Гретхен.

Маргарет больше всего волновалась за Джемайму.

– А где она сегодня будет спать? Клетку я не смогла с собой взять.

Говард пообещал принести домой из магазина крепкую картонную коробку; за вечер он соорудит крольчихе какое-нибудь временное безопасное жилье. Маргарет вертелась рядом и поминутно вставляла реплики, так что Джин не могла говорить открыто, и мучительные паузы в разговоре были полны невысказанных сожалений о планах, от которых пришлось отказаться.

Джин заметила, что Маргарет начинает дрожать в мокрой одежде, и предложила ей горячую ванну – ту самую, которую собиралась принять сама, но которая теперь ей не понадобится. Она наполнила ее немножко больше, чем на скупые три дюйма, которые обычно себе позволяла, и выудила из сушильного шкафа еще одно старенькое полотенце. Только в такие моменты, когда она видела свои пожитки глазами другого – пусть даже глазами расположенного к ней десятилетнего ребенка, – ей становилось стыдно за их обветшалость. Вокруг горла и носика крана корка известкового налета, а к сливному отверстию по эмали протянулся зеленый потек. Древний линолеум, хоть и чистый, весь в трещинах и буграх.

– Прости, у меня, наверное, не такая красивая ванна, как у вас дома, – сказала Джин.

Прожив там всю неделю, это она знала наверняка.

– Ничего страшного, – доброжелательно сказала Маргарет, стягивая свитер. – Получше, чем на Луна-стрит.

Джин оставила ее раздеваться и вернулась на кухню, где закрыла Джемайму с блюдцем резаной соломы из набора для побега. Она отмыла от молока кастрюльку, отрезала себе кусок пирога – остальное пусть заберет Говард, когда появится – и уселась за стол, бессмысленно уставившись на кроссворд в субботней газете и размышляя о последних событиях.

Если Маргарет переедет домой насовсем, ночевки у Говарда прекратятся еще до того, как мать выпишут из больницы, а потом ситуация еще усугубится. Как все запуталось.

Ее размышления прервал крик сверху. Джин взлетела по ступенькам, сердце встревоженно колотилось. Маргарет уже разделась и стояла посреди окутанной паром ванной в одних белых панталонах. Она изогнулась, пытаясь увидеть в зеркале спину. Прямо над резинкой виднелся розовый квадратик содранной кожи размером с почтовую марку.

– Я старалась ее не намочить, но она просто отвалилась, – сказала она и протянула Джин полотенце с пятнышком студенистой омертвевшей кожи – бренные останки пересаженной и отторгнутой кожи Гретхен.

Не выливайте скисшее молоко

Если помыть скисшим молоком линолеум или другое покрытие, все будет блестеть ярче, чем от воды. Скисшее молоко послужит хорошим отбеливателем для тканей, потерявших белизну. Намочите изделия водой, отожмите, положите в тазик и залейте скисшим молоком. Оставьте на 48 часов. Тщательно прополощите – и изделия станут белоснежными.

30

В камин подбросили угля, и он светился оранжевым вулканическим светом; не менее жаркой была и дискуссия в комнате. Доктор Ллойд-Джонс восседал за своим внушительным письменным столом. На противоположной стороне комнаты – и спора – находились его коллега доктор Бамбер и Хилари Эндикотт, чья статья, процитированная в “Эхе”, и стала толчком для письма Гретхен Тилбери. Джин помалкивала, прислушивалась и делала заметки.

– Я считаю, мы, по крайней мере, можем сказать, что с помощью серологических проб утверждение Матери А. опровергнуть не удалось. Справедливо?

Доктор Ллойд-Джонс упорно употреблял условное наименование, хотя всем присутствующим было прекрасно известно, о ком идет речь.

– Нет, конечно же, нет. Вы спросили, какой критерий убедит меня, что партеногенез действительно имел место, и я сказала вам – только успешная пересадка кожи от ребенка к матери. Пересадка не была успешной, и, следовательно, утверждение матери опровергнуто. Тут все просто.

Это высказалась Хилари Эндикотт. В твидовом костюме и коричневых брогах она выглядела грозно. Казалось, ей больше подошли бы шотландские тетеревиные болота, чем лаборатория, и, как выяснилось, она и вправду утром прибыла из своего псевдоготического особняка в Суррее. Хотя Джин была и выше, и старше, в ее присутствии она чувствовала себя карликом.

– По-моему, неудачная пересадка кожи – не такой бесспорный результат, как вы считаете, – сказал доктор Ллойд-Джонс. – Весьма жаль, например, что мы не произвели аутотрансплантацию для контроля.

– Весьма, весьма жаль, – не без ехидства отозвалась доктор Эндикотт.

– Другая же возможность, – продолжал доктор Ллойд-Джонс, пропуская шпильку мимо ушей, – состоит в том, что один из антигенов, послуживших причиной несовместимости, возможно, рецессивный и присутствует только у дочери.

– В эксперименте с пересадкой кожи не было никакой неоднозначности. Он провалился в обоих направлениях.

– Но данные анализов крови и сыворотки не противоречат партеногенезу.

– Как и другим возможностям, – вставил доктор Бамбер. Пока это был его единственный вклад в дискуссию.

– Каким, например? – спросила Джин.

Сообщать Гретхен о результатах будет она, и нужно как можно лучше разобраться во всех деталях. Она наивно предполагала, что анализы предоставят неопровержимые доказательства, что наука не оставит места ни для какой двусмысленности, но, кажется, даже трое самых вовлеченных в процесс ученых не смогли между собой договориться.

– Ну, близкородственное спаривание, к примеру.

– В смысле инцест? – возмутилась Джин, оскорбленная как самой идеей, так и терминологией. – Не было ни малейшего намека…

– Я ничего дурного не имел в виду, – ответил он и примирительно поднял руки. – Их личные обстоятельства мне неизвестны. Я говорю как ученый.

– Такую возможность необходимо было бы исключить, будь у матери и дочери даже очень редкая группа крови, – добавила доктор Эндикотт. – Но это не так, что повышает вероятность кровосмешения.

– Но вы же не станете спорить, – лицо доктора Ллойда-Джонса было красным, от жары на нем расцвели лопнувшие сосуды щек и носа, – что когда мать представляет себя как пример непорочного зачатия, еще ничего не зная о том, что анализы крови это подтвердят, доверие к ее заявлению значительно возрастает?

– Это, безусловно, впечатляет, но ничего не доказывает, – сказал доктор Бамбер. – Было бы полезно знать, например, сколько таких – если они были – случаев в полностью изолированных женских сообществах – допустим, в тюрьмах или психиатрических лечебницах – было зафиксировано. Насколько нам известно – ни одного.

– Если бы у нас были точные данные о том, в скольких поколениях женщин не встретилось ни одного случая партеногенеза, это дало бы нам некоторую основу для оценки вероятности, – добавила доктор Эндикотт.

– Все это чрезвычайно увлекательно, – вмешалась Джин и в отчаянии провела рукой по волосам. – Но что же будет с миссис Тилбери? У меня такое ощущение, что мы морочили ей голову всеми этими анализами, а теперь даже вы, так называемые эксперты, не можете, посмотрев на их результаты, прийти к единому мнению. Что мне ей сказать?

– Ваше разочарование мне понятно, – сказала доктор Эндикотт. – Вам бы понравился более резонансный результат. Но, возможно, если объяснить ей, что медицинские результаты не подтверждают ее заявление о партеногенезе, она будет готова изменить показания.

– Никогда, – сказала Джин. – Это слишком много для нее значит.

Она подумала о Марте – архискептике: интересно, как она отреагирует на новости? Трудно себе представить, что она встанет на сторону слепой веры. Но еще трудней – что Гретхен признается в совершении колоссального мошенничества. Доверие Джин к Гретхен было безнадежно подорвано, а сама она скомпрометирована связью с Говардом – на этом фоне Джин уже хотелось, чтобы статья не увидела света. Публикация может вызвать нежелательную огласку и породить грандиозный скандал.

Она представила себе, какой позор ее ожидает, и почувствовала, как кровь прилила к щекам. То, что трое ученых не смогли между собой договориться, может оказаться ей на руку. Результат, не позволяющий сделать окончательных выводов, – едва ли та бомба, на которую надеялся Рой Дрейк. Может быть, если грамотно разыграть эту карту, он согласится отложить публикацию на неопределенный срок.

31

Джин решила, что будет честно все вкратце изложить Рою Дрейку до начала редколлегии. И без свидетелей будет проще пережить его разочарование и возможное недовольство.

– Получилось хуже некуда, – сказала она. – Мы не ближе к истине, чем были в самом начале. История совершенно тупиковая.

Она смотрела, как он бросает три куска сахара в чай и размешивает дужкой очков.

– И тебе не удалось опровергнуть ее утверждение никакими другими способами?

– Пожалуй, нет.

– Звучит как-то не очень уверенно. Ты же вроде говорила, что она искренняя и не притворяется.

– Говорила, – с запинкой сказала Джин, зная, что она и сама не вполне честная и искренняя. – Я позволила себе отвлечься на… домашние проблемы и перестала копать и задавать вопросы. Хреновая я журналистка.

Рой поднял руку – может быть, слабо возражая, – но вслух возражать не стал.

– Было бы любопытно увидеть, как она отреагировала на то, что пересадка кожи не удалась.

– К сожалению, меня при этом не было. Доктор Ллойд-Джонс сказал, что она умоляла его повторить эксперимент. Но он был на это не готов. Он, кажется, не придает пересадке кожи такого значения, как другие двое.

– Но все равно это интересная история. – Он взглянул на часы; редколлегия начиналась через пять минут. – Да, научных доказательств у нас нет. Но и найти брешь в ее показаниях мы не смогли. Значит, можем подать это как неразгаданную загадку – “Загадочный случай с Гретхен Как-ее-там” – и при этом не сообщать ничего, что не соответствует действительности. Вот факты – а дальше пусть читатель решает.

Джин содрогнулась. Пусть читатель решает? С тем же успехом можно бросить ее на съедение волкам.

– Их брак распался. Меня беспокоит, как публичность скажется на ребенке – если об этом пронюхает крупная газета.

– Их супружеские проблемы не очень нас касаются, – сказал Рой. – Это она обратилась к нам, а не наоборот. А развод – уже совсем не такое скандальное событие, как когда-то. Мы вложили в эту историю много времени, она необычная и представляет законный интерес для наших читателей. А если ее подхватит какое-нибудь национальное издание – тем лучше. Мы же всегда на это и надеялись, правда?

– Но без научных доказательств…

– А разве один из докторов не остался при своем мнении?

– Доктор Ллойд-Джонс. Он сказал… – Джин открыла свой блокнот и пролистала несколько страниц скорописи до предложения, подчеркнутого три раза, – что утверждение опровергнуть не удалось.

– Великолепно. Мы можем это использовать. Может статься, публикация вытащит на свет божий еще каких-нибудь экспертов или даже свидетелей.

– Мне все равно не по себе.

Рой покачал головой.

– Переживешь. Можем напечатать это в первую неделю декабря. Хороший материал к Рождеству. Отправь юного Тони сделать пару снимков матери и дочери.

– Ладно, – сказала побежденная Джин. – Я свяжусь с Гретхен. Я все откладывала этот разговор, думала, что, может, мы вообще высосали из пальца эту историю.

Она вспомнила, почему еще избегала встречи с Гретхен, и покраснела.

– Молодцом. Еще что-нибудь?

– Нет, это все. Спасибо.

Она поднялась, чувствуя, что ее переиграли, и все из-за ее собственной нечестности и уклончивости.

– Хотел сказал, что ты в последнее время хорошо выглядишь. Более… бодрая? Посвежевшая?

У Джин вытянулось лицо.

– Посвежевшая?

– Нет, неподходящее слово. Спокойная. Здоровая. Цветущая.

А сейчас он перестарался, подумала Джин, чтобы сгладить “посвежевшую”, удел стареющих одиноких женщин, с незапамятных времен нелюбимых и, тем не менее, все еще трепыхающихся.

– У тебя изменилась прическа.

– А, я просто в кои-то веки воспользовалась феном.

– В общем, тебе идет.

– Может быть, я немного успокоилась, потому что матери получше.

– Это очень хорошая новость, – сказал Рой Дрейк, который регулярно и искренне интересовался ее здоровьем и даже послал ей корзину экзотических фруктов не по сезону из “Хэрродс”; но мать слишком плохо себя чувствовала и эту роскошь по достоинству оценить не смогла.

За прошлую неделю произошли некоторые улучшения. Прописанный от инфекции мочеполового тракта пенициллин, кажется, заодно очистил и омраченный разум. Мать впервые узнала и поприветствовала Джин. Разговор шел по рациональному и предсказуемому руслу. Галлюцинации последних недель позабылись. Как ни радовалась Джин такому развитию событий, она немного жалела, что материнские провалы в памяти не были избирательными. Из памяти стерлись не только карманники, королева Мария и барсуки, но и самоотверженные бдения у ее постели после дня работы, драгоценные часы, которые она могла бы провести с Говардом. Скоро, возможно, через считаные дни мать вернется домой, и для Джин закончится короткий глоток свободы, а любую отлучку придется выторговывать и планировать заранее.

Ситуация еще сильнее осложнялась тем, что изменился распорядок жизни Маргарет, и теперь в рабочие дни она жила с Говардом на Бердетт-роуд, а выходные проводила с матерью на Луна-стрит. Это решение приняли все стороны, сочтя его наиболее практичным и способствующим благополучию Маргарет. Она снова могла ходить в школу и из школы вместе с Лиззи, как и было до перемещения в Челси, и оставаться у Лиззи, пока Говард не вернется с Бедфорд-стрит.

Один раз Джин приехала на ужин к отцу и дочери в роли добровольной тетушки, но ей было очень не по себе от того, что она заняла за столом место Гретхен, и она больше так не делала. С Говардом она не могла обменяться даже взглядом, чтобы не выдать их обоих, и потом в тоскливом одиночестве отправилась в свой пустой дом.

Пока все обстояло таким образом, они с Говардом могли быть вместе только с вечера субботы до воскресного утра. Стоило им поздороваться— прильнув друг к другу в прихожей, как только закрывалась входная дверь, – и время, которое всю неделю еле плелось, начинало торопливо подталкивать их к очередному прощанию. Они никуда не ходили, они с восторгом погружались в домашнюю повседневность, не разлучаясь ни на минуту: принимали вместе ванну, готовили еду бок о бок у плиты, перестилали постель, курили последнюю за день сигарету в саду, глядя в ночное небо.

– Стоп, не двигайся, – как-то раз сказал Говард, когда они полусидели-полулежали на кушетке, голова Джин у него на коленях. – Послушай.

Пластинка закончилась, и услышать можно было только царапанье иглы по винилу.

– Что? – спросила Джин.

– Это счастье. Разве ты не слышишь?

Она не глядя нащупала его руку.

– Слышу, – сказала она шепотом, потому что счастье робко, и его легко спугнуть.

Он больше не говорил о Гретхен, ни с грустью, что было бы ужасно, ни с горечью, что было бы еще хуже. Конечно, это не означало, что он никогда о ней не думает. Десять лет брака так просто не сотрешь. Но он был не из тех мужчин, которые получают удовольствие, подогревая в женщине неуверенность.

Вслух он сожалел лишь о том, что не встретил Джин раньше и поэтому не мог любить ее дольше. В такие минуты и в послевкусии любовных утех, когда она ощущала полную победу над Гретхен, ей казалось, что, может быть, и ничего, если он до сих пор чуть-чуть любит жену. В своем торжестве она могла позволить себе великодушие.

32

“Усадьба”, ставшая домом для Китти Бентин с тех пор, как в 1947 году лечебница Святой Цецилии закрылась, была большим и довольно величественным зданием посреди лесистого участка размером в акр, расположенного в стороне от дороги между Кестоном и Локсботтомом. Джин почти десять лет проезжала на велосипеде по дороге на работу и обратно, мимо высокой ограды и подъездной дорожки, даже не взглянув на них. Могла ли подумать Бренда ван Линген, давая этот адрес в своем так задержавшемся ответе из Африки, насколько же близко это было к “краям” Джин. Сейчас, катя велосипед по гравийной дорожке между промокших лавров, она не без страха и волнения думала о том, как окажется лицом к лицу с последним членом четверки.

Она приехала точно в срок, как ей велела сестра и основная сиделка Китти, Элси, с которой они по телефону договорились о встрече. Джин дали понять, что Китти с нетерпением ожидает новых посетителей и расстроится, если ожидание затянется.

– А она может разговаривать, ей не трудно? – спросила Джин, чувствуя себя очень неловко от собственной неосведомленности.

Она видела фотографии “железных легких” в газетах, и ей казалось, что жить с ними – сплошное мучение, хуже смерти.

– Разговаривать? Боже, да еще как, – рассмеялась Элси.

– Можно принести что-нибудь в подарок? Цветы или еще что-нибудь?

– Цветы лучше не надо. От пыльцы у нее течет из носа, а когда не можешь его сам вытереть, радости мало.

В итоге Джин остановилась на банке крема для рук, вызволенной из ее ящика с сокровищами. Элси выбор одобрила. Китти была парализована от груди и ниже, но гордилась своими руками, и когда у нее случался редкий отпуск от “железных легких”, подпиливала ногти и покрывала их ярко-красным лаком. Ровно в четыре Джин позвонила в дверь, и ее встретила Элси. Она была ее лет, пухлая, с пушистыми светлыми волосами, в пушистых розовых тапочках, а у ее ног – или почти под ними – возбужденно лаял и описывал вокруг них плотные круги пушистый белый пудель. Помимо всеобщей пушистости внимание Джин привлекло большое распятие на противоположной стене – на деревянном кресте раскрашенный гипсовый Иисус с нарумяненными щеками и багрово-красными ранами. На стенах были изображения Христа и в лучшие времена: вот он в окружении пухлых голубоглазых детишек, а вот – ослепляет белизной своих одеяний согнувшегося Петра, Иакова и Иоанна.

– Спасибо, что пришли, – сказала Элси, помогая Джин снять мокрый плащ и капюшон, которые она повесила на диковинные резные рога у двери. – Китти поспала и очень бодрая.

Она провела Джин в просторное ярко освещенное помещение, где лежала “бодрая” Китти, заключенная по самую голову в “железное легкое” – чудовищное металлическое приспособление, как будто гроб, сделанный из старого автомобиля “моррис майнор”. Дрожь пробирала при виде ближнего, таким образом погребенного, и Джин понадобилось все ее самообладание, чтобы это скрыть. Сама же Китти казалась безмятежной, даже жизнерадостной.

У изголовья кто-то поставил стул на удобном для беседы расстоянии, а закрепленное сверху под углом зеркало, с которого свисали четки, позволяло видеть часть комнаты.

– Ну вот. А вот и твоя посетительница, – сказала Элси и удалилась, аккуратно переставляя ноги, чтобы не наступить на описывающего круги пуделя.

– Здравствуйте, – сказала Китти, повернула голову и приветливо улыбнулась.

Ее шея была охвачена резиновой манжетой, глаза казались очень большими за толстыми стеклами очков в черепаховой оправе; волосы завиты и уложены по последней моде, на щеках румяна.

– Я так рада наконец-то с вами встретиться, – сказала Джин, пытаясь не обращать внимания на механический свист и вздохи воздушного насоса. – Другие девочки из Святой Цецилии о вас очень тепло отзывались. И все это время вы были у меня в некотором роде прямо под носом.

– Я рада это слышать. У меня такие хорошие воспоминания о Святой Цецилии.

– Правда? – сказала Джин, ошеломленная такой силой духа. – Все остальные ничего подобного не говорили, а ведь по сравнению с вами им не на что жаловаться.

– Мы все были более или менее обездвижены, но, наверное, я единственная не мучилась от боли, потому что была парализована, – объяснила Китти. – Так что в каком-то смысле мне было легче.

– А Гретхен вы помните?

– Она была славная девочка. Лучше всех в этой компании. Я не очень хорошо ее знала, потому что она лежала в дальнем конце палаты у окна, а я – в противоположном конце, ближе всех к двери. Но все ее любили, потому что она такая хорошенькая и ласковая. Ее закадычной подружкой была Марта. Между их кроватями было слишком большое расстояние, и они не могли держаться за руки, поэтому держались за два конца свернутого полотенца. Правда мило?

– Наверное, – ответила Джин. Эта неожиданная картина с нежной и чувствительной Мартой застала ее врасплох.

– Иногда монашки сажали Гретхен в инвалидное кресло и предлагали вывезти погулять, но она всегда говорила: “Не надо, просто отвезите меня на тот конец, я поболтаю с Китти”. Я ей этого не забыла.

– А к вам когда-нибудь приходили посетители-мужчины?

– Нет, мы не видели никаких мужчин, – слегка брезгливо ответила Китти. – Если не считать моего ангела. Ангелы же всегда мужского пола, да?

– Что вы имеете в виду? – спросила Джин, с некоторым содроганием вспомнив религиозные картины в прихожей. А слово “ангел”, как всегда, вызвало мысли о Маргарет.

– Один раз ночью мне было явление.

– В смысле какое-то видение?

– Нет, это было не видение. Элси это так называет, но она ошибается. Оно было именно телесное, потому что он до меня дотронулся.

Сердце Джин учащенно забилось.

– А вы помните, когда это было? Гретхен тогда была?

– Да, в то самое лето. В конце июля. Я точно знаю, потому что моя кузина ездила в Лурд и привезла мне оттуда бутылочку святой воды ко дню рождения, а он у меня пятнадцатого.

– Расскажите об этом видении, то есть явлении.

– По вечерам ко мне всегда приходила одна из монашек, чтобы со мной помолиться, – обычно сестра Мария Горетти.

– Только к вам, или другие девочки тоже в этом участвовали?

– Нет-нет, только ко мне. Остальные были неверующие.

– Простите. Я все время вас перебиваю.

Грудь сдавило от затаенного дыхания.

– И вот один раз я рассказала сестре о святой воде. Я не знала, ее надо пить или мазать, как йод. Или что с ней вообще делать. Но я наслушалась от своей кузины всяких удивительных историй про чудеса в Лурде. Сестра достала бутылочку из комода, где хранились все мои личные вещи, и я спросила, может ли она ее благословить.

Она сказала, что ей не позволено давать благословение, потому что у нее нет таких полномочий, но вода и так святая и она нарисует ею мне на лбу крест. А потом она надо мной помолилась святой Бернадетте, чтобы она подала мне знак о выздоровлении. Потом она положила мне на подушку четки, чтобы мне было их видно, и я заснула с надеждой, что утром исцелюсь.

Ночью я в какой-то момент проснулась, и четки соскользнули с подушки, и я повернула голову, а рядом стоял ангел.

– Как он выглядел?

– Было темно, и я была без очков, так что я почти ничего не видела, кроме очертания его ниспадающих волос.

– А крылья у него были?

– Я не разглядела.

– А почему вы решили, что это ангел?

– Потому что я почувствовала, как на меня снисходит невероятное ощущение покоя, как будто Бог послал его сказать мне, что все будет хорошо, прямо как мы молились.

– И что было дальше?

– Он подобрал с пола четки и положил их мне на подушку, и его пальцы коснулись моей щеки. Так я и поняла, что это по-настоящему, а не видение.

Наконец-то, подумала Джин. Теперь она ее вспомнила, эту смутную неоформленную мысль, которая не желала попадать в фокус во время материнского бреда. Она сказала, что в палате был мужчина и он к ней приставал. Но этого не было; это была галлюцинация. Наверняка бывает и галлюцинация наоборот, если не обошлось без лекарств.

– А вы не испугались? Я бы до смерти перепугалась, – сказала она. Мужская рука у нее на лице, в темноте…

– Ничуть. Мне было очень спокойно.

– Он что-нибудь сказал?

– Нет. Только дотронулся до моей щеки – у него была нежная кожа, как у ребенка.

– А потом что? Он исчез, или улетел, или просто выскользнул за дверь?

Китти, кажется, оскорбилась.

– Он как будто проскользнул у меня за спиной, и мне его больше не было видно.

– А на следующий день вы кому-нибудь об этом рассказали? Девочкам или сестре?

– Девочкам я ничего говорить не стала – они бы решили, что я все выдумываю. Марта, хоть и дочь священника, очень презрительно относилась к религии. Но сестре Марии Горетти я рассказала, а она сказала: это знак, что святая Бернадетта услышала наши молитвы.

И Китти из своей железной клетки одарила Джин сияющей улыбкой.

– А больше вы про это никому не говорили?

– Элси, конечно, но она думает, что это была просто галлюцинация. А это не так. Я была в полном сознании, вот как сейчас. Вижу, вы тоже мне не верите.

– В последнее время меня призывают верить в гораздо более странные вещи, – уклончиво ответила Джин. Если Китти находит утешение в своих иллюзиях, ни к чему их разрушать. – А вам стало лучше после этого… явления?

– Да, стало, – твердо сказала Китти. – Стало. С этого дня я уже больше не чувствовала, что Господь меня покинул, и это придало мне сил принять болезнь и как можно лучше проживать жизнь.

На глаза Джин навернулись слезы восхищения. Рядом с мужеством и стоицизмом Китти ее собственные переживания показались роскошью.

– Знаете, я сейчас изучаю теологию, – продолжила Китти. – С помощью Элси. Она читает мне книги, и я диктую ей свои рассуждения. Бог меня хранит.

После пугающего свиста железного легкого тишина снаружи была как никогда раньше драгоценна. Джин катила велосипед по слякотному гравию дорожки и размышляла об этом тайном ангеле с нежными руками у постели больной. Свидетельство Китти придало ее расследованию новое направление, и Джин почувствовала, что только вернувшись в лечебницу Святой Цецилии и оказавшись в комнате, где все это произошло, она по-настоящему поймет, что же случилось с Гретхен летом 1946 года.

Сестринское дело. Если внезапно возникла такая необходимость, вдоль кровати пациента можно разместить гладильную доску. Получится очень удобный легкий столик как раз нужной для напитков и тарелок высоты.

33

Задняя дверь “скорой” открылась, и миссис Суинни совершила медленный и величественный выход на тротуар, подпираемая с одной стороны Джин, а с другой – тростью. Некоторое время она стояла и оглядывалась, словно рассчитывая увидеть группу встречающих, а потом позволила повести себя по дорожке к дому. За несколько недель вне дома она похудела, мышцы одрябли. Все же оставшиеся силы, казалось, ушли в пальцы правой руки, которыми она вцепилась в руку Джин.

Дорожка и крыльцо были очищены от мокрых листьев и прочих опасностей, а в доме вроде прибрано и уютно. Джин сообщили, что мать выписывают, только накануне, и она как могла попыталась привести в порядок запущенное в последнее время хозяйство.

Чтобы отметить возвращение матери, она приготовила рыбную запеканку с картофелем из огорода Говарда и королевский пудинг, безоглядно потратив на него полбанки малинового джема миссис Мэлсом. Она размышляла, не поставить ли кушетку в задней комнате с видом на сад, чтобы матери не пришлось ходить по лестнице, но комната была холодная, с нечищеным дымоходом и камином, которым никогда не пользовались, так что она передумала.

Они постояли в прихожей, мать запыхалась, преодолев путь от обочины до дома.

– Снова домой, снова домой, джигетти-джиг, – задыхаясь, пропела она и замолчала, заметив в гостиной новый голубой ковер, едва видный через открытую дверь.

– А это что такое?

Она осторожно подошла к нему, будто набираясь смелости окунуть палец ноги в его ледяную глубину.

– Я купила. По-моему, он очень симпатичный.

– А чем тебе старый не угодил?

– Не считая того, что он был прожженный и вытерся? Да ничем.

Едва заметным кивком мать обозначила, что сарказм понят, но не понравился.

– Он очень яркий.

– Просто все остальное такое старое и унылое.

Мать вздохнула.

– Отринь старое, прими новое… Я вижу, ты и мебель передвинула. Я тут заблужусь.

– Я старалась к твоему приезду привести дом в порядок, – сказала Джин, от возмущения почти веря, что именно это послужило главным стимулом к переменам.

– Вряд ли я буду проводить много времени внизу, – последовал ответ. – После падения я все еще чувствую себя очень неуверенно. Наверное, что-то сместилось.

Джин сделала глубокий вдох и обратилась к запасам терпения, которые в эти последние недели не расходовались.

– Конечно, делай как тебе удобнее. Но лучше тебе быть на ногах.

А вдруг среди прочего сместилась память о резких словах, сказанных ими в последний раз, когда они были в этом доме вместе. Она надеялась, что это не так, потому что рано или поздно опять придется заговорить о Говарде, ведь невозможно под бдительным оком матери сохранять отношения в тайне. И еще сложнее вообразить, что у нее будет достаточно свободы, чтобы с ним видеться, не говоря уж о том, чтобы провести с ним ночь, теперь, когда мать окончательно уверилась в том, что она инвалид. Реакция на новый голубой ковер не оставляла сомнений: любые перемены вызовут протест.

После изнурительного восхождения по лестнице, с передышкой на полпути, которая, казалось, никогда не закончится, мать наконец при помощи Джин улеглась в постель.

Джин попыталась изгнать из комнаты запах сырости посредством электрического обогревателя, которым пользовались только в исключительных случаях, потому что это было и опасно, и накладно. Из обтрепавшегося шнура торчали оголенные провода, а вилка дребезжала в розетке. От нагревательного элемента исходил мощный запах приплавившегося к нему горелого пуха, который потом пришлось маскировать, побрызгав “Ландышем” от “Ярдли”. Эта комбинация не возымела успокаивающего эффекта и вызвала у матери приступ чихания, после которого она совершенно ослабела и взмолилась о свежем воздухе.

В конце концов она устроилась с чашкой чая, журналами и прописанным ей болеутоляющим в пределах досягаемости, и только тогда, кажется, обратила внимание на Джин как на личность, которая существует отдельно от нее.

– Ну а ты-то чем все это время занималась? – осведомилась она.

Я проводила ночи со своим женатым любовником под носом у его соседей, забросив дом и оставив молоко киснуть на крыльце. Может быть, завтра, когда мать окончательно вернется в привычную жизнь, этот непростой разговор и состоится, но не сегодня.

– Я убрала стручковую фасоль и написала Дорри. И купила новые полотенца в ванную. Всё как обычно.

34

Надо было позвонить Гретхен, но Джин все медлила, объясняя себе, почему нужно отложить звонок и сначала сделать что-нибудь другое, не такое тягостное. Ведь пока они не встретились, не так трудно отмахиваться от связанных с Говардом угрызений совести, но лицом к лицу ей рано или поздно придется прибегнуть ко лжи или недосказанности – а ведь такое поведение она презирала.

И еще кое-что ее беспокоило. Со времени разговора с Китти Бентин Джин не отпускало мрачное чувство, что в стенах Святой Цецилии творилось что-то совсем не богоугодное. Она ни за что не выскажет Гретхен свои подозрения в отсутствие доказательств, но эти подозрения неизбежно встанут между ними, как злой дух, будут еще одним препятствием на пути к откровенности.

А получилось так, что Гретхен ей сама позвонила и спросила, могут ли они встретиться как можно скорее. Ее голос по телефону казался взволнованным, и иностранный акцент стал вдруг очень заметен.

– Если хотите, я могу приехать завтра, – предложила Джин.

Раз уж она взяла быка за рога, откладывать нет смысла. День был рабочий, но это тоже считалось работой, а как оставлять мать одну в нерабочие часы, она еще не успела придумать.

– Нет, это должна быть среда или пятница, когда Марта преподает. Квартира будет в нашем распоряжении.

Джин не стала спрашивать, почему отсутствие Марты – необходимое условие для их свидания, но испытала облегчение. Когда она узнала, как прохладно Марта приняла Маргарет, в ней зародилась определенная враждебность, и она не хотела бы ее закреплять еще одной непростой встречей.

– Можно попросить вас об одолжении? – сказала Гретхен, когда они условились о дне и времени и разговор исчерпал себя. – Скажите, если вам неудобно. У меня дома на кровати осталось пуховое лоскутное покрывало. Вы не могли бы его забрать и привезти мне? Оно розовое с зеленым.

– Да, я знаю, о чем вы говорите, – не подумав, ответила Джин.

– Я бы попросила Маргарет принести его в субботу, но оно слишком громоздкое.

– Конечно. Загляну сегодня после работы и заберу.

– Спасибо. Здесь в подвале бывает очень холодно.

Позже, вспомнив этот диалог, Джин пережила минуту настоящей паники. Неужели Гретхен могла не заметить ее неожиданно близкое знакомство с обстановкой спальни? Или ловушка была расставлена намеренно, а Джин в нее уверенно ступила? В вопросах двуличия она была новичком; если она хочет пережить предстоящую встречу и не выдать себя, ей придется быть начеку.

Недостающий кусок цветного стекла в парадной двери на Луна-стрит так и не заменили, и к нему добавился еще один свежий пролом, тоже закрытый фанерой. В общем коридоре стояли велосипед и коляска для близнецов и сушился открытый зонт. Бугры верхней одежды на вешалке почти закупорили проход. С трудом продвигаясь вперед, Джин решила не снимать пальто. Было похоже, что, если добавить еще одну вещь, слетит со стены вся конструкция. К тому же было ужасно холодно.

Гретхен ждала ее в дверях квартиры, одетая в шерстяные брюки, толстые носки, фуфайку и щетинистый сотканный вручную жилет-накидку, на вид как два коврика, сшитых в районе плеча. Некогда блестящие волосы были сальные, под глазами темные круги. Если это эмансипация, Гретхен она не к лицу.

Они неуклюже обнялись поверх стеганого покрывала, которое Джин несла, свернув и перевязав бечевкой. В теплых объятиях Гретхен вся неловкость была позабыта.

– Проходите, проходите, – пригласила она. – Я так рада вас видеть. Я приготовила шпицбубены. Помните их?

– Конечно, – рассмеялась Джин. – Это не так давно было.

– А кажется, что давно, – сказала Гретхен, погрустнев. Но взбодрилась, вновь обретя покрывало, которое аккуратно развязала, тут же смотав бечевку в опрятный клубок. – Спасибо, что принесли. Тут зверски холодно. Мы можем завернуться в него на кушетке.

Даже под присмотром Гретхен студия не очень изменилась. Здесь по-прежнему преобладали мольберт, холсты, альбомы для рисования, краски, тряпки, банки и разнообразные предметы, которые, возможно, окажутся на одном из полотен Марты. В углу рядом с кушеткой и журнальным столиком – в жилом пространстве – находился сверток пожитков Маргарет; границы ее территории, с возмущением подумала Джин.

– Вид у вас шикарный, – заметила Гретхен, когда Джин решилась снять пальто.

На ней было то самое темно-синее платье, надетое в качестве дружеского жеста, подходящая по цвету кофта, а на шее красный шелковый шарф. Джин не могла ответить Гретхен тем же, не погрешив против искренности, поэтому показала на жилет и спросила:

– Интересная вещь. Вы ее сами сшили?

– Нет-нет, это Марты. У нее когда-то был ткацкий станок, но потом его пришлось продать. Она в нем рисует, удобно – руки свободны. Он на вид ужасный, но теплый и хороший, поэтому я его одолжила. Я оставила дома столько своих вещей.

Перед словом “дом” была легчайшая заминка.

– Может быть, вам как-нибудь заехать и забрать их? Я уверена, что Говард не станет возражать. Они ему ни к чему.

– Ну… – Гретхен помотала головой. – Давайте выпьем чаю.

Она пошла в кухню, и поверх нарастающего визга чайника Джин слышала, как она чем-то гремит. Когда она вернулась с двумя массивными керамическими кружками и тарелкой шпицбубенов на подносе, Джин впервые обратила внимание на то, что двигается она как-то скованно и что ее запястья перемотаны такими же кожаными ремешками, как у Марты.

– Вы здоровы? – спросила она и вскочила помочь. – Вам, кажется, больно.

– У меня побаливают суставы, – призналась Гретхен, медленно вертя ладонями. – А почему – не знаю. Может быть, из-за холода. – Она показала на участок зеленых обоев под мрамор, который пузырился от влаги.

– Неужели нет никакого способа обогреться? Парафиновый обогреватель или еще что-нибудь…

– У нас есть электрический камин, но днем слишком дорого им пользоваться. Мы его включаем вечером на часок, но здесь столько щелей и сквозняков, что тепло вылетает прямо в окна.

Они сидели на кушетке, укутав ноги покрывалом и грея руки о чашки с чаем, и было почти уютно.

– Вам не хватает денег? Я уверена, что Говард этого не хотел бы.

– Он и так каждую неделю посылает мне почтовый перевод. Но Марта не любит принимать от него деньги. Она хочет сама меня содержать.

Джин огляделась. Похоже, до появления Гретхен Марта с трудом содержала себя саму.

– Она столько работает. Она и по вечерам начала работать, преподает рисование с натуры в церкви в Баттерси, но из-за этого ей еще труднее писать – устает и болят руки. Я бы хотела заняться шитьем, чтобы ей помочь, но здесь нет места для всех моих вещей.

– Может, вам удастся подыскать что-нибудь попросторнее?

– Не знаю. – Она передала Джин печенье. – Правда, вкусные? Я еще не разучилась готовить!

– Наверное, – сказала Джин, – нам следует поговорить про “Эхо” и про публикацию. Доктор Ллойд-Джонс сказал, что пересадка кожи вас расстроила. Неожиданный удар.

– Я этого не понимаю. Я не ученый. – Она пожала плечами. – Я сказала, что они могут сделать еще пересадку, пока оно не сработает, но они не стали. Единственное, что они доказали, – это что их проверка никуда не годится. А теперь Марта опять начала во мне сомневаться, да и вы, наверное, тоже.

– Гретхен, я бы очень хотела доказать вашу правоту. Или даже найти альтернативное объяснение. Но у меня не получилось ни того, ни другого, и я воспринимаю это как свой провал, а не ваш. Мы по-прежнему хотим написать об этой истории в каком-то виде. Как про неразрешенную загадку.

Джин почувствовала, как под лоскутным покрывалом ее руку сжала кожаная лангетка.

– Вы хороший друг.

– Так вот, когда у вас в следующий раз будет Маргарет, я пришлю фотографа. В эту субботу? Естественно, нам хотелось бы, чтобы вы были как можно более похожи, поэтому если вы можете одинаково причесаться и одеться…

– У нас нет ничего подходящего.

– Ничего особенного и не нужно; просто белая блузка, темная юбка, в таком духе. Жалко, что вы постриглись.

Гретхен поднесла руку к своей оголенной шее.

– Да, и с волосами было теплее. Я всегда могу так же подстричь Маргарет.

– Нет, не надо! – в ужасе закричала Джин. – У нее прекрасные кудри. – При мысли, что девочку могут так обезобразить, ей стало дурно. – И, Гретхен, я должна вас предупредить, что, как только ваше имя появится в “Эхе”, ничто не сможет помешать другим газетам ухватиться за эту историю. Вы можете столкнуться с некоторой нежелательной публичностью.

У Гретхен стал испуганный вид.

– Что вы имеете в виду?

– Ну, ваше теперешнее положение не совсем такое, каким было, когда мы все это затеяли.

– Но вы же не будете упоминать Марту или что-либо, с ней связанное?

– Нет, конечно же, нет. Но другие могут. – Увидев встревоженное лицо Гретхен, она смягчилась. – Не придавайте значения. Скорее всего, ничего такого и не случится.

Где-то в коридоре внезапно раздался грохот, Гретхен вздрогнула и расплескала чай на жилет. Мгновение спустя послышались проклятья, топот ног и хлопанье дверей.

– Наверняка очередная стычка Денниса с велосипедом, – сказала она, успокоившись. – Он приходит пьяный и обо все спотыкается. А потом жена вышвыривает его из дома – опять, – а потом через несколько дней пускает обратно.

Она невесело рассмеялась.

– Пока я сюда не попала, никогда бы не поверила, что люди могут жить такой беспорядочной жизнью.

– Это место совсем не для вас, да, Гретхен? – мягко сказала Джин.

Гретхен помотала головой, уставившись на свои колени. Когда она подняла глаза, они были полны слез.

– Джин, – сказала она, и ее лицо исказилось. – Я совершила ужасную ошибку.

– Что вы имеете в виду? – запинаясь, спросила Джин.

– Вы были правы. Вы с самого начала были правы. Я так не могу. Я не могу без Маргарет.

– Но здесь ей не место. Вы же видите, что ей это все абсолютно не годится.

– Знаю, но я так скучаю, когда ее нет. Выходные так быстро пролетают… Это даже не целые выходные – всего одна ночь!

Джин, которая точно знала, насколько ничтожным бывает этот временной отрезок, могла только бормотать что-то сочувственное. Ничего нельзя изменить; Маргарет сделала свой выбор. Пока она пыталась найти какой-нибудь не очень ранящий способ это выразить, всхлипывания Гретхен усилились.

– Джин, вы можете сделать для меня еще одну вещь? Я больше никогда вас ни о чем не попрошу, – взмолилась она хриплым булькающим голосом.

– Что?

– Пожалуйста, пожалуйста, поговорите с Говардом и попросите его взять меня обратно! Я знаю, он вас послушает. Я только хочу вернуть то, что у нас было.

На обоях под мрамор тень облака проплыла сквозь тень окна, и в холодной комнате стало еще холоднее.

– Я думала, что Марта у вас – любовь всей жизни. Что случилось?

– Все не так, как я думала. Совсем не так, как было в лечебнице.

Гретхен вытащила носовой платок из кармана брюк и стала тереть им уголки глаз.

– Ну конечно не так! – вскрикнула Джин. – Тогда вы были девочкой.

– Марта старается быть доброй. Она меня любит, я знаю, но ей очень больно, и от этого она вспыльчивая. И она ненавидит преподавать, но не может бросить, потому что иначе не будет денег. И она очень ревнует.

– К кому?

– Даже не к настоящим людям – по крайней мере не к знакомым. Мы никогда ни с кем не встречаемся! Если я читаю книжку, она ревнует меня к Карсон Макаллерс или Розамунд Леманн. Если я слушаю музыку, она ревнует меня к Шуберту.

– Вы говорите о ней как о безумной.

– Она сама это признает. Она говорит, что ревнует меня к перчаткам, которые я ношу. Но все это было бы неважно, если б только она немножко больше любила Маргарет.

– И Маргарет это чувствует.

– Да, разумеется. Я разрываюсь между ними. Но Марта не понимает, какая это боль, потому что она не мать.

– Но вы же должны были понимать, что Маргарет будет от этого несчастна. Я пыталась вам объяснить. – Она сдержалась и не сказала: “Слишком поздно. Он больше вас не хочет”.

– Я думала, любовь все преодолеет.

– Значит, вы дурочка.

Как и ты, напомнил ей этот суровый голос, Долг, с его узкими серыми юбками и добротными ботинками. Не она ли последние несколько недель надеялась и мечтала примерно о том же самом?

– Я не могу здесь оставаться. Я просто хочу домой.

Джин почувствовала в груди такую тяжесть, будто на нее сверху бросили что-то тяжелое. Кровь стучала в ушах.

– Легко сказать, что вы хотите вернуть то, что было. Но это как превратить торт обратно в тесто. Не все, что сделано, можно исправить.

– А можно сказать, что это как зашить порванную рубашку – может, она будет не совсем такая, как прежде, но все равно рубашка.

– Если испытывать чувства к мужчине против вашей природы, как это вообще может получиться, и для вас, и для него?

Джин приходилось аккуратно подбирать слова, чтобы не проговориться, что ей известно от Говарда о годах несчастливого воздержания.

– Я хочу быть ему хорошей женой. Ради Маргарет. Я буду делать все, что нужно. Разве вы мне не это говорили, когда в первый раз пришли сюда, чтобы убедить меня вернуться домой? Что Маргарет – это самое главное? Вы так и сказали.

– Да…

– Мы были в браке счастливее очень многих людей. И мы снова сможем. Я буду хорошей женой, как в самом начале. Если бы вы просто сказали ему, что я очень несчастна и прошу у него прощения. Я знаю, что он простил бы, если бы увидел, как мне жаль.

– Возможно. Но ему лучше услышать это от вас самой. Я не могу быть вашим посредником.

Неужели ей придется участвовать в заговоре против собственного сердца, такое могло придумать только какое-то извращенное божество.

– Я, конечно, скажу ему все это в глаза, если он позволит. Но я не могу просто появиться, он захлопнет дверь у меня перед носом. Если бы вы ему сказали, как отчаянно я жалею, что ушла от него, и как я без него несчастна, я уверена, что он согласился бы со мной встретиться. Он такой хороший человек.

Да, хороший, подумала Джин. Она могла вообразить сцену примирения почти без усилий. Другой вариант – Говард холодно отвергает искреннее слезное раскаяние жены – представить себе гораздо труднее. И на чаше весов, конечно, Маргарет, чье полное счастье будет отрадно наблюдать.

– Хорошо. – Даже ей самой собственный голос показался сдавленным. – Конечно, я ему скажу. Не могу обещать, что сегодня или завтра. На работе очень напряженно. И моя мать только что вернулась из больницы.

– Ох, мне очень жаль. Бедная ваша мать. – Достигнув своей цели, Гретхен была вполне готова отплатить ей сочувствием. – Я понимаю. Я знаю, что Говарда не всегда легко застать в магазине.

– Такой разговор я не могу вести с рабочего телефона. Мне придется выбрать удачный момент.

– Конечно. Я так вам благодарна. А когда у вас будут новости, звоните, пожалуйста, только в среду или пятницу.

– Когда Марта на работе?

– Да, пожалуйста.

За все это время Джин ни разу не вспомнила о Марте, еще одной жертве этого проклятого дела; ее чувства тоже будут попраны.

– Вы останетесь пообедать? – спросила Гретхен, когда часы в коридоре глухо пробили час. – У меня только ячменный суп.

Джин было ясно, что это простая вежливость; подозрение подтвердилось, когда Гретхен испытала явное облегчение от ее отказа. Возможно, количество супа строго нормировано, и любое уменьшение порции будет замечено. Отказаться не стоило труда – ячмень это слишком даже для Суинни.

– Мне пора возвращаться на работу. Надо начать обдумывать, как написать вашу историю.

Джин откинула пуховое покрывало, встала и почувствовала, как холодный воздух лижет ей ноги.

– Забавно, – сказала Гретхен. – Сейчас это кажется почти неважным. Я гонялась за доказательствами, а ведь единственные люди, чье мнение для меня по-настоящему важно – мама и Говард, – мне и так верили. – Она горестно рассмеялась.

– Забыла сказать – я на днях получила письмо от Бренды, – вспомнила Джин у дверей. – Из Южной Африки. Она шлет вам наилучшие пожелания.

Китти она побоялась упоминать, чтобы не сболтнуть лишнее.

Лицо Гретхен повеселело.

– Милая Бренда. Мы были к ней так жестоки. Совершенно без причины. – Она заметила свое отражение в потускневшем коридорном зеркале, вгляделась сквозь проплешины в амальгаме и моргнула. – Как я ужасно выгляжу. Несколько дней не было горячей воды, чтобы помыть голову. Придется прихорашиваться перед встречей с Говардом, а то он не поймет, что вообще во мне нашел.

35

Удивительный случай поставил ученых в тупик: женщина из Кента заявляет, что в 1947 году родила ребенка, будучи девственницей. Гретхен Тилбери двадцати девяти лет, родом из Швейцарии и проживающая в Сидкапе, находилась на стационарном лечении в лечебнице Святой Цецилии в Бродстерсе четыре месяца с июня по сентябрь 1946 года, и в этот период была зачата ее дочь Маргарет.

Все это время она была прикована к постели из-за острого ревматоидного артрита и находилась в палате с тремя другими девушками. За пациентами ухаживали монахини и медицинские сестры. Мы опросили некоторых из них, и все они подтверждают рассказ миссис Тилбери. В ноябре 1946-го восемнадцатилетняя Гретхен Эдель, как ее тогда звали, обратилась к врачу с жалобами на тошноту, утомляемость и ноющую грудь, считая, что заразилась каким-то вирусом. Она была потрясена, когда доктор сообщил ей, что она ждет ребенка.

– Я даже ни разу не поцеловала мужчину, – поведала она мне за чашкой чая с тортом в ее безупречной гостиной в пригороде. – Я думала, что вскоре они поймут, что ошиблись.

Но когда через несколько недель беременность стала заметной, пришлось признать, что никакой ошибки нет.

При поддержке матери, которая не усомнилась в словах своей дочери, Гретхен решилась оставить ребенка, а не отдавать на удочерение. 30 апреля родилась Маргарет – темноволосая, голубоглазая копия своей матери…

У Джин на столе зазвонил телефон, и она перестала печатать. По еле слышному вдоху она поняла, что это Говард, еще раньше, чем он заговорил.

– Привет, – прохрипела она, горло саднило от сигарет.

Пепельница перед ней была переполнена свидетельствами ее нервозности. Она откладывала этот разговор, но вводить его в заблуждение не будет.

– Ты можешь ненадолго сбежать? – спросил он. – У меня есть новости.

Он говорил таким спокойным голосом, что было непонятно, волноваться или нет.

– И у меня тоже, – сказала она как можно бодрее.

– Да? Хорошие или плохие?

– Ну, это как посмотреть.

– Я у входа.

– Хорошо. Иду.

– Я тебя люблю.

– Да.

Они пересекли железную дорогу, вошли в парк Уиллетс-Вуд и двинулись по тропинке между деревьями. Джин много лет сбегала сюда пообедать или отвлечься от рабочей суеты.

Через несколько минут им не было слышно ни машин, ни людей, только звук собственных шагов. День был холодный и прекрасный. Несколько листьев упорно цеплялись за голые ветки – обрывки красной ткани на фоне голубого неба. Мороз покрыл грязные борозды серебряной коркой; под ногами похрустывали заледеневшие лужи.

– Ну, рассказывай, – сказала Джин, переплетая его пальцы со своими и чувствуя ответное пожатие.

– Завтра я должен ехать к тете Эди, – сказал он. – Помочь ей с переездом. Ты поедешь со мной? Мы можем переночевать в одной из пустых комнат.

– Не могу. Мать вернулась из больницы и еще очень неуверенно себя чувствует. Я не могу ее оставить на всю ночь.

– Ох. Что ж, для твоей матери это хорошая новость. Но для нас печальная. Как я переживу без тебя выходные?

– Предполагаю, что с обычным стоицизмом. А куда собралась тетя Эди? Неужели переезжает к этому Уолли?

Она споткнулась о корень и почувствовала, как напряглась его рука, чтобы ее поддержать.

– Нет, она нашла в Медстоуне пансион для постоянного проживания. Там уже живут несколько таких, как она.

– А бывают такие, как она?

– Ну, знаешь – образованные дамы со скромными средствами.

– Боже. Ну и титул. А я думала, что она твердо намерена остаться в доме и погибнуть под звуки пальбы.

– Это, к счастью, оказалось преувеличением. Она побоялась провести еще одну зиму в этом доме. Его очень трудно протопить, и нет горячей воды.

– А что будет со всеми ее вещами?

– Что-то она возьмет с собой. Все остальное отправится на аукцион, в комиссионку, на свалку. Так вот, дом она хочет продать, а вырученные деньги отдать мне.

– Какая щедрость. Ты ее единственный племянник?

– Да, она сказала, что это все равно когда-нибудь будет моим, так что почему бы не сейчас. Чтобы мы с Гретхен пришли к какому-то финансовому соглашению.

Раздался громкий треск веток, сквозь деревья прорвалась собака и устремилась к ним. Это был крупный мускулистый сеттер, коричневый и блестящий, как каштан.

– Какой красавец, – сказал Говард, когда он подпрыгнул и положил передние лапы ему на грудь, оставив на твидовом пиджаке грязные отпечатки.

Он погладил его по голове и потрепал за уши, а потом мягко от него освободился. Пес резко развернулся и опять нырнул в лес.

Говард засмеялся и отряхнулся.

– Мне не нравится, что Гретхен живет в этой квартире. Я сам там не был, но если верить Маргарет, это какая-то конура.

– Уютным это место точно не назовешь.

– Ну вот, такая моя хорошая новость. Для всех хорошая. У Гретхен будет приличное жилье, и мне не придется уезжать с Бердетт-роуд.

– Какая тетя Эди предусмотрительная, – сказала Джин, избегая его взгляда.

Он уловил отсутствие тепла в ее голосе, повернулся к ней, положил руки ей на плечи и стал вглядываться в ее несчастное лицо.

– Что случилось? Я тебя чем-то расстроил?

– Ну что ты. – Джин попыталась засмеяться, но вышел какой-то всхлип, который пришлось срочно проглотить. – Ты не спросил, какие новости у меня.

– Боже мой, прости. – Он притянул ее к себе и крепко обнял; она чувствовала, как ее ухо прижимается к его уху. – Что-то с матерью?

– Нет, это ни при чем. – Она глубоко вдохнула. Деваться некуда. – В среду я виделась с Гретхен. Она хочет к тебе вернуться. Она поняла, что совершила ужасную ошибку.

Джин попробовала немного высвободиться, но Говард держал ее по-прежнему крепко.

– Она так сказала?

– Да, и еще кучу всего. Она была безутешна – умоляла убедить тебя взять ее обратно. Можешь себе представить, каково было мне.

– Ох, Джин, прости. Не знаю, что и сказать.

– Что тут скажешь. Довольно щекотливая ситуация, да? – Она изо всех сил старалась говорить бодрым голосом.

– А я думал, что Марта – любовь всей жизни. Что произошло?

– Как видно, все оказалось не таким безмятежным, как она воображала. И не стоило того, чтобы потерять Маргарет.

– А, так это Маргарет ей не хватает. А не семьи.

Теперь они расцепили объятья и опять зашагали, между их болтающимися руками было небольшое расстояние – дюймов шесть. Для Джин это была целая пропасть, но ей не хватало храбрости ее преодолеть. Пусть сам подойдет, если захочет.

– Она хочет, чтобы вы снова стали семьей, – сказала Джин. – Хочет быть “хорошей женой” – ее слова.

Отстаивать интересы Гретхен было физически больно, но Джин была полна решимости ничего не утаивать и не поворачивать в свою пользу.

– Но как это возможно? – вспыхнул Говард. – Мы оба знаем, что это против ее природы.

– Это пусть она сама объясняет. Вряд ли ты ждешь, что я…

– Похоже, мне придется с ней увидеться.

– Да.

– Черт… Как все запутано.

Он в отчаянии хлопал себя по карманам, пока Джин не пришла ему на помощь и не предложила сигарету. Он так лихорадочно затягивался, как будто предпочел бы курить, а не дышать. Джин чувствовала, что он страдает, оказавшись в ситуации, где он будет вынужден кого-то разочаровать.

До этого разговора она втайне надеялась, что он без колебаний отвергнет мольбы Гретхен и провозгласит Джин своей единственной любовью, но это были фантазии. Говард меньше всех был склонен к театральности. Он совершит правильный, трезвый и великодушный поступок. Но все равно, из-за того, что он даже не попытался ее утешить, дух ее ослабел.

Они шли молча, их мысли бежали рядом по разным дорожкам. Если он даст ей хоть какое-то утешение, за которое можно уцепиться, она справится, она это знала.

– Да, Гретхен сказала, что ей можно звонить только по средам и пятницам, когда Марта на работе, – вспомнила Джин.

– Боже правый! Не понимаю, почему я должен идти на все эти ухищрения ради того, чтобы просто поговорить с собственной женой!

Говард выкинул окурок в кусты, передумал и пошел его подбирать. Он не мог поступить неправильно даже в момент отчаяния.

– Смотря что ты решишь. Если ты намерен принять ее обратно и попробовать, не имеет особого значения, расстроишь ли ты Марту.

Он удивленно обернулся к ней.

– По-твоему, я должен это сделать?

– Какая разница, что по-моему, – ответила она, показав больше возмущения, чем собиралась. – Ко мне это не имеет никакого отношения!

– Но это и тебя касается. И мне важно твое мнение. Я не хочу никому причинить боль.

– Я не твоя совесть, – сказала она, повысив голос. – Ты хочешь, чтобы я дала тебе разрешение разбить мне сердце и вернуться к Гретхен? Не получишь. Или, может, ты хочешь, чтобы я умоляла тебя отшвырнуть их с Маргарет ради меня? Этого тоже не будет.

Она еще никогда с ним так гневно не разговаривала, да и ни с кем не разговаривала. Она даже запыхалась. Ее лицо горело.

– Ты совершенно права, – ответил он, ошарашенный этой вспышкой. – Прости меня, Джин. Я не хотел тебя расстроить.

Он притянул ее к себе и поцеловал в горячие щеки, а потом в губы.

Если бы я за него сражалась, я могла бы победить, подумала Джин. Я точно знаю. Но своим сапогом я наступила бы на Маргарет.

– Мне пора возвращаться на работу, – сказала она, высвобождаясь из его хватки. – Может, и к лучшему, что мы не увидимся в выходные.

– Не увидимся? – Говард был поражен.

– Ты едешь к тете Эди. А я не могу оставить мать на ночь.

– Точно. Черт…

– Мы вернемся к этому разговору, когда у тебя будет время подумать и когда ты поговоришь с Гретхен. Тогда дашь мне знать, что ты решил. Не волнуйся, я не устрою сцену.

Сейчас она на время вновь вернула себе самообладание, и слова ее звучали так, как, ей казалось, должны звучать слова разумной, рациональной женщины. Она рухнет, пообещала она себе, между семью и семью тридцатью, когда вернется с работы и сделает домашние дела.

36

В прошлый раз Джин приезжала в Бродстерс в разгар лета. Сегодня, мокрым ноябрьским днем, там царила атмосфера меланхолии и запустения, свойственная приморским курортам не в сезон. Мостовые были пустынны; киоски с мороженым заколочены; витрины магазинов во влажной дымке; море шиферно-серое.

Она не любила ездить на велосипеде под дождем, поэтому на этот раз оставила его дома и взяла на вокзале такси до Ансельм-Хаус, бывшей клиники Святой Цецилии. Был день основания школы, мальчиков уже отпустили, и в здании стояла тишина.

– В этот раз сможете побродить спокойно, – сказала Сьюзен Тревор, которая назначила дату встречи, рассчитывая именно на это. Директор был на панихиде по бывшему коллеге; несколько учителей играли в учительской в бридж; большинство ушло домой пораньше.

– Заходите, как закончите, и мы все выпьем по чашечке чаю.

Джин было ясно, что миссис Тревор из тех, кому есть что порассказать и кто наслаждается свежей аудиторией. Джин поблагодарила ее и пошла по небольшому холлу, мимо шкафов с наградами и деревянных досок, на которых золотом были выбиты имена бывших директоров школы, старост и капитанов крикетных команд.

Согласно начерченному Мартой плану, палата Гретхен и других девочек находилась на первом этаже, где сейчас раздевалка. Там по стенам стояли проволочные шкафчики, хранившие скомканную спортивную форму, одинокие бутсы для регби и испачканные травой щитки для крикета, и царил какой-то звериный дух нестираной одежды и немытых мальчиков.

Посередине комнаты были скамейки и крюки для одежды. Окна высокие, зарешеченные. Комната длинная и узкая, весьма щедрое пространство для четырех больничных коек, подумала Джин; в одном конце, ближе всего к двери, Китти; потом Бренда. Гретхен на противоположном конце, от нее на ширину полотенца – кровать Марты. Она закрыла глаза, и в тишине без напряжения представила себе тайное поедание мандаринов; перешептывание после отбоя; свистящее дыхание “железного легкого” и мягкую поступь монахинь и, возможно, еще какого-то тайного посетителя.

Дверной проем в дальнем конце комнаты у окна вел в душевую мальчиков. Там раньше находился туалет, которым прикованные к постели девочки никогда не пользовались. Высокие окна были и тут, закрытые изнутри, но без решеток. Не очень просто проникнуть внутрь, подумала Джин, но если окно беспечно оставили открытым, то кто-то ловкий вполне мог бы в него влезть.

Она почувствовала, как по телу пробежала дрожь, как будто ее окружали привидения, и, досадуя на себя, стряхнула ее. Она не верила в сверхъестественное, и к тому же девочки, чье присутствие она воображала, были определенно живые и теплые.

В кабинете Сьюзен Тревор разливала чай из коричневого фарфорового чайника в стеганом чехле. Его, видимо, заварили уже давно – он оказался цвета ирисок и не особенно горячий. Джин быстро его выпила, чувствуя, как танин обволакивает зубы, а Сьюзен изливала потоки нескромной болтовни об эксцентричности учителей, стесненных финансовых обстоятельствах школы, упадке стандартов дисциплины – непочтительны к старшим, огрызаются, ведут себя вызывающе, – перечисляя все те преступления, в которых зрелость обвиняет молодежь.

Жалко, что она не работала санитаркой в лечебнице Святой Цецилии, подумала Джин. Ничто не ускользнуло бы от ее жадного любопытства, и тайну раскрыли бы в два счета. Ее мысли все возвращались к этой длинной комнате со спящими девочками, пока она не услышала сказанное шепотом слово “рак”, которое всегда заставляло ее вздрагивать, и поняла, что Сьюзен задала ей вопрос.

– Я интересовалась, поддерживаете ли вы связь с Элис Хафьярд? – повторила та. – Я говорила, что она, по-видимому, очень неважно себя чувствует. Слышала от маминой подруги, у которой с ней общая уборщица.

– Нет, я не знала, – призналась Джин. – Я с ней всего один раз виделась, когда была тут летом. Собиралась сегодня ее снова навестить.

– Надеюсь, ее состояние позволит. Бедняжка Элис; ей и так невесело жилось – а теперь еще и это.

Джин припомнила, что в их первую встречу заметила в Элис какую-то стародевичью меланхолию, но она казалась вполне объяснимой и не вызвала интереса. Да и отвратительные куклы почти перебили это ощущение.

– Она не особенно о себе рассказывала, – сказала она.

Но это слабое оправдание; надо было самой спросить.

– Почему невесело?

– Ее сестра родила внебрачного ребенка, а потом, еще сравнительно молодой, умерла от перитонита. Ребенка пришлось растить Элис и ее матери.

Джин вспомнила фотографию на подоконнике, на которой, по словам Элис, была ее семья, и кивнула.

– Она показывала мне фотографию, где они все вместе. Я не поняла, что они сестры: Элис на вид гораздо старше.

– Кажется, у них почти двадцать лет разницы. Миссис Хафьярд была уже сильно в возрасте, когда ее родила. – Сьюзен понизила голос, хотя подслушивать было некому. – Может, поэтому девочка получилась со странностями. Не зря же говорят, что у старой курицы яйца порченые.

– Неужели? – Джин такой поговорки никогда не слышала, и она ей не очень понравилась.

– Да-да, – настаивала Сьюзен. – Это всем известно. Как бы то ни было… – Она налила себе вторую чашку чаю, цвета портера, прямо поверх оставшейся заварки. – Это было только начало. У ребенка сестры Элис, Вики, тоже было с головой не в порядке, и это еще мягко сказано. В итоге пришлось держать дома, под замком.

Джин скорчила гримасу.

– Почти как в готическом романе.

Внезапно что-то всплыло в ее памяти – В.: В опять ждет меня сегодня под дождем. Как верная собака, промокшая насквозь.

– А когда миссис Хафьярд умерла, больше никто не помогал. Элис пришлось ужасно тяжело.

– Есть какая-то ирония в том, что Элис всю жизнь ухаживала за чужими людьми, а этот бедный ребенок был заперт в доме. Почему нельзя было присматривать за ней в Святой Цецилии?

Сьюзан мгновение выглядела озадаченной, а потом рассмеялась.

– Вы это о Викторе? Мы называли его Вики просто в шутку, потому что у него были такие длинные волосы – как у девочки.

37

Некогда ухоженный сад на углу Уикфилд-драйв выглядел запущенным, и сердце Джин наполнилось дурными предчувствиями. Нестриженые розовые кусты перевешивались через ограду; лужайка с травой по щиколотку была погублена клевером и тысячелистником. Хвощ захватил клумбы и пробился сквозь трещины в плитке.

Я опоздала, подумала она с тоской, стоя на пороге и слушая, как пустой дом поглощает звуки дверного звонка. Она погремела почтовым ящиком, открыла крышку, чтобы заглянуть в неосвещенный коридор, и ее обдало кислым запахом лекарств.

В соседних домах по обе стороны тоже никто не ответил, но в доме напротив она добилась некоторого успеха. Когда она взялась за калитку, раздался лай, все громче и громче, и хруст – мощная собака ударилась в дверь изнутри и сбила несколько хлопьев штукатурки с внешней стены. Секунду спустя в окне появилась измученная женщина.

– Что вам нужно? – сказала она. Собака продолжала биться о деревянную обшивку.

Джин махнула на пустующий дом позади.

– Я ищу мисс Хафьярд.

Окно приоткрылось на дюйм.

– Она в больнице. Вы ее родственница?

– Нет, просто друг. Я несколько раз пыталась позвонить.

– Она покуда могла дома оставалась, но две недели назад ее забрали.

Она объяснила Джин, как пройти, закрыла окно и повернулась, чтобы рявкнуть на собаку. Отголоски перепалки доносились до Джин, пока она шла по улице.

Больница для неизлечимо больных находилась на вершине скалы, и это позволяло персоналу и посетителям, по крайней мере, взглянуть на темное морщинистое море. Пациенты, прикованные к своим кроватям на верхних этажах, могли видеть лишь перекатывающийся облачный пейзаж.

Элис Хафьярд, сильно уменьшенная версия женщины, с которой Джин познакомилась летом, лежала на металлической кровати, кожа казалась очень желтой на фоне белизны постельного белья. Ее конечности были почти лишены плоти, но живот под простынями вздулся куполом.

Рядом на столике на колесиках находились остатки обеда: зеленоватый суп и почти нетронутое бледное бланманже. Кто-то поставил на прикроватную тумбочку вазу с искусственными цветами – лохматыми раскрашенными георгинами.

Она лежала с закрытыми глазами, но открыла их, когда Джин подошла поближе. Ей понадобилась минута на то, чтобы сосредоточиться и растянуть пересохшие губы в улыбку узнавания.

– Я так и думала, что рано или поздно вы придете. – Она подняла хрупкую руку и помахала пальцами в сторону свободного стула.

Джин, хоть уже и привыкшую к больницам и к многоликости болезни, все равно потрясло, насколько хуже стала выглядеть Элис. Традиционные вопросы или слова ободрения – “как вы себя чувствуете?”, “выглядите хорошо” – абсолютно не годились.

– Мне очень жалко, что вы в таком состоянии, – только и смогла сказать она.

– Я рада, что вы здесь. Иначе пришлось бы писать длинное письмо, а я сомневаюсь, что у меня хватило бы сил. – Она говорила тихо и мягко, почти шепотом.

– Что я могу для вас сделать? – спросила Джин. Она взглянула на недоеденный обед. – Хотите, покормлю вас?

Элис покачала головой.

– Я всю жизнь проработала в больнице, а пациентка я в первый раз. В первый и последний.

– Какой у вас диагноз? – Джин знала, что на недомолвки и фальшивые утешения времени нет.

– Рак. Печени, а теперь и позвоночника.

– Вам очень больно?

Элис едва заметно кивнула.

– Я столько всего узнала об уходе за больными, оказавшись по другую сторону. Но уже не успею этим воспользоваться.

– Я уверена, что вы и без того отлично справлялись. Не так давно я получила письмо от Бренды ван Линден. Она шлет вам наилучшие пожелания. И Китти. Оказывается, она живет практически в двух шагах от меня.

– Китти? Надо же. Как она?

– Физически по-прежнему очень ограничена. Но ее пример воодушевляет. Изучает теологию с помощью сестры.

Элис с усилием улыбнулась.

– Выдающаяся девочка.

– Я тоже так подумала.

– Расскажите же мне про ребенка Гретхен. Что показали исследования?

– Ну как сказать. Единого мнения нет даже у докторов. Но неудача с пересадкой кожи, по-видимому, означает, что непорочного зачатия не было.

Элис жестом попросила воды; стакан стукнулся о зубы, когда Джин попыталась ей помочь.

– Как жаль, – сказала она. – Я надеялась на чудо.

– Да. Как и все мы, наверное.

– Простите, что я была не очень внимательна, когда вы ко мне приходили. Я недавно узнала свой диагноз и, боюсь, отвлеклась на собственные невзгоды.

– Это вполне понятно. Полагаю, вы знаете, почему я здесь.

– Догадываюсь. – Элис поморщилась от внезапного приступа боли.

– Вы уверены, что можете говорить? – сказала Джин, испытывая стыд от того, что она досаждает умирающей женщине, а еще больше страх, что ответ может быть отрицательным и ей придется уйти ни с чем.

– Не волнуйтесь.

Во взгляде, обращенном на Джин, светился все тот же острый ум.

– Я хотела спросить вас о Викторе.

– Как вы узнали? – Элис говорила шепотом.

– Вы упоминаете о нем в вашем дневнике, а ни у кого из пациентов или медсестер имя не начинается на В, и тут я задумалась.

– Не помню, чтобы я писала в дневнике о Викторе, – сказала Элис, качая головой. – Я думала, там только больничные дела.

– В тот период, когда Гретхен была пациенткой, о нем не было упоминаний, – сказала Джин. – Поэтому я сначала их и не увидела. А потом, когда мы встречались с Китти, она сказала, что в Святой Цецилии ей однажды ночью явился ангел. Естественно, у меня возникли серьезные подозрения. – Она поняла, что тоже говорит шепотом.

– Я не знала. Она никогда мне не говорила.

– Одна из монахинь ее поддержала, но не похоже, чтобы она тогда еще кому-то про это рассказывала. А сегодня утром Сьюзен Тревор сказала мне, что у вас есть племянник по имени Виктор и что-то про его длинные волосы, и я вспомнила ангела Китти.

Элис закрыла глаза, и одна слезинка задрожала у нее на ресницах.

– Это сын моей сестры. Она была сумасбродная – вечно попадала в неприятности. Она не сказала нам, кто отец ребенка, – может, и сама не знала. Но она не отдала его; ей было наплевать, что люди скажут. И как ни смешно, материнство, кажется, пошло ей на пользу. А потом у нее начался перитонит, и она умерла, когда малышу было четыре, и мы вырастили его сами – мы с моей матерью. Он был такой красивый мальчик – у меня есть фотография в сумочке, – все его любили. Но когда он достиг половой зрелости, он стал меняться – точно как моя сестра. Стал очень замкнутый и начал слышать голоса.

Услышав про голоса, Джин замерла, у нее перехватило дыхание.

– У него случались чудовищные приступы ярости. Это все голоса его мучили. Мы не смогли держать его в школе, там от него отказались. И мы стали присматривать за ним дома. Доктор давал ему какие-то таблетки, чтобы он был спокойнее, но он от них раздувался, как воздушный шар.

Джин медленно выдохнула.

– Он все время убегал и попадал в ужасные переделки. Являлся весь в порезах и синяках и понятия не имел, где был. Это был такой ужас. Вы представить себе не можете.

Теперь слезы текли свободнее, а речь стала менее внятной. Джин пришлось наклониться поближе, чтобы ничего не упустить.

– Нам пришлось запирать дверь, чтобы он не убегал. Не как в тюрьме, – добавила она, увидев выражение лица Джин. – Просто для его безопасности. Если он хотел куда-нибудь сходить, мать или я его провожали. Но был один день, когда я вышла, закончив смену, а он сидел снаружи на ограде. Видимо, выбрался из дома и пошел за мной. – Она вытянула из складок постельного белья скомканный носовой платок и приложила его к глазам.

– А как, по-вашему, может такое быть, что он… – Джин пыталась подыскать щадящую формулировку, – отец ребенка Гретхен?

– Когда вы пришли в первый раз и рассказали мне про Гретхен и ребенка, я была так потрясена, что мысль о Вики даже не пришла мне в голову. А если и пришла, то спряталась так глубоко, что я ее не разглядела. Но когда вот так заболеваешь и знаешь, что не выздоровеешь, чего только не выходит на поверхность.

– Могу себе представить, – сказала Джин.

– Но Гретхен никогда бы…

– Я не это имела в виду. Думаю, она была без сознания. Они с Мартой прятали снотворное, а потом принимали сразу помногу.

– Вы считаете, он это сделал насильно?

Голос Элис был почти не слышный, поглощенный слезами.

– У меня нет доказательств. Я спрашиваю, считаете ли вы, что такое возможно.

– Вы точно этого хотите? – спросила она.

– Что вы имеете в виду? – сказала Джин, испытывая уже знакомые дурные предчувствия.

– Сняв с меня этот груз, вы уже не сможете от него освободиться.

– Говорите, прошу вас.

Джин замолчала, когда подошла санитарка с тележкой и забрала поднос с едой. Элис любезно ее поблагодарила, внимательно наблюдая, как та двигается от кровати к кровати. Вновь оставшись наедине с Джин, Элис взглянула на нее глазами, полными отчаяния.

– Я бы хотела сказать “нет”. Но не могу.

Ее веснушчатая рука потянулась через одеяло и взяла руку Джин. Кожа была сухая и тонкая, как бумага, но ногти, впившиеся Джин в ладонь, были длинные и почти вызывающе здоровые.

– Однажды ночью я проснулась, и он был в комнате, стоял рядом с моей кроватью и смотрел на меня и, ну вы понимаете, обрабатывал себя. Я сделала вид, что сплю. Я не осмелилась протестовать; он был очень сильный.

Через несколько минут я услышала, что он ушел обратно к себе, и тогда я встала и придвинула тумбочку к двери и с тех пор всегда так спала.

– А где он сейчас?

– Умер шесть лет назад. Мне казалось, ему становится лучше. Я к тому времени вышла на пенсию, и когда он достаточно хорошо себя чувствовал, мы что-нибудь делали вместе. Он любил сидеть на станции и смотреть на поезда.

– А потом я один раз пришла домой, а его нет. Я потеряла бдительность, и он вытащил ключи у меня из сумочки и ушел. И его сбил поезд на переезде. Может быть, несчастный случай – мы не знаем. Ему был всего двадцать один год.

– Мне очень жаль. Какая печальная история.

– Я чувствовала себя ужасно виноватой, ведь я медсестра и так его подвела. Но это было и облегчение – и от этого я еще больше чувствовала себя виноватой. Тогда матери уже не было в живых, у него была только я. Я все думала, что же с ним будет, когда меня не станет. Восемь лет каждый день об этом волновалась.

– Не сомневаюсь, что вы сделали все возможное.

– Но только подумать, что он сделал с этой бедной девочкой – а ведь я за нее отвечала. А теперь еще и ребенок. Какое ужасное, ужасное злодеяние.

Джин сжала в ответ бесплотную руку Элис.

– Не надо себя мучить тем, что произошло или не произошло с Гретхен. Мы никогда не узнаем наверняка.

Но все же я знаю, подумала она. Все, что она услышала, подтверждало историю Китти о странном ночном посетителе. Значит, не ангел, а этот нездоровый мальчик стоял над Гретхен, забывшейся наркотическим сном. Она чувствовала, как ноша, которую передала ей Элис, давит на нее, вытесняя воздух из легких, тяжелая, как взрослый мужчина.

– Что ж, поступайте, как считаете нужным. Ему уже ничего не страшно, и мне тоже будет очень скоро.

– Я рада, что вы мне все рассказали, – сказала Джин.

Это была ложь, сказанная из милости. Ее охватила тоска по прежним тревогам и сомнениям. Теперь эти волнения казались такими уютными. В погоне за правдой она узнала то, чего было бы лучше не знать. Никогда уже она не сможет смотреть на Маргарет с былым невинным восторгом, не отравленным страхом за то, что может принести будущее.

– Передайте мне, пожалуйста, сумочку, – говорила Элис, показывая на тумбочку у Джин за спиной. – Я хочу вам кое-что показать.

Джин отыскала среди немногочисленных пожитков красный кожаный бумажник и смотрела, как Элис дрожащими руками вынимает покоробившуюся фотографию. На фото размером с игральную карту был темноволосый мальчик лет семи с крикетной битой в руках. Он стоял в саду, перед воротцами, нарисованными мелом на деревянной ограде, готовясь принять подачу, запечатленный в момент абсолютной сосредоточенности. Джин помимо воли вглядывалась, пытаясь уловить какое-нибудь сходство с Маргарет, но изображение было слишком мелким и не позволяло сделать никаких осмысленных сравнений.

– Это Вики до болезни, – сказала Элис. – Он был такой чудесный мальчик.

– Это видно.

– Обещайте не считать его чудовищем. Он и сам был еще ребенок. И если он сделал что-то ужасное, то это не потому, что он порочный, а потому, что больной.

– Хорошо.

– Что бы он ни творил, он единственное, что у нас осталось от моей сестры, и он столько для нас значил.

38

Джин взбиралась по лестнице с ужином на подносе – омлет с кусочком консервированной ветчины и стакан молока – и письмом от Дорри, которое пришло утром, а колокольчик все звонил. Сначала она решила, что этот маленький латунный колокольчик миссис Мэлсом подарила по доброте душевной, но после нескольких ночей, когда ей приходилось вскакивать с постели, чтобы ответить на его звонкий призыв, задумалась, не было ли это актом мести. Вернувшись из больницы, мать, кажется, вошла во вкус жизни в постели. Никакие намеки, уговоры и строгие увещевания не могли вновь выманить ее на лестницу. Ноги были слишком слабые, равновесие слишком шаткое, кресло слишком неудобное. Все, на что ее хватало, – это неверной походкой доковылять мимо лестничной площадки до ванной. О ступеньках и речи быть не могло.

– Выглядит неплохо, – изрекла она и навалила на тарелку кротовую горку соли. – На молоко подуешь… – и умолкла, осознав, что нечаянно начала было шутку, но не знает, как ее закончить.

Джин уселась на табуретку у туалетного столика и смотрела на свое отражение в двустворчатом зеркале – два бесконечных ряда Джин с одинаковым затравленным выражением лица устремлялись от нее вдаль.

– А ты сама не поешь?

– Нет, – ответила Джин. – Меня слегка подташнивает.

За последние сутки она не съела ничего, кроме одного тоста, и даже он на вкус был как зола. Посещение Элис напрочь лишило ее энергии и аппетита.

– Давай опять почитаем перед сном?

Она обнаружила, что, пока читаешь вслух, невозможно ни думать, ни волноваться, ни мучиться. Домашние дела, музыка, чтение про себя и любые другие традиционные способы отвлечься бессильны унять шум у нее в голове. Они очень неплохо продвинулись с “Девятью портными”. Конечно, мысли можно было сдерживать лишь некоторое время; как только она замолкала, они тут же начинали роиться вновь.

– Да, пожалуйста.

– А что пишет Дорри?

Сейчас ей как никогда не хватало сестры, с которой можно поделиться. Поговорить с кем-нибудь, совершенно не связанным с семьей Тилбери, кто бы слушал, не осуждая, – это помогло бы. Люди, по наблюдениям Джин, тяготели к одному из двух лагерей: сочувствующих и советчиков. Дорри, сама слишком большая гедонистка, чтобы чего-то требовать от других, была сочувствующей. Она только слушала и утешала. Мать, безусловно, принадлежала к противоположному лагерю. Собственная несчастливая жизнь отнюдь не сделала ее восприимчивей к чужим страданиям, напротив.

Мать пробежала глазами письмо, мысленно обводя то, что считала “новостями” – главным образом, известия о болезнях и здоровье, а также о достижениях близнецов. Вопросы, касающиеся ее зятя, Кеннета, которого она считала ответственным за то, что он выманил Дорри за границу, интереса не представляли.

– Да ну. Все про эту новую собаку. Они все от нее без ума. О, наконец-то: Мэри болела корью, но уже здорова. Питер выиграл кубок по шахматам. Больше никаких новостей.

– Тогда почитаем? – Джин взяла “Девять портных”.

– Я еще не доела.

– Какая разница? Ты же можешь одновременно есть и слушать?

– Ну давай.

Через час мать взмолилась о пощаде; ее сморило, и она больше всего хотела подремать. Джин закрыла книгу и удалилась, не испытывая облегчения от того, что ее отпустили. Остаться один на один с собственными мыслями было как делить камеру с сумасшедшим – очень страшно и некуда бежать.

Она чувствовала какой-то гнев на Элис за то, что та переложила на нее ношу, от которой не освободиться. Она никогда не сможет сказать ни Гретхен, ни Говарду, что Маргарет – плод изнасилования, а ангельские голоса могут предвещать наступление чего-то темного и разрушительного. Это было бы бессмысленно и жестоко и отравило бы им всю жизнь. И сама она уже не посмотрит на невинное личико Маргарет без того, чтобы тень этого знания не встала между ними. Отныне с ней всегда будут настороженность и страх.

Другая проблема была не такая серьезная, но сказывалась на ее настроении. Она не могла поделиться с Роем Дрейком – или с кем-то еще – своим открытием про Виктора, продолжая скрывать его от Гретхен. Но если она ничего не скажет Рою и опубликует статью, как они планировали, она совершит обман по отношению к нему, “Эху” и всем их читателям. Как она ни крутила это в голове, выхода не было. Тем не менее две вещи были очевидны. Преимущества, которые даст Маргарет объединенная семья, неоспоримы, и все остальные соображения улетучивались, как соломинки в ураган. И еще одно не подлежало сомнению: если говорить, то прямо сейчас; если промолчать сейчас, то уж и навсегда.

Джин лежала на кушетке в гостиной, а вокруг сгущалась ночь. Она твердо решила, что не сдвинется с места, пока не решит, как быть. Угли в камине остыли несколько часов назад, и температура быстро падала. Сквозь открытые занавески виднелся яркий лунный серп и пятна звезд. В безразличии вселенной было нечто величественное, но эта необъятность никак не уменьшала значимость ее дилеммы.

Время шло, что отмечалось жужжанием и скрежетом часов в коридоре. В три часа она подняла себя на ноги, хрустнув суставами, и, одеревеневшая от холода, вынула из материнского несессера для письменных принадлежностей листок бумаги и ручку.

Дом, 3 часа утра

Дорогой Говард!

С тех пор как мы гуляли по лесу, прошло всего несколько дней, а кажется, что гораздо больше. Прости, что от меня не было особого сочувствия и поддержки после того, как я вывалила на тебя новости Гретхен – я была не в своей тарелке и думала только о себе. С тех пор у меня было время поразмыслить.

Возможно, ты уже решил, что делать, но если еще нет, вот моя точка зрения, делай с ней, что хочешь. Последний месяц с тобой был без преувеличения самым счастливым в моей жизни. Я думала, что никакой возможности испытать любовь для меня больше не существует, но ты это опроверг самым чудесным образом.

Как ты знаешь, меня всегда смущало, как все это отразится на Маргарет, но пока решения принимала Гретхен единолично, мне было нетрудно просто плыть по течению – признаю, что это не самая достойная моральная позиция. Но сейчас ситуация изменилась, и если есть хоть малейший шанс, что вы с Гретхен сможете найти способ жить вместе и заново посвятить себя семье, поставив счастье Маргарет на первое место, то, по-моему, вам стоит им воспользоваться. В этой истории она – ни в чем не повинная сторона, и ее потребности должны быть превыше любых других соображений. Я говорила это Гретхен, когда она только от тебя ушла, и я не должна отступаться от этого сейчас.

Само собой разумеется, что мои чувства к тебе остались прежними и вряд ли скоро изменятся. Было бы приятно думать, что мы все равно сможем время от времени встречаться как друзья, как мы встречались, когда я только начала приходить на Бердетт-роуд. Но это может быть сложно и мучительно, и я пойму, если ты не захочешь.

Как бы то ни было, писать все это было нелегко, читать, полагаю, будет тоже нелегко, но если я хоть немного тебя знаю, не сомневаюсь, что ты со мной согласишься и поступишь, как будет лучше для Маргарет.

С любовью,

Джин

Она вложила письмо в конверт и надписала адрес на Бедфорд-стрит, на случай если Гретхен уже вселилась в дом. Она рыскала в поисках марки – было абсолютно необходимо отнести письмо на почту прямо сейчас, пока она полна решимости и не дает ей ослабнуть. Там, в ящике бюро, была коллекция марок без штемпеля, которые оторвали от прошлых писем и сохранили, чтобы потом отпарить и использовать заново. Джин на минуту засомневалась, стоит ли так делать – ведь это наверняка незаконно и неуважительно по отношению к королеве, – но быстро убедила себя, что королева сама поступила бы именно так, хитро и экономно.

Она надела пальто и выскользнула из дома, медленно закрыв дверь без единого звука. До почтового ящика на углу Хамбро-авеню было всего несколько сотен ярдов по дороге. Все дома были темные и притихшие, с занавешенными окнами. Ее шаги звенели по холодной мостовой, когда она торопливо переходила дорогу и шла вдоль ограды парка. Деревья чернели на фоне бархатного неба; она чувствовала себя в восхитительном одиночестве, как будто была единственным храбрецом, выжившим после какого-то апокалипсиса.

Она на секунду замешкалась, но потом, воодушевленная своим мученичеством, втолкнула письмо в почтовый ящик. Какой-то прохожий подобрал розовую детскую шерстяную перчатку, оброненную во время прогулки по парку, и водрузил ее на ограду. Когда Джин проходила мимо, перчатка послала ей призрачное приветствие.

39

– Думаешь, религиозный символизм тяжеловат?

– Да – а также это наверняка кощунство.

Джин и фоторедактор Дункан сидели у него в кабинете и рассматривали фотографии Гретхен и Маргарет, сделанные юным Тони. Он отснял с натуры целую пленку фотографий матери и дочери, сидящих на кушетке на Луна-стрит, глядящих друг на друга и смеющихся. Маргарет закололи назад волосы, чтобы было больше похоже на прическу ее матери, и на многих снимках у них было совершенно одинаковое выражение лица. Еще он сделал постановочную фотографию Маргарет – точь-в-точь детский портрет Гретхен примерно в том же возрасте.

Девочка с азартом сыграла свою роль и с некоторым озорством передразнила устремленный вверх взгляд и мечтательное выражение лица. Юный Тони немного заигрался, заставив Гретхен принять позу Мадонны с молитвенно опущенным взором, и так поставил освещение, что вокруг ее головы как будто сиял нимб.

– Эту можем прямо сейчас выкинуть, – сказала Джин. От любого намека на божественное вмешательство ее начинало тошнить. – Мы не пытаемся утверждать, что случилось чудо. Наша позиция состоит в том, что это необъяснимая тайна.

– А бывают еще какие-то? – поинтересовался Дункан.

Джин взглянула на него с раздражением.

– Это великолепный образ – и в духе праздника. Не понимаю, почему ты не хочешь его использовать.

– Я близко знакома с этой семьей. В последнее время им пришлось нелегко. – Она внутренне съежилась от такого преуменьшения. – Не хочу, чтобы они стали объектом поклонения религиозных сумасшедших.

– Если историю подхватит какая-нибудь национальная газета, ты все равно ничего не сможешь сделать.

– Да, знаю.

Джин почувствовала, как внутри закипает привычная тревога. На редколлегии на прошлой неделе договорились, что статья выйдет на первой полосе в первую пятницу декабря – серьезный журналистский успех для Джин, который при этом не принес ей никакого удовольствия. И теперь она находилась в противоестественном положении: надеялась, что статья выйдет и забудется, не наделав шума.

– Это будет для тебя полезно – твое имя на видном месте, – сказал Дункан.

Она слабо улыбнулась ему.

– Полгода назад я тоже так думала. С тех пор многое изменилось.

Желание поделиться с кем-то своим секретом было почти непреодолимым. Дункан бросил на нее вопросительный взгляд. За все годы, что они пересекались, они ни разу не разговаривали ни о чем, кроме работы. Если возможность поделиться какими-нибудь подробностями личной жизни и возникала, они ею не пользовались и даже ее не замечали. Соблазн и момент прошли; Джин взяла себя в руки и вновь сосредоточилась на исключительно профессиональных вопросах.

Они остановились на том, что студийные портреты будут на первой полосе, а один из более непринужденных снимков матери и дочери – на шестой, вместе с продолжением. Дункан сделал пометки на контактных отпечатках.

– А можно мне такую же? – Джин показала на фотографию Маргарет. – Я хотела бы всегда представлять ее себе именно так.

– Разумеется, – сказал Дункан; если его и поразила грусть в ее голосе, он не подал виду.

С тех пор как она написала Говарду, прошло больше недели, и дух праведности, который окрылял ее, когда она предавала письмо почте, улетучивался с каждым днем. От Говарда не было ни слова о том, что он получил письмо, хотя оно вряд ли стоило благодарности, и у нее не было способа узнать, связался он с Гретхен или нет. Отказавшись от всяких притязаний на Говарда, она должна смириться с тем, что ей теперь не полагаются новости и что, скорее всего, она больше никогда от него ничего не услышит.

То, что она поступила правильно, не принесло ей и доли того утешения, на которое она надеялась. В отсутствие постоянной похвалы добродетель порождает одиночество. Часто она, сидя за столом, посередине какой-нибудь работы вроде сочинения очередных “хозяйкиных хитростей” или “свадебных зарисовок”, теряла нить и вперялась в пространство, унесенная воспоминанием о том, как Говард был к ней добр.

Это мечтательное состояние могло длиться десять или пятнадцать минут, пока звонок телефона или появление коллеги не возвращали ее обратно на землю. Иногда, когда грусть грозила обернуться отчаянием, она уходила из газеты, быстро шагала к Уиллет-Вуд, шла по тропинке, по которой они бродили в их последнюю встречу, и позволяла себе пролить сколько-то целительных слез. Она знала, что на работе ей не очень удается скрывать свое несчастье, потому что люди, раньше обращавшиеся с ней как со своим парнем, теперь или избегали ее, или проявляли нехарактерную для себя деликатность. Никем не любимые задания, раньше достававшиеся ей, направляли в другие отделы; таинственным образом появившиеся добровольцы брались за то, что она начала и не смогла закончить.

Ларри, вместо того чтобы, как обычно, по нескольку раз в день стрелять у нее сигареты, приносил ей купленное в пекарне в Петтс-Вуде по дороге на работу пирожное с заварным кремом и оставлял у нее на столе. Даже грозная Мюриэл остановила Джин в туалете, куда та зашла побрызгать лицо холодной водой, и предложила принести буклет из Школы йоги, в котором пропагандировалось динамическое дыхание и другие омолаживающие техники. Люди добры, говорила себе Джин. Мне очень повезло.

Вечера были испытанием, потому что рано темнело и оставалось слишком много времени на раздумья, но ее то и дело призывал материнский колокольчик. Горевать было утомительно, и она рано ложилась, но это же горе не давало ей уснуть, и она не могла выспаться.

Она пыталась вспомнить, как она жила до того, как всего полгода назад встретила Тилбери. Дни шли без особых эмоциональных взлетов и падений; работа и домашние ритуалы, сопровождающие каждое время года, были достаточно разнообразны, приносили удовлетворение и наполняли жизнь. Простые радости – первая за день сигарета; стаканчик хереса перед воскресным обедом; плитка шоколада, разделенная на части так, чтобы хватило на неделю; книга из библиотеки, только что опубликованная, первозданная, которой еще не касалась чужая рука; первый весенний гиацинт; аккуратно сложенное в стопку свежевыглаженное, пахнущее летом белье; сад под снегом; незапланированная покупка канцелярских товаров для ее ящичка – были в этой жизни достаточной наградой. Она гадала, сколько лет – и хватит ли их – понадобится, чтобы усмирить чудовище пробудившихся в ней желаний, и она сможет вновь безмятежно принимать свое ограниченное существование. Путешествие в любовь было таким непринужденным и изящным, а обратно приходилось карабкаться – долго и мучительно.

Однажды вечером, устроив мать на ночь и чувствуя, как давят на нее стены, Джин выскользнула из дома и дошла до церкви. Она не была религиозной, но считала себя принадлежащей к христианской культуре и, пока не произошла размолвка из-за вязаных кукол, сопровождала мать на службу по основным праздникам.

Как раз заканчивалась спевка хора, и певчие расходились, застегиваясь на ночном холоде и выкрикивая слова прощания, так что Джин постояла в садике дома приходского священника, пока не стихли последние шаги. Тяжелую деревянную дверь еще не заперли, и она зашла в прохладную темноту и уселась на заднюю скамейку, будто готовая быстро удрать от Бога, на случай, если Он появится.

Сквозь витражные окна проникал свет яркой луны. Тускло поблескивал алтарь; везде царил покой. У нее никогда не было привычки молиться ни за себя, ни за других, и она не опустится до этого сейчас только потому, что ей что-то нужно. Вместо этого она сидела и вбирала тишину и запах полированного дерева и воска свечей и древних камней. Шли минуты, ее глаза наполнились слезами, и она позволила им беспрепятственно катиться по щекам, скапливаться в уголках рта и стекать по подбородку.

Вдруг раздался шум – оглушительный в тишине – и дверь в ризницу приоткрылась, впустив полоску света. Внезапно возвращенная к реальности, Джин поспешно вытерла слезы рукавом пальто, и тут в дверях появилась такая же напуганная миссис Мэлсом.

– Господи Боже, – сказала она, хватаясь за сердце и вглядываясь во мрак. – Я не ожидала, что тут кто-то до сих пор есть.

На ней была меховая шапка, которая пригодилась бы в русских степях, и варежки из овчины, несколько мешавшие ей справиться с задвижкой.

– Прошу прощения, – сказала Джин и поднялась. – Я просто…

– А, это вы, Джин, – сказала миссис Мэлсом. – Я не хотела вас напугать. Я задержалась после хора, чтобы разобраться с нотами – они были все вперемешку. – Она присмотрелась. – Что случилось, моя милая?

Джин отчаянно заморгала. Она могла вступить на тропу отрицания и поспешного бегства или принять предложенное ей сочувствие. Ее кольнуло воспоминание – как горемычная дочь из отеля в Лаймингтоне отвергла протянутую ей дружескую руку. Из-за этой гордыни в ту ночь были унижены они обе. Озарение, запоздалое, но ослепительное, открыло Джин глаза на истину: когда принимаешь помощь, обе стороны становятся богаче. Она благодарно улыбнулась миссис Мэлсом.

– Ничего серьезного, но, по правде говоря, мне довольно грустно. Когда я смотрю в будущее, все кажется каким-то… безрадостным.

Рука в варежке легла ей на плечо.

– Мне очень жаль. Несладко вам приходится, – был ответ. – Давайте-ка пойдем в ризницу, и я поставлю чайник.

– Спасибо. Вы очень добры.

Из этой встречи вышло кое-что полезное. Джин не стала раскрывать никаких деталей своих недавних горестей, связанных с семьей Тилбери, но намекнула на любовную историю, которая закончилась, оставив по себе только сожаления и чувство одиночества. Речь зашла и о сужении материнских горизонтов, и миссис Мэлсом немедленно вызвалась прийти посидеть с ней в субботу днем, чтобы Джин могла хоть немного насладиться свободой. Они сыграют в карты, или поболтают, или будут молча вязать крючком – как миссис Суинни захочет. Она не сомневается, что в церкви есть добрые люди, которые с радостью сделают то же самое в последующие субботы. И может быть, в конце концов, мать можно будет уговорить опять спускаться вниз.

Никакого средства от разбитого сердца она, конечно, предложить Джин не могла, да и не пыталась. Оставались только проверенные временем методы – быть стойкой, отвлекаться, работать, – которые были Джин прекрасно известны; она уже прибегала к ним однажды в истории с Фрэнком и не особенно верила в их действенность. Предыдущий опыт научил ее, что боль не будет длиться вечно, но и не сойдет на нет плавно и постепенно, а будет набегать сокрушительными волнами, и какие-то из них все еще смогут сбить ее с ног.

Был первый вторник декабря, за несколько дней до того, как “Эхо” напечатает “Загадочный случай «Девы-Матери»” на первой полосе, когда Джин ударило такой волной. Она наводила порядок у себя на столе и складывала в папку всю переписку и заметки. Личные письма Говарда, отправленные на ее домашний адрес, не были включены в этот архив, а оставались в ящике ее туалетного столика в ожидании того дня, когда она достаточно окрепнет, чтобы их перечитать. От вида почерка Гретхен на том самом первом кратком письме – Я всегда считала, что моя собственная дочь (сейчас ей десять лет) родилась без какого-либо участия мужчины – ее внезапно затошнило, и ей пришлось подойти к окну и прижаться лбом к прохладному стеклу.

– Я выйду пройдусь, – шепнула она Ларри, который в своем углу кабинета разговаривал по телефону, положив ноги на стол.

Он показал ей большой палец, не прерывая беседы.

Было как раз такое время дня, когда зимнее солнце стоит чуть над горизонтом, но совсем не греет. Ее тень растянулась на всю тропинку, длинные размашистые ноги переступали ножницами; она шла, пиная последние колючие скорлупки каштанов и чувствуя, как хрустят под ногами ветки. Она слышала где-то вдалеке крики играющих детей и лай собаки в чаще леса. Шарф остался на крючке в кабинете, и холодный воздух врывался ей уши.

Как всегда, она пошла по той тропинке, по которой они ходили с Говардом, и повернула назад в том месте, где они прекратили прогулку. В серой дали из тумана появилась какая-то фигура, пятно шляпы и пальто. Она узнала не столько силуэт, сколько походку, неповторимую, как отпечаток пальца, и застыла на месте, но, когда он приветственно поднял руку, поспешила к нему.

– Я был в конторе. Твой коллега сказал, что ты ушла погулять, и я догадался, что, наверное, сюда.

– Почему ты не на работе? – Как глупо, что из всех возможных вопросов этот первым пришел ей в голову.

– Я хотел тебя увидеть и не мог ждать, закрыл магазин. Знаешь, если ты владелец магазина, это можно.

Они остановились на тропинке примерно в ярде друг от друга, руки в карманах, не совсем понимая, как им теперь здороваться.

– Как ты? Как Гретхен?

– Насчет Гретхен не знаю. Я несчастен. Твое письмо меня почти прикончило.

Надежда, этот коварный друг, принялась за свои уколы и нашептывания.

– А я чуть не умерла, пока его писала.

– Я все думал и думал о том, что ты написала, и пытался понять, как это может быть, потому что знаю, что ты добрая и мудрая, но я не могу. Я не могу от тебя отказаться.

Джин почувствовала, как по жилам побежала радость, размораживая кровь. Она честно пыталась быть храброй и поступить хорошо и достойно, но она не могла это сделать за них обоих.

– Я думала, что могу. Но это оказалось ужасно. Хуже, чем я могла себе представить.

Он притянул ее к себе, и они вцепились друг в друга, как будто испугавшись (так показалось Джин), что какие-то невидимые руки оторвут их друг от друга. Но он был надежный, как дерево; он сильный, он выдержит все.

– Я проезжал мимо твоего дома в надежде хотя бы увидеть тебя в окне.

– Я собиралась быть сильной и гордой, а превратилась в развалину.

– И все эти мучения зря. – Он стал целовать ее в губы, четыре, пять, шесть раз, пока она со смехом не отстранилась.

– Ты говорил с Гретхен?

– Да, это был очень длинный разговор. Я ей сочувствую, но считать, что мы можем “все починить”, как будто брак – это пара порвавшихся штанов, – это чушь. Я не могу до нее дотронуться, а она до меня.

– А как же Маргарет?

– Да хоть сотня Маргарет, ничего все равно бы не вышло.

– Пока Гретхен не ушла, все было неплохо.

Она и хотела бы не спорить больше, но ей нужно было услышать, как ее доводы разбиваются, пункт за пунктом.

– Да, и если бы она этого не сделала, я бы никогда ее не оставил. Я бы хранил свои чувства к тебе в запечатанной коробке, и ты тоже. Но она ушла, и это меня освободило. И теперь, когда я испытал настоящую любовь – страсть – с тобой, я не могу вернуться. Ты видишь, в чем разница?

– Думаю, да.

Они осмелились ослабить объятья, чтобы друг друга видеть. Одно из преимуществ одинакового роста – глаза на одном уровне.

– Я знаю, что секс – это не все, но это и не ничто. Это часть супружеской любви, может, даже самая большая. Думать, что Гретхен вдруг похоронит свое отвращение и что я смогу с ней снова заниматься любовью, зная, что она чувствует на самом деле, – это совершенное безумие.

– Ты ей это объяснил?

– Да, конечно. Мне кажется, я в конце концов до нее достучался.

– И что она будет делать? Останется с Мартой?

– Наверное. Ей нужно быть с кем-то.

– А ты рассказал ей обо мне – о нас?

– Нет. Я не знал, есть ли эти “мы”.

Он снял свой шерстяной шарф и намотал ей на шею, он без слов понимал, что она мерзнет.

– И я терзаюсь из-за Маргарет, не сомневайся, но ущерб, если это можно так назвать, уже нанесен. Конечно, она была бы очень рада, если бы Гретхен вернулась и мы все зажили вместе, как прежде. Но представь себе, каково ей будет, когда через несколько месяцев все опять развалится – а это неизбежно.

– Я думала, моя жизнь закончилась.

– Знаю. Все, что ты чувствовала, чувствовал и я.

Счастье плавно струилось, а реальность была шершавая, с острыми углами.

– А как же мы сможем быть вместе?

– Мы будем терпеливы и настойчивы. Нужно будет все рассказать Гретхен. И Маргарет. И твоей матери. Это будет непросто, Джин.

– Да.

Она содрогнулась при мысли о предстоящих бурных событиях, но его решимости хватало на двоих. Другой, уже опробованный вариант, оказался непереносимым. Секретов быть не должно. За исключением одного-единственного, который нельзя облечь в слова и который она будет вечно держать в себе. Пусть они верят в невинность, и чудеса, и ангельские голоса; это будет ее дар им всем.

– Я не могу оставить мать. Ты знаешь, что это невозможно.

– Знаю. А я не могу оставить Маргарет. Значит, пока мы не можем быть вместе все время. Но все равно можем друг друга любить, и видеть тебя только раз в неделю лучше, чем ничего.

– Может, если я познакомлю тебя с матерью, она увидит, что бояться не надо.

Один на один с Джин она бы, конечно, упрямилась, но присутствие Говарда ее наверняка обезоружит. К мужчинам она всегда прислушивалась больше, считая их высшими существами.

– Давай. Когда?

– Сегодня вечером. Сейчас?

Раз уж знакомства не избежать, Джин хотела разделаться со всем этим как можно скорее, пока она все еще во власти эйфории.

– Мне надо возвращаться к Маргарет.

– Конечно.

– Но вот завтра они с Лиззи идут смотреть пантомиму, так что у меня свободный вечер.

В его голосе звучала надежда.

– Можешь прийти на ужин? Мать все равно больше не спускается, ест с подноса у себя в комнате. Я вас познакомлю, мы немного поболтаем вместе, а потом сможем сбежать и побыть вдвоем.

Все это звучало очень просто. Но в действительности, как бы прекрасно мать ни вела себя в присутствии Говарда, когда они останутся один на один, упреков не избежать. Чтобы одержать верх, Джин понадобится решимость, даже упрямство. Но она будет знать, что где-то там есть он, безусловно и всегда на ее стороне, поддерживая ее, и это придаст ей сил. Когда мать обнаружит, что ей нечем крыть, Джин сможет проявить великодушие.

– С удовольствием. Ты до тех пор не передумаешь?

– Нет. Ни за что.

Мыслями она уже была впереди, в завтрашнем дне, взволнованная хозяйка, обдумывающая, что бы такого, достойного случая, приготовить на ужин.

Когда они возвращались через лес рука об руку, смеркалось, от света дня оставался только бледно-лиловый отблеск на горизонте, а по обе стороны тропинки выстроились деревья в темных одеяниях.

40

Среда, 4 декабря 1957 года

Говард стоял в дверях магазина на Бедфорд-стрит и смотрел на клубы тумана. Весь день он провел в мастерской, обуживая кольца и чиня элегантные карманные часы под ярким искусственным светом, и не заметил, как он возник и сгустился. Густой, как заварной крем, в свете фонарей он приобрел тошнотворную желтую окраску.

Утром по дороге на работу была плохая видимость. Идя по Стрэнду, он раскашлялся, но кашель уняла сигарета, и он видел достаточно хорошо, чтобы купить на рынке несколько тепличных роз – по непомерной цене – для миссис Суинни. Теперь они стояли в щербатой кружке в раковине. Продавец велел ему добавить в воду немного сигаретного пепла, чтобы сохранить бутоны, но Говард не был уверен, что это не шутка, и решил не рисковать.

Он снял свой саржевый комбинезон и, как обычно, повесил его на крючок. Ящичек с деньгами из кассы был заперт в стенном сейфе. Инструменты аккуратно разложены по местам, шкафчики закрыты на замок. Он надел длинное двубортное пальто и фетровую шляпу и завязал нос и рот почти чистым носовым платком. (В отсутствие Гретхен белье утратило безукоризненную свежесть.)

В кармане лежала бархатная коробочка, а в ней серебряный браслет с лунным камнем, который Джин больше всего понравился, когда они с Маргарет неожиданно пришли в магазин. Уже тогда немножко в нее влюбленный, он сохранил это воспоминание – вдруг когда-нибудь в какой-то непредставимой версии будущего настанет момент, когда он сможет ей его подарить. Он был уверен, что она тоже не забыла. Она всю жизнь провела в тени, наблюдая, подмечая, изучая; мелкие детали, которых другие не замечали, не проходили мимо нее.

Он замешкался на пороге, перекладывая в руке ключи, и вслепую шагнул в молочную массу, с удивлением обнаружив, что она не оказывает сопротивления. А казалось, что ее можно резать на куски. Он опустил и закрыл на замок металлические жалюзи и повернул ключ в двери – ежевечерний ритуал, в котором звон и скрежет возвещали конец рабочего дня.

Продвигаться по Бедфорд-стрит приходилось медленно, остерегаясь столкновения с другими пешеходами. Он слышал, как приближаются шаги, но ничего не видел, пока какая-нибудь фигура внезапно не появлялась прямо перед ним, после чего оба просили прощения, обходили друг друга и шли дальше. Рассеянные частицы света и настойчивый звон велосипедного звонка предупредили его, что он оказался слишком близко к краю тротуара, и как только он сделал шаг назад, в его поле зрения появился, вихляя, велосипедист с фарой, мечущейся из стороны в сторону.

Он почти добрался до Стрэнда, когда вспомнил про цветы, все еще стоявшие в раковине. Тысяча чертей. Если он вернется, ему не успеть на 5.18, и он опоздает. Он не мог решить, что хуже – прийти невовремя или с пустыми руками. Непунктуальность – особенно в таких случаях – выглядит как легкомыслие, но розы были очень дорогие, а намерения – самые лучшие, и он не мог допустить, чтобы они пропали зря. Нет, он вернется. Джин поймет; если погода в Хейсе хотя бы примерно такая же, она сама с трудом доберется до дому и, возможно, будет рада лишнему времени на приготовления.

Он повернулся и с трудом побрел обратно, вытянув перед собой руки, будто отбиваясь от нападения, извиняясь направо и налево. Не было смысла спешить, раз у него нет шансов успеть на ранний поезд. Несмотря на маску из платка, рот наполнил металлический привкус тумана. Он был рад опять оказаться во временном убежище своего магазина и глотнуть относительно незагрязненного воздуха.

В магазине он обнаружил, что оставил кран открытым, а раковину заткнул пробкой, и лишний раз убедился, что решение вернуться было правильным. К утру пришлось бы разбираться с потопом. Он списал эту рассеянность на то, что был поглощен мыслями о встрече с Джин, а не на возраст. В душе он чувствовал себя все тем же молодым человеком, который в Баттерси прыгнул в Темзу и переплыл на другой берег, чтобы произвести впечатление на сестру однокашника. Только глядя на свое отражение в зеркале во время бритья, он видел свидетельства прожитых лет.

Он упаковал букет в газету, чтобы укрыть цветы от тумана, и возобновил свое путешествие, держась поближе к зданиям и продвигаясь на ощупь вдоль стен. Он прошел мимо паба на углу, где еще недавно коротал вечера за кружкой пива, лишь бы не возвращаться в пустой дом. Окна светились, полированное дерево и начищенная латунь гостеприимно блестели. Несколько одиноких любителей выпить то ли бросали вызов непогоде, то ли ее пересиживали, но Говард спешил мимо, не соблазнившись, думая только о том, как Джин будет его ждать и волноваться, когда наступит и пройдет условленное время.

На Стрэнде полицейские со свистками пытались обеспечить пешеходам безопасный переход на светофоре. Переходя улицу в шаркающей толпе, Говард скорее слышал, чем видел содрогающуюся массу автобусов и такси, изрыгающих облака выхлопных газов, и чувствовал их горячее дыхание у себя на ногах. На Чаринг-Кросс в зале ждала поезда огромная спрессованная толпа людей – усталые конторские служащие и нагруженные сумками жители предместий, делавшие покупки к Рождеству. Мимо него, шумно и самоуверенно, пробирались маленькой бандой, держась под руки, полдюжины визгливых школьниц в форме. Вихри призрачного тумана сквозь открытые арки проникали и сюда, отчего возникало странное ощущение, как будто ты и внутри, и снаружи.

Обнаружив, что поезд в 15.18 до Хейса все еще на путях, отправление задерживается, он воспрял духом, поздравил себя с тем, что принял правильное решение вернуться за цветами, и представил себе свою досаду, если бы он оставил их напрасно. Иногда все удачно складывается.

Повинуясь необъяснимому порыву, заставляющему людей ускорять шаг, когда они приближаются к поезду, Говард поспешил на платформу. Суматоха, свистки и хлопанье дверей говорили о том, что поезд вот-вот отправится, и он впрыгнул в один из хвостовых вагонов и нашел место между сидений.

Он положил упаковку с цветами на верхнюю полку для багажа, размотал платок и поморщился при виде застрявших в его волокнах частиц копоти. Поезд накренился и дернулся. Попутчики Говарда понимающе переглянулись и улыбнулись друг другу.

Наконец-то. Он похлопал себя по карману, чувствуя твердые очертания бархатной коробочки, и представил себе, какое выражение лица будет у Джин, когда она ее откроет, – узнавания и удовольствия. В конце концов, не так уж он и опоздает.

Примечания

1

Перевод Н. Трауберг.

2

Эластичный (нем.).

3

Торт “Захер” (нем.).

Content

Клэр Чемберс
Простые радости

1 Июнь 1957 года

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40 Среда, 4 декабря 1957 года

Примечания