Лиз Бехмоарас

Время любить

Тебе, кто больше не живет,

в память данному тебе слову…

Всему свое время,

и свой срок всякой вещи под небесами…

Когелет, 3:1

Copyright © 2015 by Liz Behmoaras – Kalem Agency

Published in agreement with Kalem Agency, through Andrew Nurnberg Literary Agency

© Издание на русском языке, оформление. ООО «ИД «Книжники», 2023

Что предстоит пережить, должно быть пережито; должно быть пережито то, что скрывают собой круги времени.

В радости не думаешь о слезах, в танце не помнишь о трауре, не мечтаешь о будущем счастье, когда все рушится вокруг… Однако смотри на все это как на единый и неделимый поток и помни: не существует ни судьбы, ни неодолимых обстоятельств и в самые тяжелые минуты нет причин опускать руки…

Время – это не сокровищница с щедрыми дарами. Его мгновения не таят в себе ничего. Каждое из них становится только тем, чем наполнит его человек. Время создается каждой каплей сущего.

Время – чистая тетрадь, что в нее запишешь, то и прочтешь.

Время скорбеть

Декабрь 1990, Улус[1]

– Доктор-бей, хотите, я помою памятник? – раздался голос сторожа.

– Потом, – отозвался мужчина.

Писатель, посетив могилу отца, уже шел к выходу, но, поддавшись любопытству, замедлил шаги и исподволь взглянул на него. Лицо мужчины, которого сторож назвал доктором, показалось неуловимо знакомым. Глаза закрыты темными очками, голова непокрыта, волосы уже седые, но густые и вьющиеся. Не похож он на еврея.

Не удержавшись, писатель остановился, чтобы рассмотреть его внимательнее. Незнакомец был из тех, кто притягивает к себе взгляды.

А тот стоял у надгробия, совершенно не замечая, что за ним наблюдают. Положил на плиту букетик зимних гиацинтов. Плотнее запахнул длинное черное пальто, поправил на шее платок и что-то прошептал. Может, он все же иудей и читает молитву? Но тогда бы не стоял у могилы с непокрытой головой.

Человек опустился на колени и обеими руками обнял надгробие, продолжая шептать.

– Доктор Исмаил-бей часто приходит сюда. Однажды он сказал мне, что так утоляет тоску по жене, – тихо произнес подошедший сторож.

Так вот кто это! Исмаил Босналы, знаменитый хирург!

Когда-то люди в очередь выстраивались, чтобы попасть к нему на операцию. Он был одним из лучших. Но занялся политикой. Газеты писали, что он опорочил себя после 12 сентября[2]. Ходили слухи, что он пьет, что у него дрожат руки и оперировать он уже не может.

Так значит, он пришел на могилу жены.

Писатель даже вспомнил ее имя: Фрида. Фрида Шульман. Подробностей их истории писатель не знал, слышал, что для семьи Фриды ее решение выйти за мусульманина стало настоящей трагедией.

Исмаил Босналы поднялся, отряхнул пальто, вновь поправил шейный платок и направился к железным решетчатым воротам. На старых фотографиях он выглядел подтянуто, но теперь спина его ссутулилась, черты лица заострились, кожа посерела. На застывшем, словно мертвом, лице отпечатались скука и разочарование.

Перед тем, как выйти на улицу, доктор сунул чаевые сторожу и произнес: «Привези сына в больницу, постараюсь что-нибудь сделать».

Писатель подошел к могиле.

«Фрида Босналы, 1921–1965».

Значит, эта Фрида умерла сравнительно молодой. А ее муж и четверть века спустя приходит на кладбище, чтобы «утолить тоску по жене». Какая преданность…

Вновь подошел сторож и сказал, глядя на надгробие:

– Парень, который до меня работал, рассказывал, что ее поначалу отказывались хоронить здесь. Мол, вышла замуж за мусульманина, большой грех по-вашему.

– А как же похоронили?

– Как-как! У доктор-бея полно знакомых. Он пол-Стамбула поставил на уши. Молодая она была, из хорошей семьи, жаль ее! Да покоится она с миром!

– Аминь!

– Я слышал, от рака умерла. Коварная болезнь. Сгорела в несколько месяцев. Эх, жизнь! Сейчас ты есть, а через мгновение тебя нет.

Когда Фриды не стало, для Исмаила наступило время скорби.

Кажется, именно в тот день писателю запало в душу желание поведать миру о великой любви Исмаила и Фриды, любви, пустившей ростки в эпоху, когда человечество и мир лишились рассудка. В память о них он рассказал, как они проживали любовь, ненависть, радость, печаль, войну и мир, как познавали, что такое ломать и что такое строить. Рассказал о том, чтó они записали на чистых страницах тетради, называемой временем… Рассказал так, словно они живы, влюблены и идут рука об руку, улыбаясь будущему…

Время любить

Сентябрь 1940, Беязыт

– Война все спишет! А то я всех бы вас тут и оставил. Не посмотрел бы ни на чьи слезы!

Голос с немецким акцентом, эхом разлетавшийся по просторной аудитории, принадлежал ординарному профессору доктору Питеру Шульцу. Послышались смешки. Фрида тоже улыбнулась. «Надо же, – подумала она. – Питер-ходжа[3] умудряется даже шутить на своем хромом турецком!» Гнев учителя ее не пугал. К таким старательным и внимательным студентам, как Фрида, Шульц был бесконечно снисходителен. К тому же она говорила по-немецки и задавала вопросы напрямую, без переводчика. Но преподавателя и студентку роднило еще и то, что оба были евреями и беженцами.

Снова загремел голос Шульца. На этот раз профессор обрушился на ассистента, переводившего лекцию.

– Мальчик мой, ты сочиняешь! Я этого не говорил!

Вновь пронеслась волна смешков. Шульц был самым ярким из всех немецких профессоров, кто бежал в Турцию и получил пристанище в университете[4]. Заскучать на его лекциях было невозможно.

Фрида краем глаза посмотрела на часы. Они уже опаздывают на практикум по анатомии. Стоял погожий сентябрьский день, но из разбитого окна, у которого она сидела, дул свежий ветерок, заставляя поеживаться.

В морге Фрида, вдыхая едкую смесь формалина и гниения, начала искать глазами студента пятого курса, выполнявшего обязанности лаборанта. Горделивый вид, с каким этот красавчик стоял, словно статуя, в прошлый раз рядом с преподавателем, одновременно притягивал и раздражал ее. Интересно, что он о себе воображает?! Пусть он хорош собой, но зачем стоять на уроке как памятник? Но, кажется, сегодня пятикурсника не было. А даже если бы он и был здесь, что с того? Он другой веры. У них нет ничего общего. Самое правильное – немедленно выкинуть его из головы и сосредоточиться на работе.

Анатомия началась в этом году. Фрида с таким увлечением слушала лекции о мышцах, сухожилиях, клетках, что даже забыла испугаться, когда впервые увидела труп. Ни тошноты, ни головокружения, лишь легкая, тут же унявшаяся дрожь…

Они, как всегда, приготовили инструменты, надели перчатки и группами по двенадцать-пятнадцать человек принялись за работу. Голова, шея, верх, низ… Студентам приходилось препарировать, стоя чуть ли не нос к носу. Группа, в которой работала Фрида, начала с верхней части тела, затем перешла на нижнюю и, наконец, приступила к голове.

Когда дошла очередь до Фриды, она замешкалась. Ей вдруг показалось невозможным вонзить бистури в носогубную складку молодой светлокожей женщины. Она никак не могла решиться, руки словно онемели. «Страшно резать лицо, пусть даже мертвое. Ведь при жизни оно выражало счастье, грусть, волнение, гнев», – пронеслось у нее в голове. Все равно что вскрыть душу. А ведь если бы у этой женщины, лежащей сейчас в ярком свете хирургических ламп, были семья, близкие и друзья, к ней бы никто не прикоснулся. Значит, при жизни она была сиротой без роду без племени, поэтому с ее телом можно было делать все, что заблагорассудится. От этой мысли Фриде стало еще тревожнее. Ей показалось, что студенты проявляют к умершей жестокость и неуважение.

– Нет, так не пойдет! С такими мыслями ты не сможешь работать. Смотри, скольких людей ты заставляешь ждать. Тебе не стыдно?

Погруженная в печальные размышления Фрида вздрогнула, услышав этот голос у себя за спиной. Она покраснела и обернулась. Вчерашний студент-лаборант насмешливо смотрел на нее своими ярко-голубыми глазами.

– Простите, – пробормотала она и тут же сделала надрез. Неприятно, что ее застали врасплох, когда она дала чувствам взять над собой верх. И кто же смог прочесть ее мысли? Тот самый пятикурсник!

Красавчика звали Исмаил. Исмаил Босналы. Сам профессор Пьер Лавас, приглашенный из Европы, чтобы «показывать молодым коршунам, что, как и откуда вырезать», то есть вести занятия по практической анатомии, выбрал этого блестящего студента в ассистенты.

Отчитав Фриду, Исмаил подошел к другому трупу и, сжимая в руках бистури, принялся профессорским тоном наставлять студентов:

– Кожу с волосами следует оттянуть либо назад, либо вперед, череп следует вскрывать по кругу.

Студенты столпились вокруг стола, чтобы видеть его манипуляции.

Фриде наконец удалось взять себя в руки. Они внимательно слушала объяснения Исмаила и следила за его действиями, хотя ей пришлось изо всех сил тянуть шею и встать на цыпочки. Она даже задала несколько вопросов, на которые Исмаил отвечал с неожиданной улыбкой.

– Bon! Хорошо! – перебил студента профессор Лавас. – Надеюсь, вы все усвоили. Помните, жизнь ведет вас от колыбели к могиле, а медицинское образование – от трупа к диплому!

Занятие было окончено.

На следующий день в обед Фрида искала тихий уголок в университетском саду, чтобы съесть домашний бутерброд с сыром, как вдруг заметила Исмаила. В руках у него были хлеб и бумажный пакет. Взгляды их встретились, он улыбнулся Фриде, подошел и протянул пакет:

– Хочешь маслин?

– Нет, спасибо.

Они уселись на еще влажных после утреннего дождя лавках на главной садовой аллее. Исмаил снова улыбнулся, и в его улыбке мелькнула робость, тронувшая Фриду.

По аллее приближались трое студентов, громко болтая и пересмеиваясь. Это были университетские модники: фетровые шляпы с узкими полями, рубашки с высоким воротом, свободные пиджаки с большими карманами, небрежно накинутые черные плащи. Они оживленно обсуждали какую-то актрису, чью-то жену.

– Исмаил! Как дела?

– Исмаил, пойдем в «Эмин-эфенди», там сегодня кюфта и плов с фасолью и, говорят, еще и наливают настоящий кофе!

– Да какой настоящий, из нута!

– Я занят. А вам приятного аппетита.

Фрида заметила, что Исмаил слегка помрачнел и улыбнулся, но на этот раз неестественно. Они оба провожали глазами удалявшуюся троицу, пока та не скрылась из виду.

Исмаил пробормотал:

– У этих пижонов никаких забот…

Помолчав немного, добавил обычным голосом:

– Только что я вернулся из клиники в Шишли. Все факультетские практикумы в разных концах города: родильное отделение – в Хасеки, хирургия – в Хасеки или в Гуреба, психиатрия – в Бакыркёе. Весь день уходит на разъезды. Пообедать удается только на бегу, хлебом с маслинами.

Они еще несколько минут поболтали о лекциях и преподавателях.

– О, мне пора, уже опаздываю, – внезапно прервал беседу Исмаил.

Однако, сделав пару шагов, он обернулся:

– Ты в библиотеку ходишь?

Нет, в библиотеку Фрида заходила нечасто, предпочитая вечером, после занятий, сразу возвращаться к себе, в свою уютную комнату, где ей было так хорошо заниматься.

Исмаил все медлил.

– Вообще-то в библиотеке всегда людно, свободного места не найти. Но можно вечером оставить на столе тетрадь; если повезет и служитель не заметит, она пролежит до утра или… или иногда достаточно быть красивой девушкой! – сказал он, глядя Фриде прямо в глаза.

После обеда Фрида никак не могла сосредоточиться на учебе. Ей следует держаться подальше от Исмаила, повторяла она себе. Но он ей очень нравился, и она чувствовала, что и он обратил на нее внимание. И что, начни они чаще видеться, вряд ли смогут удержаться в границах дружбы. Фриде стало страшно, очень страшно… Совсем как в детстве, когда она тянула руку к чему-нибудь опасному, а ее предупреждали: «Ай-ай-ай, не трогай!» Не приближайся к нему! Исмаил опасен для тебя! Веди себя с ним как со всеми. Не вздумай разговаривать дольше, чем с другими, а если заговоришь – не вздумай улыбаться, чтобы он не решил, что ты в него влюблена… Будь осторожна и благоразумна!

Вечером она направилась в библиотеку.

Там все было так, как описал Исмаил, не было только самого Исмаила. Но она решила не сдаваться и приходила в библиотеку два вечера подряд; после того, как все задания, что она себе выдумала, были сделаны, она отправлялась бродить по библиотечным коридорам или заглядывала в зверинец в павильоне по соседству с главным входом. Запахи зверинца проникали даже в читальный зал, а порой блеянье или мычание заглушали перешептывания студентов, скрип перьев и шорох страниц.

Понаблюдав за животными, посочувствовав им в их тесных вольерах, Фрида, в последний раз оглянувшись по сторонам, отправлялась домой. Она не решалась признаться себе, что приходит сюда только затем, чтобы увидеть Исмаила.

Столкнулась она с ним на выходе из университетского дворика, в пятницу, после занятий. Сердце ее заколотилось как бешеное, но она лишь слегка кивнула ему и уже собиралась пройти мимо, как юноша со смехом преградил ей путь.

– Куда это вы так торопитесь, юная госпожа?

Не дожидаясь ответа, он помахал книгой, которую держал в руках: сейчас он отдаст ее приятелю и будет свободен.

– Смотри никуда не уходи! – крикнул он уже на бегу.

«Что он себе думает? – подумала Фрида. – Я что, игрушка? С какой стати я должна его тут ждать? Сколько еще?»

И осталась ждать.

Исмаил вернулся и, слегка приобняв ее, спросил, найдется ли у нее время для бедолаги, с утра до вечера сгорающего на работе?

– Мне нужно в Каракёй, на пристань, чтобы успеть на паром до Кадыкёя в полшестого, – ответила Фрида.

Но Исмаил не сдавался.

– Быстрым шагом успеешь. К тому же погода хорошая! Хочешь, я тебя провожу?

Фрида молча кивнула. Лишь бы Исмаил не догадался, как колотится ее сердце, не заметил, как глухо звучит ее голос.

Стоял дивный вечер. Они вышли из главного университетского входа в квартале Беязыт, прошли мимо мечети Сулеймание, мимо Египетского базара, наполнявшего всю округу ароматами специй, и быстро спустились по Мерджан прямо к пристани Каракёй.

По дороге они болтали о пустяках, а потом Исмаил предложил завтра сходить в кино.

– К сожалению, не смогу, – вздохнула Фрида. – Я до воскресенья останусь в Мода.

– Ну вот, а я хотел пригласить тебя погулять в Бейоглу, съесть кюфту или сэндвич с сосиской. Тогда через неделю? – тут же сказал Исмаил.

– И через неделю не получится. Я каждую пятницу сажусь вечером на паром и на все выходные уезжаю к родителям в Мода. Отец ни за что не разрешит мне остаться!

Фрида сразу пожалела о своей резкости и попыталась сгладить ее. Они могут сходить в кино на неделе, сказала она, но вот насчет поесть… Ест она только то, что приготовит сама.

– Мы иудеи и соблюдаем кашрут, – попыталась объяснить Фрида. – Молоко с мясом считаются у нас…

– Я знаю, что такое кашрут, – перебил ее Исмаил. – Я вырос в еврейском квартале в Измире. Наши соседи были иудеями. Насчет мяса и молока я не понимаю, но свинину они тоже не ели, как мусульмане, и еще чего-то не ели. А с вечера пятницы и по субботам не зажигали огонь. Мы, дети из турецких семей, за несколько курушей[5] разжигали им печи и мангалы, а если нас не звали, то мы сами начинали кричать у них под дверью: «Зажжем огонь!»

Он пожал плечами.

– Так значит, ты верующая. Я-то нет. Из уважения к отцу я пару раз ходил в мечеть и держу пост в рамазан. Вот и все.

Так, за разговором, они дошли до пристани и условились на следующей неделе сходить в кино.

– Можем как-нибудь поесть симиты[6], если хочешь, – предложила Фрида. – Их мне можно.

Они вновь заговорили о медицине. Исмаил рассказал, как, работая в анатомичке, заинтересовался хирургией и теперь хочет специализироваться именно в ней.

– Представь, ты разрезаешь больному грудную клетку или брюшную полость, – говорил он взволнованно, – находишь больной орган, чинишь его, а затем все закрываешь и сшиваешь! Все в твоих руках!

На вопрос Исмаила Фрида, не задумываясь, ответила: «Педиатр», и юноша чуть надменно усмехнулся:

– Ну конечно, как большинство девушек!

А тем временем Фрида, глядя на ямочки на его щеках, когда он улыбался, думала о том, что никогда еще не встречала никого симпатичнее.

Исмаил крепко сжал руку Фриды и не отпускал ее до тех пор, пока они не дошли до кассы. Прощаясь, они договорились встретиться в понедельник.

Садясь на пароход, Фрида все еще ощущала на ладони тепло руки Исмаила. Ответить на его интерес, позволить ему держать себя за руку – опасные шаги, ей снова стало страшно. Но думать о возможных неприятностях в будущем не хотелось.

Мягкое покачивание парохода, морской ветер, знакомые пассажиры на обычных своих местах, привычные разговоры – все это немного успокоило ее. Веселые студенты с учебниками в руках, серьезные коммерсанты с моноклями, обсуждавшие политику, армянские, греческие и еврейские семьи, говорившие на ломаном турецком, – все они напоминали актеров, безупречно игравших свои роли в уже давно идущей постановке.

Фрида все перебирала подробности разговора с Исмаилом.

Он сказал, что раз или два в неделю ходит на курсы иностранного языка, и посетовал, что занятия заканчиваются очень поздно.

Набравшись смелости, Фрида предложила:

– Если хочешь, я могу помочь тебе. Я хорошо говорю по-французски и по-немецки.

Не успела она договорить, как почувствовала, что краска бросилась ей в лицо. Исмаил мог решить, что она самовлюбленная всезнайка.

Но Исмаил, напротив, обрадовался:

– Было бы здорово, спасибо! Так я сэкономлю кучу времени. Я немного знаю оба эти языка. Будем по вечерам встречаться в библиотеке или где-нибудь в кафе в Беязыте, и ты поучишь меня. А если тебе нужна помощь, пожалуйста, обращайся только ко мне, по любым предметам.

Исмаил успел рассказать о своей семье. Они были родом с Балкан, отец военный, дослужился до капитана и вышел на пенсию. Одна старшая сестра работает в банке, а другая – учительница; старший брат где-то служит в безопасности, а младший учится в лицее. Живут они стесненно, и поэтому Исмаил начал подрабатывать, еще учась в лицее.

– Мы живем все вместе, обсуждаем все свои дела и участвуем в жизни друг друга. Сестра Исмигюль поступила на юридический по настоянию отца, правда, не смогла доучиться. А я пошел на медицину под влиянием другой сестры, – признался он.

Июнь 1935, Кадырга

Последний день учебы в лицее! С утра Исмаил с нетерпением ждал, когда же наконец можно будет уйти из дома. Он сидел в майке и трусах, пока мать ушивала для него старые отцовские армейские брюки.

– Вот, сынок, готово. Носи на здоровье!

Исмаил пробормотал слова благодарности и торопливо натянул штаны из грубой ткани защитного цвета. Отец был невысоким и толстым, а Исмаил вырос высоким и стройным, и потому, как мать ни старалась, все равно штаны оказались коротковаты и висели мешком. Посмотревшись в маленькое зеркало у входа, он пригладил вьющиеся каштановые волосы, никак не желавшие слушаться. В задний карман брюк положил маленькую тетрадь и карандаш.

Перед тем как уйти, Исмаил посмотрел на отца. Тот, как обычно, сидел, скрестив ноги, на седире[7], с четками в руке и газетой на коленях. Добрый взгляд голубых глаз, которые унаследовал от него Исмаил, где-то витал. Безмятежность капитана Асим-бея могли нарушить лишь пятикратный намаз да домашние хлопоты.

Говорил отец мало, когда бывал в хорошем расположении духа; иногда он принимался заново пересказывать свою «прежнюю жизнь» – дети готовы были без конца слушать его историю о том, как, изгнанный с Балкан, он подался в рекруты, прошел мировую войну, был направлен на службу в Саудовскую Аравию, участвовал в войне за независимость[8]…

Сколько помнил себя Исмаил, отец не работал и у них никогда не было денег. «Как и тысячи тех, кто прошел войну», – вздыхал отец. Единственное, что могло заставить его что-то предпринять, – стремление дать детям образование. В этом его горячо поддерживала жена, которая сама читать и писать не умела. Оба без устали твердили сыновьям и дочерям об образовании и были готовы на любые жертвы ради него.

Когда Исмигюль закончила на «отлично» лицей, они переехали из Измира в Стамбул, чтобы она могла поступить на юридический факультет. Тогда же сестра Баисе, учительница, развелась с мужем, попросила о переводе в Стамбул и переехала к родным. Исмигюль действительно поступила на юридический, но, проучившись два года, провалила на днях экзамен по экономике. К тому же срок обучения увеличили с трех лет до четырех. Семья, которая ютилась в двух съемных комнатушках в Кадырге, впала в отчаяние. «Мы пропали, – все повторял Асим-бей, узнав новость. – Мы не можем позволить себе ждать еще два года». Он мерил шагами комнату, как лев в клетке, всем видом выражая разочарование. Исмигюль слушала отца, понурив голову.

Вручив брюки сыну, Фахрие-ханым[9] тут же принялась хлопотать по дому: вооружившись ведром и тряпкой, уже мыла полы.

Исмаил порылся в горе обуви перед входной дверью и, отыскав, надел свои старые – заплатка на заплатке, – подбитые большими гвоздями башмаки. Наконец он вышел на улицу и быстро зашагал по проспекту Лиман, в прохладной тени распускавших цветы каштанов, в сторону квартала Вефа. Два года назад, когда они только-только приехали в Стамбул, старшая сестра Баисе записала его в местный лицей. Сегодня ему вручали аттестат. Пришло время выбирать будущую профессию.

Несколько часов спустя он разглядывал новенький документ: физика, химия, алгебра, космография – сплошь «отлично» и «хорошо». Единственное «удовлетворительно» было по географии.

Последний школьный день, как это обычно бывает, прошел в прощаниях, обещаниях непременно встречаться и в обсуждении планов. Кто-то стремился в чиновники, кто-то мечтал о свободной профессии. Исмаил подумал, что почти ни один из его приятелей не свободен в выборе. Влияние семьи было очень велико. Многих из тех, кто хотел пойти на государственную службу, отговаривали отцы. В медицину не стремился никто: на врача учиться долго, а для всех был важен заработок.

Вечером Исмаил вернулся домой; в кармане у него вместе с тетрадью и аттестатом лежала фотокарточка на документы, которую он сделал на всякий случай. Он пока так и не выбрал, на какой факультет пойдет.

Уже из прихожей он услышал, как домашние продолжают говорить об отчислении Исмигюль, и ему стало тоскливо.

Никто толком и не посмотрел на его аттестат. Только Баисе расцеловала Исмаила, погладила по плечу и спросила:

– Ты решил, куда будешь поступать?

– Я никак не могу выбрать, все время об этом думаю, – немного раздраженно ответил Исмаил, зная, что последует дальше.

Баисе не заставила себя ждать:

– И долго ты еще собираешься думать, Исмаил? Пора уже выбрать! Университеты ждать не будут! Вспомни, что я тебе говорила! Не пренебрегай медициной! Профессия врача – самая почетная! Когда я иду в школу через квартал Чагалоглу, я всегда читаю фамилии врачей на табличках у дверей особняков. Поверь мне, в этот момент я испытываю гордость за них! Нешет Омер, Мазхар Осман, Тевфик Салим. Великие, уважаемые всеми люди, они служат человечеству, дарят здоровье. Да храни их Аллах ради нас!

– Аминь, аминь! – раздался голос младшего брата Исмета. Исмаил еле сдержался, чтобы не рассмеяться. Баисе сердито посмотрела на мальчика:

– Помолчал бы лучше! А то поговорим про твои оценки!

Братья переглянулись. Да, нелегко, когда твоя сестра учительница и к тому же живет с тобой в одном доме.

Тем временем мать накрыла на полу ужин, поставила кастрюлю с чечевичным супом и хлеб. Все уселись обедать. Воцарившуюся тишину нарушил глухой, осипший от курения голос капитана Асима, который еще не высказался о будущем Исмаила.

– Слыхал я, что министерство здравоохранения раздает стипендии на обучение. Целых шесть лет тебе будут оплачивать все: питание, одежду, тебе дадут место в общежитии. Кажется, и на расходы выдавать немного будут. Взамен после диплома нужно четыре года проработать в Анатолии.

– Как чудесно! – немедленно встряла Баисе. – И выучишься бесплатно, и стране послужишь!

– Баисе права! – спокойным и твердым голосом добавил отец. – Это самое важное: ты станешь врачом, будешь служить людям, сынок!

Капитан Асим-бей прошел две войны, но в детях неизменно воспитывал уважение к каждому человеку, какой бы национальности он ни был. Исмаил уже много лет размышлял над этими наставлениями, которые так часто слышал. Наверное, у отца были причины так думать. Ведь он сам юношей был вынужден покинуть родные Балканы. И своими глазами видел, как быстро и часто могут меняться границы куска суши, который зовется родиной.

Исмаил молчал. Он посмотрел на стены с облупившейся штукатуркой, рваный линолеум, на застиранное ситцевое покрывало на седире, матрасы, служившие семье постелями и стоявшие сейчас в углу, в ожидании, когда наступит вечер и шесть человек, как всегда, кое-как разместятся в двух комнатушках, пропитанных застоялым духом вареного лука, а среди ночи всех перебудит отрывистый кашель отца. Исмигюль говорит, что ищет работу. Как быстро она сможет ее найти? Исмаил почувствовал, что еще не наелся, и потянулся за добавкой, но кастрюля уже опустела.

Если он поступит на медицинский и переедет в общежитие, как советует отец, то ему не придется возвращаться каждый вечер домой, не придется брать деньги у семьи. Раз медицина дарит такую возможность, грех ей не воспользоваться.

– Всем прекрасно известно, – вновь заговорила Баисе, – как остро Анатолия нуждается во врачах. Особенно для лечения туберкулеза и малярии!

Да, врачи были нужны Турции. Слова сестры ему пришлись по душе. Он получит уважаемую профессию, будет помогать людям! Это очень важно! Теперь он был твердо уверен.

– Хорошо. Завтра подам документы на медицинский, – улыбнулся он.

Сентябрь 1940, Мода

Двухэтажный деревянный дом в самом конце улицы, кое-как вымощенной брусчаткой, всегда навевал Фриде уверенность и спокойствие. Стоило ей взбежать по трем каменным ступеням и повернуть ключ в замке, как все ее волнения и тревоги мгновенно улеглись. С порога пахнуло привычной смесью запахов: рыбы, которую традиционно готовили по пятницам, сырости и затхлости. В полумраке прихожей показался внушительный силуэт матери в вечном переднике.

– Ты вовремя! Зимой, наверное, так уже не получится, будешь опаздывать. Я только что все приготовила. Эмма с отцом скоро будут. Потерпишь до шабата[10]? Или хочешь перекусить? Ты голодна?

Этим вопросом Броня Шульман встречала любого, кто входил в дом, вне зависимости от времени суток.

Шабатний ужин в доме Шульманов всегда проходил в благоговейной атмосфере, в которой Фрида испытывала одновременно и счастье, и скуку. Белоснежная скатерть, серебряные подсвечники, особенные домашние кушанья, накрытые до поры вышитыми льняными салфетками, вино в серебряном кубке, настолько сладкое, что сразу ударяло в голову, гефилте фиш[11] под неизменным соусом из дикой редьки. Мать целый день проводила на кухне, а под вечер всегда начинала волноваться: «Ой, нам бы не пропустить закат, успеть зажечь свечи, поесть и все убрать!»

– Нам бы не опоздать! Надо успеть свечи зажечь! Если Эмма с отцом не задержатся, сядем за стол до заката. Ты так и не ответила, не хочешь ли перекусить?

– Мамочка, спасибо, я не голодна, подожду.

Когда они наконец расселись в мерцающем свете свечей, отец прочитал традиционную молитву, сделал несколько глотков вина из серебряного кубка и передал его по очереди жене и дочерям, затем посолил кусок хлеба и съел его. Теперь семья могла приступить к куриному супу с лапшой. После супа наступала очередь отменной рыбы, красовавшейся на огромном блюде посреди стола.

– Доченька, ты не больна? Ни слова не сказала, как пришла! И не ешь ничего!

В самом деле, Фрида весь вечер молчала, почти не прикоснулась к еде и рассеянно отвечала на вопросы. Исмаил не шел у нее из головы.

Под конец мать, не выдержав, приложила руку Фриде ко лбу и озабоченно поглядела на нее. Фрида едва сдержалась, чтобы не оттолкнуть материнскую руку и не нагрубить.

Исмаил обмолвился, что жизнь в общежитии – это возможность чувствовать себя свободным. Он прав.

Главным предметом гордости в доме Шульманов была фортепианная комната. Столь помпезное название она получила в честь черного блютнеровского инструмента, красовавшегося напротив двойной застекленной двери, на фоне азербайджанского ковра. Пианино покрывала кружевная салфетка, на которой в окружении семейных фотографий стоял метрономом. Рядом, на этажерке эбенового дерева, лежали ноты – и новые, и порядком потрепанные.

После ужина, когда вся семья, как обычно, уселась в фортепианной, Фрида впервые в жизни подумала, как же скучен шабат и его традиции. Неужели только ей одной так кажется? Она вгляделась в лица своих родных. Отец листал священную книгу, мать слушала Эмму, которая пересказывала, что случилось за день в книжном магазине «Ашет», где она работала. Среди покупателей однажды оказался даже преподаватель сестры.

– Какой приятный человек этот ваш профессор патологии! Когда он назвал твое имя, я сказала, что ты моя старшая сестра. Он заметил, что мы похожи. Спросил меня, почему я не учусь медицине. Попросил меня найти одну книгу…

«Я, я, меня…» Эта девчонка просто свернута на себе! Фрида насмешливо перебила ее:

– Поздравляю! А я-то все переживала, что ты не понравишься моему преподавателю!

Эмма пожала плечами.

– С тобой стало трудно разговаривать. У тебя характер испортился. Смотри, как бы не превратилась в настоящую докторшу, которая засиделась дома, вечно надутую и в очках.

Она снова повернулась к матери, и они принялись обсуждать, где лучше купить ткань на зимнее пальто, которое они собирались заказать портнихе. Броня Шульман предлагала сходить в «Ольондор», а Эмма считала, что там очень дорого, и хотела спросить у подружек из «Ашет», где дешевле. Не могли они договориться и по поводу портнихи. На сей раз сэкономить хотела Броня и заказать пальто гречанке Ольге, которая жила в доме напротив. Эмма возражала:

– Она не сумеет сшить пальто, мама! Давай отдадим той портнихе в Бейоглу, к которой ты давно ходила. Как ее звали? Помнишь, ты еще нас с собой на примерки брала, а мы изнывали там от скуки…

Фриде на мгновение показалось, что она наблюдает за двумя совершенно посторонними женщинами.

Ситуацию, как всегда, спас отец.

– У немецких преподавателей, должно быть, голова болит из-за рапорта Скурлы[12]? – спросил он у дочери.

– Да, вроде бы на сельскохозяйственный факультет принимают преподавателей, которые поддерживают нацистов, но я, как и ты, узнала об этом из газет. Наши профессора очень осторожны, политическими взглядами не делятся, да и вообще нечасто разговаривают со студентами. А лекции читают с переводчиком.

– Если бы эти йекке[13] не задирали так нос, мы могли бы приглашать к нам домой ваших немецких профессоров, – вмешалась в разговор Броня. – Говорят, они очень любят музыку! Мы могли бы играть дуэтом. Можно подумать, они чем-то отличаются от других евреев!

Фрида рассмеялась про себя. Мать не упускала возможности подчеркнуть всем и всегда, как ее семья любит музыку. Когда дела у Шульманов пошли в гору, первым делом они купили пианино и отправили обеих дочерей учиться музыке к Ферди Статцеру, лучшему преподавателю в Стамбуле. Но Фрида, едва ей исполнилось восемнадцать, бросила уроки, ей вполне хватало радио и концертов. А Эмма продолжала заниматься, возможно, ей и в самом деле хотелось играть хорошо. Сама Броня Шульман музицировала в незамысловатой манере и выбирала только простые для исполнения вещи вроде «Турецкого марша» Моцарта либо вальсов Шопена. Эмма с Фридой между собой называли ее игру «одесский кафешантан».

Самуэль Шульман, услышав, что его жена мечтает сыграть дуэтом с профессорами-йекке, нахмурился:

– Броня, гостеприимство хорошо, но всему есть границы! Жизнь день ото дня только хуже. Говорят, что скоро еда будет по карточкам. Разве время сейчас приглашать гостей? Разве у нас гостиница? Разве у нас ресторан?

Отец оседлал любимого конька и пустился в рассуждения о войне, в которую Турции, скорее всего, придется вступить, о стагнации на рынке, о недавно созданной комиссии по контролю над ценами, о бутылочном горлышке в экономике из-за поднятых налогов, о военном положении, объявления которого все ждали со дня на день… Фрида зажмурилась. Ей хотелось уйти в себя и думать только об Исмаиле, но Эмма распахнула дверь в сад и, не обращая внимания на ворвавшийся в комнату холод, закричала: «Валентино! Валентино! Куда подевался этот кот? С утра не могу найти его!»

Огромный рыжий кот с белой кисточкой на хвосте, тоскливо мяукая, забежал в дом и направился прямиком в кухню, где его ждала полная миска молока.

– Никуда он не делся! – заметила Фрида. – Его просто забыли за дверью.

Сестры тут же принялись спорить, кто из них лучше смотрит за котом, – эти перепалки продолжались с того момента, как Валентино поселился у них.

– У кота, вообще-то, должна быть возможность уходить и приходить когда вздумается, если ты не знала! А ты с ним сюсюкаешь как с ребенком!

Фрида внимательно посмотрела на сестру. Кажется, именно Валентино помог Эмме позабыть о своих страданиях.

Июль 1935, Мода

Крохотный комок дрожал на обочине. Фрида заметила его, возвращаясь с моря, и, поколебавшись, взяла и посадила в пляжную сумку. Только что скажут по поводу котенка дома? Мать брезглива, еще глядишь, у него окажутся блохи, отец может припомнить какой-нибудь неизвестный религиозной запрет, а сестра Эмма сейчас «нуждается в покое», а от котенка одна кутерьма.

Фрида легонько погладила высунувшуюся из сумки крошечную рыжую голову с длинными усами. Ей с детства хотелось питомца, но она вечно слышала один и тот же ответ, что «в квартире это невозможно». Но вот уже несколько лет подряд они проводят каждое лето в этом доме с садом, может, теперь это возможно?

Она открыла дверь своим ключом и вошла в прихожую. Голоса матери и сестры доносились из гостиной. Кажется, они спорили.

– Пусть стихотворение очень красивое, но умоляю тебя – не надо читать его так громко! Ты навлечешь на нас беду!

Броня Шульман, услышав, как хлопнула дверь, с тревожным лицом выглянула из гостиной:

– Ты как следует закрыла? Твоей сестре вздумалось декламировать во весь голос стихи этого Назыма Хикмета[14]. А его все называют коммунистом. Даже судили за это.

Мать произнесла слово «коммунист», понизив голос. Но Эмма назло ей почти закричала:

– Коммунист, и что из того? Если он поддерживает рабочих, их труд, если сражается за лучший, более справедливый мир? Ты произносишь слово «коммунист» так, будто он убийца и вор.

– Коммунисты в России именно такие, дочка. Они все у нас отняли. Ты была маленькая, не помнишь. Большевики отняли у нас все комнаты в доме, оставили одну на всех. Даже кровати забрали, нам приходилось спать на сдвинутых стульях. А по тем, кто был против них, они стреляли прямо на улицах.

Слова матери оказали на Эмму прямо противоположное действие. Она закричала еще громче:

– Ты прекрасно знаешь, что по людям стреляли не только большевики, но и белогвардейцы, а в Одессе – и сторонники Центральной Рады. И вообще, тогда шла война. Но я не собираюсь слушать одни ваши рассказы. Я специально читала, я узнала, какую роль сыграли евреи в большевистской революции, а еще – что революция положила конец погромам и антисемитизму.

Броня Шульман слушала дочь, одновременно пытаясь понять, слышны ли ее слова на улице.

– Ладно, ладно, – пробормотала она наконец. – В такую жару сейчас никто не выходит из дома…

Фрида улыбнулась. Свидетелем подобных сцен она бывала почти каждый день, бывая дома: сестре внезапно приходило в голову почитать стихи Назыма во весь голос, меря шагами комнату, и разделить радость от чтения со всеми вокруг, а мать начинала тревожиться, что это навлечет на семью неприятности.

Однако декламации Эмме было недостаточно. В университете она изучала историю Византии, но в свободное время начала читать книги, по выражению отца, проблемные, чтобы потом пересказывать их дома: «Капитал» и другие произведения Маркса, его соратника Энгельса и книги, названий которых Фрида прежде никогда не слышала, но упоминание которых всякий раз вызывало в семье бурю. Непонятно, где Эмма находила их, от кого набралась подобных мыслей.

Мать была уверена, что все зло – от университетских приятелей Эммы. Хорошо хоть, считала Броня, дочь не водит домой женихов-турок, ведь изучение всяких там Баязидов[15] могло навлечь на их дом еще и эту беду.

– Она явно пережила какое-то разочарование, оно и подтолкнуло ее к таким людям и к таким разговорам. Трудно найти другую девушку, которая так бы сильно любила наряды и комфорт, – твердила Броня мужу. И в этом Фрида была полностью согласна с матерью.

Броня оказалась права: Эмма страдала от несчастной любви.

С Рубеном Гольдштейном, сыном представителя компании по производству канцелярских товаров, Эмма познакомилась через его сестру, свою одноклассницу. Все началось со встреч в компаниях, но потом парочка стала ходить вдвоем в кино, в театры и на концерты, играть в теннис. Наконец, они встретили вместе Новый год, признались друг другу в любви и решили пожениться.

Однако у Самуэля Шульмана не было средств, чтобы дать дочерям драхому[16]. Он так и твердил им: «Единственной вашей драхомой будут ваши дипломы». Должно быть, в семье Гольдштейн об этом узнали и поговорили с сыном, так как звонить Рубен стал реже.

Однажды вечером Эмма пришла домой бледная, с красными заплаканными глазами, отказалась сесть за стол и закрылась в их общей с Фридой комнате.

Фрида застала сестру в слезах.

– Сегодня мы встретились с Рубеном в кондитерской. Он сказал, что не готов ни к свадьбе, ни к помолвке, потому что он еще не отслужил в армии, еще не имеет собственного дела, и что мне надо подождать. По его словам, семья очень давит на него и просит подумать о будущем. Знаешь, а ведь он и так вел себя со мной довольно холодно в последнее время.

– Мужчинам свойственно перед принятием такого важного решения испугаться и даже попытаться все бросить. Не нужно на него давить, нужно немного подождать, – очень серьезно произнесла Фрида. Она читала тайком от матери любовные романы и была уверена, что сведуща в делах любви.

– Кто должен подождать? Я должна подождать? Чего мне ждать? Что Рубен повзрослеет и перестанет плясать под дудку родителей? Хватит, хоть ты не начинай! Говорю тебе, все кончено!

Она яростно стерла слезы, подошла к туалетному столику, стоявшему между двух кроватей, и принялась так же яростно промакивать щеки и нос пуховкой.

– Я больше ни слова не хочу слышать об этом, – наконец решительно сказала она.

Однако ночью Фрида слышала всхлипывания сестры и очень огорчилась. Но, порыдав и повздыхав в подушку несколько ночей, Эмма в конце концов сумела взять себя в руки и отвлечься. Когда Фрида, несмотря на запрет говорить «об этом», попыталась ободрить ее, сказав, что Эмма, возможно, поторопилась порвать с Рубеном и что со временем Гольдштейны наверняка передумают, Эмма насмешливо ответила: «Я не обижаюсь на Рубена, он навсегда останется важным для меня человеком, но вот в буржуазную семью, где так поклоняются деньгам, даже если умолять станут, невесткой не приду!»

Вскоре она перестала упоминать имя Рубена. Перестала и водить дружбу с еврейской молодежью из семей, проживающих в районе Нишанташи, площади Таксим или Шишли, и завела новых друзей – на факультете и в Мода, куда они перебирались на лето. Тогда же и появился Назым Хикмет.

– Ой, какой смешной, какой милый!

Эмма с матерью прекратили перепалку и хором засюсюкали, увидев выглядывавшие из сумки огромные уши.

– Если ты разрешишь оставить его, я сама буду ухаживать, – Фрида смотрела на мать умоляюще.

– Мало нам блохастых собак с кошками, которых ты кормишь в саду! Даже не думай отпираться: если я молчу, это не значит, что я ничего не вижу. А что будет, когда мы зимой вернемся в город и у тебя начнутся занятия в школе? Конечно, все заботы о коте свалятся на меня!

Эмма, казалось, позабыла и о коммунизме, и о Назыме: она гладила котенка, а тот мурлыкал и жмурился от удовольствия.

– Глаза у него как у Рудольфа Валентино[17]. Давайте назовем его Валентино? – предложила Эмма, а затем добавила. – У меня есть время, я помогу. – Потом, насмешливо взглянув на сестру: – Будь уверена, будущая доктор-ханым, я лучше тебя буду ухаживать за котенком. И в четырех стенах он сидеть не будет, ему нужна свобода!

Сколько помнила себя Фрида, ее всегда называли «будущая доктор-ханым». Кто первым, когда и почему ее так назвал, она не помнила, но все детство слышала: «Кем же еще может стать такая добрая и ответственная девочка!», «Она очень трудолюбива, у нее отличная память!», «Чтобы учиться медицине, нужны не только ум, но и характер, а он у нее есть!» Вскоре Фрида сама уверовала, что создана быть врачом.

Сентябрь 1940, Беязыт

– Фридушка, милая, вставай! Уже без четверти семь!

Фрида проснулась, широко раскрыв глаза. Старшая сестра трясла ее за плечо.

– Что случилось? – пробормотала она сонно, но Эмма уже упорхнула из комнаты.

«Откуда у нее столько энергии утром?» – подумала Фрида, села в кровати, протерла глаза. Тут ей вспомнился Исмаил, и ее вновь охватило странное чувство, в котором смешались приятное волнение и страх. Она встала и подошла к окну, выходившему во внутренний дворик. Пожелтевшие листья инжира ковром лежали вокруг ствола. Она приоткрыла створку, глубоко вдохнула запах влажной после ночного дождя земли. Затем подошла к шкафу, достала белую блузку и темно-синюю юбку и положила их на гладильную доску. Утюг был еще теплый, рядом с доской стоял таз с крахмальной водой. Фрида несколько раз окунула больничный халат и отжала. Пока халат подсыхал, побрызгала крахмальной водой и на блузку с юбкой. Запахло нагретой тканью, а снизу доносились ароматы свежезаваренного чая и поджаренного хлеба. Благословенные запахи утра!

Когда они вместе с отцом и Эммой вышли на улицу, была уже половина восьмого. В одной руке Фрида несла увесистую сумку с книгами и вещами на неделю, а в другой держала недоеденный бутерброд.

Фрида очень любила вот так, по понедельникам, втроем ехать на трамвае до пристани в Кадыкёе, а оттуда на пароме до Каракёя. Они как будто оставляли в стенах дома свои роли – отца, старшей сестры, младшей сестры – и вели себя друг с другом на равных, обсуждая новости. На неделю закрылись ежедневные газеты «Тан», «Тасвир-и Эфкяр», «Хабер». Говорили, что теперь очередь франкоязычной «Ле Журналь д’Орьян»[18]. Все они критиковали внешнюю политику властей. Сестры посетовали, что не могут раздобыть нормальные перья для письма. Марка «Фабер» канула в лету, а турецкие ручки «Нур» царапали и рвали бумагу, словно это гвозди. Ухватившись за слово «гвоздь», Шмуэль Шульман пожаловался, что уже и гвоздей не достать.

– Теперь, когда мне нужно забить гвоздь, – сказал он, – я не покупаю новый, а ищу в коробке старый. Но это еще ничего… Что меня по-настоящему беспокоит… Девочки, не сорите деньгами, все экономьте: нас ждут еще более тяжкие дни! Я, конечно, сейчас говорю о тех, кто в этой стране в меньшинстве…

Первым занятием была анатомия. После свежего дыхания моря зловоние морга – смесь карболки и гниения – показалось Фриде сильнее и невыносимее, чем в первый раз.

Группа встала у «своего» трупа. Исмаил был уже тут. Он переходил от группы к группе, от трупа к трупу, показывал, советовал. Встретившись глазами с Фридой, он кивнул ей. Глаза девушки просияли нежностью и радостью, и у него потеплело на душе.

Сокурсники, насвистывая, точили ланцеты; почему-то они напоминали ей юных подмастерьев столяра, которые, несмотря на холод и тусклый сероватый свет в мастерской, весело пересмеиваются и болтают. Она и сама работала с удовольствием и, двигаясь постепенно от головы вниз, дошла уже до кистей. Она так увлеклась, что не заметила, как Исмаил встал у нее за спиной и прошептал на ухо:

– У тебя уже совсем неплохо получается!

Фрида поблагодарила его смущенной улыбкой и продолжила работать. Терпеливо сняв кожу с руки, теперь она могла рассмотреть все нервные узлы и волокна, все сосуды во всем их совершенстве. Хотя сам труп молодой женщины, над которым Фрида так долго трудилась, приобрел уже ужасающий вид: конечности усохли, кожа была изрезана во всех местах.

– Но эстетически это полная катастрофа! – посмеялся Исмаил, вновь склонившись к ее уху, и добавил: – Приходи в сад после занятия, решим, в какой кинотеатр пойдем.

Холодный, уныло-серый, с высоким потолком зал анатомического отделения, пропахший карболкой, от которой жгло в носу, показался Фриде сейчас таким светлым и прекрасным. Ведь это место их первой встречи с Исмаилом, их первого разговора.

Она попыталась собраться. О какой встрече, о каком кино может идти речь? Куда все это заведет ее? Прогуляться с Исмаилом до пристани, позволить ему взять себя за руку, пойти с ним вдвоем поздно вечером в кино… Он не иудей. Он чужой. Между ними не может быть ничего общего. Не должно быть… Лучше всего, пока не поздно…

– Договорились, встретимся в саду! – растерянно услышала она свой голос словно со стороны.

Впервые с начала учебного года она собиралась в кино, впервые выходила из дома так поздно вечером и впервые в жизни шла куда-то с мужчиной, который не приходился ей родственником. Фрида невероятно волновалась. Исмаил ждал ее у кинотеатра в семь.

Зеркало в полный рост было только в комнате хозяйки пансиона, мадам Лоренцо, которая куда-то ушла, вопреки обыкновению. Но Фриду в тот вечер словно сам дьявол подзуживал. Она спустилась на первый этаж и повернула ручку двери в ее комнату. Заперто! Тут Фриде стало неловко при мысли, что хозяйка ей явно не доверяла и что она оказалась права. Фрида вернулась к себе, перескакивая через три ступени, как будто за ней кто-то гнался. Пришлось довольствоваться крохотным зеркальцем. Она разглядывала себя. Волосы прямые как палки. Завить их надолго оказалось не под силу ни бигуди, ни щипцам. Зато они шелковистые и блестящие. Щеки круглые, пухлые, а так бы хотелось, чтобы они были впалые, как у Греты Гарбо! Поговаривали, что звезда удалила по зубу с каждой стороны. Может, однажды и Фрида, кто знает. Но лучше ценить то, что имеешь. Наконец, Фрида улыбнулась своему отражению: она начинала нравиться себе. Волосы она соберет в хвост, наденет просторное теплое платье, берет сдвинет чуть набок, а плащ просто накинет на плечи. Нарядившись, Фрида вновь бросила взгляд в зеркальце и решила, что теперь выглядит шикарно.

Без десяти семь она уже стояла перед входом в кинотеатр, чувствуя, что ведет себя совершенно неправильно, ведь сколько раз мать с сестрой твердили: «Никогда не показывай мужчине, что он тебе нравится. Откроешь свои чувства – он сбежит!»

Впрочем, Исмаил, который подошел через несколько минут, не был похож на того, кто собирается сбежать. Как раз наоборот, он выглядел таким же счастливым и веселым, как Фрида. Он сразу взял ее за руку и через широкую дверь повел внутрь. Фрида чувствовала себя как во сне. Повсюду под стеклом висели черно-белые и цветные афиши. На самой большой целовалась парочка: блондинка и красавчик-офицер.

Они встали в очередь, Исмаил вынул из кармана горстку мелочи и, слегка смутившись, высыпал ее перед кассиром.

– Посмотрите, пожалуйста, хватает?

Фрида подумала, что ей стоит очнуться от своего сна и предложить на будущее, чтобы каждый платил за себя. Она же знала, что денег у него немного. И если он и дальше будет платить за нее, вскоре они никуда не смогут пойти, кроме университетского сада.

С карманным фонариком в руках они пробрались по темному зрительному залу и заняли кресла в центре.

Фильм только начался. Картина, «Отель „Империал“», история о любви и мести, случившаяся во времена Великой войны где-то в Галиции, то и дело прерывалась, и зрители оставались перед темным экраном. Героиню, Анну, играла итальянская актриса Иза Миранда, прекрасная блондинка с афиши. Но Фрида рассеянно следила за сюжетом. Исмаил держал ее руку в своей горячей ладони, и даже Рэй Милланд, исполнитель главной роли, не шел с ним ни в какое сравнение. Когда фильм закончился, они вышли и зашагали по пустой улице в полном молчании. Исмаил положил руку ей на талию, а она опустила голову ему на плечо. От соприкосновения их тел она вздрогнула. Иcмаил тут же взял ее за подбородок и повернул голову к себе. Фрида поняла, что сейчас он ее поцелует, у нее пронеслось в голове: «Слишком рано, мы только познакомились!», но не стала сопротивляться. Как и Анна на экране несколько минут назад, она, запрокинув голову, прикрыла глаза. Губы Исмаила коснулись ее губ. Она снова вздрогнула. Язык Исмаила разжал ей губы. Они замерли посреди улицы. Фрида чувствовала, как огонь разгорается в каждой клеточке ее тела. Лай собаки и звук приближающихся шагов заставил их опомниться и пойти дальше. Теперь они шли в обнимку. Перед домом Фриды Исмаил вновь поцеловал ее, только более страстно, а она на этот раз с жаром ему ответила. Их поцелуй оборвал свисток уличного патруля. Исмаил отпрянул в сторону и лишь успел сказать: «Ты мне очень нравишься», пока Фрида торопливо поворачивала ключ в замке входной двери.

Еще один «первый раз» в ее жизни… «Я впервые поцеловалась с мужчиной», – думала Фрида, входя в дом. Хвала небесам, в прихожей никого не было. Стояла тишина. Должно быть, хозяйка давно спала. Перед тем как улечься, Фрида заглянула в маленькое зеркало: на нее смотрела незнакомая девушка с растрепанными волосами, чуть запавшими глазами, пылавшими щеками и томным взглядом. Она с трудом узнала ее.

«Ты с ума сошла, Фрида. В самом деле сошла с ума! Разве ты не видишь, что это ничем хорошим не закончится?»

Но Фрида чувствовала, что назад пути уже нет.

* * *

Начиная с того дня Фрида и Исмаил стали проводить вместе каждую свободную минуту. В хорошую погоду они обедали хлебом, оливками и халвой в университетском саду; в дождь ходили есть суп в новую студенческую столовую. Если Исмаил не успевал на обед, то вечером, после занятий, Фрида ждала его в курилке; часто они занимались немецким или ходили в кино. Но с самого первого дня их общения главным удовольствием для нее стали их разговоры. Они рассказывали друг другу про все: про лекции и профессоров, про больных и болезни, про прочитанные книги, про семьи и домашние проблемы, про то, как прошел день, про свое прошлое.

Исмаил часто вспоминал о первых, самых трудных, студенческих годах, когда его будущее зависело от министерства здравоохранения. Только год назад ему удалось съехать из общежития, разумеется, при условии, что он сторицей вернет долг за все годы учебы.

– Как тебе это удалось? – удивилась Фрида.

– Сейчас те, у кого есть средства, не остаются на специализацию в университетской больнице, – объяснил Исмаил. – Потому что это означает еще минимум три-четыре года прозябания, когда ты будешь дежурить по ночам, таскать портфель за своим наставником, и все это – за казенную зарплату. Но, если проходить практику в клинике и в то же время устроиться на работу, можно жить с комфортом. Поэтому преподаватели присматривают заранее способных и заинтересованных пятикурсников, устраивают их на небольшую зарплату, а фактически берут себе в ассистенты. Таким образом можно проходить субординатуру пятого и шестого курсов, а в свободное от учебы время, по ночам и летом, работать ассистентом. И так я сейчас и работаю!

Исмаил улыбнулся широкой, искренней улыбкой и продолжил:

– Потом, после окончания университета и службы в армии, я смогу устроиться ассистентом официально, на ставку, но для этого надо еще очень много работать. Нужно стать правой рукой наставника, а для этого приходится забыть обо всех других потребностях.

– Каких потребностях?

– Ну каких-каких? Деньги, родственники или друзья… Короче говоря, мне, чтобы достичь того, что я хочу, нужно приложить в пять, а то и в десять раз больше усилий, чем другим.

Фрида почувствовала, что ее предупредили. Образование и карьера для Исмаила превыше всего. Так и должно быть. Так нужно.

В тот день, говоря с ней о планах на будущее, он смущенно отвел глаза и признался:

– Жалования ассистента не хватает, чтобы заработать даже на пропитание. А я еще хотел помогать семье. Так что, когда я уехал из общежития, то по ночам работал посыльным в «Парк-отеле». Я и сейчас там подрабатываю. Тут нет никакого секрета, но об этом никто не знает, кроме двух человек.

Фриду охватила нежность. Она хотела сказать: «Что здесь скрывать?» или «Все бы студенты так!», но передумала и лишь произнесла: «Я тебя понимаю».

* * *

Фрида растерялась, когда впервые услышала, как один приятель Исмаила назвал ее «невестка». Откуда взялось такое странное обращение? Но вскоре заметила, что и в ее повседневной жизни произошли некоторые перемены. Теперь, нравилось ей это или нет, она была «несвободна». Однокурсники начали ее сторониться. Возможно, они не знали, как держаться с девушкой ассистента профессора, теперь с ней никто не перешучивался, как прежде, ее перестали звать поболтать за кофе или чаем.

Это не могло не злить Фриду – она ценила дружбу. Но втайне ей нравилось такое особое отношение, хотя она и не была готова себе в этом признаться.

Каждую пятницу Исмаил, если у него не было работы, провожал Фриду до парома. Он ждал, пока она устроится в салоне и, глядя на нее с видом собственника, стоял на причале до самого отправления.

– Тебе только платочка в руках не хватает, – сказала однажды Фрида.

И сразу заметила, как Исмаил нахмурился, а в его глазах мелькнули искорки гнева. Она тут же попыталась перевести все в шутку и торопливо добавила: «Если бы я тебя не увидела, то не смогла бы спокойно провести выходные».

Она постепенно привыкала к тому, что чувство юмора Исмаила несколько отличалось от ее собственного. Она, как и ее домашние, была в любой момент готова посмеяться над собой. А вот у Исмаила было множество запретных для шуток тем.

Октябрь 1940, Мода

Тем пятничным вечером Фрида сошла с парохода на пристани в Кадыкёе. Уже темнело, моросил мелкий ледяной дождик. Она задрожала, подняла воротник пальто, потуже затянула шарф и направилась к трамваю, стараясь не прислушиваться к выкрикам мальчишек-газетчиков о новых несчастьях и катастрофах. Хотелось как можно скорее добраться до дома, оказаться с семьей, мирно разговаривать на привычные темы и есть привычные блюда. Может, только там она и чувствует себя в безопасности…

Во время шабатней трапезы, на которую она опоздала – световой день стал короче, – Фрида обратила внимание на кое-что новое. Весь ужин Эмма только и делала, что рассказывала о юноше, имя которого Фрида и раньше слышала от сестры. Он часто заходил в книжный магазин «Ашет», и они подружились. Эмма закрывала глаза на то, что он тайком читал книги в углу, чтобы не тратить деньги. Стоило ей заговорить о нем, как щеки ее наливались румянцем, а глаза начинали сиять.

Ференц Сарди был родом из Венгрии. Он работал техническим директором в стамбульской компании, занимавшейся импортом радиоламп.

– Ференц непременно захочет с вами познакомиться. Здесь ему очень одиноко, его семья осталась в Венгрии. Хочу его пригласить к нам в одно из ближайших воскресений. Вы же не против?

Самуэль Шульман сначала было нахмурился, но, подумав, наконец произнес:

– Ну хорошо, пусть приходит! Посмотрим!

– Прекрасно! Вообще-то… Честно говоря, я его уже пригласила на завтра. Если бы вы не смогли его принять, я бы, конечно, отказала. Он очень обрадовался, что мы его позвали!

– Еще бы, – проворчал отец. – Кто в наше время приглашает к себе. Ну а ты, я вижу, все прекрасно сама устроила, даже нас не спросив.

– Папочка! Я уверена, он всем вам очень понравится!

– Завтра, как только звезды появятся[19], поедем к мяснику: он обещал придержать нам хорошей курятины, – вмешалась Броня.

На следующий день рано утром Самуэль Шульман, как обычно по субботам, направился в синагогу квартала Йель-Деирмени, чтобы провести время в молитве. По возвращении он позавтракал, а затем расположился в кресле в фортепианной комнате. Следом вошла Фрида, подошла к отцу, который поцеловал ее в щеку, а после этого уселась в угол с учебником.

– Я позанимаюсь до обеда, папочка, – сказала она.

В доме Самуэля Ароновича Шульмана по субботам работать и учиться не разрешалось. Но он прекрасно понимал, что у дочери нет другого времени, и поэтому старался не выказывать недовольства.

Броня Шульман уселась рядом с мужем. Она открыла журнал мод, но было ясно, что все ее мысли заняты только тем, что поставить на стол к приходу гостя вечером.

Эммы с ними не было. «Наверное, у себя, или книжку читает, или все представляет, как пройдет семейный ужин с Ференцом», – подумала Фрида. Ей и самой было интересно, что это за молодой человек.

Внезапно зазвонил телефон. Самуэль недовольно посмотрел на маленькую черную звенящую коробочку, словно его строгий взгляд мог заставить телефон замолчать. Фрида с матерью вскочили одновременно. Броня оказалась ближе и сняла трубку, а отец рассерженно произнес, как произносил каждую неделю:

– Скажите всем вашим друзьям и знакомым, чтобы не звонили нам по субботам! По субботам мы не можем отвечать на звонки!

– Алло, алло! – громко повторяла в трубку Броня. Кажется, на другом конце провода молчали. Она еще несколько раз повторила свое «Алло!», рассерженно рявкнула по-русски: «Нахал чертов!» – и швырнула трубку.

Фрида закрыла книгу. Сердце ее забилось. Неужели? Неужели это Исмаил? Мог бы он позвонить?

Они уселись за стол и принялись есть яхни[20] с нутом, которое подогревалось на маленькой спиртовке, с вечера стоявшей на столе. Фрида неохотно ковыряла мясо, как вдруг телефон снова зазвонил.

На этот раз она встала сама и чуть не побежала в фортепианную, спиной чувствуя пристальный взгляд матери. Она плотно прикрыла за собой дверь, сняла трубку и едва произнесла «Алло!», как услышала на другом конце голос Исмаила.

– Я соскучился по тебе со вчерашнего дня!

Голос его прозвучал так, словно он сам растерялся от собственных слов.

– Я тоже, – ответила Фрида, понизив голос так, чтобы домашние не услышали ее слов. – Только что звонили и молчали в трубку, это ты?

– Да! Не нашелся, что сказать. Ты же говорила, что у вас по субботам к телефону не подходят, вот я и не ожидал, что услышу твою маму. Я устроил тебе неприятности? Твои что-то заподозрили?

– Нет… Хорошо, что ты позвонил. Ладно, у нас сейчас обед, я не могу долго разговаривать.

Из-за двери послышался гневный оклик отца, подтверждавший правоту ее слов.

– Фрида! Ты еще не закончила разговаривать? Мы тебя ждем, дочка!

– Да, папочка! Уже иду! – откликнулась она. А затем добавила громким голосом, чтобы и домашние услышали, и Исмаил тоже понял: «Ну что, в понедельник встретимся на факультете! Надеюсь, тебе поможет то, о чем я рассказала! Хороших выходных!»

Затем, взволнованная, вернулась к остальным.

– Одна подруга с факультета. Она не успела лекцию записать, кое-чего не поняла, я ей немного объяснила.

– А ты говорила ей, чтобы она не звонила нам по субботам? – строго спросил отец.

– Ну кто в этом что понимает, пап? У нас на курсе евреев только двое. А соблюдающая одна я.

Фрида адресовала отцу самую нежную улыбку, на которую только была способна: короткий разговор с Исмаилом придал ей терпения.

В качестве десерта Броня подала на стол неизменный яблочный пирог с изюмом и корицей и щедро политый пекмезом[21]. Фрида с трудом смогла съесть только пару кусочков. С начала их романа с Исмаилом аппетит у нее пропал.

Когда ужин закончился, она, опередив мать, убрала со стола и вымыла посуду. На душе было неспокойно.

Едва стемнело, Броня скомандовала дочерям:

– Так, девочки! Мясник еще не закрыл лавку, у нас есть время. Собирайтесь, едем в магазин!

Они вышли из дома. Радуясь свободе после целого дня безделья, с удовольствием вдыхая холодный уличный воздух, они быстро дошли до остановки и сели в сразу подъехавший трамвай. Броня тихонько вздохнула. Поблизости можно было купить мясо и лучше, и дешевле, но отец никогда бы не допустил некошерных продуктов, и поэтому Броне приходилось сейчас тащиться в темноте в такую даль.

По дороге мать семейства, поскольку мужа рядом не было, устроила Эмме настоящий допрос: что за молодой человек, серьезны ли его намерения, можно ли ему доверять и как часто они встречаются?

Эмма лишь несколько раздраженно пожала плечами:

– Может, ты не будешь смотреть на каждого парня, с которым я разговариваю, как на будущего мужа? Это мой приятель, мы просто вместе весело проводим время. К тому же ему очень одиноко, и мне захотелось, чтобы он провел воскресный обед в домашней обстановке, вот и все.

– Неужели у парня здесь совсем никого нет?

– Я же сказала, что его родители остались в Будапеште! Здесь у него никого, кроме товарищей по работе и меня! Он даже думает завести собаку!

Наутро дом охватила радостная суматоха, и Фрида с удовольствием погрузилась в нее. Сколько бы ни отмахивалась сестра, было ясно, что гостя она ждет с нетерпением. Может, и сама Фрида стала внимательнее, потому что в ее сердце поселилась любовь к Исмаилу?

Курица, купленная к приходу Ференца, провела ночь в проволочном шкафу[22], а наутро была опущена в кипяток и ощипана. Броня собиралась приготовить к приходу гостя традиционные блюда: бульон с лапшой и куриную шейку, фаршированную курятиной, маслом, хлебом и изюмом. И мать, подумала Фрида, придает визиту гостя не меньшее значение, чем Эмма, раз затеяла такие блюда в то время, когда цены на хлеб и сахар взлетели. Внезапно Фрида почувствовала легкий укол зависти: «Конечно же, Эмма всегда ей дороже».

Она даже почувствовала солидарность с отцом, наблюдавшим всю эту домашнюю суматоху с кислым видом: было бы о чем волноваться!

Около часа раздался звонок в дверь. Эмма побежала открывать, а Фрида от любопытства поспешила следом.

На пороге стоял высокий, спортивного вида молодой мужчина в легком бежевом плаще. Лицо грубоватое, но привлекательное, каштановые волосы набриолинены и аккуратно зачесаны. Он поздоровался с Эммой и вручил ей плащ, а затем посмотрел на сестру и произнес: «О! Вы, должно быть, Фрида? Очень приятно!» У него была милая улыбка, слова он произносил спокойно, чуть растягивая, как будто даже с безразличием. Движения его были под стать речи. Он неторопливо подошел к хозяйке дома, стоявшей поодаль в прихожей и с трудом скрывавшей любопытство, протянул ей коробку лукума и склонился к руке. «Ich küsse die Hände», «Целую ваши ручки», – произнес он по-немецки, чем сразил Броню окончательно.

Эмма представила гостя отцу, ожидавшему в столовой, а после Ференц с успехом прошел последнее испытание: когда Валентино нежно потерся о его ноги, Ференц наклонился и аккуратно взял его на руки. Кот громко замурчал от удовольствия.

– Вы кошек любите, – заулыбалась Броня.

Гость осторожно опустил Валентино на пол, вымыл руки, и все уселись за стол.

«Судя по худобе, питается он неважно», – заметила про себя Фрида. Мать протянула одну куриную ножку мужу, а другую Ференцу – многозначительный жест. И было ясно, что гостю все очень нравится и он поддерживает беседу без всякого стеснения. Они обсуждали политику Турции до и после войны за независимость, проблемы Анкары, пытавшейся, маневрируя между Германией и Великобританией, сохранить ровные отношения с обеими державами, притеснения и преследования евреев, антисемитские карикатуры и анекдоты, которые уже появлялись в некоторых ультраправых газетах. Потом разговор перетек на музыку и литературу.

Ференц тоже любил музыку. У них дома в Будапеште стояло фортепиано, на котором играла мать, а его самого в детстве заставили учиться на скрипке.

– Однако, – добавил он со смехом, – вскоре мой учитель по достоинству оценил мой талант и честно сказал матери, что занятия лучше прекратить.

Когда он рассказывал, как ходил на два концерта в народный дом[23] в районе Эминёню и в кинотеатр «Сарай», он поглядывал на Эмму; очевидно, они ходили вместе. Больше всего он любит оперу, а особенно Вагнера. Когда у него есть время, он заходит в «Ашет» посмотреть книжные новинки – снова взгляд на Эмму – и иногда что-нибудь покупает. Читает он, конечно же, не только венгров, таких как Шандор Мараи или Михай Бабич, но и русскую классику, в особенности Толстого и Достоевского, а из современных французских писателей ему нравятся Ромен Роллан и Анри Барбюс. Когда речь зашла о литературе, рот у Ференца не закрывался, а глаза блестели. Он даже назвал нескольких венгерских поэтов, имен которых Шульманы прежде никогда не слышали. И добавил, что очень любит Назыма Хикмета.

Для Брони это имя прозвучало как команда сменить тему, и она спросила гостя, давно ли он живет в Стамбуле. Сестры насмешливо переглянулись. Наверное, мать вообразила, что Ференц сейчас же начнет декламировать Хикмета.

Ференц уехал из Венгрии, когда там начали притеснять евреев. Он нашел прибежище в Стамбуле, работал на разных работах: успел потрудиться в «Бюро балканских новостей», а сейчас уже год как перешел в фирму, которая занимается импортом радиоламп. А еще он увлекается фотографией.

– У нас в Венгрии почти каждому мальчику на бар мицву[24] дарят фотоаппарат. С того времени я увлекся фотографией, а сейчас в Стамбуле вообще снимаю каждый угол.

Известия от его родителей приходили нечасто: они в Будапеште, с ними все в порядке, но война есть война. Их очень тревожило, что Венгрия вступила в войну на стороне Германии. Тут Ференц помрачнел, голос его зазвучал глуше.

Молодой человек говорил с Шульманами на смеси турецкого, немецкого и французского, а вот идиш он знал плохо и ясно было, что в его семье на нем говорили редко.

После обеда Эмма села за рояль и сыграла «Венгерские танцы» Брамса. «Это чтобы ты меньше скучал по родине, – улыбнулась она Ференцу. – Когда я играю Брамса, я вижу перед собой зеленые берега Дуная, на которых светловолосые венгерские юноши и девушки танцуют в вышитых национальных костюмах». Фрида прыснула.

Так Броня прививала девочкам любовь к музыке: после игры на фортепиано они должны были обсуждать услышанное, описывать образы и сценки, которые представляли во время игры. В известной прелюдии Шопена, казалось, звенели капли дождя, стучавшие по стеклу монастырского окна на Майорке, у которого композитор ожидал с прогулки свою возлюбленную, Жорж Санд. В первой части Шестой симфонии Чайковского грусть стояла на пороге, а в последней – прощание и разлука. Сестра, как и мать, обожала фантазировать по мотивам музыки, а Фрида любила просто слушать.

Затем Эмма заиграла вальс Штрауса, растекшийся по воздуху сиропом, потом затейливую композицию из «Королевы чардаша». Все развеселились: кто размахивал в такт рукой, кто топал ногой, а кто и подпевал. Только Самуэль Шульман не участвовал в общем веселье, а лишь задумчиво грыз трубку. Около пяти часов накрыли чай и перед молодым человеком поставили чашку с крепкой заваркой.

– Вам непременно понравится, – сказала Броня. – Мы, с нашими русскими корнями, как вы знаете, просто жить не можем без чая! Это самый настоящий дарджилинг. Самуэль часто привозит его из деловых поездок. Мы любим крепкий и очень сладкий чай! А какой любите вы?

К чаю гостю предложили яблочный пирог, остававшийся с пятницы. Сестры вновь насмешливо и многозначительно переглянулись. Было ясно, что Ференц матери очень понравился. А кроме того, ел с аппетитом все, что перед ним ставили, в отличие от дочерей и мужа Брони.

– Вы слышали? Некоторые продукты обложат пошлиной, и они сразу подорожают, – сказала Броня возмущенно, словно речь шла об оскорблении, нанесенном ей лично.

– Да, – кивнул Ференц, – и не сомневайтесь, сразу же следом введут продовольственные карточки!

И, пока столь тяжелые дни не наступили, он под одобрительным взглядом Брони положил в рот последний кусок пирога.

– Еще чаю?

– Большое спасибо! С вашего позволения, я откланяюсь! Уже довольно поздно.

Броня глубоко вздохнула:

– На здоровье! Только мы зажили спокойно, как сейчас снова все с ног на голову встанет. А ведь мы думали, что беды наши давно позади! Когда переехали из Одессы в Стамбул, в кармане ни куруша не было.

Эмма и Фрида вновь переглянулись. Они хорошо знали продолжение.

– Я на морозе и ледяном ветру стирала пеленки. Руки у меня покраснели, с них потом слезала кожа, а пальцы опухли.

Броня продемонстрировала гостю руки с чуть искривленными пальцами с опухшими суставами, но довольно ухоженные – и продолжила:

– Мы голодали! А Фрида была такой худенькой! Ножки и ручки как спички! Она все время хотела есть и постоянно болела. В одной гостинице, где мы жили, нам встретился врач. Он лечил нас бесплатно, потому что мы были из России. Откуда бы у нас взялись деньги на доктора? Однажды он сказал мне: «Каждый день давайте дочери столовую ложку рыбьего жира!» И мне приходилось этот самый рыбий жир воровать у соседей, чтобы моя доченька вконец не исхудала, не заболела, не умерла! Да, кухня там была общей, поэтому я могла красть! Не один и не два раза, а три или четыре раза отливала я из большой соседской бутылки. Сейчас как вспомню – сразу стыдно делается!»

Это были главные воспоминания о младенчестве Фриды, которые ей постоянно пересказывали: стирка на морозе, измученные руки, жалостливый врач и украденный у соседей рыбий жир.

– По ночам, – продолжала Броня, – я обливалась горючими слезами, но днем мои близкие всегда видели только мою улыбку.

Май 1924, Юксек-калдырым

Эмма держала Фриду за руки и вальсировала, но той было трудно поспевать за сестрой, хоть она и старалась как можно быстрее перебирать маленькими ножками и даже подпевать ей, повторяя непонятные слова песни: «Тум-бала, тум-бала, тум-балалайка, тум-бала, тум-бала, тум-балалайка…»

Но тут Эмма закружилась так быстро, что Фрида упала на покрытый циновкой пол, ударилась и заплакала.

– Ой-вей изт мир![25] Фридушка, ты ушиблась? – Броня влетела в комнату, словно молния. – Ах, деточка моя! Смотри, что я дам тебе, не плачь, моя дорогая. Все уже прошло.

Мать наклонилась, подняла девочку, а затем сердито сказала Эмме:

– Я предупреждала тебя, не вздумай кружить сестру как сумасшедшая! Кто так играет?

– Ну мама! Нам так весело было! Ты разве не слышала? Она смеялась громче меня.

– Ну и что! Она еще очень маленькая! Одна кожа да кости.

Фрида тем временем утерла нос рукой и, догадавшись, что мать ругает старшую сестру, протянула ей эту самую руку:

– Эммочка, давай еще потанцуем!

Эмма победно посмотрела на мать:

– Ну вот! Видишь?

Фриду мутило от таких танцев, она бы препочла тихонько играть в углу со своей однорукой куклой. Но она не могла спокойно смотреть, как ругают сестру, вообще не любила, когда кто-то расстраивается.

Мать глубоко вздохнула. Сколько помнила себя Фрида, мать постоянно вздыхала, но в последнее время вздохи участились.

По ночам Фрида, лежа в их общей комнате, слышала, как родители разговаривают вполголоса, и голоса их всегда звучат так, будто они на что-то жалуются. Часто доносились слова «безденежье, чужбина, чужой язык, Фрида кожа да кости». Очень часто. Мать плакала, а отец пытался успокоить ее ровным голосом: «Ничего хорошего бы не было, останься мы в Одессе. Даст Бог, все наладится, а я найду себе дело, и община нам помогает».

Эта Одесса, с улицами, окаймленными акациями, с лестницами, спускавшимися к морю, была очень хорошим городом, но внезапно стала опасной и страшной. И одной темной ночью, когда Эмма была еще совсем крошкой, они всей семьей бежали от людей, гнавшихся за ними с оружием, сели на корабль и приплыли сюда, сумев вывезти в поясах все свое золото. Улица, на которой они поселились, называлась Юксек-калдырым. Фрида никогда не видела Одессы, она родилась уже здесь.

В этом году Эмма пошла в школу на улице Кумбараджи, куда ходили все дети их дома. В школе была огромная входная дверь, три сторожа и бородатый директор по имени Доктор Маркус. Каждое утро мать вплетала сестре в косу огромный белый бант, Эмма надевала черный передник, брала сумку и отправлялась на уроки, а по возвращении садилась за стол и долго что-то писала. Фриде было скучно дома одной, поэтому, когда сестра возвращалась, она соглашалась на что угодно: кружиться до тошноты, прыгать и скакать. Мать говорила, что занятия в школе скоро закончатся и всех детей отправят на лето в лагерь. Может, удастся пристроить и Фриду: там она хотя бы немного окрепнет.

Октябрь 1940, Мода

– Тем не менее долго мы не бедствовали, – добавила Броня и, одобрительно посмотрев на мужа, продолжила:

– Самуэль много переводил, по ночам сидел над переводами, но не жаловался. И он довольно быстро освоил турецкий язык и стал посредником в маслоторговле. А я начала давать уроки музыки и французского. Мы переехали в отдельную квартиру в Тюнель, а чуть позже купили себе этот домик. Точнее, это я его купила на деньги от моих уроков. Теперь, когда началась война, мы живем тут круглый год, так спокойнее, – заключила она с гордостью.

Ференц посмотрел на часы и попросил разрешения откланяться.

После того, как он ушел, первой заговорила Фрида.

– Мне очень понравился твой друг, Эмма. Разумный молодой человек, знает, чего хочет. И прекрасно воспитан и образован.

Броня согласилась:

– В самом деле, Эмма! Мне тоже он показался благовоспитанным, и в то же время такой спокойный, уверенный в себе.

– Я умею выбирать себе друзей! И уж если выбрала себе друга, то непременно хорошего!

В этом была вся Эмма! Даже из комплиментов Ференцу умудрялась извлечь выгоду. Все усмехнулись.

Самуэль Шульман не принимал участия в разговоре жены и дочерей. Он взял газету, которую даже раскрыть не смог из-за суматохи, поднявшейся в ожидании гостя, и удалился в гостиную. Когда мать и дочери убрали со стола и перемыли всю посуду, они пришли к нему.

– Понравился тебе Ференц? – сгорая от любопытства, спросила Броня. – Ты словно в рот воды набрал. И при нем тоже почти не разговаривал.

Самуэль вновь зажег трубку, задумчиво затянулся, а затем произнес:

– Сомневаюсь, что этот человек в самом деле еврей. В Венгрии живет немало цыган. Как бы он цыганом не оказался!

– Но папочка! С чего ты вдруг взял, что Ференц цыган? – возмутилась оторопевшая Эмма. Фрида тоже растерялась. Она сразу почувствовала, что отцу друг сестры не понравился, но такой вывод был уже чересчур.

– Как тебе сказать… Бывает всякое! Узнать про него ничего нельзя. Откуда он приехал, откуда он родом, неизвестно. Идиша он толком не знает. И я еще ни разу не встречал еврея по фамилии Сарди.

– Он же сказал, что настоящая его фамилия – Штайнер.

– Разве? Значит, я прослушал. Но есть в нем еще что-то странное. Что-то ненастоящее. Он уже столько лет в Стамбуле, а толком не смог сказать, где он работал, с кем знаком.

– Спроси сам в следующий раз!

– Не перебивай. Он говорит, что у него есть пресс-карта, однако проработал всего несколько месяцев в неизвестном новостном бюро, ничего не написал, ни в какой газете не служит. В университете он тоже не учился! Да и сейчас неизвестно чем занимается. Если я верно понял, то в этой своей фирме он радио чинит, что ли?

– Он технический специалист, папа! Он техник! – поправила Эмма отца дрожащим от гнева голосом.

– Ну ладно, значит, я все правильно понял. Разницы особой тут нет. Что могу сказать, дочка? Держи себя в руках, чтобы потом не разочароваться!

Он вытряхнул содержимое трубки на стол и нанес дочери последний удар:

– А кроме того, я совершенно не хочу, чтобы обо мне, о моей семье, о моей дочери пошла дурная слава. Я, конечно, более либеральных взглядов, чем турки, но всему есть границы!

Краска бросилась Эмме в лицо, губы задрожали, и она опустила голову.

В этот момент Фрида поняла, что, хоть сестра и старалась делать вид, что не относится к Ференцу серьезно, но, как бы ни сильна была рана, нанесенная Рубеном, сестра была готова глубоко привязаться к Ференцу.

Впервые в жизни она сочувствовала своей гордой, веселой, умной старшей сестре. Расставшись с Рубеном, Эмма, очевидно, пыталась составить для себя какой-то жизненный план, пыталась зацепиться за что-то. Сначала она объявила семье, что стала коммунисткой. Диванной коммунисткой, как ее прозвала Фрида. Сейчас, казалось, Эмма была готова перенять взгляд на мир у Ференца Сарди.

– Фрида, у меня шея затекла. Не разомнешь?

Фрида подошла к матери. Она привыкла, и ей даже нравились такие просьбы. Никто лучше нее не умел разминать домочадцам затекшие шеи или спины. Задолго до поступления в университет к ней начали обращаться соседи, особенно у кого были маленькие дети, иногда просто посидеть с ними.

Делая матери массаж, Фрида размышляла о сестре. Да, Эмму ее возлюбленный в конце концов бросил, а она, Фрида, любит самого талантливого и известного студента на факультете и любима им.

«Как бы он цыганом не оказался!» – слова отца о Ференце насторожили ее. Как он отреагирует, когда узнает, что вторая дочь встречается с мусульманином?

– Фрида, доченька, осторожно! Я тебя попросила размять мне шею, а не придушить меня.

Фрида не заметила, как ее движения стали грубее.

Впрочем, будущее ее нисколько не волновало: думать она могла только о том, как завтра они пойдут с Исмаилом в кинотеатр, как крепко будет его рука сжимать в темноте ее руку и как его губы будут касаться ее губ.

Несмотря на все тяготы, в двадцать лет жизнь казалась ей прекрасной.

Она уже почти заснула, как вдруг дверь открылась, вошла Эмма и села у Фриды в ногах.

– Я так счастлива, Фридушка. Знаешь, что сказал мне Ференц, уходя?

– Что больше не сможет жить без маминых штруделей?

Эмма схватила одну из подушек с кровати и сделала вид, будто хочет кинуть ее в сестру.

– Он хочет забрать себе Валентино, чтобы спасаться от одиночества?

Сестра легонько дернула ее за волосы.

– Перестань! Мне больно! Я догадалась! Трудно было не догадаться! Он сказал, что хочет жениться на тебе.

– Угадала! Через неделю он придет просить у отца моей руки, – торжественно сообщила Эмма и, наклонившись, расцеловала сестру в щеки.

«Сейчас у нас обеих время любить», – счастливо подумала Фрида, засыпая.

Время войне

Октябрь 1940, Беязыт

Рано утром 28 октября у самых границ Турции началась война: Италия напала на Грецию в ответ на категорический отказ генерала Метаксаса выполнить условия ультиматума, содержащего притязания Италии на греческие земли.

В понедельник по дороге на факультет Фрида сразу заметила волнение повсюду: на улицах, в кафе, в лавках.

На большой мраморной лестнице основного корпуса университета царила тревожная суматоха, мало напоминавшая обычный обмен новостями после выходных. Все сновали с этажа на этаж, от медиков к юристам, от юристов к экономистам и обратно к медикам, все размахивали газетами, громко зачитывали статьи, яростно спорили. И все разделились на оптимистов и пессимистов, лишь немногие остались в стороне. Фрида про себя присоединилась к пессимистам, но решила мысли свои держать при себе и не вступать в споры.

Третьей была лекция по гистологии, к которой студенты обычно готовились с большим усердием. Почему-то этот предмет всем давался с трудом, и его не любили. А Фрида с удовольствием и слушала лекции, которые профессор, родом, как и Ференц, из Венгрии, вел на французском, и увлеченно занималась на практикумах с микроскопом. Преподаватель уже входил в аудиторию, как вдруг к Фриде подошел Кемаль, еще один еврей на их курсе, и, слегка потянув ее за руку, прошептал на ухо:

– Можно тебя на минутку?

Фрида удивилась. Они никогда не были приятелями, Фрида знала только, что он живет где-то рядом с Галатской башней, на улице, где синагога. Сообразительный, но не очень прилежный. Наверное, ему нужен конспект прошлой лекции.

– Я хотел тебя предупредить кое о чем.

Кемаль помолчал, затем набрал полные легкие воздуха.

– Знаешь, этот парень с пятого курса… Исмаил. Который задирает нос до небес на анатомии. В перерывах вас все время видно вместе. Однажды вечером я видел вас в кино. Вы ведь дружите?

– Да, дружим, – кивнула Фрида и тут же разозлилась на себя. Она что, отчитываться перед этим олухом должна?

– Я, конечно, не хочу вмешиваться, но ты играешь с огнем! – продолжал тем временем Кемаль.

Фрида покраснела до корней волос и злобно спросила:

– С какой стати ты лезешь не в свое дело?

– С той стати, что я твой единоверец. Такое время, мы должны держаться друг друга. Ты что, не видишь, как эти туранисты[26] беснуются, как задирают преподавателей на лекциях? Ты видела, что написано на обложке их главного журнала? «Тюркская раса – превыше всех!» А отвратительные карикатуры? Все это скопировано с нацистских журналов. Те, кто это читает, не могут не возненавидеть нас, даже если совсем не знают. Неужели ты ничего не замечаешь?

– Конечно, замечаю! Но при чем здесь Исмаил?

– Ты, кажется, не догадываешься, какие беды на тебя может навлечь дружба с турком. Ты ничего не слышала об Эльзе Ньего?[27]

Фриду переполняла ярость, но она решила отшутиться, чтобы он отстал.

– Прости, я вообще не в курсе, о чем ты тут говоришь. Смотри, у нас занятие начинается. Может, тебе стоит побольше думать об учебе и медицине? И не забивать бы себе голову, с кем и куда я хожу. Думаю, это тебе только на пользу бы пошло.

Кемаль пожал плечами:

– Я свой долг выполнил и сказал то, что должен был. А услышать меня или нет – твое дело, – с этими словами он отошел.

Фрида не могла дождаться встречи с Исмаилом. Злость и раздражение от разговора с Кемалем никак не проходили, и сегодня ей особенно хотелось побыть с Исмаилом, слышать его голос, чувствовать свою руку в его руке.

В пять часов под беспрерывным дождем она направилась к площади Беязыт, сейчас пустой и безлюдной. Время от времени со стороны Чарши-капы врывался трамвай, а затем сворачивал в сторону Аксарая или Фатиха. Она шла в библиотеку, но, не дойдя до нее, увидела улыбающегося издалека Исмаила, шагавшего ей навстречу.

– У меня есть два часа. Давай лучше пойдем в «Кюллюк»[28], чем торчать здесь на холоде!

Павильон кофейни «Кюллюк» был, как всегда, забит до отказа и прокурен. Кто играл в бридж, шашки или нарды, кто сидел над книгами или что-то писал. Другие просто задумчиво смотрели перед собой, прихлебывая чай. В гуле голосов доносились отдельные фразы:

– Если итальянцы победят греков, то Турция окажется в трудном положении…

– Если войска Муссолини захватят Восточную Фракию и подойдут вплотную к нашим границам…

– Англичане обязаны защитить греков.

– Завтра же День Республики, все забыли!

Фрида с Исмаилом нашли место, сели, Исмаил закурил, а затем взял Фриду за руку.

– Давай хотя бы мы не будем о войне, – улыбнулся он.

– Совершенно с тобой согласна! Я сегодня на патологии задала профессору вопрос, но он толком не ответил, и у него голова забита политикой. Может, ты мне объяснишь?

– Конечно! Дай-ка возьму бумагу и ручку.

Обычно, когда он собирался что-то пояснить, его длинные тонкие пальцы тут же тянулись к перу и бумаге, и, рассказывая, он непременно что-то рисовал.

Прямо у них за спиной раздался чей-то громкий голос, заглушивший остальные голоса:

– Скоро запретят проезд всех частных автомобилей! Только медицинских!

Фрида невольно обернулась.

– К тому моменту, когда ты доучишься, станешь врачом и обзаведешься собственным автомобилем, война закончится. Лучше бы послушал, что я говорю! – перебил его с нарочито грозным видом Исмаил.

Медицина заставляла его забыть обо всем. Он давно принял твердое решение: он станет хирургом. Он надеялся попасть ассистентом в первое хирургическое отделение, к профессору Бедии Таджеру.

– Отделению всего несколько лет. Его глава, профессор Мюллер, помнишь такого, сейчас сам на лечении в Америке. Но мне повезло: я несколько месяцев посещал его занятия. А однажды повезло из угла смотреть, как он удаляет желудочную грыжу по методу, который он сам изобрел сам и который носит его имя!

От патологии Исмаил перешел к методу Мюллера. Он рассказывал об операции во всех подробностях, а затем воодушевленно спрашивал:

– Потрясающе, правда?

– Великолепно! – отзывалась Фрида.

За последние месяцы Исмаил сильно похудел: щеки ввалились, под глазами появились синяки, а ямочки-запятые на щеках стали глубже. Зажигая сигарету, он старался докурить ее до конца, а чай пил мелкими глотками. Он продолжал рассказывать Фриде о других операциях, в которых ему довелось участвовать.

– Можешь представить, теперь во время аппендэктомии разрез делают всего в несколько сантиметров. Огромные зобы удаляют под местной анестезией, словно волосок из масла вытаскивают. Мне кажется, что мы сейчас на очень важном повороте, а после него развитие медицины помчится с невиданной скоростью!

Фриде вспомнились его слова, которые он произнес в начале их знакомства: «Находишь больной орган, чинишь его, а затем все закрываешь и сшиваешь! Все в твоих руках!» Она была рада за него, за то, что он выбрал специальность настолько себе по душе. Она уже собиралась сказать, что рада за аппендициты и зобы, как он внезапно сменил тему:

– Здесь прохладно. Возьми вот, прикрой плечи, не то заболеешь. Ты совсем бледная, – с этими словами Исмаил снял с себя пальто и накинул на Фриду.

– Но ты сам замерзнешь!

– Мне ничего не будет.

Он сидел, откинувшись на спинку стула, в одной рубашке с закатанными рукавами, и смотрел на Фриду. Девушка почувствовала, как краснеет под этим полным любви, но таким властным и сильным взглядом. Она огляделась по сторонам, на соседние столики, словно бы искала у них помощи.

Чуть поодаль сидел худой смуглый юноша в очках с толстыми линзами. Словно почувствовав ее взгляд, он поднял голову и радостно помахал им. Это был самый близкий друг Исмаила, Садык.

– Привет, Фрида. Сыграешь в шашки, Исмаил? Я хочу отыграться!

– Садык! Мы тебя не заметили, иди к нам!

Исмаил стал расставлять шашки, а Фрида встала у него за спиной, чтобы наблюдать за партией.

Счастье должно быть именно таким: когда за окном дождливый октябрьский вечер, и сильный ветер срывает оставшиеся листья с деревьев и качает ветви, пока прохожие семенят под зонтами, сжавшись от холода, пока воды с неба вылилось так много, что по лужам ходят волны, ты сидишь в переполненной друзьями и товарищами кофейне и сквозь клубы сизого табачного дыма смотришь, как твой любимый играет в шашки, прихлебывая горячий чай.

Ноябрь 1940, Мода

На выходных Фрида, улучив момент, подошла к матери и спросила:

– Ты знаешь, кто такая Эльза Ньего? Что с ней произошло?

– Одна бедняжка, которая решила расстаться со своим возлюбленным-турком, а он ее за это убил. Это случилось много лет назад, ты была еще маленькой. А с чего ты вдруг об этом вспомнила?

Броня Шульман чистила рыбу. Не дождавшись ответа, она подняла голову и пристально посмотрела на дочь. Мелькнуло ли во взгляде матери подозрение, или Фриде только показалось?

– Ее историю следовало бы вдалбливать всем еврейским девицам, чтобы им не пришло в голову путаться с турецкими мужчинами, – добавила мать.

Фрида только кивнула в ответ. Лишь бы мать не заметила, что она дрожит.

В то воскресенье около пяти часов Ференц вновь постучался в дверь их дома. На нем был все тот же тонкий плащ, а в руках коробка шоколадных конфет, только гораздо больше прежней. Раскрасневшаяся от волнения Эмма пригласила его в гостиную, где собралась вся семья. Фрида и мать, которые знали о цели визита, волновались не меньше будущих жениха с невестой. Самуэль Шульман встретил Ференца сухим кивком и указал ему, куда сесть.

От Ференца глаз было не отвести: костюм с белой рубашкой, яркий галстук. Фрида заметила, что его до синевы выбритые щеки тоже раскраснелись; от его уверенности, от его невозмутимости, с которой он держался в прошлый раз, не осталось и следа. Он уселся на краешек кресла и крепко сжал чайный стаканчик армуд, словно боясь его уронить. По всему было ясно, что разговор предстоял серьезный.

Сначала они поговорили о погоде, о войне, о греческом сопротивлении и об итальянской атаке, о занятиях в университете, о застое в делах господина Шульмана. Эмма вдруг начала бестактно покашливать и поглядывать на часы, а когда взгляды собравшихся устремились на нее, нервно рассмеялась. Ференц, поглядев на нее, словно набрался смелости, прочистил горло и сразу перешел к главному.

– Господин Шульман! Единственная причина, что я сижу сегодня здесь перед вами, – это то, что семья моя далеко, в Будапеште, как вы уже знаете. А раз в Стамбуле у меня родственников нет и нет даже ни одной семейной пары, которая бы могла назваться моими друзьями, то мне приходится самому просить у вас руки вашей дочери Эммы. Я понимаю, что вы слишком мало знаете обо мне, но будьте уверены: я очень люблю Эмму, у нас общие взгляды на жизнь и общие идеалы, и мы составим хорошую пару.

Фриде в какой-то момент показалось, что Ференц никогда не закончит говорить.

Самуэль Шульман, который слушал его с бесстрастным лицом, дождавшись, когда Ференц наконец замолчал, тоже повел речь спокойно и неспешно.

– Видите ли, Ференц-бей… Мне-то в жизни надо только одного…

Только услышав эти слова, Фрида сразу подумала, что дело будет нелегким, и сочувственно посмотрела на мать и старшую сестру. Казалось, между двумя мужчинами сейчас начнется дуэль.

– Прежде всего, я должен откровенно сказать вам, что ненавижу скоропалительные решения и поступки. Вы-то, конечно, этого не знаете, но вот моя дочь Эмма об этом знает, и уж она-то должна была заранее предупредить меня о цели вашего визита. Ну да ладно! Я с ней еще потом поговорю об этом серьезно. А сейчас давайте вернемся к разговору о вашем сватовстве… Я…

Он ненадолго замолчал, и Эмма решила было вмешаться: «Папочка…» Но отец остановил ее решительным взмахом руки и продолжил все тем же спокойным тоном:

– Я не согласен. Возможно, что вы – вполне достойный молодой человек, но дочь моя может выйти замуж только за еврея. Вы, конечно же, представились евреем, чтобы жениться на моей дочери, но у меня сложилось впечатление, что вы не из нас.

– Вы намекаете, что я лгу, Шульман-бей? – перебил его Ференц. Голос его звенел. Эмма легонько коснулась его руки, и он осекся, сумев сдержать себя. Однако было заметно, что он напряжен.

Но Самуэлю Шульману не было никакого дела до его чувств.

– Да! Я уверен, что вы назвались евреем ради моей дочери. Пожалуйста, простите меня. Я уже говорил, что люблю говорить со всей прямотой, я не люблю ходить вокруг да около, наводить тень на плетень. Для меня моя вера священна так же, как и моя семья. Докажите мне, что вы еврей, и тогда я позволю вам жениться на моей дочери.

– Но как? Я не понимаю вас! Как же я могу это доказать?

Лицо Ференца раскраснелось, и было видно, что он теряет самообладание.

У матери и сестер промелькнула в голове одна и та же мысль, потому что, услышав предложение отца, они раскрыли глаза от изумления. Эмма даже вскочила со стула. Она не знала, то ли кричать от ярости, то ли смеяться, она тоже не могла больше держать себя в руках. Фрида была растеряна. Не может же отец принудить Ференца выполнить подобную просьбу!

– Даже если вы обрезаны, это еще ни о чем не говорит, – продолжал глава семьи, словно прочитав мысли окружающих. – Многие христиане тоже делают обрезание. Я прошу у вас документ из раввината города Будапешта, подтверждающий, что вы истинный иудей! Только и всего! Представьте мне такую бумагу – и получите мою дочь! Нет бумаги – нет дочери. Это мое последнее слово, Ференц-бей.

Фрида не решалась поднять взгляд на молодого человека, которому пришлось терпеть такое унижение за свою любовь. Она только слушала его.

– Хорошо, эфенди. Пусть это и очень трудно сделать во время войны, но я попытаюсь достать для вас этот документ.

Броня с Эммой плакали. У Фриды тоже слезы навернулись на глаза. Ференц встал, он был невероятно бледен и яростно кусал губы.

– Не смею вас больше беспокоить. С вашего позволения, – произнес он и, поклонившись присутствующим, направился к выходу, Эмма пошла за ним. Остальные остались на своих местах. Затем заплаканная Эмма с растекшейся по щекам тушью вернулась в гостиную и, отказавшись от ужина, ушла к себе. Фрида не нашла в себе сил утешать сестру. Она отправилась с матерью в кухню, чтобы помочь ей. Броня разогревала ужин, бормоча под нос:

– Какое упрямство! Какое же упрямство! Разве можно быть таким упрямым! Твой отец превратился в настоящего восточного тирана! Скоро, вот увидишь, запрет нас втроем в гареме.

Тирания восточных мужчин и их повсеместное стремление запереть любую женщину в гареме были у Брони притчей во языцех. Фрида промолчала. Взяв в руки поднос с тарелками и стаканами, она вышла в столовую и принялась накрывать на стол.

За ужином никто ни слова не произнес об Эмме и Ференце. Разговор вообще не клеился. Напряжение висело в воздухе, его почувствовал даже Валентино и предпочел на всякий случай исчезнуть.

Чтобы разрядить тяжелое молчание, включили радио. Уверенный мужской голос зачитывал постановление о военном положении, объявленное неделю назад в шести провинциях, включая Стамбул.

– Храни нас Господь! Дела все хуже и хуже… – глубоко вздохнула Броня и повернулась к Фриде. – А если введут комендантский час? Как тогда ты будешь ездить на учебу?

– Многие студенты живут далеко от семьи. Буду жить как все, ведь сейчас война, время воевать…

– Верно, доченька, так и надо – что все делают, то и ты делай! Однако умоляю тебя: не ходи без надобности одна по улицам. Как вышла из университета, сразу в пансион!

Стояла ночь. Фрида, Эмма и их возлюбленные бежали по узкой, безлюдной и темной улице, а за ними гнались длиннобородые раввины в черных шляпах и лапсердаках и бормотали молитвы на древнееврейском. В руках у них были ножи, чьи лезвия блестели в темноте. Кажется, это были ножи для обрезания! Дыхание одного из преследователей коснулось затылка Фриды, и от ужаса она проснулась.

Было шесть часов утра, за окном все еще темно.

«Ох, папа-папа! Какие сны мне из-за тебя снятся!» – пробормотала она, а затем улыбнулась, осознав, что ей впервые в жизни приснился сон на турецком.

Она встала, протерла глаза, вышла на лестницу и направилась к умывальнику, скрытому за занавеской в цветочек. Линолеум под босыми ногами был холодным как лед. Из других комнат не доносилось ни звука. Очень хорошо. Ей хотелось ускользнуть из дома, чтобы никто не видел.

Фрида была уверена, что успеет на первый паром. Небо еще только начинало розоветь. Она шагала быстро, но при этом внимательно глядела себе под ноги, чтобы не споткнуться на брусчатке. Когда она свернула за угол, показалась пристань, и Фрида ускорила шаги. Вдалеке, в утренней дымке, белоснежный как чайка корабль стоял у причала. Вскоре раздался свисток контролера. Когда Фрида подошла к пристани в компании еще нескольких ранних пассажиров, небо, покрытое низкими тяжелыми облаками, разрезали яркие молнии, прогремел гром и хлынул дождь. Фрида побежала. «Пусть дождь смоет все беды, все несчастья», – молилась она, ступая на причал. Еще она подумала, что непременно найдет удобный момент и обсудит с Исмаилом трудности, которые сейчас переживает ее семья. Ей было интересно, что об этом думает он.

Декабрь 1940, Беязыт

Садык с самым серьезным видом вещал, что он думает о студентках в целом и о студентках-медичках в частности:

– Ну, во-первых, давайте согласимся, что самые красивые не здесь, а наверху, у юристов. Я изучил вопрос, так что знаю – никакого сравнения. Разница огромная!

Исмаил быстро взглянул на товарища, тот осекся, а Исмаил про себя усмехнулся. Садык может болтать что и сколько вздумается, но ему, Исмаилу, даже в голову не придет сравнить Фриду с кем-то еще. Потому что… Потому что это Фрида. Он заметил ее на анатомии, когда она вошла в морг вместе с однокурсниками. Блестящие каштановые волосы струились по безупречно накрахмаленному белому халату. Немного робкая, но очень искренняя улыбка. Фигурка такая тонкая и изящная, что, если бы не больничный халат, издали ее можно было бы принять за девочку-переростка. Потом он сталкивался с ней еще несколько раз: в саду, у входа в университет, на трамвайной остановке. Она отличалась от других девушек манерой одеваться, разговаривать, и она совсем иначе держалась с юношами. Она чем-то напоминала ему иностранцев – он подолгу разглядывал туристов в «Парк-отеле». Впоследствии он узнал, что, в принципе, она и была иностранкой. Еврейкой. Однако на женщин, живших с ними по соседству в Измире, которые на странном испанском прикрикивали на своих разыгравшихся ребятишек и жарили пирожки-бойос, она тоже не была похожа. У них дома, сказала она ему, говорят не на ладино[29], а на русском и иногда на идише, который похож на немецкий. И по-турецки она говорила очень правильно.

Садык, чтобы исправить свою неловкость, пробормотал: «Я, разумеется, не имею в виду присутствующих», но, почувствовав, что вот-вот увязнет еще больше, слегка покраснел. Однако он был не из тех, кто отступает:

– Даже если среди студенток медицинского факультета и попадется неземная красавица, я отказываюсь воспринимать ее как женщину. Потому что я все время буду видеть ее то за микроскопом, то за разглядыванием анатомических фигур, то – еще хуже – у трупа, в парах карболки, за диссекцией. Нет уж! Девушка, на которой я женюсь, должна быть превосходной домохозяйкой, и только. Все свое время она будет посвящать дому, приготовлению вкусной пищи, воспитанию детей и именно этим помогать мне в жизни. И пусть она будет не очень набожной, но она должна быть крепко привязана к нашей религии, к ценностям нашего народа, к нашим традициям и обычаям, она должна быть настоящей правоверной мусульманкой!

«Привязана к нашей религии… к ценностям нашего народа… Что с ним сегодня такое? – думал Исмаил. – Обычно он не такой бестактный. Должно быть, от усталости».

Но сейчас мысли Исмаила были больше заняты отцом, который уже давно болел, постоянно кашлял, и Исмаил, который дома ночевал от случая к случаю, так и не нашел времени заняться его здоровьем как следует.

– Все, хватит болтовни, пошли, – сказал Исмаил Садыку несколько холодно. – Не стоит опаздывать на занятия.

Юноши ускорили шаг, тихонько вошли в аудиторию и, протолкавшись вперед, встали недалеко от преподавателя. Профессор собирался демонстрировать случаи из врачебной практики. Рядом с ним стоял очень маленький мальчик. Ассистент профессора только что начал перекличку по списку.

Профессор повернулся к Исмаилу:

– Иди сюда, будешь держать мальчишку во время осмотра.

Иди, Исмаил, будешь держать мальчишку во время осмотра; иди, поменяй повязку койке 22, а койке 25 сделай инъекцию кальция в бедро. Бегом…

Исмаил приходил, уходил, бегал, делал все, что от него требовалось, и делал безупречно. Однако за этой беготней и суетой нередко упускал нечто важное. Сейчас – болезнь отца.

Он спрятал в карман халата приготовленные блокнот и ручку и подошел к мальчику. В это время ассистент начал читать громким голосом:

– Джевдет, сын Али, пять лет, родом из Стамбула…

– Погромче и помедленнее, ничего не слышно! – раздалось из задних рядов.

Ассистент начал читать совсем медленно:

– Джевдет… сын Али…

Его перебил насмешливый голос профессора:

– Господи, мон шер, попросили же тебя медленней и громче, а ты теперь словно радиодиктант читаешь!

И, перебив ассистента, сам продолжил:

– Это мальчик год назад играл на улице и упал. Начиная с того дня у него начались боли в левом артикуляцио коксэ, а в регио унгвиналис[30] образовалась опухоль.

Тут профессор внезапно повернулся к студенту, стоявшему рядом, и спросил:

– Какие органы я упомянул?

Студент, казалось, ответа на вопрос не знал. Профессор тут же отвернулся от него и обратился к Исмаилу:

– Ну-ка, покажи его пах!

Мальчишка тут же завопил, словно его резали:

– Дяденька, не надо! Не надо!

Но Исмаил тут же протянул ему конфету и что-то прошептал на ухо, так что малыш успокоился и позволил себя раздеть.

После занятия Исмаил, когда все студенты еще только расходились, подошел к Садыку:

– Не найдется ли у тебя пары конфет? Дай мне, пожалуйста, я обещал их мальчику.

– Он уже давно про них забыл!

– Ну и что! Я ему обещал. Нельзя нарушать обещания!

– О господи, Исмаил! Послушать тебя, так ты как будто контракт у нотариуса подписал! Конфеты у меня завалялись, но они уже как камень, смотри, чтоб он следом за коксэ зубы себе не переломал!

– Давай-давай, я скажу ему, чтобы ел осторожно!

Вручив мальчишке конфеты, Исмаил направился в операционную. Может, еще удастся застать конец какой-нибудь интересной операции.

Но в операционной было тихо. Исмаил посмотрел на пустой блестящий стол. Сейчас на него здесь нисходили покой и умиротворение, но год назад он чуть было не упал в обморок.

Профессор Мюллер еще не уехал в Америку… Что они тогда резали? Руку? Ногу? Да, кажется, была ампутация гангренозной ноги. Исмаил стоял поодаль вместе с другими практикантами; это была первая операция, которую он наблюдал. Он стоял на цыпочках и изо всех сил тянул шею, чтобы разглядеть, как двигаются инструменты в умелых руках на небольшом участке плоти, окруженном белой простыней. Медсестра плотно обмотала ногу до колена ватой. Исмаил, который в тот день не завтракал, смотрел как зачарованный на надрез. Внезапно у него в ушах зашумело, его бросило в пот. Мюллер начал пилить кость. В конце концов нога с сухим хрустом отделилась от тулова, и у пациента стало на одну часть тела меньше, теперь он будет инвалидом до конца жизни. Голова у Исмаила кружилась и от увиденного, и от осознания человеческой трагедии, он понял, что вот-вот упадет в обморок. Рука его безуспешно пыталась за что-нибудь ухватиться, но медсестра вовремя заметила, что происходит, и быстро вытолкала его на свежий воздух. «Сынок, ты тут впервые?» – насмешливо крикнул вслед ассистент.

Отдышавшись, Исмаил пообещал себе, что такое больше не повторится.

– Хочешь верь, хочешь нет, но я поначалу очень боялся вида крови! – рассказывал ему Садык. – Я несколько раз резал свои собственные руки и ноги и заставлял себя смотреть, как льется кровь. Смотрел, пока не прошли страх и отвращение. И мне удалось победить себя!

Странный парень Садык. Мудрый как джинн. И такой же дотошный, въедливый и насмешливый. Во врачи он пошел по настоянию отца, ветерана мировой войны, возможно, против собственной воли. А теперь пытается доказать – отцу и, возможно, себе, – что сумел преодолеть все препятствия. Он действительно в этом очень преуспел.

Но с Исмаилом было все иначе: он давно мечтал стать хирургом, и иных стремлений у него не было. Ему не нравилось долго искать, уточнять, ставить диагноз, а потом лечить болезнь, скрывавшуюся в организме. Он больше доверял собственным рукам. Ему хотелось побеждать болезнь единственным путем: вскрывать больное место, находить болезнь, касаться ее, вынимать, вычищать, закрывать рану, зашивать ее. И… Да, верно как-то сказала Фрида: и властвовать.

Декабрь 1940, Беязыт – Бейоглу

Наконец он вышел в сад и подошел к Фриде, ждавшей его на скамейке. Он собирался проводить ее до пансиона. По-хорошему следовало бы идти домой, но не хотелось лишиться возможность увидеть Фриду, поговорить с ней.

Они вышли из трамвая и пошли по улице Истикляль, погруженной в кромешную тьму затемнения. Внезапно Фрида сильно схватила Исмаила за руку. У нее был такой вид, будто она чем-то напугана.

– Я сейчас понимаю, чтó испытывают слепые. Какое ужасное состояние! – сказала она.

– Чего ты так боишься? Почему так громко говоришь? Ты слепых понять хочешь или глухих?

– Ты прав. В такой тьме теряешься. Смотри, непонятно, в какую сторону мы идем – к Тюнелю или к площади Таксим.

– Успокойся и прислушивайся к шуму трамваев и машин.

Исмаил крепко держал Фриду за руку и почти тащил ее в сторону улицы Каллави. Чтобы успокоить ее, он заговорил о другом:

– Скажи лучше, у вас там мнение никак не поменялось?

– Нет, не поменялось.

– Значит, отец упорствует и не разрешает сестре выйти замуж за того человека только потому, что сомневается, еврей ли он?

– В общем да, но дело не только в этом.

– А мне кажется, что только в этом. То, что этот юноша университетов не кончал и профессии толком не имеет, – только предлог… Аллах-Аллах, что ж это такое! Как, оказывается, для вас религия важна!

Фрида вздрогнула, и Исмаил это почувствовал. Его эти «вы», «у вас», «для вас» пугали ее. Несколько раз она даже рассердилась: «Как ты говоришь?! Словно о каком-то африканском племени!» Но разве не сама Фрида толкнула его, Исмаила, на такие разговоры своими неосторожными словами о «вас, турках»?

Но продолжила спокойно:

– Дело не в религии, а том, что цепь длиной в пять тысяч лет прервется на его дочери. Вот из-за чего отец расстроен.

Внезапно Фрида напомнила Исмаилу старшую сестру Баисе, когда она поучала его, и ему сделалось тоскливо. Он пожал плечами, словно желая показать, что ничего не понимает.

– Что за цепь? Что может прерваться? Ведь у твоего отца нет никаких доказательств, что парень не еврей, только подозрения… И дело в этом! И все беды в мире – от такого образа мыслей и от таких идей.

– То есть ты винишь евреев в том, что в Германии над ними сейчас издеваются, притесняют и унижают, и сами евреи виноваты в том, что в Российской империи были погромы? По-твоему, консервативное сознание навлекает на евреев все эти беды?

Голос Фриды дрожал и звенел.

Исмаил осознал, что они на пороге большой ссоры, и, хоть это было и не в его характере, примирительно сказал:

– Успокойся, пожалуйста! Разве я так говорю? Я говорю, что такой образ мыслей слишком жесткий и может принести людям только несчастья. Ты лучше всех знаешь, насколько я против Гитлера и его нацистских законов.

Упоминание Гитлера повернуло спор молодых людей совсем в другую сторону, они принялись обсуждать свои наблюдения касательно войны.

Исмаил втайне радовался, что они все же не поссорились. Они свернули на улицу Каллави и подошли к пансиону.

Садык сказал, что женится на той девушке, «которая крепко привязана к нашей религии, к ценностям нашего народа, к нашим традициям и обычаям»…

Перед дверью он жарко поцеловал Фриду в губы и, словно бы специально желая воспользоваться царившей вокруг кромешной тьмой, обнял ее крепче обычного, может быть, даже немного грубо.

Фрида торопливо отстранилась. «Спокойной ночи», – сказала она и мягким, но решительным движением закрыла дверь прямо у Исмаила перед носом.

Декабрь 1940, Султанахмет

Взволнованный после поцелуя с Фридой, Исмаил, сам того не замечая, не шел, а летел и быстро оказался на площади Таксим, где на ходу запрыгнул в трамвай, фары которого тоже были закрыты маскировкой.

Дорогой он думал об их отношениях с Фридой, хотя это было для него непривычно. Что значила для него эта девушка? Чем все это кончится? Ясных ответов на эти вопросы у него пока ни в мыслях, ни в сердце не было. Очевидно было одно: до знакомства с Фридой он и поверить не мог, что способен к кому-то так привязаться. Он уже не представлял жизни без нее, а все прежние годы, когда он ее не знал, казались ему теперь какими-то ущербными. И дело было не только в самой Фриде. Она открыла ему дверь в неизведанный мир; она жила по незнакомым ему обычаям и традициям, обожала классическую музыку, любовную лирику Пушкина, стихи которого она мастерски переводила на турецкий: писала на клочках бумаги и клала ему в карман рубашки…

Он снова вспомнил слова Садыка об обычаях, традициях, о религии; неужели эти вещи смогут отдалить их друг от друга, неужели они станут пропастью между ними? Он вспомнил, каким холодным и злым голосом Фрида говорила о погромах и о прерванной цепи рода и какой чужой и далекой показалась ему в тот момент…

Черт бы побрал этого Садыка с его болтовней! Только его советов еще не хватало, как ему, Исмаилу, жить! Еще слишком рано принимать решения об их с Фридой совместном будущем. Слишком много идей и планов, которые нужно уместить в предстоящие годы. Прежде всего – карьера врача.

Он свернул на одну из улочек, упиравшихся в площадь Султанахмет. Сразу за поворотом, посреди заросшего сада стоял деревянный особняк, выкрашенный белой краской, куда они недавно переехали. Исмаил остановился.

«Какой он красивый снаружи, и только мы знаем, какая это развалюха на самом деле», – подумал Исмаил, доставая ключ и вставляя его в скважину латунного замка с дверным молотком. Он вошел в прихожую, заставленную обувью домочадцев, вдохнул полной грудь привычный домашний запах жареного лука с маслом, циновок, старой мебели. Он несколько раз громко постучал в одну из многих дверей, выходивших в прихожую. Почти сразу открыла мать:

– Входи, сынок, добро пожаловать!

Исмаил оставил ботинки, вошел в комнату, наклонился к матери и нежно расцеловал в обе щеки.

– Рад тебя видеть, мама! Как отец? Сильно кашлял сегодня?

По короткому узкому коридору они прошли в довольно просторную гостиную с высоким потолком, окна которой выходили на улицу.

Их семья занимала в особняке селямлык, мужскую половину, которая когда-то предназначалась для приема гостей, где от былого великолепия осталась только старая ветхая мебель; затейливая резьба на потолке, резные перила старой скрипучей лестницы и узорчатый дубовый паркет создавали своеобразный контраст с общим запустением, и Исмаил подумал, что отсюда тоже нужно уехать как можно скорее.

– Нам нужно перебраться в обычный многоквартирный дом, как только появится возможность! Жизнь в старинном особняке ничего, кроме трудностей, не дает!

По периметру гостиной стоял длинный старинный седир, покрытый тканью в цветочек; на седире сидели отец и Баисе. Исмет сидел на полу, скрестив ноги, и что-то читал. Посреди комнаты стоял мангал, от которого тянуло приятным теплом. Только теперь Исмаил снял с себя пальто.

– Погреть тебе немного супа? – предложила мать.

– Не хочу, спасибо, мама. Я поел по пути, – отказался Исмаил. Он бросил взгляд на отца, который с утра сидел на одном месте, как и в предыдущие дни. У Исмаила тоскливо заныло сердце. Казалось, отец даже не собирается вставать с тахты, так и будет сидеть на ней вечно, с четками в одной руке и сигаретой в другой.

Асим-бей почувствовал на себе взгляд сына и хотел было что-то сказать, но его сразил сильный приступ кашля, резкого, сухого, гулкого, от которого чуть не рвались легкие. Казалось, он сейчас задохнется.

– Постой, отец, не волнуйся только! Не сгибайся, ты так только затрудняешь себе дыхание. Попытайся остановиться. Исмет, принеси воды, быстро!

Исмаил почувствовал, как его охватывает паника, и тут же рассердился на себя. Ему удалось справиться с волнением. Он наклонился к отцу, положил ему руки на ребра и начал разминать спину, пытаясь заставить отца расслабиться. Только сейчас он заметил, как отец исхудал. Кости можно было пальцами пересчитать.

Наконец приступ закончился. Лицо и глаза Асим-бея сильно покраснели. Исмет принес воду, и отец опасливо сделал несколько глотков, опасаясь нового приступа.

– В этом году никак не проходит, – с трудом выговорил он.

Исмаил хотел было ответить, но не смог. Он подошел к Баисе, которая тоже сидела на седире поодаль, обложившись тетрадями с контрольными. Чтобы разрядить повисшее напряжение, Исмаил в шутку снял с носа сестры очки в толстой оправе.

– Хорошей работы, учительница-ханым! Пожалуйста, сиди, не вставай, иначе тетради разлетятся!

– Я очень ждала, когда ты вернешься! Нам надо поговорить, – прошептала сестра.

Он предполагал, что предстоит серьезный разговор и лишь кивнул: конечно.

– Кашель у отца все не проходит. Этот приступ еще ничего, утром он кашлял так, что изо рта у него пошла кровь. Пожалуйста, возьми его с собой в больницу. Пусть кто-то из твоих наставников его посмотрит, – прошептала она.

В этот момент из кухни вошла мать, которая, несмотря на слова Исмаила, принесла ему тарелку тарханы[31] и несколько кусков хлеба.

– Поешь, сынок, пока горячий! В такую погоду полезно, согреешься! О чем вы шепчетесь, дети? Баисе, доченька, оставь Исмаила в покое, дай ему поесть, пока суп не остыл!

– Спасибо, мама! Я съем суп! – ответил Исмаил, уступая матери.

– Хорошо, сестричка, не волнуйся, я все решу, – добавил он.

«Я все решу!» Этими словами он почти с самого детства всегда успокаивал не только родных, но и многих друзей, знакомых и соседей. И всегда держал свое слово, как бы трудно не было. В любом случае, лучше так, чем оставаться в стороне и просто смотреть.

Май 1928, Измир

Ученики последнего класса начальной школы Исмаил Асим оглу[32] и Эмин Мехмет оглу быстро подчистили содержимое обеденных мисок и вышли в сад. Не только погожий день выманил их сюда, но и тайная сигаретка, которую можно выкурить, пока все в столовой. И хотя вокруг не было ни души, они все равно вскарабкались на раскидистую чинару и, скрывшись в ее пышной молодой кроне, раскурили по сигарете, которые стащили каждый у своих отцов. Затеял все Исмаил. Он очень любил курить, как его отец, и курил при каждом удобном случае, несмотря на наказание, грозившее в случае поимки. Так и сейчас. Они с чувством удовольствия и вины вдыхали дым, не спуская глаз со школьной двери. Через пару затяжек оба свесили обритые налысо головы между веток и прищурились:

– Смотри-ка, к нам гости! Целая делегация! Важные птицы, надо думать! Сторож издалека бежит встречать. Весь изогнулся перед ними!

– Директор говорил, что сегодня сам губернатор приедет на открытие выставки рисунка и рукоделия. Наверное, это он!

– Наверняка! Ой, смотри, сторож их бросил и куда-то ушел, наверное, сообщить директору! Как не стыдно оставлять таких гостей одних!

Исмаил задумался, а потом решительно сказал:

– Ну что, пойдем. Пока директор не пришел, мы покажем губернатору выставку. Что тут такого?

– А если он вопросы будет задавать? Опозоримся, да и только!

– Предоставь дело мне, я все решу!

Они торопливо затушили сигареты о ствол, спустились, отряхнулись и направились к школе. Исмаил впереди, Эмин следом. Исмаил сразу узнал по газетным фотографиям в разгневанном человеке губернатора. Внезапно ему стало страшно. Но пути к отступлению уже не было. Поэтому Исмаил смело подошел к губернатору, стараясь подавить дрожь в голосе, представился и представил товарища и добавил, что сейчас все в столовой, но скоро обед кончится, все вернутся, а пока они с товарищем будут рады показать господину губернатору выставку.

Гнев на лице губернатора сменила широкая улыбка.

– Ах, сынок, какая учтивая речь у тебя! Ну что ж, давай, покажи нам эту выставку! Я хочу, чтобы ты рассказал мне и о школе! Сможешь?

– Конечно же, господин губернатор!

Когда была основана школа, как звали директора и лучших учителей? Что им преподают? Исмаил выдержал целый град вопросов и на каждый ответил без запинки. Осмотрев выставку, напоследок губернатор спросил, есть ли там и его, Исмаила, рисунок.

– Да, господин губернатор!

Исмаил показал свою работу, а затем, чтобы не расстраивать товарища, который все это время молчал, указал и на его рисунок:

– А это нарисовал мой товарищ Эмин, господин губернатор!

– Очень красиво! Не удивлюсь, если твой товарищ в будущем станет архитектором. Но и ты парень не промах. Ну-ка, скажи, кем ты мечтаешь стать?

Исмаил коротко взглянул на возвышавшегося перед ним величавого человека с пышной свитой…

– Я хочу стать губернатором, как вы, эфенди! – смущенно проговорил Исмаил.

Губернатор усмехнулся:

– Будешь много трудиться, прикладывать усилия – непременно добьешься того, чего желаешь. Полагаю, ты парень с характером и сможешь всего достичь.

Исмаил молился только, чтобы предательски не покраснело лицо. Тут он увидел, что к ним бегут директор школы и его заместители, которых разыскал наконец сторож. На этом его дело можно считать сделанным. Исмаил хотел отойти в сторонку, однако директор, подойдя к высокому гостю, принес тысячу извинений, а затем представил Исмаила с Эмином: «Это наши лучшие ученики!» А после этого добавил: «Большое спасибо, мальчики! Поцелуйте господину губернатору руку и ступайте в класс. Урок начинается!»

Но губернатор, восхищение которым у Исмаила росло с каждой минутой, продолжал нахваливать мальчика:

– Поблагодарите от меня учителя этих мальчуганов! И поздравьте! Ему удалось воспитать двух блестящих юношей! Нашей стране нужны такие ребята, такая молодежь!

– Учительницу этих мальчиков зовут Баисе-ханым, господин губернатор, я непременно передам ей ваши замечательные слова, – пообещал директор.

Исмаил про себя взмолился, чтобы директор не сказал, что Баисе-ханым – его родная сестра. Он всегда немного стеснялся этого. Тем временем губернатор, не дав директору школы возможности говорить дальше, пожал ему руку, погладил мальчишек по голове и уехал.

В конце того волнующого дня Баисе крепко обняла Исмаила:

– Оказывается, господин губернатор очень хорошо отозвался о тебе! Мне передали его поздравления! Может, благодаря тебе меня повысят, – сказала она, нежно потрепав младшего брата по щеке.

Исмаил даже слегка испугался, не воодушевит ли похвала губернатора сестру еще больше вмешиваться в его, Исмаила, жизнь. И так предостаточно!

Поцеловав брата, Баисе поморщилась:

– Ты что, опять курил тайком? Как не стыдно!

– Слово даю, больше не буду! Но не забудь, что тебя скоро повысят благодаря мне. Так что папе ничего не говори!

– Я сказала, может быть! Пока никто ничего мне не говорил! Не будь таким самоуверенным! Так и быть, дома я никому ничего не скажу, но и ты тоже знай свое место! Что это еще такое – курить в одиннадцать лет?! Как тебе не стыдно! Если я тебя еще раз за этим поймаю, тебя не поздоровится!

Исмаил крепко взял за руку первоклассника Исмета, который стоял и терпеливо ждал, пока старшие брат с сестрой закончат разговор. Малыш смотрел на Исмаила с восхищением.

– Ты правда познакомился с самим губернатором? Жал ему руку?

– Правда! Ничего особенного. Давай, пошли домой. Не отвлекайся!

Но всю дорогу, пока они шли домой, Исмет продолжал засыпать старшего брата вопросами.

– Губернатор очень важный человек? А он даст тебе медаль?

Январь 1941, Мода

Фрида открыла окно, чтобы проветрить комнату. Приоткрыв ставни, она выглянула на улицу, и в лицо ей ударил ледяной ветер, так что остатки сна сразу испарились. Она торопливо закрыла окно.

Тишину воскресного утра в Мода нарушал только звон колоколов церкви Святого Павла, эхом разносившийся по безлюдным улицам.

Фрида глубоко вздохнула. Она наслаждалась покоем. Скоро завтрак, за которым опять придется выслушивать бесконечные семейные перепалки. Так проходили выходные вот уже целый месяц. Отец не преминет начать перечислять свои претензии к Ференцу, которого считал подозрительным чужаком, а Эмма будет, как может, защищать своего возлюбленного, а отец укажет ей на то, что она проявляет неуважение и ведет себя с родным отцом слишком грубо, так что лучше ей помолчать. Иногда Эмма плакала, и тогда ее мать принималось утешать дочь, уговаривать мужа и тоже пыталась убедить его, что Ференцу, без сомнения, можно доверять. Но тщетно. Самуэль Шульман оставался непреклонен. Фрида пыталась заниматься, но это было нелегко.

Спустившись к завтраку, она сразу поняла, что споры уже начались. Эмма сменила тактику и больше не требовала справедливости, но, словно провинившийся ребенок, делилась с отцом своей болью. Ференцу никак не удавалось получить из главной синагоги Будапешта документ, который бы доказывал его еврейское происхождение. А контора-посредник, в которую он обратился после разговора с Самуэлем Шульманом, попросила за свои услуги непомерное пожертвование.

Эмма объясняла это тем, что в наше время, когда все стараются раздобыть справку, что они не евреи, тот, кто просит обратное, вызывает подозрения. Разумеется, про такого сразу думают: здесь что-то нечисто, какое-то мошенничество. Поэтому под предлогом того, что сейчас война и община переживает нелегкие времена, у него попросили много денег. Ференц такую сумму не может заплатить. И родители его не могут.

Тут Эмма понурилась.

– И ты по-прежнему доверяешь этому человеку? – возмущенно спросил отец.

– Да, доверяю, – упрямо ответила она.

Завтрак закончился в тишине, которую нарушали только звон вилок и ножей и глубокие вздохи Брони Шульман.

Сразу после завтрака Эмма скрылась в комнате, но ближе к обеду спустилась, громко топая каблуками по деревянным ступеням лестницы. На ней были темно-синее пальто и шляпа в тон, на лице не осталось и следа от утренней печали и слез. Длинные изогнутые ресницы были покрыты черной тушью, на губах лежал густой слой помады.

– Я ушла гулять. Счастливо оставаться.

– Ты ушла с Ференцем? – ледяным голосом спросил отец.

– Да, с Ференцем и с другими приятелями, – Эмма старалась говорить непринужденно. – Пойдем в кино на картину «От Майерлинга до Сараево», с Джоном Лоджем и Эдвиж Фёйер в главных ролях. «Жертвы султаната» в турецком переводе. Потом сходим куда-нибудь в кафе, но допоздна засиживаться никто не собирается. Затемнение на всех наводит тоску. К тому же завтра рабочий день.

Прежде чем выйти, она чмокнула сестру и сказала:

– Хорошо позаниматься тебе, Фридушка.

А затем, наклонившись к ее уху, прошептала: «Говорю только тебе, Фридушка: мы не сдались. Мы обручимся и без этого дурацкого документа, будь он неладен, а когда пути назад уже не будет, отец ничего не сможет сделать».

Самуэль Шульман, должно быть, понимал, что не сможет запретить своей двадцатичетырехлетней дочери пойти в кино с друзьями, и потому промолчал. Он умело избегал споров, которые могут нанести ущерб его авторитету. Сейчас он принялся раскуривать трубку и, казалось, был занят только этим, но жесты его были нервозными. Броня раскладывала на обеденном столе предметы, которые она принесла из кладовки: картон, ножницы, мерную ленту, клей. На время затемнения для ламп нужно было смастерить картонные колпаки, а на окна повесить темные занавески.

Фрида бросила на мать нежный взгляд. Та всегда умела утешить и найти выход из затруднения. Это занятие немного отвлечет отца, он скоро позабудет об утреннем разговоре. Все же отец упрям невероятно, но и сестра ему под стать. Что касается Ференца, то Фрида почему-то была уверена: под мягкой, интеллигентной внешностью скрывается решительная и даже безрассудная натура. И если отец не отступится от своих требований, семье грозит кризис. Хорошо, что мама сильная женщина, что у нее есть ученики, что она шьет занавески к затемнению и как ни в чем не бывало ведет корабль повседневной жизни: готовит из дешевых продуктов вкуснейшие блюда, печет пирожки, играет «Турецкий марш» Моцарта и поддерживает семью в целом и каждого по отдельности.

– Фрида, эти ножницы затупились. В кухне есть острые, принеси, пожалуйста!

Фрида принесла. Самуэль встал с кресла и подошел к жене:

– Ты давай режь, а я буду клеить. Так мы быстрее все сделаем, – неожиданно предложил он.

– Сегодня утром на пароходе одна пара разговаривала между собой по-французски, и на них накинулись двое парней, – внезапно принялась рассказывать Броня. – По виду студенты. – Она повернулась к Фриде. – Они обвинили их в неблагодарности, что, вместо того чтобы выучить турецкий, евреи продолжают говорить по-испански, хотя из Испании их выгнали уже сотни лет назад, а сейчас они выбрали французский. Что ты скажешь по поводу этой сцены?

Фрида пожала плечами:

– Возможно, в чем-то они правы.

– Нам повезло, по сравнению с теми, кто приехал из Испании, – продолжала Броня. – Ведь я везде говорю на идише или на русском, и все думают, что я иностранка, никто не возражает.

– Но дело же вовсе не в этом, мама, – сказала было Фрида, но сразу замолчала, так как поняла, что нет никакого смысла обсуждать с матерью, что на самом деле происходит. Вместо этого она встала и поставила на граммофон пластинку. Это была Шестая, «Патетическая», симфония Чайковского, которую очень любил Исмаил.

Интересно, где он сейчас? Чем он занят? Он с такой тревогой рассказал про болезнь отца, и ему никак не удается найти время побыть с ним.

Слушая первую часть симфонии, где воодушевление и отчаяние то и дело сменяли друг друга, Фрида почувствовала, как внутри нее все сжалось. Эта музыка была выражением борьбы, противостоянием композитора ударам и превратностям рока. Интересно, почему Исмаил, который всегда выглядел веселым и довольным жизнью, так любил Чайковского, а в особенности это печальное, горькое произведение, которое, по его словам, было написано так же, как и моцартовский «Реквием».

Фрида вновь принялась за работу, предоставив будущим дням дать ответы на эти вопросы.

Январь 1941, Султанахмет – Джеррахпаша

Исмаил открыл глаза. Мокрый снег стучал в маленькое окно, за которым еще царила ночная тьма. Рядом на полу мирно сопел брат Исмет. Накануне братья проговорили допоздна. Исмаилу нужно было в клинику Джеррахпаша к семи утра. Но ему так не хотелось выбираться из-под теплого одеяла, особенно когда впереди такой длинный рабочий день. Утренний обход с профессорами, доцентами, ассистентами и стайкой практикантов, бесконечные ряды коек, операции, на которых его всегда преследовало чувство собственной бесполезности, что он только наблюдал, хотя он и старался на каждой чему-нибудь научиться.

Но сегодня был важный день: Исмаилу предстояло отвезти в больницу отца, чтобы его осмотрел профессор. Асим-бей долго отказывался идти к доктору, утверждая, что скоро поправится благодаря травяным смесям, которые готовит его жена. Однако накануне вечером Исмаил проявил настойчивость, и отец согласился.

– Я уверен, у тебя ничего серьезного! Но давайте лучше услышим это от профессоров, а после мама будет заваривать тебе столько липы и алтея, сколько ты пожелаешь.

– У тебя там столько дел, не хочу быть обузой!

– Ты уже для меня обуза, потому что я весь день напролет думаю только о тебе, не могу спокойно работать!

Наверное, последние слова Исмаила и пятнышки крови, оставшиеся на носовом платке после очередного приступа кашля, убедили Асим-бея. Отец внимательно посмотрел на сына, и в его взгляде читались нежность и уважение: скоро сын станет уважаемым врачом.

– Ну, раз так, тогда поедем, сынок, давай поедем в эту твою больницу, чтобы ты успокоился.

Сердце Исмаила сжалось от отцовских слов, в горле застрял комок.

Наутро он вышел из комнаты, чтобы умыться, и увидел отца, который уже ждал его в гостиной. Асим-бей в белой рубашке, темном галстуке и своем единственном костюме был готов к выходу. В ожидании сына он курил первую за день сигарету. Рукой он схватился за горло, пытаясь сдержать кашель. Рядом на тахте лежали теплое пальто и видавшая виды фетровая шляпа.

– Ты бы взял с собой какие-нибудь вещи, отец! – сказал Исмаил. – Скорее всего, тебя оставят в больнице на ночь, чтобы понаблюдать.

– Хорошо, сынок, возьму!

Те же смирение и робость, что были свойственны отцу всегда. Сердце Исмаила сжалось сильнее.

Они сложили в деревянный чемодан несколько пар нижнего белья и домашние тапки и попрощались с заспанными домашними. Затем сели на трамвай и направились в клинику Джеррахпаша. На улицах было все еще темно и продолжал сыпать мокрый снег.

Исмаил считал, что ему очень повезло попасть на хирургическую практику в эту небольшую, в два корпуса, больницу. Врачи, получившие образование за границей, говорили, что здешнее оборудование ничуть не уступает оборудованию самых передовых клиник Европы.

Во дворе клиники Джеррахпаша, несмотря на ранний час и холод, уже толпились пациенты в ожидании, когда можно будет зарегистрироваться, получить номер и попасть на прием к доктору. Как только двери открылись, все сразу ринулись внутрь. Вестибюль был полон: младенцы на руках у родителей, немощные, которых поддерживали родственники, а кто не мог ходить, лежали на носилках, укрытые одеялами. Люди, много людей стояли, лежали или сидели на деревянных лавках. Невозмутимые, взволнованные, напуганные или готовые взорваться от ярости. К тяжелому запаху влажной одежды, который царил повсюду в трамваях, к повсеместному запаху бедности примешивались запахи йода, эфира, дезинфектора и – еле уловимый – тлена. Томительное ожидание нарушалось тут и там возникавшими сварами.

Очередь! Все ждали, готовые в любую минуту защищать, словно несметное богатство, свое место в ней от любого, кто покусится на него. Исмаил зарегистрировал Асим-бея и усадил его рядом с согнувшимся в три погибели стариком и двумя женщинами. Все они обменялись взглядами и, как того требовал обычай, пожелали друг другу здоровья еле слышным голосом.

– Подожди здесь, папа! Я пойду с профессором на обход, а после вернусь за тобой и отведу к нему.

– Давай не будем беспокоить твоего профессора!

Исмаил улыбнулся.

– Я его любимый и самый старательный студент.

Исмаил уже опаздывал. Он домчался до раздевалки, натянул белый халат и чуть ли не вбежал в палату, где уже начался осмотр.

– Здравствуй! Ты что, сегодня в гонке участвовал? – Сдвинув густые брови, профессор Бедия Таджер насмешливо посмотрел на своего студента. – Ты опоздал! Что-то натворил?

Самое время сказать об отце.

– Можно и так сказать, профессор! Мой отец уже долгое время кашляет, задыхается, хрипит, иногда у него идет кровь. И он очень сильно похудел. Сегодня утром я привез его больницу. Если можно…

– Ты что, хочешь, чтобы я его осмотрел? Хорошо! После обхода, но до первой операции приведи его ко мне в кабинет.

– Да благословит вас Аллах, господин учитель!

В этот момент один из больных запел. Было ясно, что у него жар и он бредит. От него исходил ужасный запах.

– Абсцесс легкого, – сказал доктор. – Может пройти за две недели или перейдет в хроническую форму и в конце концов прикончит его. Ну-ка, Исмаил, перечисли причины этого заболевания!

– Абсцесс легкого вызывается, как правило, инфекцией, попавшей в верхние дыхательные пути. Источником инфекции в дыхательных путях могут быть синусит, больные зубы, хирургическое вмешательство, тонзиллэктомия, удаление зубов, инфекционный ларингит, хронический бронхит. Все это может вызвать абсцесс легких. Кроме того, абсцессу легких способствуют диабет, попадание инородного тела, эпилепсия или анестезия.

Парень остановился, чтобы перевести дыхание. Мысли его снова переключились на отца. Совершенно точно, что у отца не абсцесс легких. Но что тогда? Туберкулез? Но не было температуры по ночам, и он не потел. У Исмаила мелькнула ужасная догадка.

– Попробуем применить аспирацию плевры, – произнес профессор Бедия Таджер, прежде чем перейти к следующему больному.

После обхода Исмаил вернулся за отцом. Он сидел на скамейке, в обнимку с деревянным чемоданом, и ждал сына. Его только что мучил очередной приступ кашля, потому что глаза были еще красными, а голос хриплым. Завидев Исмаила, он просиял.

– Пойдем, отец, профессор готов тебя осмотреть.

Асим-бей начал раздеваться в кабинете профессора, набитом книгами и папками. Исмаилу стало так неловко, что он с трудом сдержался, чтобы не отвернуться, позабыв о том, что он студент-медик.

На отце были чистые, но застиранные фланелевые трусы, над ними торчали ребра, на мучнисто-белой ввалившийся груди росли седые и рыжие волоски; от него шел сильный запах пота, хотя отец недавно ходил в хамам. Пальцы, зубы, даже седые усы пожелтели от никотина. Но хуже всего было то, что профессор тыкал его отцу.

– Давай, дыши! Вздохни, задержи дыхание! Подержи пока! Хорошо! Сейчас снова вдохни! И не дыши, пока я тебе не скажу!

Разволновавшись, Асим-бей закашлялся, причем так, что, казалось, легкие разорвутся. Когда приступ закончился, он обтер мокроту протянутым сыном носовым платком и немного успокоился. Стер пот с лица и, повернувшись к профессору, с трудом произнес:

– Вот так со мной каждый день.

Бедия Таджер подошел к столу написал что-то на листке бумаги.

– Как можно скорее сделайте рентген. А после этого я опять вас приму.

Он повернулся к Исмаилу и повторил:

– Сделай рентген грудной клетки. Ты меня понял? Прямо сейчас. Иди, займи очередь и сделай. Во время процедуры будь рядом. Как только снимок будет готов, немедленно приходи ко мне.

Таджер поместил снимок в негатоскоп, зажег свет и принялся его внимательно изучать. Один участок привлек его особое внимание, так что он даже прищурился и наморщил лоб.

Рентгенологи постарались принять отца Исмаила как можно быстрее, но все равно это случилось лишь через две недели. Асим-бею стало заметно хуже. Появились сильные боли в плечах и спине, он едва мог есть. После рентгена Исмаил оставил его отдыхать в палате, а сам со снимком пошел к профессору.

Он с волнением наблюдал за профессором Таджером. Исмаил знал, как сложно что-либо понять в мутном рентгеновском снимке.

– Я вижу затемнение. Уже сейчас могу сказать, что состояние не блестящее, – проговорил наконец профессор.

– Что именно вы подозреваете, господин профессор? – спросил Исмаил и тут же сам на себя рассердился. Было очевидно, чтó именно подозревал профессор. Он сказал вслух то, что хотел сказать, и надеялся, что остальное Исмаил поймет сам.

– Ты уже сам, конечно, понял, что я подозреваю опухоль, и дальнейшие изменения в состоянии больного подтверждают эту догадку. Мы подержим его здесь некоторое время под наблюдением. Когда диагноз подтвердится, мы отпустим его домой.

– А дома мы сможем за ним ухаживать?

– Конечно, сможете! Но особенного ухода не потребуется, поскольку, если все так, как я думаю, долго это не продлится.

«Особенного ухода не потребуется… Если все так, как я думаю, долго это не продлится…» Неужели это о его отце? Должно быть, профессор заметил, что Исмаил изменился в лице, потому что тут же добавил: «Да, к сожалению, все выглядит именно так. Но не будем терять надежду. Мы все прекрасно знаем, что медицина не точная наука».

– Большое спасибо, господин профессор, за ваше внимание! – сказал Исмаил в ответ. Ему хотелось как можно скорее пойти к отцу. Кто знает, как он волновался и с каким едва скрываемым любопытством ждал результатов?

Едва завидев сына, отец приподнялся на кровати.

– Надо же, сынок! Ты еще не доктор, но к тебе уже обращаются как к доктору. Я так горжусь тобой!

Исмаил внезапно почувствовал, что вот-вот заплачет. Он молчал, пока не убедился, что может держать себя в руках. Только через несколько минут он сумел произнести обычным голосом: «Ну что ты! Спасибо тебе большое! Но к нам так обращаются потому, что бегаем по заданиям профессора!»

Вот и все, что сказал Исмаил.

Февраль 1941, Беязыт – Джеррахпаша

Шесть. Шесть пятнадцать. Половина седьмого… Фрида сидела в кафе и не сводила глаз с наручных часов. Исмаил опаздывал уже на час, она успела выпить подряд два чая. Назавтра у Фриды был экзамен, но она решила, что будет готовиться ночью, а вечером лучше встретится с Исмаилом. Его расписание она знала не хуже собственного и знала, что у него не было причины не прийти. И чем дольше она ждала, тем больше унылых мыслей одолевало ее. На прошлой неделе они почти не виделись. Исмаил рассказал ей о диагнозе отца и теперь ждал результатов анализов. Он обещал держать ее в курсе, но так ничего и не сказал. А теперь еще и не явился на свидание.

Но только ли в отце причина? Может, она ему наскучила, а может, случилось что-то еще, о чем она не знала? Последнее время он казался немного холодным, отчужденным. Фрида приписывала это работе и усталости. Но сейчас, пока она ждала его, она припомнила, что несколько раз уже видела Исмаила в саду и в коридоре факультета с высокой, худой девушкой с ее курса. Они мило разговаривали и шутили.

Наконец, Фрида резко встала, внезапно осознав, что не может больше ждать. Деньги за чай она оставила на столе. Зимняя морось колола кожу острыми как иглы каплями, смешивавшимися на щеках с внезапно хлынувшим потоком слез. Из-за светомаскировки февраль в этом году был мрачнее обычного.

Вернувшись в пансион, она засела за учебники и спать легла поздно. Но она то и дело просыпалась в слезах, ей снились кошмары. Назавтра она тщетно искала глазами Исмаила в коридорах, в столовой, в саду. На экзамене она только и думала, где сейчас Исмаил, с кем он. Что, если он больше никогда не позвонит?! Нет-нет, этого не может быть! Ведь, если бы он захотел расстаться с ней, он бы обязательно сказал.

После экзамена она сбежала по мраморной лестнице, вышла в сад под проливным дождем и снова стала всматриваться в тьму. Неподалеку, в группе студентов в белых халатах, Фрида заметила Садыка, который махал ей.

– У меня плохие новости, Фрида. Нет, не пугайся. С Исмаилом все в порядке, но его отец тяжело болен. Он в клинике Джеррахпаша. В последний наш разговор Исмаил говорил, что подозревают злокачественную опухоль в легком. Бронхоскопию должны были сделать сегодня к полудню. Должно быть, результат уже получили. Исмаил просил передать, чтобы ты ехала в Джеррахпаша.

Затем, словно пытаясь смягчить повелительный тон последнего предложения, он добавил:

– Если ты, конечно, свободна.

– Конечно, я еду! – воскликнула Фрида.

Словно и не было ни ночи, полной слез и кошмаров, ни проваленного экзамена. Исмаил не бросил ее ради другой девушки, ему не надоела их дружба. Он не смог позвонить, потому что очень спешил, потому что переживал за отца, но он по-прежнему хочет, чтобы она была рядом, ему нужна ее любовь. Голые деревья, только что представлявшиеся Фриде безжизненными скелетами, теперь внезапно превратились в изящные статуэтки. Фрида ускорила шаги.

Фрида легко нашла палату Асима Босналы. Его кровать стояла у двери, в нише без окон, а вокруг столпились посетители, и среди них Исмаил. У Фриды похолодели руки, сердце сильно забилось. Все это была семья Исмаила.

– Мама, сестра! Это Фрида, она студентка второго курса. Помните, я говорил о студентке, которая дает мне уроки иностранного языка? Вот это она и есть! – представил ее Исмаил.

– Здравствуйте, госпожа! – сказала Фрида, первой пожимая руку старшей из женщин. Довольно толстая женщина в белом платке пробормотала: «Спасибо», – и даже толком не взглянула на Фриду. Сестры и братья тоже невнимательно слушали Исмаила. Но, представив Фриду семье, и Исмаил, казалось, позабыл о ее существовании. На мгновение она почувствовала себя лишней. Но сразу уйти было бы неприлично. Наконец, она решилась подойти к кровати, где лежал отец Исмаила. Асим Босналы полусидел в постели, опираясь спиной на несколько подушек, и было видно, насколько он слаб, как измучила его одышка. Его голубые, как и у сына, глаза, на бледном, впалом лице, казалось, смотрели в какую-то точку.

– Здравствуйте! Вам что-нибудь нужно? – спросила Фрида. – Могу я чем-нибудь помочь?

– Спасибо большое, дочка доктор-ханым. Исмаил уже мной занимается!

Фриде пришлось наклонить голову, чтобы расслышать его ответ.

Ей так много хотелось сказать этому человеку, который страдал от неизлечимой болезни. Например, что она очень любит его сына и что готова на любые жертвы ради него. Но как это можно выразить? Внезапно Асим Босналы сам обратил задумчивый взгляд на Фриду и долго не отводил его. На его губах появилось нечто вроде улыбки. Или это Фриде так показалось?

Она решила больше не задерживаться. Попрощавшись со всеми и пожелав больному здоровья, она ушла. В желтоватом свете лампочек, свисавших с потолка, она пробиралась к выходу, смотрела на других больных, улыбалась тем, кто лежал, вежливо спрашивала о самочувствии.

До сегодняшнего вечера Фрида еще ни разу не была в клинике вечером. Запахи, тени и стоны. Жизнь, подлинное страдание…

Фриде вдруг захотелось стать ближе этим людям, узнать их имена, их болезни и хоть немного помочь им.

Войдя на следующий вечер в палату к Асим-бею, она почувствовала разочарование. Исмаил поздоровался с ней кивком и ничего не сказал – все его внимание было сосредоточено на отце. Асим-бею начали давать кислород, маска закрывала ему пол-лица. Глаза были открыты, и смотрел он еще печальнее, чем накануне. Но Исмаил, похоже, не хотел сдаваться; он ходил за дежурным врачом, задавал вопросы, пытался найти способы облегчить отцу дыхание и даже, несмотря на отсутствие опыта, пытался делать что-то сам.

В последующие дни Фрида удивлялась, как долго человек может выносить бессонницу и голод. Халат болтался на Исмаиле; казалось, он вообще не спал, питался только чаем, который выпивал в столовой по несколько стаканов за раз, и сигаретами, которые курил одну за другой. Фрида приносила ему рогалик или булку с его любимой халвой, и он брал еду, но, откусив пару раз, откладывал и тут же забывал. И снова подходил к отцу, уже лежавшему в полузабытьи, прикасался к нему, измерял давление, пульс, проверял реакцию, поправлял кислородную трубку и уходил, но только чтобы задать вопрос кому-нибудь из врачей. Фрида заглядывала только поздно вечером, поэтому не встречалась с Фахрие-ханым, которая весь день проводила у изголовья мужа, – ллишь с сестрами и братьями Исмаила, которые по очереди дежурили у отца.

Искендер, старший брат, который работал где-то в безопасности, лицом с приплюснутым, будто сломанным носом и набрякшими веками напоминал боксера. Он мало говорил и не обращал на Фриду никакого внимания. Исмет же был живым, веселым и красивым, как Исмаил. В отличие от Искендера, он при каждой встрече рассматривал Фриду с едва скрываемым любопытством. Старшие сестры выглядели настолько расстроенными, что едва ли Фрида осмелилась бы к ним подойти. Сестра, которая была учительницей, только однажды холодным тоном сказала: «Как мне известно, у вас очень много занятия до конца семестра. Не утруждайте себя, не приходите». Другая сестра кивнула в знак согласия и нервно засмеялась.

После этого Фрида несколько дней не приходила в больницу Джеррахпаша.

* * *

«…Есть еще анекдот о раввине, но на него уже не осталось времени. Продолжим на следующем занятии».

На лекции в главной аудитории преподаватель рассказал несколько анекдотов, чтобы проиллюстрировать необходимость всегда сравнивать два результата анализов при наблюдении пациента: об уличной девушке, об акушерке, и о раввине, но на него не осталось времени.

Раздались голоса: «Ой, расскажите, расскажите, пожалуйста, мы задержимся». Фрида поежилась.

«Ну что ж, слушайте. До войны были такие корабли, на которых за шестьсот лир можно было объехать вокруг света за несколько месяцев. На одном из таких кораблей оказались испанская красотка и несколько усатых бабников. Все плавание они пытались завоевать ее расположение. Наконец однажды, когда пароход стоял в порту, красотка вдруг упала за борт. Все ждали, что усатые ухажеры прыгнут в море, но никто из них даже пальцем не пошевелил. Но тут кто-то в черном нырнул за борт и тут же оказался рядом с женщиной. Их обоих вытащили лодочники и доставили на корабль. Тогда все увидели, что в черном – это раввин. Бабники тут же начали нахваливать его смелость и героизм. А раввин поднялся и сказал: „Прекратите, лучше скажите мне, кто тот мерзавец, кто столкнул меня в море?“»

Аудитория разразилась смехом.

Фрида снова поежилась от чувства неловкости. Этот анекдот был совершенно не к месту. Что он добавит к знаниям студентов?

Она попыталась успокоить себя, убеждая, что профессор решил рассказать анекдот про трусливого еврея, потому что такие всегда вызывают смех. «Не придавай этому слишком большого значения», – сказала она самой себе.

Но она не смеялась вместе со всеми, а так и сидела, замерев. До чего же неприятно! Потом она встала, надела пальто и собралась уходить.

Проходя мимо группы старшекурсников, она услышала, как один из них внушал другому:

– Дурак ты, братец! Стоит самому крошечному, самому незаметному червяку попасть в плод, как плоду конец – он съест его целиком. Так и знайте, через десять лет она откроет практику напротив вашей и переманит всех ваших пациентов.

– Конечно, с подачи наших немецких учителей…

Когда она выходила в сад, студент, шедший навстречу, посмотрел на нее пристально и толкнул. Нет, должно быть, ей показалось, зачем кому-то толкать второкурсницу? Просто Фрида сильно устала за последнее время. Ежедневные занятия, конспекты, тревожные мысли об Исмаиле и о его отце, а вечером палата в Джеррахпаше, где она стоит в углу, сознавая собственную никчемность, возвращение поздно вечером в пансион, неодобрительные взгляды хозяйки, холодный ужин и затем еще несколько часов занятий в ледяной комнате при тусклом свете… И наэлектризованная атмосфера выходных дома из-за сорванной помолвки Эммы.

Она хотела навестить Асим-бея и чувствовала себя виноватой, что не ходит к нему, но долго не решалась. Но тем вечером она собралась. По дороге к трамвайной остановке у нее никак не шли из головы слова того старшекурсника – «переманит всех ваших пациентов». Кого они имели в виду?

Исмаил был у постели отца. Фриду он встретил упреком:

– Где ты была? Я волновался. Вчера отцу даже стало лучше, но сегодня снова хуже. Посмотрим, что будет дальше!

Фрида удивленно посмотрела на него. Исмаил лучше, чем кто-либо, должен был знать, что лекарства от болезни его отца нет и что его дни сочтены. Но он говорил так, как будто была еще надежда.

Он часто повторял ей с улыбкой фразу: «Я не знаю, что значит сдаться!» Так оно и было на деле. И не стоит искать в его поведении логики. Лучше не отвечать, а просто согласно кивнуть. Она все равно скоро сядет на паром в Кадыкёй, чтобы провести скучные, полные ругани и споров выходные с семьей.

Февраль 1941, Мода

Фрида встала с постели и подошла, как всегда, к окну. Маленький садик побелел. Ветви инжира, тянувшиеся к окну, придавил снег. Начиналось новое воскресенье.

После завтрака Фрида вернулась в комнату и погрузилась в учебники. В понедельник ей предстоял очередной экзамен. Где-то звучал веселый голос Эммы, хлопала уличная дверь, диктор в радиоприемнике читал скрипучим голосом военные сводки, мяукал кошачий угодник Валентино, который рвался на улицу, несмотря на снег… Только в полдень Фрида заметила, что очень голодна, и собралась уже спуститься, чтобы перекусить, как в дверь постучали. Мать принесла обед на подносе.

На глаза у Фриды навернулись слезы. Она уже давно взрослая, но в этом мире есть человек, который ради нее поднялся с огромным подносом по узкой лестнице, чтобы принести ее любимые котлеты. Фрида поблагодарила мать, стараясь не показать слез.

Днем наступила полная тишина, и Фрида погрузилась в патологию. Но когда она спустилась к ужину, то поняла, что на самом деле молчание вызвано очередной распрей. Мать словно воды в рот набрала, а отец выглядел рассерженным.

– Мало того, что этот человек притворяется евреем, так он еще и ярый коммунист! – сказал он, как только Фрида села за стол.

Он явно хотел таким образом сообщить Фриде новости.

– В чем еще повинен Ференц? – спросила Фрида, пытаясь скрыть охватившие ее безразличие и усталость. Но, слушая отца, она пыталась не показать уже удивление и гнев.

Оказывается, на прошлой неделе Самуэль Шульман втайне предпринял последнюю попытку отговорить Ференца жениться на его дочери. Он пригласил молодого человека на обед в ресторан «Лиман» и сделал ему деловое предложение: если Ференц откажется от Эммы, Самуэль познакомит его с директорами компаний, с которыми лично работает. Более того, он готов ссудить ему крупную сумму для открытия своего дела.

– Называй это просто подкупом, – пробормотала Эмма.

Ференц вежливо, но решительно отклонил предложение. Прежде всего, он любит Эмму и не откажется от нее ни за что. Агентский бизнес Самуэля Шульмана его не интересует, к тому же, насколько ему известно, в последние годы он уже не такой прибыльный, как прежде. И он хотел бы жить в обществе, где все равны, и борется за это, поэтому большие доходы ему не нужны.

– Вы понимаете, кому мы отдадим Эмму? Коммунисту! Человеку, который положил глаз на наши деньги, человеку, который готов отобрать все, что у нас есть! Такие, как он, вынудили нас покинуть родину, покинуть Одессу! И ради чего? Чтобы наша дочь стала поклонницей Назыма Хикмета, а теперь еще и собирается замуж за коммуниста!

Броня попыталась было возразить, что, если бы Ференц положил глаз на их деньги, он бы согласился на его предложение, но Самуэль не обратил на ее слова внимания. Было ясно, что муж не слышит никаких доводов.

У Фриды защемило в груди. Она была уверена, что знает отца, и его упрямство и узость во взглядах на брак оказались сюрпризом. Но может, есть другие, более важные, причины, почему отец не хочет выдавать старшую дочь за Ференца, но о которых умалчивает? Причины, которых ни мать, ни сама Эмма, ни Фрида не знают.

Отец пристально посмотрел на младшую дочь и словно прочел ее мысли:

– Надеюсь, когда ты решишь выйти замуж, сделаешь лучший выбор, чем твоя сестра! – сказал он строго.

– Я не тороплюсь замуж, – ответила Фрида.

– Зря. С возрастом все меньше тех, из кого выбирать, и тех, кто выберет тебя.

– Вся проблема, – вмешалась Броня, – что она учится на медицинском факультете. Когда и где ей искать мужа?

Фрида промолчала. Она ждала, когда вернется сестра, которая отправилась на свидание с «ярым коммунистом» Ференцем. Однако Эмма явно не торопилась возвращаться домой.

Броня принялась мечтать о будущем младшей дочери, может, хотела отвлечь внимание от Эммы и Ференца, а может, всерьез беспокоилась о Фриде:

– Я думаю, на медицинском факультете найдется хоть один достойный молодой еврей! Наверняка есть тот, кто может тебе понравится, с кем вы можете поладить и за кого ты захочешь выйти замуж? А в будущем вы откроете практику и вместе будете принимать пациентов. Было бы неплохо!

Пока Фрида судорожно подыскивала новую тему, мать внезапно воскликнула:

– Ты же упоминала парня по имени Кемаль! Верно? Кемаль как его там?

«Интересно, что будет, если я скажу, что у меня есть друг-врач, мы любим друг друга, он мусульманин, но о браке мы пока еще не думали», – размышляла Фрида. Ей стало не по себе, и она осторожно положила вилку и нож на наполовину полную тарелку. С детства ее воспитывали в мысли, что грех оставлять еду на тарелке. А сейчас, когда так трудно достать продукты, это вдвойне грешно. Но ей кусок не лез в горло.

Мать искоса посмотрела на нее и наконец замолчала.

В этот момент раздался звонок в дверь. Фрида вскочила, пользуясь возможностью сбежать из-за стола. Это вернулась Эмма. С порога повеяло ледяным ветром. Но глаза у сестры блестели, на накрашенных губах сияла улыбка, а на воротнике пальто искрились снежинки, похожие на осколки хрусталя.

– Вы меня ждали? Я зашла перекусить после кино, – весело сказала она, снимая пальто, шляпу и перчатки. Она вошла, потирая замерзшие руки, в столовую, и прямо с порога радостно воскликнула:

– У меня для вас отличные новости!

Она подошла к обеденному столу и вытянула левую руку под свет лампы.

– Смотрите!

На ее пальце сверкал бирюзовый камень в изящной серебряной оправе.

– Это кольцо принадлежит матери Ференца. Перед его отъездом в Стамбул она вручила кольцо ему и сказала: «Пусть оно будет у тебя, если будет нужда в деньгах, сможешь продать». А когда Ференц сообщил ей, что собирается обручиться, мать ответила: «Если то кольцо все еще у тебя, отдай его своей невесте».

Эмма выглядела так, будто вытянула туз из колоды.

Отец пробормотал растерянно: «Какое еще обручение?», но она сделала вид, что не слышит его, и обняла сначала мать, а затем Фриду.

– Сегодня мы с Ференцем окончательно решились. Я так счастлива! Пожалуйста, поверьте мне, поверьте нам: все будет хорошо!

Отец как-то обмяк на стуле, трясущейся рукой провел по лысине. Он сдался.

– Я по-прежнему не даю согласия на этот брак, но, раз уж ты окончательно решилась, как ты говоришь, что ж, у меня не остается другого выбора, кроме как пожелать тебе счастья с этим твоим журналистом, или инженером, или кто там он еще. Мазл тов![33]

Поздравление он произнес, словно плюнул.

– Мазл тов! – повторила Броня радушно. С того момента, как она увидела обручальное кольцо, у нее поднялось настроение.

Фрида крепко обняла сестру и расцеловала. Благодаря этой нежданной помолвке семье еще долго будет не до нее. Но и за сестру Фрида была очень рада. Она давно не видела ее такой счастливой.

Все три женщины заговорили почти одновременно:

– Мы все устроим, несмотря на военное положение.

– Значит, он сообщил обо всем своей семье в Будапеште?

– Может, поженитесь в апреле, что скажешь?

– Платье должно быть кремовым, белое мне не идет!

– У нас не так много денег, надо экономить.

– Платье надо не шить, а купить готовое.

Самуэль Шульман закурил трубку и грустно наблюдал за ними сквозь сизую завесу дыма. Пламя в зеленой печи ожило, словно заигрывая со снежной метелью на улице.

На следующей неделе Ференца пригласили на ужин в качестве жениха. Встав из-за стола, он сказал Самуэлю Шульману, что хочет поговорить с ним с глазу на глаз. Мужчины уединились в маленькой комнате. Когда, поговорив, они вышли, оба выглядели спокойными и почти довольными.

После ухода Ференца Броня спросила Самуэля, о чем они говорили:

– Он сказал, что у него нет никаких финансовых притязаний к семье. Я объяснил, что в данный момент не могу дать своей дочери полагающееся приданое.

– Ты бы мог сказать, что дашь за мной Валентино, – пошутила Эмма, но никто не засмеялся. Момент был серьезный.

– И что он ответил? – спросила жена.

– Он сказал, что такие мелочи его не интересуют, что я могу отдать своей дочери все, что захочу, но, если я ничего не дам, его это нисколько не обеспокоит.

Явно возмущенный счастливым выражением лиц жены и старшей дочери, Самуэль Шульман громко откашлялся и добавил: «А локшнин а бейгл».[34] Что еще он мог сказать!

Время умирать

Февраль 1941, Джеррахпаша

Кровать отца отгородили занавеской. Фахрие-ханым ушла домой, но на смену ей пока никто не пришел. Сейчас с ним рядом находился только Исмаил. Фрида тихонько подошла к нему. Асим-бей, как обычно, полулежал на подушках; дыхание его было тяжелым. Иногда ему казалось, что он вот-вот задохнется, глаза чуть не лезли из орбит, он хватал побелевшими губами воздух и подносил руки с синеватыми ногтями к горлу. Тогда Исмаил давал ему кислород.

Фриде он рассеянно кивнул – готовил внутривенную инъекцию для отца.

– Это должно его немного успокоить, – пробормотал он, ища вену на худой руке, перевязанной жгутом. – Побудь, пожалуйста, с ним, пока я выйду покурить, – добавил он и, сделав укол, быстро вышел.

Асим-бей действительно выглядел после укола спокойнее; он откинулся на подушки и закрыл глаза. Фрида подошла, наклонилась и тихо произнесла: «Здравствуйте, Асим-бей». Но тут заметила, что покрытое испариной лицо нервно скривилось, грудь ходила ходуном от коротких вдохов. Наконец, Фриде показалось, что Асим-бей сейчас вздохнет с облегчением, но вдруг он поднес руки к горлу, будто пытался сбросить что-то, что мешало ему дышать, и снова стал хватать губами воздух; совсем иное беспокойство, иной страх проступили на его лице. Фрида на мгновение растерялась, взяла еще одну подушку, чтобы подложить ему под спину, но не стала. Голова больного запрокинулась, лицо приобрело синеватый оттенок, в уголках губ появилась розовая пена, а глаза закатились. На его лице отразились сомнение, затем смирение и последняя попытка воспротивиться. Фрида поняла, что для Асим-бея пришло время умереть, и испугалась. Она закричала: «Исмаил, скорей!», но не двинулась с места, не смея оставить умирающего одного.

Через полминуты все кончилось. Когда Исмаил подбежал к кровати, Асим-бей уже испустил последний вздох, в его открытых глазах застыл ужас. Следом за Исмаилом в палату вошла медсестра, которая, должно быть, тоже услышала крик Фриды. Когда Исмаил закрыл отцу глаза, медсестра поспешно, слишком поспешно убрала подушки и уложила безжизненное тело на кровать, как если бы мертвым запрещено сидеть.

– Все случилось в одно мгновение. Я сразу позвала тебя! И я ничего не могла сделать. Мне так жаль! – Фрида не могла сдержать дрожь в голосе. Приехав в больницу и увидев с Асим-беем только Исмаила, она надеялась, что может просто побыть рядом и поддержать его. Но вышло так, что ей даже поддержать его не удалось… Могла ли она успеть сообщить Исмаилу, что отец умирает? Будет ли он винить ее за то, что не он был с отцом в последние минуты? Фриду трясло.

– Что тут поделаешь. Это было ожидаемо, – просто сказал Исмаил. Никогда еще он не казался Фриде таким чужим. Лицо было бледным, а тело словно окаменело. Фрида побоялась не то что обнять этого молчаливого человека, профиль которого теперь напоминал бездушную бронзовую статую, но даже сказать ему какие-либо слова утешения или соболезнования. Приехавшие вскоре сестры показались ей едва ли не спасением. Оставив их наедине с их болью, Фрида ушла, сокрушенная тяжестью только что пережитой сцены.

«Я единственная девушка из всех его друзей, которая пришла проститься с его отцом», – думала Фрида с тоской. Наверное, и ее наряд бросается в глаза. Мать перешила для нее светлое твидовое пальто, купленное еще во времена процветания. В темной толпе такое нарядное пальто вызывало ухмылки. Но делать было нечего. Сквозь снег, падавший крупными хлопьями, она увидела во дворе мечети Исмаила и его семью и подошла к ним. Пожала руку каждому и выразила соболезнования. Увидев Исмаила, она не выдержала, обняла его и поцеловала. Слова его: «Большое тебе спасибо за все», которые шепнул ей Исмаил, немного сгладили холодные приветствия прочих членов его семьи.

Хотя Исмаил и никак не показал этого, ее присутствие стало ему поддержкой.

Выходя со двора мечети, она посмотрела на часы. Она еще успеет до начала занятий перекусить симитом. Была пятница, поэтому вечером ей предстояло ехать домой. Исмаил, с которым они вот уже месяц не виделись наедине, не может проводить ее на паром. К ним в дом придет имам, помолиться за душу умершего, будут раздавать манную халву, приготовленную соседями. Фрида, бывая в домах подруг, была знакома с мусульманскими обычаями. Если бы только можно было оказаться сейчас рядом с Исмаилом! Но об этом пока не могло быть и речи. Пока? Никогда! Она вздохнула. Будет ли и она когда-нибудь готовиться к свадьбе с любимым человеком, как Эмма?

Она пожала плечами, как бы отвечая самой себе: «О чем ты думаешь? Ты что, сошла с ума? Сосредоточься на учебе, сейчас это самое важное».

Фрида ускорила шаги. Улицы были пусты. Казалось, это снег усыпил город и приглушил все звуки, хотя уличное движение почти замерло из-за отсутствия шин, запчастей и бензина. Мимо проехало несколько битком набитых трамваев, но откуда и куда они шли, было не понять – таблички с номером запорошил снег.

Фрида шагала, погруженная в свои мысли, когда возле национальной библиотеки чуть не столкнулась с Кемалем. Один его глаз за толстыми линзами очков был сильно разбит и опух.

– Привет. Что с тобой случилось? Пусть все поскорее заживет! – только и смогла она сказать.

С тех пор, как они поспорили с ним о ее отношениях с Исмаилом, оба держались на расстоянии, обходясь сухим кивком при встречах или дежурными поздравления с недавно прошедшей Ханукой[35].

– Меня избили! – произнес Кемаль тихо.

Когда Кемаль заговорил, она заметила, что у него выбит один из передних зубов; нос и губы были тоже разбиты.

– Кто это сделал?

– Туранисты, кто еще![36] Неужели ты думала, что если Ататюрк прикрыл их кружки, то они исчезли? Сейчас они сильнее, чем когда-либо. Вчера поздно вечером я возвращался домой, в Куледиби, они преградили мне путь в переулке. Морозно, людей кругом нет, и на меня набросились трое и повалили на землю. «Грязный еврей! Пусть твои еврейские учителя, которые сбежали от немцев, учат тебя лучше остальных, выучишься и станешь врачом, благодаря твоим дружкам все пациенты будут приходить только к тебе, отберут у нас работу, отберут у нас нашу профессию, нам не останется ни места, ни больных! Вы всегда такие, всегда так делаете!» Они так лупили меня ногами в бок, мне казалось, я не выживу! В конце концов они решили, что я без сознания, и ушли с проклятиями. Я еле шел, по дороге с кровью выплюнул зуб. Они давно меня подкарауливали, несколько раз присылали записки с угрозами, но я не верил, что это всерьез.

Он судорожно сглотнул и замолчал.

«Стоит самому крошечному, самому незаметному червяку попасть в плод, как плоду конец – он съест его целиком. Так и знайте, через десять лет она откроет практику напротив вашей и переманит всех ваших пациентов». Фрида вспомнила эти слова, услышанные недавно от одного из студентов. Вспомнила, как другой толкнул ее и даже не извинился. Видимо, это все-таки не было случайностью! Несмотря на теплое пальто, ей стало холодно, и она подняла воротник.

– Они говорят, у них два главных врага: евреи и коммунисты. – Из-за выбитого зуба Кемаль пришепетывал. – Я думаю, они хотят запугать! Может, испугаюсь, на полпути брошу медицину, им место уступлю. Двоих я знаю, они из общежития, старшекурсники. Все время торчат в кофейнях – шашки, нарды, карты и бесконечные политические споры. Их желание учиться медицине – только на словах.

Он помолчал и хмуро, даже злобно посмотрел на Фриду. Она внутренне замерла, догадываясь, что он скажет дальше.

– Да, из общежития! Как и твой Исмаил. Они хорошо друг друга знают. Я видел их вместе несколько раз.

– Ты прекрасно знаешь, что Исмаил не играет в шашки и по кофейням не сидит. И разве не ты совсем недавно бегал за ним, упрашивая «братца Исмаила», чтобы он помог тебе с анатомией?

Фрида внезапно замолчала, пожалев о только что сказанных словах. Зачем она защищает Исмаила? Ведь его и так прекрасно все знают.

– Поскорее выздоравливай! Какое ужасное происшествие! Надеюсь, ты быстро поправишься! – Фриде хотелось завершить разговор, но Кемаль, очевидно, был на взводе. Он угрожающе показал пальцем на покрытую платком голову Фриды.

– Ты же возвращаешься с похорон отца Исмаила, правда? Ты покрыта словно мусульманка. Молодец, молодец! Продолжай идти по этому пути, авось поумнеешь, когда с тобой что-нибудь случится!

– Почему со мной должно что-то случиться? – крикнула Фрида ему уже вслед. Голос ее дрогнул, и глаза внезапно наполнились слезами. Хотя она очень злилась на Кемаля, она не могла не признать, что в его словах была доля правды. Если она останется с Исмаилом, ей придется порвать с собственной семьей, но и семья человека, которого она любит, ее не примет. От нее отвернутся все: друзья, знакомые, коллеги… Она останется совсем одна. Только с Исмаилом.

Нет, ей не стоит быть несправедливой к себе. У нее будет профессия. Она добьется в ней успеха во что бы то ни стало. Она – одна из самых способных студенток на своем курсе и не сомневается, что станет хорошим педиатром.

Под мраморными колоннами парадного входа она вошла на территорию университета решительнее, чем когда-либо. Снег покрыл все белой пеленой, украсил ветви деревьев тонким кружевом, расстелил на земле толстый мягкий ковер. Огромный университетский сад выглядел как на открытке.

Время молчать

Март – апрель 1941, Беязыт – Мода

После помолвки Эмма уволилась из книжного магазина «Ашет» и перешла на работу в английский книжный магазин, принадлежавший Британской ассоциации прессы. «Управляющий – друг Ференца, зарплата немного выше», – объяснила она домашним.

Новая работа, новый дом, новые друзья. Эмма решительно шла к новой жизни с мужчиной, за которого вскоре должна была выйти замуж. В грустном изумлении Фрида наблюдала, как легко ее сестра принимает перемены в своей жизни и отдаляется от семьи.

День свадьбы был назначен. Молодые люди должны были пожениться в конце апреля, после Песаха[37].

Сестры виделись теперь редко. Приезжая в Мода на выходные, Фрида занималась не поднимая головы, а Эмма или ремонтировала и обставляла с Ференцем их съемную квартирку в Тюнеле, или вместе с матерью бегала по Бейоглу от шляпника к портному, от портного к башмачнику, от башмачника в магазин белья.

Когда Ференц обедал у них, разговоры шли о политике. Заявление Болгарии о присоединении к странам «оси» [38], вступление немецких войск в Болгарию 2 марта, заверения фон Папена[39] президенту Турции Исмета Инёню, что болгарская операция не направлена против Турции. Ответ Исмет-паши горячо обсуждался за обеденным столом и в гостиной. Ференц и Эмма считали, что Турция никогда не примет сторону Германии, что в конечном итоге придет к соглашению с Англией и даже может вступить в войну на ее стороне. Они утверждали, что это будет лучшим решением для будущего Турции.

Броня и Самуэль Шульман в этом сомневались. Самуэль считал, что вступление Турции в войну больше зависит не от нее самой, а от курса наступления немецкой армии. А она могла повернуть на Турцию, или на Египет через Турцию, или на Кавказ через Турцию, кто знает! Фрида в целом разделяла соображения отца. Броню же интересовало в первую очередь, что же будет здесь, в Турции, с евреями.

В апреле, после того как Германия объявила войну Греции и Югославии, главной темой для разговоров стала мобилизация мужчин-немусульман, вышедших из призывного возраста. С начала месяца в вооруженные силы в качестве «меры предосторожности» начали призывать мужчин-иноверцев в возрасте от двадцати семи до сорока лет.

Фрида чувствовала себя захваченной водоворотом событий и в стране, и дома, и в университете, и поэтому ей было некогда слишком часто думать об Исмаиле и расстраиваться из-за его поведения. После смерти отца он замкнулся в себе, отдалился от нее. Может, он сердит на нее за то, что не успел застать последний вздох отца? А может, просто завален и измотан учебой, практикой и дополнительной работой?

Как бы то ни было, Фрида его почти не видела. По словам Исмаила, у него не осталось времени на кофе. И в кино они теперь бывали редко. Предложение обычно исходило от Фриды, но Исмаил постоянно отказывался, ссылаясь на работу и отсутствие денег.

– Пойдем, если хочешь, в «Кюллюк», стакан горячего чая пойдет на пользу желудку. Конечно, кофе был бы полезнее, но его нет.

– Что, собираешься устроить мне допрос, потому что мы прошлым вечером пропустили по паре стаканчиков?

От этих слов Фрида даже отшатнулась, как будто ее ударили.

– Какой допрос? Я только хотела сказать…

– Ничего не говори! Никто не в состоянии выносить твою болтовню!

Громкий злой голос Исмаила нарушал спокойствие весеннего вечера, опустившегося на университетский сад. Они только что встретились. Фрида настойчиво звала его в кино.

– Давай пойдем! Нам обоим полезно отвлечься, мы хорошо проведем целых два часа.

Исмаил, с бледным лицом и опухшими глазами, лишь пожал плечами:

– Я не в силах! Вчера вечером мы пошли в Кумкапы отпраздновать день рождения друга. Выпили ракы. Я лег спать слишком поздно, хотя и не собирался.

Должно быть, он слишком много выпил и у него похмелье. Фрида позвала его выпить чаю, думая, что он ему поможет, но никак не ожидала, что ее предложение будет встречено в штыки.

– Я хотела только, чтобы тебе полегчало. Если ты меня послушаешь…

Бледное лицо Исмаила внезапно покраснело, кулаки сжались, и он закричал резко и злобно, Фрида никогда еще его таким не видела:

– Что слушать?! Зачем мне слушать?! Может, ты тоже собираешься, вслед за матерью и сестрами, контролировать мою жизнь? Слов совсем не понимаешь? Я же сказал, что устал! Иди сама куда хочешь, делай что хочешь! Только отвяжись от меня!

На них оборачивались.

– Ну, раз так…

Она никак не могла поверить, что Исмаил может говорить с ней так грубо. Она не сумела сдержать слез и сначала решила, что надо сбежать, но затем, глядя на выражение лица Исмаила, поняла, что если она это сделает, то он следом не побежит, и сдалась.

Стараясь держать себя в руках, она предложила: «Хотя бы проводи меня до пансиона».

Они, как обычно, сели в трамвай, вышли на площади Таксим и пошли по улице Истикляль, наслаждаясь теплом апрельского вечера. Оба молчали.

Однако перед дверью Исмаил внезапно схватил Фриду, которая никак не могла попасть ключом в замок, за руку и притянул к себе, наклонился над ее лицом и поцеловал в губы, а затем прошептал ей: «Мой отец умер! Ты понимаешь, мой отец мертв! Я так надеялся, что он доживет и увидит, как я буду врачом, надеялся, что найду возможность, чтобы он почувствовал себя немного лучше, но ничего не вышло и уже не выйдет. Так трудно принять это…» – прошептал он. Эти слова, которые дались ему с трудом, могли быть своего рода оправданием за грубость.

– Я понимаю, – сказала Фрида, прежде чем ответить на поцелуй.

Да, конечно, она понимала, что он был убит потерей отца; но она поняла, что и в ней только что лопнуло что-то внутри, защитная броня их любви треснула, и она осознала, насколько любовь хрупка.

Отныне она будет помнить эту любовь такой, принимать ее такой и защищать ее.

В последующие дни Фрида, когда Исмаил уже немного успокоился, напоминала себе об этом решении во время их встреч. Она не стала ему ни о чем рассказывать: ни о том, что ее толкнул один из студентов, ни о том, что Кемаль был избит, ни об услышанных обидных словах… Может, в будущем… Сейчас она видела, как он отдалился и стал ей чужим, а с чужим такими вещами не поделишься.

* * *

В субботу, за неделю до свадьбы, Фрида постучала в комнату сестры. Ей хотелось, как раньше, сесть напротив Эммы, которая тем утром каким-то чудом еще никуда не убежала, поболтать, посмеяться без всякой причины и посплетничать. Постучав, она, не дожидаясь ответа, повернула ручку. Но дверь не открылась. Фрида снова постучала сильнее и еще сильнее повернула ручку, и тогда раздался голос Эммы:

– Это ты, Фрида? Подожди! Я заперла дверь.

Фрида была удивлена. Наконец в дверях появилась Эмма в белом халате.

– Заходи! Чего застыла как истукан? – спросила она обычным веселым тоном.

Фрида, немного поколебавшись, вошла.

Ветерок из открытого окна смешивался с запахом духов сестры. Фрида невольно посмотрела на окно. Деревья в саду напротив свесили ветви с каменной стены.

– Мать и Недиме, подружка невесты, входят в мою комнату, когда им заблагорассудится, – решила объясниться Эмма. – Им бесполезно говорить, что я почти замужняя женщина и мне сейчас нужно немного уединения. Поэтому я стала запираться.

– Я пришла немного поболтать. Ты же скоро уедешь, мы будем редко видеться!

Эмма засмеялась.

– Напротив, мы сможем видеться даже чаще. Смотри, что я придумала! Этот учебный год почти закончился, но в следующем году ты можешь жить у нас, а не в пансионе, одна-одинешенька. Тюнель недалеко от Беязыта, доедешь на трамвае. Я уверена, что Ференц будет очень рад.

– Вот в следующем году и подумаю, но все равно спасибо за предложение, – ответила Фрида, садясь в изножье кровати. Ее взгляд невольно упал на две толстые папки на маленьком туалетном столике и на стопки газет.

– Вот это да! Ты принесла работу домой и работаешь тайком от отца?

– Только сегодня, только на один раз! С тех пор, как у нас в книжном заболел бухгалтер, я веду бухгалтерию, но я не в ладах с цифрами, как ты знаешь, поэтому мне нужно больше времени, чтобы разобраться. А еще мне нужно отыскать одну статью о нашем магазине в этих английских газетах, а я еще не успела их просмотреть!

Эмма что-то объясняла, одновременно складывая папки и газеты с туалетного столика в ящик гардероба. Вдруг из стопки выпало что-то блестящее. Фрида наклонилась и подняла этот предмет. Это оказалась довольно толстая металлическая бирка с гравировкой From Eleven to Ann, with love[40].

– Что это, Эмма? Кто это тебе дал? Чьи это имена?

– Что это? Кто это тебе дал? Чьи это имена? – Эмма со смехом передразнила сестру. – У меня есть подруга-англичанка, с которой я недавно познакомилась в книжном, ее зовут Энн. Она обручилась с англичанином. На днях, когда мы были все вместе у Ференца, она показала нам эту бирку, которую подарил ей ее жених, а затем забыла ее на кофейном столике. Я забрала, чтобы вернуть Энн в понедельник. Теперь ты удовлетворена, любопытная моя? Или у тебя есть еще вопросы?

– Хорошо, я поняла, – засмеялась Фрида. – Больше ни о чем тебя спрашивать не буду!

Хотя на самом деле ей не терпелось спросить, в самом ли деле жениха Энн зовут Одиннадцать.

* * *

Голос раввина был мощным и выразительным. «Как звон колоколов», – подумала Фрида. В солнечный апрельский день она взволнованно наблюдала за свадебной церемонией в синагоге на улице Юксек-калдырым. Эмма вошла в свадебном платье из кремовой парчи с драпировкой, держа несколько белых роз, под руку с отцом. Оставив отца, она поднялась наверх, в женское отделение. Ференц, который приехал в синагогу раньше и ждал невесту, поднялся к Эмме, приподнял вуаль, прикрепленную цветочной короной к ее локонам, и на мгновение пристально посмотрел ей в лицо. Затем снова спустился и занял свое место под хупой[41].

Следом за ним, опустив вуаль, сошла по лестнице Эмма и снова взяла под руку отца; на этот раз отец и дочь торжественно, под музыку Мендельсона, направились к ожидающему под хупой жениху. Ференц, который, согласно традиции, должен был ожидать невесту вместе со своими родителями, стоя в одиночестве, имел несколько печальный вид, к тому же во взятом на прокат фраке, который был ему великоват. Но зато в зале собрались все друзья, его и Эммы.

«У него оказалось гораздо больше знакомых, чем Эмма нам рассказывала, – подумала Фрида. – Он совсем не похож на одинокого человека».

Эмма подошла к своему будущему мужу, и Ференц снова приподнял вуаль.

В этот момент, по традиции, раввин во весь голос обратился к нему:

– Девушка, на которой ты собираешься жениться, та же самая, что ты только что видел?

Ференц посмотрел на красивое лицо Эммы и твердо сказал: «Да».

Фрида мысленно рассмеялась, вспомнив, насколько абсурдными казались сестре эти традиции. Эмма все твердила, что не видит смысла в этой нелепой церемонии – поднимитесь, спуститесь, поднимите вуаль, опустите вуаль, снова поднимите и так далее и тому подобное – и что она не хочет всех этих глупостей. Пусть раввин отчитает положенные молитвы, а мы наденем кольца, и дело сделано.

В конце концов мать не выдержала.

– Перестань, доченька! Не обижай отца, это традиция. Во время свадебной церемонии мы вспоминаем историю, когда праотцу Яакову вручили в жены другую девушку вместо той, которую он просил. Я тоже так выходила замуж, и моя мама…

Наконец, все молитвы были прочитаны, кольца надеты на пальцы, а стакан разбит[42].

О том, чтобы пригласить гостей на свадьбу в Стамбуле, находящемся на военном положении, не могло быть и речи. Скромный свадебный ужин был приготовлен ловкими руками Брони.

«Свадебное путешествие» было сведено к посещению Эдирне и его окрестностей на выходных: один богатый друг Ференца предоставил молодоженам свой особняк в Эдирне на пару дней.

Это вызвало новую вспышку гнева Самуэля Шульмана:

– Всю Фракию превратили в плацдарм, со дня на день ожидают нападения нацистов, правительство выделяет поезда для эвакуации населения, а эти чокнутые едут в Эдирне на «медовый месяц». Лучше б поехали за границу, в Болгарию, Югославию, а оттуда в Венгрию, навестили бы семью молодого мужа. И откуда Ференц знает этого человека? Когда он успел побывать в Эдирне?

Так ворчал Самуэль Шульман, пока молодожены не вернулись.

По возвращении Эмма и Ференц поселились в квартирке в Тюнеле. Они завели симпатичного трехмесячного щенка, которого Ференц приобрел у друга и назвал Хапси.

Броня, которая, в отличие от мужа, прежде одобряла каждый поступок зятя, когда узнала о щенке, принялась рвать на себе волосы.

– Как же можно взять собаку в квартиру? Она испортит все вокруг. Ее нужно выводить гулять два раза в день. Вы оба работаете. Как вы за ней будете ухаживать? А если родится ребенок? Если вам непременно нужны питомцы, могу отдать Валентино.

– Не волнуйтесь, я сам буду ухаживать за ним, сам кормить, – пообещал теще Ференц таким спокойным тоном, что ей оставалось только ему поверить. – Я не позволю Эмме нести ношу за себя.

Тем не менее Броня была уверена, что молодые совершают огромную ошибку. Собаки, которых они держали в Одессе, в дом никогда не заходили, жили в саду и охраняли. По выходным она иногда тайком от мужа плакалась Фриде: Ференц действительно странный человек, и он непременно повлияет и на Эмму. Теперь она была склонна согласиться с мужем, который еще время от времени смотрел на зятя с подозрением.

Фрида говорила примиряюще: «Они с Эммой очень любят друг друга. Пусть живут так, как хотят».

Между тем грядущий июнь сулил большие перемены. Немцы готовились напасть на русских. Фриду ожидали трудные экзамены. Но самое главное, им предстояло расстаться с Исмаилом на целых три месяца. Он продолжит работать ассистентом в разных клиниках города и брать ночные смены. Кроме того, хоть он и не любил в этом признаваться, он по-прежнему подрабатывал в «Парк-отеле».

А Фрида собиралась на лето вернуться в семейный дом в Мода и найти временную работу.

Следовало заранее продумать, как они будут поддерживать связь.

Июль 1941, Мода

– Нет, эфенди, это не склад Хайдарпаша. Пожалуйста, в следующий раз набирайте внимательнее номер этого сарая.

Броня Шульман быстро положила трубку и вышла из комнаты со словами:

– Опять спрашивали склад Хайдарпаша! Хорошо, что мы поняли, что там просто разница в номере всего в одну цифру, но раньше нас никогда не беспокоили так часто. И это всегда один и тот же человек!

Фрида рассмеялась про себя: она сама же и придумала такой способ связи, и он работал. Теперь надо перезвонить Исмаилу. Но как? В комнату, где стоит телефон, в любой момент может войти кто-то из домашних; из бакалейной лавки звонить тоже опасно: жена бакалейщика стоит за кассой и может услышать, что говорят по телефону, а потом разнести по всему кварталу. Лучше всего пойти к портнихе Ольге, что живет через дорогу. Тем более ей нужно забрать платье.

– Я иду к Ольге, мама. Я отдала ей платье ушить, думаю, уже готово.

– Смотри, доушиваешься, скоро совсем исчезнешь. На тебе лица нет, глаза ввалились. Все ребра можно пересчитать. Если ты думаешь, что хорошеешь от того, что ходишь полуголодной, то сильно ошибаешься. Мужчина не собака, чтобы на кости бросаться.

– С чего ты взяла, что я мужчин так заманиваю, мамочка? Просто у меня нет аппетита в такую жару. Пока, после Ольги я пойду на пляж.

Прихватив пляжную сумку, Фрида вышла из дома и быстро перешла на другую сторону. Ольга не была большой мастерицей, но, если нужно было что-то подшить, ушить или расставить, она отлично справлялась. И к тому же у нее был телефон. Главное, чтобы она оказалась дома.

Ольга открыла ей дверь и сделала Фриде комплимент: «Ты сегодня такая красивая, глаза так и сияют». Поблагодарив, Фрида вошла в маленькую темную комнатку, стены которой были завешаны бумажными иконками и календарями.

– Если платье готово, я надену его и сразу пойду на море. Кстати, могу я воспользоваться твоим телефоном? – Фрида протянула десять курушей, которые держала наготове.

Старуха решительно оттолкнула руку с деньгами.

– Конечно, девочка, ты можешь звонить сколько угодно. Пожалуйста, немедленно убери обратно деньги. Пока ты примериваешь платье, я приготовлю тебе чашку кофе, а потом скажу судьбу.

Слава Ольги-ханым как гадалки распространилась далеко за пределы квартала Мода. Иногда к ней приходили из Кадыкёя, Хайдарпаша, Фенербахче, чтобы погадать. А она не стремилась заработать на гадании: ей нравилось, что она может повлиять на жизнь людей, которым гадала, и что они в ответ заботились о ней, поэтому она никогда никому не отказывала.

Через дверной проем Фрида наблюдала, как Ольга в своей крошечной кухне, полной горшков и трав, наполняет кофейник и ставит его на огонь.

– Это настоящий кофе, никакой не нут! – торжествующе крикнула она из кухни. – Спасибо зятю, он достает.

В прошлом году дочь Ольги вышла замуж за Бёрча, сына армянина, который занимал верхнюю квартиру. Поначалу Ольга очень расстроилась, что жених был из «чужих», но теперь не могла нарадоваться на зятя.

– Ой, как приятно, спасибо, – рассеянно сказала Фрида. Она пыталась найти глазами телефон в грудах одежды и тканей. Исмаил ждет звонка у друга. Наконец она нашла что искала и дрожащими от волнения пальцами набрала номер, записанный на листке бумаги. После первого же гудка послышался голос Исмаила.

– Здравствуйте, эфенди, вы звонили на склад Хайдарпаша, я заведующая складом.

Фрида проигнорировала озадаченный взгляд Ольги, которая вышла из кухни с подносом с кофе в руках, и продолжила свою шутку.

– Мы можем встретиться на складе сегодня, если вам подходит. В час вас устроит?

На другом конце провода раздался хохот Исмаила.

– Я уже трижды звонил в ваш дом, прикрываясь этим складом. Твоя мать должна была уже что-то заподозрить. Нужно найти другой способ.

– Не волнуйся, что-нибудь придумаем.

Она была так счастлива, что была готова раскрыть свою любовь всему миру.

– Я буду ждать тебя на пляже Мода, недалеко от входа. У меня в сумке найдется чем перекусить для нас обоих. Говорю, чтобы ты не думал об этом.

– Я буду самое позднее в час, – ответил Исмаил. Он был взволнован не меньше Фриды. – С нашей последней встречи прошел почти месяц.

– О, не пропусти паром! – добавила Фрида, а затем невольно поднесла руку ко рту. Вот зачем она так сейчас сказала? Как будто ему сестер было мало, зачем говорить с Исмаилом как учительница!

– Собираюсь встретиться с подружкой из университета, – пояснила она Ольге, которая так и застыла с подносом в дверях.

Фрида начала тревожится. Она очень скучала по Исмаилу и с нетерпением ждала встречи. Но невольно ее начали одолевать разные страхи. Исмаил не успеет на паром в Мода. Или он не сможет найти ее на пляже в этой толпе. Или на него нахлынет один из его приступов гнева. Или они встретятся, но ее мать, которая не умела плавать и не ходила на пляж с тех пор, как выросли ее дочери, почему-то отправится туда именно сегодня, и застанет ее с Исмаилом, и скажет ему держаться подальше от ее дочери, а вечером все расскажет мужу. Или они столкнутся со множеством знакомых, которые обо всем доложат родителям.

Последнее было вероятнее всего.

Фрида поспешно, обжигая рот, выпила кофе и перевернула чашку вверх дном. Она надела платье, ушитое Ольгой, прямо поверх купальника и посмотрелась в большое зеркало, висевшее на одной из стен. Перед ней стояла стройная девушка с длинными волосами, ниспадающими на плечи, – Исмаилу бы она понравилась. Кожа слишком белая для лета, и Фриде хотелось слегка загореть, но у нее не хватало терпения.

Тем временем старуха села в кресло, взяла чашку и принялась внимательно изучать потеки гущи.

– В твоем сердце высокий мужчина, дочка. Ты сильно любишь, он тебя тоже любит. Но вокруг много тех, кто хочет вас разлучить!

Сняв с кресла стопку журналов, Фрида уселась и внимательно слушала. Она ничего не стала отрицать и только взволнованно спросила:

– А вы видите, что нас ждет?

– Дай-ка глянуть… Вам будет непросто соединиться друг с другом. Чертовски долго. Этот человек, кажется, другой веры. Я вижу позади него мечеть и минарет. Ваши родители против вашего брака. Ты прольешь немало слез… – Ольга, подняла на нее взгляд из-под красных, лишенных ресниц век и, не глядя в чашку, продолжала: – Прежде чем вы соединитесь друг с другом, мужчина и женщина, которые очень близки тебе, покинут эти места и уедут в другую страну. И еще один человек, странник. Да, три человека, которые очень близки тебе, уйдут.

– Эмма с мужем? Может, они уедут в Венгрию. А кто же третий? Он… мужчина, которого я люблю?

– Я не знаю. Ты расстанешься с тремя близкими людьми. Больше я ничего не вижу. Потом будет авария, очень большая авария. Я вижу, как кто-то попадает под машину. Но смерти не будет. Не волнуйся. Тогда ты наконец соединишься с этим человеком. После аварии.

Внезапно Фриде все это показалось абсурдом, потерей времени. Ей не терпелось поскорее сбежать к морю, лечь на деревянный настил в новом купальнике и поставить солнечным лучам кожу.

Она встала и протянула Ольге деньги за переделку платья.

– Спасибо вам за все. – Сказала она, а потом, запинаясь, не глядя в глаза Ольге, добавила:

– Ну… вы же никому ничего не скажете?

Маленькие глазки из-под голых век просияли радостью.

– Не волнуйся, дочка. Я умею хранить секреты!

Фрида быстро покинула темный дом и устремилась вниз, к пляжу. Должно быть, там было людно: победные крики прыгающих с вышки, плач детей, брань матерей, смех молодых людей, ругань смотрителя на тех, кто попытался проникнуть с моря, не заплатив за вход, сливались в общий гул.

Она направился в кассу и, улыбнувшись, протянула деньги. До прихода Исмаила еще было время. Какой из пирсов выбрать? На пирсе, который вел к вышке, было многолюдно, и наверняка им там будут мешать те, кто прыгал в воду. Оставались еще два: пирс, который тянется от павильона в море и который предпочитают пожилые люди, либо «девичий» пирс с видом на Каламыш, на котором обычно располагаются женщины, но она боялась, что встретит там знакомых. Но будь как будет! Если что-то дойдет до ее семьи, она что-нибудь придумает. Сегодня никакая сила в мире не помешает ей купаться и загорать с Исмаилом. Она похвалила себя, что надела купальный костюм под платье, потому что стены кабинок были продырявлены любителями подглядывать. Она пробивалась сквозь толпу полуобнаженных людей по направлению к «девичьему» пирсу, как вдруг две сильные руки обняли ее сзади.

– Доброе утро! – раздался шепот над ее ухом.

Фрида чуть не лишилась чувств сначала от страха, затем от радости, когда услышала знакомый голос, и с трудом удержалась от возгласа. Она повернулась.

– Исмаил! Что это за шутки! Ты меня напугал.

Он поглядел Фриде в глаза:

– Ты стала такой красивой с тех пор, как я тебя видел в последний раз, что я не удержался!

Лицо Фриды озарила улыбка:

– Я всегда была красивой, просто ты не замечал, – сказала она озорно, но затем продолжила с тревогой: – Здесь могут оказаться знакомые моих родителей. Нам лучше вести себя как просто друзья-сокурсники.

– Понятно, – нахмурился Исмаил. В руках у него был сверток с полотенцем и купальным костюмом. Он застыл, словно не понимал, что ему делать и как себя вести в этой приятной и беспечной обстановке. Фрида протянула ему ключ и указала на свою кабинку:

– Можешь переодеться в моей кабинке. Найдешь ее по белому платью и зеленому полотенцу – с твоей длинной шеей ты их запросто заметишь сверху. Давай быстрее.

Исмаил вернулся, они нашли лежак для двоих и легли рядом, стараясь не касаться друг друга. Вскоре они позабыли и про детей со спасательными поясами на животе, и про девушек, благоухающих кремом «Нивея», и про мальчиков, которые прыгали с мостков. Щеки Фриды покраснели, когда она заметила, как Исмаил, не отрываясь, восхищенно разглядывает ее тело. У него был «рабочий» загар: почернели только лицо и руки до локтей. Фрида чувствовала себя виноватой, разглядывая его. Она могла бывать тут четыре дня в неделю, когда не работала в «Ашет» (сестра устроила ее на свое бывшее место, чтобы Фрида могла зарабатывать себе на карманные расходы), и наслаждаться морем, солнцем и дружескими беседами. А бедному Исмаилу ни на минуту не удавалось вырваться из больницы: он работал почти так же много, как зимой.

К счастью, Исмаил быстро освоился на пляже. Он лег на спину, руки под головой, – и теперь делился новостями о войне.

– Хорошо, что нам не придется воевать. Договор с немцами в июне уже был хорошей гарантией, но еще лучше то, что через пару дней немцы напали на русских. Говорят, что, когда Исмет-паша услышал об этом, он закричал от радости. Похоже, теперь ход войны полностью изменится. «Джумхуриет»[43] сообщила эту новость под заголовком «Новый крестовый поход».

– Еще бы! «Джумхуриет» прогерманская, пронацистская газета, – откликнулась Фрида несколько возмущенно. Но затем более спокойным тоном продолжила: – Ты говоришь, что все хорошо, но, мне кажется, ситуация по-прежнему опасна для Турции. Германия выглядит непобедимой, а Англия постоянно подталкивает Анкару к вступлению в войну. Что же тут хорошего?

– Возможно, ты права. Турция никогда еще не была такой одинокой со времен войны за независимость. Однако война за независимость была войной не на жизнь, а на смерть. А нынешняя – дело Запада, но не наше. Мы должны по-прежнему держать нейтралитет, – сказал Исмаил.

Они помолчали.

Фрида, нежась на солнышке, потягивала газировку, которую они купили в буфете, и думала о том, как бессмысленно обсуждать эти проблемы. Но она понимала, что политика неизбежно пронизывает каждую секунду их жизни. Поэтому они не могут не говорить о войне, о возможных последствиях для Турции и о ежедневных проблемах, которые приносила эта война. Затемнение до сих пор не было отменено, некоторые продукты, в первую очередь хлеб, выдавались по карточкам.

Фрида подняла голову и с легким беспокойством огляделась. Им повезло, знакомых не было. Рядом была только стайка парней и девушек, которые казались моложе Фриды; двое юношей говорили между собой по-гречески.

Исмаил с грустью рассказывал новости своей семьи. Его старшим сестрам обеим уже за тридцать, они постоянно ссорятся между собой, и надежды, что они найдут себе мужей, почти нет. Старший брат, офицер полиции, непонятно почему перестал общаться с семьей. Младший брат изучает экономику, но тот еще озорник и без царя в голове. У матери больное сердце, часто отекают ноги, и ей тяжело заботиться и о стольких людях, и о большом, но ветхом доме, в котором они живут. И денег, чтобы облегчить ее бремя, в семье не хватает.

Фрида слушала его с интересом, спрашивала и пыталась вместе с ним придумать, как сделать так, чтобы Фахрие-ханым меньше уставала. Наконец, она предложила: «Давай спрыгнем с вышки?», чтобы Исмаил хоть ненадолго забыл о своих заботах.

Они вместе забирались на вышку и солдатиком прыгали бок о бок в море.

После очередного прыжка они поплыли в сторону Каламыша. Они плыли молча, пока Исмаил не ухватился за лодчонку, привязанную к бую, и не сказал Фриде: «Забирайся, посидим немного». Они сели на корму и, держась за борта, наконец-то соединили губы в поцелуе. Ее полуобнаженное тело пьянило, как солнце и свежий воздух. Свободной рукой Исмаил ласкал ее грудь, шею, плечи; она закрыла глаза и на какой-то миг забыла обо всем, но потом… Здесь, на пляже в Мода, где она провела все детство и раннюю юность, где она могла в любой момент встретить знакомых, она целовалась с мужчиной. Она, должно быть, сошла с ума. Она резко отстранилась, оттолкнула руку Исмаила, прыгнула в воду и стремительно поплыла прочь.

– Куда ты, Фрида? Не плыви без меня, мы далеко от берега, – крикнул ей Исмаил, но она не ответила. Он продолжил более настойчиво: – Не уплывай, обещаю, я не коснусь тебя, если ты не захочешь!

Фрида обернулась и поплыла к нему. В ее глазах читались волнение и смущение, но она не могла не улыбнуться. Они продолжали плавать в тишине.

Одетый, со слегка покрасневшим лицом, Исмаил наклонился к Фриде и слегка погладил ее по волосам, внимательно осмотрев ее слева и справа:

– Не ходи за мной. Иначе нас раскроют. Через некоторое время ты выйдешь с пляжа и отправишься прямиком домой. Я постараюсь приехать через неделю. Возьмем лодку напрокат и поедем в Каламыш!

Сверкающее море залива Каламыш и они с Исмаилом в лодке, только они! Фрида дрожала всем телом и от волнения ничего не могла сказать.

* * *

После ухода Исмаила Фрида снова легла. Ей нужно побыть одной, подождать, пока уляжется желание, которое она испытывала рядом с ним, успокоиться. Она достала из сумки роман, но буквы плыли перед глазами.

– Извините, госпожа!

Она подняла голову. Один из тех парней, что говорили по-гречески, стоял перед ним и обращался к ней по-турецки с сильным акцентом.

Фрида выпрямилась, невольно поправляя соскользнувшую с плеча лямку купальника, но мужчина смотрел на нее пристально, но не враждебно. Выражение лица у него было напряженное, словно он боялся ошибиться, тщательно выговаривая слова:

– Может ли Сесил передать список в этом месяце раньше, в начале? В конце меня здесь не будет, я поеду в путешествие.

Фрида посмотрела на него с удивлением и легким страхом. Он сумасшедший? Нет, должно быть, он перепутал ее с кем-то.

– Мисс… Энн? – спросил второй юноша встревоженным тоном.

Ну точно, ее перепутали с другой девушкой.

– Я не Энн.

– Прошу прощения, из-за солнца я принял вас за… за другую… – сказал мужчина, внезапно смутившись. – Простите, простите, – повторил он, отходя от нее и устремившись к пирсу с вышкой. Его друг исчез еще раньше.

«И он, должно быть, тоже немного сумасшедший», – подумала Фрида, снова вытягивая руку. Что это за психическое заболевание? Ей еще только предстояла психиатрическая практика. Надо будет расспросить Исмаила при встрече, хоть он и не любил психиатрию. Он только что сказал мне, что в настоящее время ему поручили обязанности анестезиолога в Джеррахпаше. По этой причине он почти весь день не выходил из операционной, и не было для него большей радости.

– Фрида, раз тот парень уже ушел, давай займемся гимнастикой!

Нет, видно, не судьба ей сегодня помечтать об Исмаиле. Она снова встала и улыбнулась пухлой двенадцатилетней девочке в полосатом купальнике. Значит, она видела их с Исмаилом! Или она имела в виду бородача? Девочка жила со своей овдовевшей матерью в нескольких домах от Шульманов. Ее мать пожаловалась как-то, что девочка слишком толстая, и Фрида предложила регулярно заниматься с ней гимнастикой в течение всего лета и давала советы по питанию. Благодаря Фриде за месяц она похудела на пару килограммов.

– Уже поздно. Позанимаемся завтра. И не забывай следить за тем, что ты ешь. Договорились?

– Договорились, Фрида.

Девочка неуклюже запрыгала на одной ноге.

Внезапно Фриду, несмотря на палящее солнце, охватил озноб: она слишком долго лежала на одном месте, толком не вытершись.

Она оделась и решила встретить паром, на котором должен быть вернуться отец.

На пристани было оживленно. Девушки с обнаженными руками и ногами, почерневшими от солнца, и юноши с непокрытой головой и волосами, смазанными бриолином, в белых парусиновых костюмах, прогуливались взад-вперед по набережной. Со многими она была знакома с детства. Она кивала, но не останавливалась поболтать ни с кем из них. Вдруг кто-то был сегодня на пляже, видел, как она загорала и плавала с Исмаилом, и мог теперь в шутку попросить объяснений.

Лучше всего было сесть в саду Кочо, заказать газировку и дождаться парома.

Рыбак Димитрий, который часто приходил к ним домой, – «Послушайте, мадам, вот gaya[44], клянусь, живая!» – сейчас, вечером, продавал миндаль. Он подошел с подносом, полным орехов. Фрида взяла сто граммов и принялась рассеянно чистить. В жизни Исмаила нет места для такой пустой траты – сидеть без дела, есть и пить, чтобы скоротать время. Он бы сказал: «У меня нет на это денег. Но даже если бы и были, я бы не стал этого делать».

Перед эллингом кишели лодки и маленькие парусники. Несмотря на поздний час, парни прыгали в море с плота «Клуба Мода». Клуб был заказан Фриде: ее семья не состояла в нем. «Нужен нам этот клуб! Чтобы богатые турки обхаживали наших девочек, пока мы работаем!» – сказал по этому поводу Самуэль Шульман.

Завидев паром, Фрида оставила на столике горстку монет и устремилась к пристани; издалека помахала отцу и стала протискиваться сквозь толпу к нему. Отец выглядел уставшим, кремовый костюм был помят. Фрида впервые подумала, что он стареет, и внезапно почувствовала себя виноватой, что скрывает свои отношения с Исмаилом от усталого и престарелого отца и вынуждена ему невольно лгать.

Однако, когда Самуэль Шульман увидел дочь, лицо его осветилось.

– Какой приятный сюрприз, я бы хотел, чтобы ты приходила встречать меня чаще!

Затем он нежно обнял Фриду за плечи.

Отец и дочь вместе побрели в сторону дома. Они миновали решетку ворот сада Кочо и стену дома англичан Уитоллов, в конце которой стоял деревянный киоск с вывеской «Мороженое». Фрида замедлила шаг в надежде вдохнуть знакомый сладковатый аромат слегка пригоревшего молока, который столько лет окружал киоск, но напрасно.

– У них нет сахара для мороженого…

Воспользовавшись прогулкой, Фрида заговорила об Эмме и о ее браке:

– Я утром говорила с Эммой по телефону. Она такая счастливая! Все время говорит о Ференце как об идеальном муже. Благодаря ему расширился ее кругозор, она познакомилась с новыми людьми, ее жизнь приобрела новый смысл. Я до сих пор не понимаю, почему ты так против этого брака, папа.

Самуэль нахмурился.

– Я думаю, ты не хочешь понимать, и никто из вас не хочет понимать. Пока я сомневаюсь, что Ференц – один из нас, я, разумеется, до конца буду против их брака! Ты же знаешь, что прямо сейчас люди в Европе теряют работу, собственность и, к сожалению, по слухам, даже жизнь из-за того, что они евреи, – он запнулся от волнения, сделал глубокий вдох и, немного успокоившись, продолжил: – Даже здесь мы больше не в безопасности. Происходят странные вещи. Ходят слухи о немусульманах, которые были мобилизованы в апреле. Вместо оружия им дали кирки и лопаты, одели как заключенных, и непонятно, куда их отправили, когда они вернутся домой и вернутся ли. Послушай меня внимательно: в этом веке будто не только нашу веру уничтожить хотят, но еще и будто мечтают стереть с лица земли сам наш род, всю нашу историю. Нас хотят искоренить, нашу расу, нашу родословную. Нас хотят уничтожить навсегда. И, выйдя замуж за человека иной религии и расы, мы сами же ускоряем катастрофу. Мы служим их цели.

– О какой расе ты говоришь, папа? – сказала Фрида, с трудом подавляя гнев. – Ты веришь, что существует такое понятие, как еврейская или какая-либо другая раса? Как можно говорить о расе, имея в виду весьма пестрое сообщество людей, разбросанных по всему миру?

Выражение лица отца стало ледяным:

– Замолчи, Фрида! Не будем больше об этом. Ты все слышала, и давай больше никогда не возвращаться к этой теме! Если ты не понимаешь, о чем я говорю, позор твоей матери и мне, а не тебе! Значит, мы не смогли внушить вам самую главную надежду нашей жизни, ни твоей сестре, ни тебе.

– Но…

– Я сказал, замолчи. Ни слова больше! Но никогда не забывай: ассимиляция для нас подобна смерти, триумфу забвения.

За ужином они молча ели холодный борщ. Лампочки были выкрашены в синий цвет из опасений, что жалюзи на окнах и картонных абажуров будет недостаточно, и теперь комната выглядела как аквариум. После ужина Фрида, как и каждый вечер, проверила с улицы, не просачивается ли наружу свет, и затем ушла спать раньше родителей. Несмотря на утомительный и полный волнений день, ей никак не удавалось заснуть. Слова отца жгли до боли. Как человек, который был так добр к жене и дочерям, мог становиться настолько строгим и бескомпромиссным, когда дело касалось религии и так называемой расы! В его словах было столько жестокости, что Фрида чувствовала животный страх при мысли, что будет, если она попытается сражаться за себя… Но еще ее мучила глубокая вина за боль, которую она причинит отцу в будущем.

«Либо Исмаил, либо семья… Это так просто! Выбирая одно, я должна быть готова потерять другое», – думала она. Никогда еще эта мысль не была так очевидна ее уму и сердцу, и в тот же момент она почувствовала, что уже сделала выбор и будет сражаться за него до конца.

Око за око, зуб за зуб, никаких уступок! Она – дочь своего отца.

Август 1941, Беязыт

Исмаил отер пот со лба. Как же тяжко работать в этот летний день. Иногда он чувствовал себя дипломированным ассистентом при наставниках, иногда – одной из санитарок, иные из которых даже не умели читать и писать. Но не было такой работы, которой он бы избегал. Перевязки, уколы, зонды, клизмы, заполнение карт и рецептов. Он держал ретракторы во время операций, а когда отключали электричество, светил на операционный стол или стол с инструментами фонариком. В последнее время ему еще доверили давать наркоз.

По утрам медсестра привозила на каталках пациентов и оставляла их наедине с Исмаилом в небольшой комнате перед операционной. Почти все они начинали нервничать, когда видели, как он готовит маску. Одни засыпали резко, внезапно, другие же, наоборот, погружались в сон медленно. Но перед тем как погрузиться в темное одиночество, в глазах всех пациентов, стоило им почувствовать, как эфир обжигает их ноздри, отражался страх. Исмаил говорил им успокаивающие и обнадеживающие слова, но страх делал их глухими. Впрочем, были среди пациентов и такие, кто начинал смеяться или плакать как пьяный, кто-то хватался за носилки и принимался раскачиваться влево и вправо, кто-то вставал, дергался, выкрикивал оскорбления. На носилках было полно следов ногтей.

Затем приходила медсестра, они перевозили пациента в операционную, перекладывали на стол, и Исмаил усаживался в изголовье. Сидя на низеньком табурете, он видел только перевернутый треугольник лица пациента, искаженного маской. Вытянув шею, он мог наблюдать поверх белой шторки за руками хирургов в перчатках, за их кропотливой работой. Лучи хирургической лампы образовывали световой купол, в котором исчезали все тени на операционном столе.

Все в операционной было сосредоточено вокруг двух больших белых фигур, стоящих в этом куполе света. Остальное помещение тонуло в полумраке, где молча передвигались медсестры. В одном из углов толпились студенты, пытаясь хоть что-то разглядеть.

По словам Садыка, Исмаил заботился, ухаживал и даже баловал своих подопечных пациентов, которые искренне привязывались к нему.

Как, например, та больная раком старушка, которой сегодня утром он с большим трудом вставил назогастральный зонд. И когда сложная, больше напоминавшая пытку процедура закончилась, пациентка сказала ему: «Сынок, я надеюсь, что ты станешь великим профессором!»

Он хотел участвовать в ее операции, запланированной на следующий день, чтобы самому сделать анестезию. Его присутствие, несомненно, успокоит ее. Женщина призналась, что любит читать. Он собирался попросить у сестер или у Фриды какую-нибудь легкую книгу для нее, на послеоперационный период. Если, конечно, он у нее будет…

Он снова вытер лоб, снял халат и вышел на улицу. Хотя это далековато от Джеррахпаша, но лучше сходить в кофейню «Кюллюк». Этим летом там особенно приятно скрываться от палящей жары за мраморными столиками в тени вековых деревьев, в безмятежном свете, проникающем сквозь их кроны. Он сел спиной к мечети Беязыт. Некоторое время он рассеянно смотрел на толпу, текущую через площадь Беязыт, и на парад трамваев красного и зеленого цвета. В ресторане «Эмин-эфенди», где часто обедали преподаватели и студенты побогаче, было пусто: должно быть, его завсегдатаи проводили лето в своих загородных домах. Хорошо бы, если бы Фрида сейчас была с ним. Но Фрида оставалась дома, в Мода, до сентября. Впрочем, скоро наверняка появится кто-нибудь с медицинского факультета.

Он оказался прав, вскоре послышалось веселое «привет!» Садыка. Не дожидаясь приглашения, он придвинул стул и сел. Они закурили и расставили шахматы; Исмаил взглянул на газету, которую принес с собой его друг.

– После Смоленска и Ростова очередь Ленинграда и, может быть, Москвы. Они разбили под Смоленском Красную армию. Операция «Барбаросса» достигла своей цели. Думаю, немцев больше никто не остановит!

– Неужели ты не понимаешь: Смоленск отнял у немцев много сил и ресурсов! Я думаю, Советский Союз – это то место, где рано или поздно они проиграют. Вот увидишь!

На темном и худом лице Садыка отразилось смущение, но глаза за очками с толстыми стеклами блестели, а голос дрожал от волнения. В последнее время этот сумасшедший парень был настроен просоветски, против немцев. Как и Фрида, и старшая сестра Фриды Эмма, и тот венгр, за которого она вышла замуж.

Исмаила это сбивало с толку. Его отец всегда говорил о Германии как о дружественной стране. Никаких других газет, кроме «Джумхуриет», у них дома не читали. Исмаил признавал ее военную мощь и не мог не восхищаться дисциплиной и трудолюбием немцев. Но идеология Гитлера ему была чужда, он никогда не поддерживал его. Но и его отношение к Советам также было противоречивым. Да, Исмаил был, как и левые, на стороне бедных и угнетенных, но он был против коммунизма и никогда не считал Советский Союз дружественным Турции.

В конце концов два друга сошлись в одном: лишь бы Инёню не поддался давлению ни одной из сторон и не позволил втянуть Турцию в эту войну!

Но о том, что творилось внутри страны, говорить не стоило: в кофейне, как и повсюду, везде были уши. Они переключились на новое хирургическое отделение в больнице Джеррахпаша и на виды операций, проводимых там. Садык хотел специализироваться на общей хирургии. Исмаил тоже интересовался общей хирургией, но стремился когда-нибудь найти способы добираться до «трудных мест», таких как легкие, сердце и мозг. Опухоль его отца была неоперабельной; техника такой операции была неизвестна, но, даже если она существовала, анестезия для такой операции еще не была разработана в Турции. Некоторые операции невозможно было проводить под эфирным наркозом, им требовалась внутривенная анестезия.

– Нам нужны не только более совершенные методы анестезии, но и очень хорошие специалисты в этой области, неважно, для какой операции, – задумчиво сказал Исмаил. – А не только безграмотные санитары или неопытные практиканты вроде меня, – добавил он, смеясь.

– Ты прав. Этому учат в Англии, Франции, Швейцарии. Полезно съездить посмотреть, научиться, а затем вернуться сюда и начать применять. Но кто пошлет нас с тобой в военное время! Для нас будущее предельно ясно: первые три месяца после диплома – борьба с малярией в Адане, Мерсине или любой другой южной провинции, затем шесть месяцев в Гюльхане[45] или любом другом военном госпитале, чтобы потом еще два-три года защищать границу родины в богом забытом месте.

– Это-то и обидно, – пробормотал Исмаил. – Пустая трата времени!

Хотя Исмаил кивал, слушая Садыка, но продолжал размышлять о сложных операциях и изучении новейших методов анестезии. Если бы он мог по окончании военной службы выиграть стипендию, провести пару лет в Лондоне, а затем вернуться в Турцию и применять полученные знания на практике здесь. Разве не оказалось бы это одной из величайших услуг, какие можно оказать своей стране?

– Все это очень важно, нужно обдумать! – сказал он.

– Думай, брат, столько хочешь. Если найдешь способ, езжай за границу, узнавай все, о чем мы говорим, возвращайся и применяй это здесь. А мне оставь желудки и желчные пузыри, я никогда не изменю им!

– И это тоже важно, крайне важно! – смеясь, ответил Исмаил.

Август 1941, Мода

Фрида осторожно, чтобы не ударить голову, спустилась по четырем ступеням, соединявшим сад с часовней. Молитвы, вознесенные святой Екатерине, в честь которой была названа часовня, пропитали тесное сумрачное пространство покоем, верой и надеждой. Фрида вдохнула запах каждодневной молитвы. В часовне она увидела двоих: перед самой большой иконой, за витриной, той, что в серебряном окладе и деревянной раме, стояла Эмма почти вплотную к молодому священнику с густой бородой, что-то тихо говорила и с улыбкой протягивала ему листок бумаги.

– Ты здесь уже почти четверть часа. Чего ты так страстно желаешь? – нетерпеливо спросила Фрида.

При виде Фриды священник отошел от Эммы, положил бумажку в карман рясы, натянул капюшон на лицо и пробормотал: «Да примет Бог».

Эмма порылась в сумочке, достала из кошелька куруш и бросила его в ящик у входа, выбрала самую большую и толстую свечу, зажгла от масляной лампады и поставила в короб с песком, где уже горели другие свечи. С дыханием невидимого ветерка огоньки пламени иногда ярко вспыхивали в полумраке источника, как крошечные маяки надежды. Фрида наблюдала за сестрой с нижней ступеньки лестницы, а священник, повернувшись к ним спиной, тихим голосом пробормотал молитву и перекрестился.

– Подожди, я иду! – сказала Эмма, проверив напоследок, горит ли свеча.

Сестры вместе вышли в сад ресторана Koчo.

В то воскресенье Эмма приехала навестить семью одна.

– Ференц взял работу на дом. Вот я воспользовалась возможностью и приехала повидаться, – объяснил она домашним. Броня была рада, она с трудом свыклась с отсутствием старшей дочери, но не одобрила, что молодая пара, поженившаяся всего несколько месяцев назад, проводит воскресенье врозь. Самуэль пошел еще дальше, заявив Эмме: «Разве у тебя не нашлось никаких дел по хозяйству? Готовка, стирка, шитье, глажка? Ты всю неделю работала, тебя не было дома. Тебе бы следовало позаботиться о своем доме, пока твой муж работает».

Эмма закусила губу и решила промолчать, чтобы снова не испортить отношения с отцом, только-только наладившиеся.

После обеда она предложила Фриде сходить в Кочо.

Броня стала возражать: ей хотелось, пока Самуэль дремлет в кресле, поболтать со старшей дочерью – ей так не хватало их разговоров по-женски.

Однако Эмма больше хотела пойти в Кочо, и Фрида согласилась: атмосфера дома была чревата конфликтами.

Они сели в саду ресторана и болтали, заказав лимонад с печеньем. Новая работа Эммы, плюсы и минусы супружеской жизни, удвоенные старания, чтобы, несмотря на кризис, не отстать от моды, и, конечно, политические события, как всегда. Фрида почувствовала, как сильно она соскучилась. В саду было немноголюдно. Двое детей опрокинули на пол два стула и играли в поезд. Через два столика от них влюбленная парочка тихо ворковала по-гречески.

Эмма посмотрела на часы:

– Не посетить ли мне святой источник?

Фрида засмеялась. Много лет они обе ходили к источнику святой Екатерины, который находился тут же, в подземной часовенке в саду Кочо. Святую Екатерину, покровительницу одиноких, а точнее, засидевшихся дома девушек, обычно молили об успехах в школе или на работе, но никогда о встрече с суженым. Потому как было известно, что, если подобной просьбой обеспокоить святую, взявшую под свою защиту девиц, это обязательно приведет к обратным результатам. Конечно, от главы семьи всегда скрывали, что сестры, а иногда и Броня зажигают свечи и обращаются с мольбами к святой. Самуэль Шульман вряд ли бы спокойно принял обычаи христианской веры, да еще и смешанные с магией.

Когда они снова сели, Эмма ответила Фриде на ее вопрос:

– Я попросила себе удачи в моей новой работе, а для человечества – конца этой ужасной войны.

– А мне кажется, ты хотела чего-то большего судя по тому, сколько времени ты там провела. Да еще и написала на бумажке свои бесчисленные желания. И позволь спросить, о чем это ты там шепталась со священником? – смеясь, спросила Фрида.

Эмма пожала плечами.

– Не жалейте молитв о том, чтобы мир и спокойствие воцарились в мире! О чем еще можно попросить священника? Я написала слова на бумаге, чтобы он их не забывал и часто молился. Так поступают во многих церквях.

– Я не разглядела его лица под капюшоном, но, кажется, это красивый молодой человек. Думаю, он недавно в Мода.

Эмма засмеялась:

– Что нам до красоты священника? Кстати, о красавцах… Есть кое-что, что и мне хотелось бы знать.

Она замолчала на мгновение, а затем озорно посмотрел на сестру:

– Да, мне страшно любопытно, тем более у меня так долго не было возможности спросить. Скажи мне, а в твоем сердце есть кто-то?

Фрида почувствовала, что теряется перед прямым вопросом. Она была готова раскрыть свою тайну: ей так хотелось кому-то рассказать и поделиться тем, что ей пришлось пережить. И сидящая напротив молодая женщина с темно-красной помадой и темными длинными ресницами, которая бесстрашно бросила вызов семье ради собственной любви несколько месяцев назад, была бы лучшей наперсницей.

Но почему-то в последнюю минуту Фрида снова сдержалась, решив пока не говорить:

– Этот год будет тяжелым. Мне придется полностью погрузиться в учебу. Если я хочу добиться успеха, у меня нет времени думать ни о чем другом.

Эмма теперь довольно комично закусывала нижнюю губу, широко открыв глаза.

Фрида попыталась сменить тему, не выдав при этом голосом волнения.

– Из-за нагрузок в этом семестре мне будет трудно приезжать сюда на каждые выходные. И дорога будет отнимать силы, и из-за отца я не смогу заниматься как следует по субботам. Я попросила его разрешить мне иногда оставаться в пансионе, он сказал: «Посмотрим».

– Наверное, отец не возражал бы, если бы ты оставалась на выходные у нас, но…

Эмма замешкалась с продолжением фразы, и Фрида почувствовала укол в сердце. До их с Ференцем свадьбы Эмма с энтузиазмом предложила ей покинуть пансион и поселиться с ними, Фрида тогда не ответила, но решила отклонить предложение. А теперь Эмма давала понять, что она не очень ей нужна, даже по выходным. Как быстро она отказалась от семьи, выйдя замуж за Ференца!

Эмма продолжила, словно читая мысли Фриды:

– Но оставаться у нас будет не так просто, как я поначалу думала. Ты же знаешь, мы оба много работаем в течение недели. По вечерам мы обычно уходим. И по выходным тоже. Сегодня исключение, но обычно летом выходные мы проводили в «Парк-отеле», «Токатлыяне» или в «Пера Паласе». Думаю, и зимой будет так же. И в наш дом приходит много гостей. Короче говоря, я не думаю, что тебе будет комфортно у нас.

Фрида знала, что Эмма ведет яркий, светский образ жизни: танцы, бридж, вечеринки. Они с Ференцем водили знакомство с иностранцами, которые работали тут, особенно с британцами, и даже с главами некоторых иностранных представительств, с известными в стамбульском свете евреями.

Тем не менее она ожидала от Эммы радушного приглашения. Стараясь не показать своего разочарования, она сказала: «Я тоже не думаю, что мне будет у вас комфортно. Даже если бы ты предложила, я бы не согласилась. Может, на одну ночь разве что. Но я хочу хотя бы несколько выходных проводить в пансионе и учиться с комфортом!

– Ты права, но разве так ты не умрешь от скуки в одиночестве?

– Я буду не одна!

Опасаясь, что сестра может ее неправильно понять, она поспешила уточнить:

– Будем с однокурсниками вместе заниматься в библиотеке, кафе или где-то еще. А по воскресеньям даже проще и приятнее.

Но Эмма уже ее не слышала.

– Понятно, – пробормотала она и взглянула на часы.

Один из детей вцепился в перевернутый стул и завопил:

– Ту-туууууу! Поезд отправляется в Стамбул!

Няня явно теряла терпение:

– Хватит, уже поздно, едем домой.

– Нет, я машинист, я еду не домой, а в Стамбул. Поезд отправляе… А-а-а, поезд сошел с рельсов!

Сестры переглянулись. Эмма пожала плечами.

– Мы думали завести ребенка в конце этого года, но, чувствую, мне пока не хватит терпения!

Вечерний ветерок разогнал душный и липкий августовский воздух и принес издалека голос певца Мюнира Нуреттина.

Греческие влюбленные встали и пошли прочь, держась за руки. Няни уже одевали детей. Сестры обнялись у дверей.

– Фридушка, приходи к нам, когда хочешь! Не думай, что ты нам не нужна!

Глаза Эммы внезапно наполнились слезами, она кусала губы. Она добавила: «Передай нашим, у меня уже нет времени зайти», – и быстро направилась к трамвайной остановке.

Фрида брела домой. Помимо горечи после разговора с Эммой, у нее было странное чувство, как будто сегодня случилось что-то, что уже было с ней раньше, но, как она ни старалась, не могла понять, что именно вызвало такое ощущение. Наконец она пожала плечами. Что было, то прошло. Лучше думать о будущем. Она с нетерпением ждала осени, когда начнутся занятия и они будут постоянно видеться с Исмаилом. Она скучала и по своей комнате в пансионе, и по уличным кошкам, и даже по мадам Лоренцо. И она несправедлива к Эмме: ее сестра всего несколько месяцев как вышла замуж. Естественно, ей хочется побыть с мужем наедине. И к тому же они живут недалеко от ее пансиона. Она сможет бывать у них иногда. Кто знает, может, она и поделится с Эммой своей тайной в подходящее время. Но пока что ей – время молчать.

Время говорить

Конец ноября 1941, Тюнель

В дверях вслед за сестрой появился пес Хапси. Он весело гавкнул почти одновременно со словами Эммы: «Добро пожаловать, Фридушка».

– Привет, Эмма! Хапси, будет тебе, замолчи и сядь!

Эмма засмеялась.

– Только не перепутай. Привет, Хапси! Эмма, будет тебе, замолчи и сядь! Мама считает, что Хапси уже так сроднился с нами, что однажды заговорит по-человечески.

Квартира Сарди находилась на первом этаже викторианского здания из красного кирпича на улице Энсиз у Тюнеля.

С тех пор, как начались занятия в университете, Фрида обедала у них раз в неделю и оставалась ночевать по настоянию Эммы, которая словно забыла о том разговоре с сестрой. Они так хорошо проводили время вместе, что, несмотря на большую нагрузку и, конечно же, Исмаила, она с нетерпением ждала дня, когда пойдет к сестре.

Она поцеловала Эмму, потрепала Хапси по голове и повесила промокшее под ноябрьским дождем пальто на вешалку.

Ференц приготовил острый гуляш, а Эмма – кугель[46] по рецепту Брони.

– Говорят, пирожные и пончики скоро запретят, так что полезно знать, как приготовить десерт из лапши.

Бутылку венгерского они допили еще до того, как закончилась еда. Эмма подняла первый бокал за мужа:

– Ференц получил повышение по службе. Я хочу отметить это, – сказала она. – Он получил повышение в технической службе в компании, в которой работает. Теперь все радиостанции просят прислать только его, – продолжила она, с гордостью глядя на мужа, – все радиостанции, – повторила она с заговорщицким смехом.

Сам Ференц, похоже, не принимал свое назначение всерьез.

– Это не подвиг! Мне очень повезло, что мне платят за любимое занятие, – сказал он со спокойной улыбкой.

Радио передавало последние известия: немецкие войска оставили Ростов в результате контратак русских.

– Это первое значительное отступление немецких войск на Восточном фронте, – радостно сказал Ференц. – Вступление Америки в войну – вопрос времени! Давайте, девочки, выпьем за эту радостную новость! Egeszsegere![47]

После ужина они завели граммофон, полученный в подарок на свадьбу: «Ла Палома» Тино Росси, Шарль Трене, Эдит Пиаф. Ференц, увлекавшийся джазом, поставил им When the Saints Go Marching In Луи Армстронга. Они танцевали танго и вальсы, подпевали и смеялись как сумасшедшие под аккомпанемент веселого лая Хапси, прыгавшего вокруг них. Может, взаимная любовь, ощущаемая в каждом жесте молодоженов, а может, и выпитое вино подтолкнули Фриду открыться им.

Пришло время говорить… По крайней мере, с сестрой и зятем.

– Я соврала тебе тогда, в Кочо… – внезапно произнесла Фрида.

Все еще кружась в объятиях мужа, Эмма со смехом спросила:

– А что ты сказала в Кочо? Когда? Вообще, о чем ты?

– Летом, когда мы сидели в Кочо, я сказала тебе, что меня занимает только учеба и карьера. Но я кое с кем встречаюсь…

Как только Фрида произнесла эти слова, Эмма и Ференц остановились. Ференц выключил граммофон.

Фрида глубоко вздохнула: пути назад нет, да ей и самой нужно выговориться.

– Уже год. Мы очень любим друг друга.

– С кем? Я его знаю? Он с факультета?

Фрида сделала еще один глубокий вдох:

– Нет, ты его не знаешь! Он с факультета, в этом году заканчивает. Его зовут Исмаил. Исмаил Босналы!

После минутного молчания Эмма удивленно спросила:

– Так он мусульманин?

– Ну да.

– Боже мой!

– Причем тут «Боже мой!»? Для меня не имеет значения, что мы разной веры, и для него тоже! Кроме того, мы не собираемся жениться, мы просто встречаемся.

Фрида, сознавая, что лицемерит, произнесла эти фразы хриплым голосом, как всегда бывало, когда она сердилась. Лицо ее побелело, в глазах блестели еле сдерживаемые слезы. Она была взволнована и чувствовала, что вот-вот сорвется.

Эмма поняла это и сразу сменила тон:

– Не сердись, дорогая, это так неожиданно. Я сильно удивилась, но только и всего! – Она подошла к Фриде и крепко обняла ее. – Итак, моя младшая сестра наконец-то влюбилась! Так значит, это Исмаил молчал в трубку по субботам в прошлом году? Так значит, ты так спешишь в понедельник утром в Беязыт, несмотря даже на снег, не только из-за любви к медицине, но и к Исмаилу! Как чудесно!

Однако лицо Ференца вытянулось. Не обращая внимания на жену, которая выразительно приподнимала брови, пыталась бровями подать ему знак молчать, он засыпал Фриду вопросами: что это за человек, с кем дружит, каковы его политические взгляды, из какой он семьи, знакома ли она с ними?

Тем временем Фрида уже овладела собой и отвечала на вопросы Ференца с легким смешком:

– Что с тобой? Это я встречаюсь с ним, а не ты.

Но Ференц был настойчив.

– Не говори так, Фрида. Характер, поведение и политические взгляды молодого человека, с которым ты встречаешься, волнуют всех нас, всех без исключения. Я думаю, ты не догадываешься о том, какие политические игры устраиваются с хрупким равновесием в Турции! В любом момент страна под влиянием чудовища по имени Германия может быть втянута в фашизм, то есть в угнетение, нетерпимость, во тьму. Мы же мечтаем о светлом демократическом будущем, в котором все равны. Поэтому вполне естественно, что мы хотим, чтобы люди рядом с нами разделяли наши взгляды!

– Я не совсем понимаю, что ты имеешь в виду, Ференц. При чем здесь Исмаил? Он прекрасный человек. Умный, трудолюбивый, добрый, и не только со своими пациентами, но и со всеми людьми. Он будет очень хорошим врачом, я в этом уверена!

– Ты, кажется, встретила прекрасного принца, Фридушка, – поддразнила ее сестра. – Но, к сожалению, принцы на белом коне обычно бывают только в сказках. Ференц прав. Сейчас очень важно, чтобы мы хорошо знали людей, с которыми встречаемся.

Потом добавила более серьезным тоном:

– Будь осторожна, помни о корнях и никогда не забывай, что ты еврейка. Особенно в наши дни! Впрочем, в самом скором времени здесь, в Турции, найдется много желающих напомнить тебе об этом, как сейчас происходит в Европе.

Излишне самоуверенная манера Эммы держать себя только усилилась с замужеством. Кажется, что бы ни делала Фрида, она навсегда так и останется для нее младшей сестрой, ничего не знающей о жизни. Однако она училась уже на третьем курсе медицинского факультета. У нее была большая любовь. Она чувствовала себя такой же зрелой и опытной, как и ее старшая сестра.

Но она ничего не сказала в ответ, только немного нервно улыбнулась. Ференц и Эмма поняли, что не стоит больше давить на Фриду.

Эмма зевнула и посмотрела на часы.

– Полночь, нам завтра всем вставать с утра. Пойдемте спать! Фридушка, я положу на диван простыни, подушки и плед, а ты постели сама. Синее полотенце в ванной – твое.

В этот момент зазвонил телефон. Фрида подскочила.

– Кто это может быть в такой час? Из Мода? Что-то случилось, наверное…

– Не о чем беспокоиться, – перебила ее Эмма. – Ференц ждет звонка. Его друг-журналист сегодня ночью проездом в Стамбуле, завтра уже едет в Анкару.

Ференц спокойно встал, снял трубку после трех гудков и без приветствия произнес по-английски пару фраз, которые Фрида не поняла. Повесив трубку, он обернулся к жене:

– Я должен идти, Гатридж ждет.

– Хорошо, – сказала Эмма, – а я иду спать. Не забудь взять ключ и потеплее одеться: на улице холодно.

Той ночью Фрида долго не могла уснуть на узком диване в гостиной, чихая от книжной пыли и разбираясь со своими чувствами.

Она испытала облегчение от того, что раскрыла наконец-то свою тайну, но ее тревожили предостережения сестры и зятя. Думала она и о следующем шаге. Признаться Эмме и Ференцу оказалось не так трудно, но как насчет родителей? Особенно папы! Да и что она может рассказать им? Исмаил проводил с ней каждую свободную минуту, но о будущем между ними еще не было сказано ни слова. К тому же после учебы его должны были призвать в армию, а срок военной службы увеличен сейчас до двух с половиной лет.

У Исмаила впереди был трудный период: клиническая практика, диплом, интернатура. Он не знал, останется ли вообще в университете. Может, он устроится в частную клинику и будет работать там. Об открытии собственной практики сразу после специализации не могло быть и речи. Может, когда-нибудь… Исмаил часто говорил, что не хочет открывать собственную практику, что деньги никогда не должны стоять между пациентом и врачом, но Фрида не соглашалась с ним. Помощь людям и зарабатывание на хлеб – и даже чуть больше – в ее представлении были вполне совместимы. Может, со временем ей удастся и Исмаила убедить в этом.

Она проснулась около шести, так и не отдохнувшая за ночь, с трудом встала, умылась, надела приготовленные с вечера вещи и убрала в сумку вчерашнюю одежду. Все тело ломило. Он пошла в кухню, чтобы перекусить, и чуть не упала, споткнувшись о Хапси, вытянувшегося поперек темного коридора. Собака вскочила, отошла в сторону, но не издала ни звука. Фриде померещилось или запах свежезаваренного чая и тостов действительно коснулся ее ноздрей? Она толкнула кухонную дверь. Свет горел, на столе на тарелках лежали сыр, оливки и джем. Сестра, одетая в белый атласный халат, заварила чай и сейчас поджаривала хлеб. Лицо ее порозовело от огня.

– Почему ты так рано встала? Ты же не выходишь из дома раньше девяти.

– Хотела приготовить тебе завтрак, как в старые добрые времена, еще дома. Но не тут-то было. Хлеб как камень, чеддер по вкусу напоминает картошку. Вместо масла только маргарин. Ну да ладно!

Фриде показалось, что Эмма не хочет, чтобы они заговорили на вчерашнюю тему.

Наконец, воспользовавшись паузой в бесконечном монологе сестры, она со слегка натянутой улыбкой произнесла:

– Отец в свое время был недоволен твоим выбором. Ференца никто не знает, Сарди – не еврейская фамилия. Если он узнает, с кем я встречаюсь, твой выбор покажется ему самым разумным и лучшим выбором в мире.

– Действительно ли мой выбор так разумен и хорош? А как насчет моей жизни? Такова ли моя жизнь? Кто знает!

Что это! Слабое облачко печали внезапно промелькнуло на лице Эммы, странное беспокойство отразилось в глазах, губы задрожали…

– Что ты имеешь в виду? У тебя есть проблема? – обеспокоенно спросила Фрида.

Но Эмма уже взяла себя в руки.

– Конечно нет! – ответила она. – Просто никто не знает, что будет с нами в будущем. Я имела в виду это.

«Как странно! – думала Фрида. – Две сестры, одна в костюме, а другая в халате, сидят друг напротив друга за кухонным столом. Ни одна из нас не хочет поделиться своими неприятностями с другой. Но в присутствии друг друга мы чувствуем покой и безопасность». Она встала и поцеловала Эмму в щеку.

– Мне пора! Не провожай. Лучше ляг поспи, сейчас всего семь часов, ты успеешь еще выспаться.

Эмма пожала плечами.

– Случится ли это когда-нибудь? Скоро встанет Ференц и выведет Хапси под этот противный дождь. Мне нужно будет приготовить для него завтрак, а потом вымыть лапы собаке. Потом я оденусь и поеду в Бейоглу! В такую погоду внутри трамвая пахнет мокрой псиной. Меня тошнит от одной мысли об этом запахе.

С озорным блеском в глазах она продолжила:

– Но, конечно, вряд ли тебя волнуют набитый трамвай и слякоть, когда мысли заняты Исмаилом, не так ли?

– Лучше пей чай по утрам, а не болтай, – сказала Фрида, смеясь.

Время ненавидеть

Декабрь 1941 – январь 1942, Мода – Бейоглу

– Они отбуксировали «Струму» в Бююкдере, – сказала Броня с глубоким вздохом. – Бедные невинные люди. Их крики раздаются в порту днем и ночью, они умоляют: «Спасите нас, не бросайте нас!» И не говорите, что вы этого не слышали! Боюсь, их ждет участь «Сальвадора»[48].

Самуэль Шульман сложил газету и положил на столик.

– «Сальвадор» был маленькой старой деревянной посудиной, непригодной для плавания. «Струма» выглядит солиднее. Она направляется в Палестину, кажется, из Констанцы, но теперь британцы говорят: «Палестина переполнена». Турки поверили нацистам, которые утверждают, что на корабле эпидемия, и не позволяют бедным людям сойти на берег. Вечная история. Что же будет? Боже, смилуйся над ними!

– Мы можем извлечь из этого только один урок. В какой стране мы бы ни находились, никто не позаботится о нас, кроме нас самих, вот что мы должны твердо усвоить, – изрекла Броня в ответ.

Фрида изо всех сил старалась не закрывать уши руками. Как же пусто и скучно без Эммы! Как будто этого было мало, ей приходилось каждые выходные слушать мрачные рассуждения родителей.

– Я бы ни за что не сказал этого при Эмме с Ференцем, потому что они, не знаю уж почему, не желают плохо отзываться о британцах, но именно британцы во многом несут ответственность за то, что происходит со «Струмой». Ради нефти они с 1939 года поддерживают арабов и, чтобы не сердить их, всячески препятствуют еврейским поселениям в Палестине. Декларация Бальфура[49] давно забыта, – продолжал Самуэль.

– Они всегда были скользкими, – заключила жена.

Да, англичане скользкие, холодные и чопорные, но зато любят цветоводство. У французов есть чувство юмора, но они слишком кокетливы и заносчивы. Немцы необычайно дисциплинированны и строги. Итальянцы веселые, но развратные. Турки храбры и гостеприимны, но распутны и ревнуют своих жен, а иногда даже и убивают их. Турецкие евреи-сефарды, или спаньол, у которых нет никаких шансов стать ашкеназами, как Шульманы, невежественны, чудовищно невежественны. Более того, они держат своих жен дома, а сами предаются разврату по примеру турок-мусульман.

Фриду угнетали эти стереотипы; она подумала, что стыдно оплакивать «Струму», сидя около теплой печки-саламандры, в фортепианной комнате, в меховых тапочках и попивая крепкий чай с большим количеством сахара. Но корабль под желтым флагом, кричавшие на нем люди заставили ее заговорить:

– Должно быть, Великобритания так может сказать в свое оправдание: «Мы обещали арабам, что не будем больше пускать евреев в Палестину, и, если мы сделаем исключение для „Струмы“, мы не сможем больше контролировать мигрантов». Но в этой ситуации невиновных нет! Эпидемия для Турции только предлог. Она не хочет вступать в конфликт ни с нацистской Германией, ни с Англией.

– Разве не это было единственной тактикой в политике Турции с самого начала войны? Ни рыба ни мясо, – подтвердил Самуэль.

Но Броня не согласилась.

– Так говорят, но я думаю, что Германии симпатизируют намного больше. Разве они не были союзниками в Первой мировой войне? Достаточно почитать, что пишут в «Джумхуриет».

В ответ на это Фрида не могла не улыбнуться. Ее мать не читала турецких газет. Тем не менее она каждый день просматривала франкоязычную «Ле Журналь д’Орьян», не пропуская рекламные объявления и светские новости, слушала известия по радио и не колеблясь выражала свое мнение по любому вопросу. И хотя она за всю жизнь не прочитала ни одной строчки из «Джумхуриет», в эти дни она была преисполнена гнева и против издания, и против тех, кто его читает. Слушая мать, Фрида невольно подумала об Исмаиле, преданном читателе «Джумхуриет», как и вся его семья. Хотя Фриде нравилось большинство идей, которые она слышала в доме Эммы, но газету «Тан», которая их распространяла, ненавидели во многих семьях как «прокоммунистическую». Кто знает, может, и в доме Исмаила тоже ее ненавидят.

Вот оно, то, что разделяет их!

Муж и дочь ничего не сказали, и тогда Броня решила объявить:

– Мы с подругами приняли решение: мы больше не собираемся на безик[50] в «Парк-отеле». Вид на огромные флаги со свастикой на консульстве Германии бесит меня, – добавила она.

Может, ее мать встречала у входа в «Парк-отель» высокого голубоглазого посыльного с ямочками на щеках, когда ходила играть в безик? Но даже если бы и встретила, вряд ли бы ей пришло в голову, что этот посыльный – возлюбленный ее дочери и будущий врач. Да нет, вряд ли они могли там столкнуться, Исмаил говорил, что подрабатывал только по ночам.

– Что тебя рассмешило в моих словах?! Думаю, твоя сестра права: когда ты слишком много учишься, начинаешь вести себя странно, – обиженно прервала ее мысли мать.

* * *

На следующий вечер Исмаил и Фрида в нерешительности стояли перед кофейней «Кюллюк», прислушиваясь к гулу разговоров в переполненном зале. Падал тонкий снег, смеркалось, на площади кричали мальчишки-газетчики: «Япония напала на Америку! Выпечка запрещена!..»

– Отлично! Похоже, пора помахать ручкой симитам, раз уже на первых полосах написали!

Этот запрет коснется всех – и его в том числе, – кто в течение дня пытался утолить голод, перекусывая симитами, ачмой или чаталом. Но все же Исмаил смеялся искренне.

– Пойдем внутрь, – сказал он, легко, но настойчиво потянув Фриду за руку.

Девушка тоже засмеялась. Он найдет партнера для шашек или нардов и побьет любого, прикуривая сигареты одну от другой. Никто бы не поверил, что настолько многообещающий, умный и трудолюбивый студент, как Исмаил, может быть таким азартным игроком. Это было лишь одно из многих противоречий в Исмаиле, которое озадачило ее.

– Хорошо, пойдем внутрь.

Раздавались крики разносчиков: «Кокина! Кокина![51]» Предвестник новогодних праздников привозили в корзинах цыгане и продавали это растение, которое растет повсюду, до самой новогодней ночи, выкрикивая неведомое слово: «Кокина! Кокина!»

Эмма объявила сестре, что в новогодний сочельник они с мужем и со своими английскими и венгерскими друзьями, живущими в Стамбуле, намеревались обойти все бары.

– Вы собираетесь в бары, рестораны во время затемнения? Везде же отключают электричество?

– И что случится, если мы пойдем? Лампочки везде выкрашены в синий цвет, а музыка играет тихо. Так даже более романтично.

«Может, это и романтично, но только мир собирается встречать 1942 год под звуки канонад», – подумала Фрида, немного обиженная из-за того, что ее не пригласили.

* * *

Для Исмаила слова «новогодний сочельник» были таким же пустым звуком, как Рождество или Песах. Его вызвали поработать в эту ночь в «Парк-отель» из-за большого количества посетителей, вот и все.

Фрида 31 декабря, как обычно, вернулась к себе в пансион. С небольшим подарком для мадам Лоренцо.

По пути она с грустью думала, что Эмма и Ференц временами ведут себя странно. Нет, конечно, не всегда, да и нельзя назвать их поведение совсем уж «неправильным». Но иногда у Фриды возникало чувство, что ее не хотят видеть или что ее мягко выпроваживают из гостей.

«Приди в себя, очнись, у тебя нет никаких поводов так думать, они оба много работают, устают, у них нет времени думать все время о тебе. И наверняка они не уверены, что я смогу найти общий язык со всеми их иностранными друзьями», – заключила она, открывая входную дверь.

Мадам Лоренцо понравилась рамка для фотографий, которую ей подарила Фрида, она рассыпалась в благодарностях. Надо думать, вскоре подарок займет место на резном буфете, среди прочих рамок, с фотографией одного из многочисленных родственников хозяйки, живущих за границей.

– Похоже, ты сегодня ни с кем не встречаешь Новый год. Значит, поужинаешь со мной! Возражений я не принимаю!

Как Фрида ни повторяла себе, что все в порядке, ей все равно было одиноко и грустно. Так что она и не думала возражать против предложения хозяйки.

Мадам Лоренцо приготовила вместо индейки, традиционного новогоднего блюда стамбульских левантинцев, курицу, тараму и рис. Они уселись за стол, покрытый белой вышитой скатертью, – довоенная роскошь.

Красное вино, выпитое в честь Нового года, и рюмочка настойки сделали мадам Лоренцо разговорчивее обычного.

– Не обращай внимания, что я обычно немного угрюма; я этого не показываю, но на самом деле ты мне нравишься. Ты хорошо воспитана, организованна, услужлива.

Она указала пальцем на дверь в спальню:

– Человек, который лежал там, умер пять лет назад. С тех пор я никого к своему столу не приглашала. До тебя у меня был еще один жилец, студент-юрист, но с ним, кроме «здравствуйте» и «до свидания», мы друг другу ничего не сказали. Но ты совсем другое дело.

Фрида, которой все эти комплименты были не по душе, не знала, что сказать. Более того, от одной соседки в Мода, которая и свела ее с мадам Лоренцо, она знала, что ее хозяйка овдовела еще в юности. Кем тогда был «человек, который лежал там» пять лет назад? Она второй раз вышла замуж или у нее был любовник? Фрида рассматривать фотографии на буфете. Фотостудия братьев Абдулла[52] увековечила собранные в пучки прически, блузки с рюшами, длинные юбки, малышек с кудряшками, джентльменов с зализанными волосами с пробором посередине, с моноклем в глазу, усами а-ля Энвер-паша и воротником-стойкой… Интересно, есть ли среди них этот загадочный человек? Делила ли с ним постель мадам Лоренцо?

– Не ищи его. Однажды я порвала все его фотографии, когда очень рассердилась на него. Теперь его образ живет только в моей голове, в моих воспоминаниях, в моей душе… – сказала хозяйка тоном, который Фрида нашла несколько напыщенным, но еще более подстегнувшим ее любопытство.

– О ком вы говорите?

– Что ж, если тебе интересно, расскажу. Там, в моей спальне, сначала долго лежал мой муж, а потом… один пациент, за которым я ухаживала, как за ребенком. Мне было всего тридцать, когда месье Лоренцо умер. Я устроилась на работу секретарем к одному юристу, турку. Важный был человек. И красивый. Что ж, и я тогда была не так уж и плоха. Похожа на Джипси Роуз[53]. Через некоторое время он начал под разными предлогами оставлять меня работать допоздна. Мы могли «случайно» столкнуться на улице. Иногда по вечерам, в начале этой улицы, он открыто поджидал меня. Увидев меня, он снимал шляпу, здоровался, словно мы не разговаривали весь день, а иногда он выходил из конторы одновременно со мной и предлагал подвезти меня домой, но я отказывалась. Так продолжалось какое-то время. Но что поделаешь, я тоже была неравнодушна к нему. В конце концов я согласилась, чтобы меня подвезли домой. Он признался в любви. Сначала мы стали любовниками. Потом он предложил руку и сердце, мы поженились. Этот дом мы закрыли и поселились в Эренкёе, у него. Несколько лет мы жили счастливо. Потом…

Мадам Лоренцо остановилась, рассмеялась грустным и горьким смехом взрослой женщины.

– Потом он захотел уйти в политику и попросил меня «развестись». Ты спросишь почему? Потому что я, как немусульманка, могла навредить его карьере. Он сказал, что будет баллотироваться от новой партии «Фетхи Окьяр» и после победы он снова женится на мне. Я согласилась, вернулась сюда, но он солгал мне: он полюбил женщину намного моложе меня и хотел на ней жениться. Став членом парламента, он не вернулся ко мне, а женился на другой.

Она замолчала, чтобы наполнить опустевшую рюмку ликером. Фрида гадала, чем же все закончилось.

– Но потом в этой истории случился неожиданный поворот. Его партия распалась, и это плохо сказалось на его нервах, он был подавлен. К тому же он старел. У него начало развиваться слабоумие, и он все чаще говорил обо мне. Как я уже сказала, его новая жена была молода и красива. Зачем ей безумный старик, который все время талдычит о бывшей жене! Она развелась с ним и выставила его за дверь. И он пришел ко мне. Поначалу он еще узнавал меня. Вел себя так, как будто ничего не случилось, как будто мы всегда были женаты. Он забыл, что был депутатом. Но постепенно он забыл все, в том числе и меня. Даже себя забыл. Я до конца заботилась о нем, как о ребенке. Он вернулся ко мне совершенно без денег, все свое состояние он спустил на молодую жену. Я же потратила все сбережения, чтобы ухаживать за ним. Не знаю, как бы я справилась, если бы мои родственники в Италии мне не помогали немного. Пока он был жив, я не могла сдавать эту комнату наверху, потому что он вставал по ночам и бродил, как привидение, в ночной рубашке. Жилец мог испугаться и уйти, и к тому же опозорить меня, нас, рассказав о том, что видел. Я превратила дом в пансион только после его смерти. Студент-юрист, о котором я упомянула, был не очень аккуратный, но потом появилась ты. Слава богу, мне с тобой повезло, ты не доставляешь мне неудобств, наоборот. Дочка, ешь хлеб, ешь много хлеба! Завтра его уже не найдешь. В новом году хлеб будут выдавать по карточкам.

Мадам Лоренцо посмотрела на часы:

– Мы так разболтались, уже два часа, как наступил новый год. С Новым годом, дочка.

– И вас тоже, – откликнулась Фрида.

– Ты, наверное, теперь гадаешь, как же звали того человека, – добавила хозяйка, с трудом вставая со стула.

Но Фрида ни о чем таком не гадала. Единственное, о чем она думала, – знала ли мадам Лоренцо про их отношения с Исмаилом и не с умыслом ли она рассказала ей свою историю?

– С Новым годом еще раз и спокойной ночи, – сказала она, слегка коснувшись губами морщинистой щеки старухи.

Но мадам Лоренцо, похоже, превратилась в новогоднюю ночь в провидицу и сама дала ответ на ее мысленный вопрос.

– Вот что я скажу тебе… Никогда не забывай, что ты меньшинство в любой стране. Не забывай ради своего же блага. Если ты забудешь, обязательно найдется кто-то, кто вспомнит. Особенно это касается вас…

– Нас?

– Я имею в виду евреев. Ты прекрасно знаешь, что их положение везде хуже, чем чье-либо еще! Они веками были…

«Она хотела сказать „изгоями“», – подумала Фрида.

Вот и Эмма сказала ей: «Будь осторожна, помни о корнях и никогда не забывай, что ты еврейка». Казалось, что все сговорились, поучая ее «ради ее же блага». Сердце Фриды сжалось. Она не стала отвечать, собрала куриные кости с тарелок и бросила их в миску, раскрошила туда же остававшийся на столе кусок драгоценного хлеба и добавила немного воды.

– Хочу покормить кошек перед сном, – сказала она.

Мадам Лоренцо тут же стала такой, как обычно.

– Опять! – проворчала она. – По крайней мере, корми их подальше от дома, чтобы они не пришли и не изгадили дверь. Не трать хлеб! Я же сказала, скоро будем искать даже крошку!

Фрида вышла. На улице Каллави была кромешная тьма, снежная корочка на тротуаре трещала под шагами. Осторожно, с миской в руке, она чуть отошла от дома и позвала.

Через пару секунд вокруг нее собрались бродячие кошки. Они нетерпеливо мяукали, беззастенчиво вставали на ноги, чтобы поскорее достать еду, толкались, оттесняя более робких, которые опасливо дожидались очереди в стороне. Она поровну разделила еду между всеми и проследила, чтобы никто ни у кого не отнял его доли. Звери набросились на угощение и принялись поглощать его, урча от удовольствия. «С Новым годом и вас, кошки», – прошептала Фрида, чуть улыбаясь. Постепенно тьма в душе отступала. Начинался новый день нового года, и сегодняшний вечер она проведет с Исмаилом.

Декабрь 1941 – январь 1942,

Таксим – Джеррахпаша

После бессонной ночи в «Парк-отеле» Исмаил поспешил прочь, чтобы успеть к восьми в госпиталь Джеррахпаша, к началу обхода. Снега не было. Пустынная улица Аязпаша, казалось, стала шире и длиннее в два раза. Быстрыми шагами он направился на площадь Таксим. Однако по дороге снова повалил снег, и, пока Исмаил добрался до трамвайной остановки, его припорошило. Газеты, которые он скомкал и натолкал под пальто для тепла, норовили выпасть при каждом движении. Никогда еще он не видел такой морозной зимы. Исмаил вдохнул холодный воздух, пытаясь выбросить из головы ночные события.

Новогодняя ночь выдалась бурной, по крайней мере, в «Парк-отеле».

В полночь, после того, как и без того слабый свет погас и снова включился, в публике возникло смятение, раздались возгласы удивления, не имевшие ничего общего с новогодними пожеланиями. В зеркальном холле, где дежурил Исмаил, крики были слышны и из верхнего ресторана, и из гриль-бара внизу.

О происходящем Исмаил узнал от мальчишек-уборщиков, которые носились взад и вперед с вениками и совками. Оказалось, что неизвестные воспользовались темнотой и рассыпали на танцполе во всех залах карикатуры на Гитлера, Геббельса и Геринга, причем изображенных так, что они складывались в букву V.

Гости, среди которых были и немцы, хлынули в холл, к дверям, обсуждая случившееся.

– V! Знак победы Черчилля?[54]

– Точно!

– Значит, среди нас есть британские шпионы!

– Интересно, работали ли они в других заведениях?

Наконец Исмаил добрался до больницы.

Словно попал из одного мира в другой.

Он сразу же направился в палату, где лежали тяжелобольные. Он хотел до обхода успеть взглянуть на пациента с ожогом, поступившего три дня назад. Голова, руки и все тело мужчины были обернуты бинтами. «Словно уже в саване!» – подумал Исмаил. Открытой оставалась только часть лица, но отек был сильным, нос и веки были едва видны. Дыхание было слабым и неровным. Но прежде чем пациент впал в кому, крики несчастного эхом отдавались даже в коридоре. За два года практики Исмаилу часто доводилось слышать, как кричат пациенты. Но ничего страшнее этих криков он еще никогда не слышал.

Вчера днем, когда ассистент понял, что надежды больше нет, он дал раненому большую дозу морфия. О том, что жизнь еще теплилась в нем, можно было понять только по дыханию. «Что ж, по крайней мере, он больше не страдает, – подумал Исмаил. – Надеюсь, это не займет много времени!»

И это слабое дыхание он воспринимал как признак скорого спасения, первую ступень на пути к покою.

Как ни странно, именно здесь, рядом с умирающим, он и сам обрел покой после тревожной ночи.

В остальном первая ночь 1942 года в больнице прошла без происшествий.

Ополоснув лицо водой и позавтракав симитами с чаем, Исмаил вошел в раздевалку, затянутую сигаретным дымом.

Несколько студентов неторопливо надевали белые халаты. Все слушали Садыка.

– Это было умопомрачительно! Эта негритянская музыка просто сумасшедшая!

Исмаил, поздравив всех с Новым годом, спросил Садыка, о чем тот толкует.

– «Фламинго» Дюка Эллингтона с джазовой пластинки, которую я недавно слушал, – ответил Садык с энтузиазмом. – Эти люди добрались до самой сути музыки, играя так, как им хочется. Это сама душа музыки! Разве не идиоты те, кто презрительно фыркает: «Музыка для черных!» Бог свидетель, я готов их задушить! Черная музыка! Эллингтон! Я в восторге, в восторге!

Исмаил вежливо кивнул, надел чистый халат и направился к двери. Джаз был предметом истового поклонения Садыка, но Исмаила он оставлял равнодушным. Когда они все вместе вышли, кто-то заговорил о вестерне, который нельзя пропустить. Исмаил даже не поинтересовался, как он называется. В последнее время у него не было ни времени, ни денег на кино. Все подорожало, и он едва сводил концы с концами, обеспечивая себя, помогая семье и расплачиваясь с долгами, которые тянулись еще с тех пор, когда он жил в общежитии.

Вместе с Садыком они направились в хирургическое отделение. Профессор в сопровождении доцента и ассистента уже начали обход.

– Как вы сегодня себя чувствуете, дядюшка[55]?

Исмаил вспомнил, что старик с койки 32, которому сделали срочную операцию по поводу ущемленной грыжи, полностью глух, и вызвался помочь. Мужчина не понимал, о чем Исмаил говорит ему, но с широкой улыбкой кивал в ответ на его дружелюбное выражение лица. На время операции ему сняли зубные протезы, и теперь он шевелил розовыми, как у детей, деснами, жевал пустоту. Ассистент взял листок, висящий в изножье: он проверил температурный лист, измерил пульс, осторожно пощупал живот, задал Исмаилу несколько вопросов о пациенте и, воспользовавшись возможностью, принялся во всеуслышанье перечислять причины и признаки ущемления грыжи. Но пациента они явно не заинтересовали. Он спросил, какие «новости по радио», но, не дожидаясь ответа снова спросил: «Это война? Все это уже было», – и пустился очень громко вспоминать о том, как участвовал в двух войнах, мировой и за независимость. Симптомы ущемления грыжи сливались в общей какофонии с несмолкаемым грохотом пушек и взрывами гранат под Чанаккале[56]. Студенты изо всех сил сдерживались, чтобы не расхохотаться. А Исмаилу вспомнился отец. Прежде чем он впал в кому, в тонком промежутке между сознанием и забытьем из глубин его памяти вырывались отдельные фразы, словно он снова переживал свои войны: «Смотрите, вражеские корабли… Не стреляй!.. Стреляйте по трубам, по трубам, по трубам!.. Сомкнуть ряды!.. Давай, ребята, к пушкам! Умрем как шахиды, выживем как герои».

Жизнь Асим-бея, не шахида и не героя, закончилась на больничной койке, где, скорее всего, закончится и жизнь этого старика.

Обход двинулся дальше. Профессор надолго остановился у койки пожилого мужчины, находившегося уже несколько дней под наблюдением. Он отчетливо и спокойно произносил медицинские термины вроде «кахектическое лицо», «карцинома», «новообразование», и это успокаивало пациента. Студентов-медиков еще на первом курсе учили, какие слова не следует использовать в больнице, например «рак», «туберкулез», «сифилис», «вскрытие», «каверна», «смерть», и какими терминами их можно было заменить.

Койка 34, мужчина с язвой желудка с сильным кровотечением. Когда несколько дней назад он поступил в хирургическое отделение, его рвало кровью, а пульс был очень слабым. Ему срочно сделали операцию. Теперь он шел на поправку. Несмотря на зонд в носу, время от времени он улыбался во весь рот, словно празднуя так возвращение к жизни.

– Как быстро люди забывают, что совсем недавно они столкнулись лицом к лицу со смертью, – внезапно сказал Садык.

– Потому что люди считают естественной жизнь, а не смерть. Только самые мудрые помнят о ней.

Садык был поражен тем, как легко, словно не задумываясь, его друг высказал столь глубокое суждение.

Исмаил давно уже размышлял о взаимосвязи между медициной, болезнью и деньгами. Слова «перед болезнью все равны» он считал полной чушью. Да, пациента с раком толстой кишки, которого они только что осматривали, ждет та же смерть, что и богатого дельца, страдающего той же болезнью. После операции, методика которой одинакова для всех, они проживут несколько месяцев или даже лет, болезнь будет постепенно одолевать и того и другого, и оба они умрут с одной и той же болью и отчаянием. Но больной туберкулезом в государственной больнице не имеет никаких шансов на выздоровление, потому что ему нужны другая среда, другой уход, другой климат и другая диета, которые легко доступны состоятельным пациентам. Во время клинической практики Исмаил обнаружил, что для богатых и бедных и оперативное вмешательство может отличаться. Например, если после ампутации ноги пациент мог позволить себе алюминиевый протез, ему могли сохранить здоровую часть конечности; но под грубый деревянный ногу отрезали целиком.

Поэтому Исмаил решительно отказывался думать о частной практике в будущем. «Чем больше пациентов, тем дольше они болеют, тем больше требуется лечения и лекарств; чем больше операций, тем больше заработок, тем счастливее врач! По этой логике, рак должен быть любимым диагнозом любого частного врача. Или туберкулез… Никогда… Когда между пациентом и врачом встают деньги, исчезает доверие».

Он неоднократно повторял это не только себе, но и Фриде, и Садыку.

Исмаил посмотрел на часы. После обхода начались операции, и, несмотря на усталость, он даже не заметил, как пролетел день. Они должны встретиться с Фридой на площади Таксим. Он бы сейчас с удовольствием отправился домой, съел горячего супа и улегся спать. Однако Фрида, обычно уступчивая, настояла, чтобы они непременно встретились в «первый день года». Можно подумать, что это что-то значило! Он слегка улыбнулся. Ох уж эти женщины! Они точно знают, как сделать жизнь лучше. Особенно Фрида! С ней в его жизни появились дни рождения и подарки, которые он всегда тщательно выбирал, даже если они были маленькими и недорогими. А теперь вот первый день нового года. Как его проведешь, таким будет весь год. Не зря те, кто собрался в «Парк-отеле», отпраздновали это обильными возлияниями.

Это все чепуха, конечно, но чепуха милая!

1 января 1942, Тюнель

Фрида встретилась с Исмаилом в кондитерской на Таксиме и поделилась с ним салепом с корицей. А теперь они шли по пушистому снегу в Бейоглу.

– Ты не представляешь, что случилось прошлой ночью! – начал Исмаил. – В полночь свет ненадолго погас, а когда снова включился, на полу повсюду были разбросаны листовки с карикатурами. Немецкие лидеры были изображены в виде буквы V, как знак Черчилля…

– Я слышала об этом на факультете, – ответила Фрида, – несколько человек рассказали, листовки были не только в «Парк-отеле»! Значит, среди тех, кто развлекался в новогоднюю ночь, не так уж и мало таких, кто верит в победу союзников и ждет ее.

– Я слышал от кого-то в больнице, что на стенах книжного магазина «Калис» были нарисованы разными цветами огромные буквы V. Уже темно, а то могли бы сходить посмотреть. Интересно, успели ли сотрудники магазина их стереть?

– Даже если стерли, думаю, надписи появятся вновь, не волнуйся, – сказала Фрида.

– У шпионов союзников последнее время полно работы. И то, чем они занимаются, – это пропаганда. Я думаю, они не остановятся на этом в ближайшие месяцы, – заявил Исмаил. Потом равнодушно пожал плечами. – Но какое это все имеет отношение к нам! Кто бы что ни делал…

– Значит, пусть немцы и дальше преследуют евреев, как сейчас? – вспыхнула Фрида, повысив голос.

Исмаил ответил резко:

– Нет, я не это имел в виду. Но перестань видеть в своих единоверцах центр мира. Ты почти каждое сказанное в их адрес слово воспринимаешь как оскорбление. Кто бы что ни делал, лишь бы война закончилась как можно скорее, вот что я собирался сказать, пока ты меня не перебила. Прежде чем бить, сначала выслушай.

Фрида была возмущена. Ее отчитали, причем несправедливо; более того, то, что сказал Исмаил, было просто эгоистично. Но она молчала, зная, что, продолжи она спорить, Исмаил распалится еще больше и еще сильнее будет ранить ее своими словами. Они продолжали идти, не сказав ни слова.

В конце концов Исмаил первым нарушил молчание:

– Уже поздно, я провожу тебя до пансиона. – Голос был ледяным.

– Нет, нам придется прогуляться чуть дальше, я останусь сегодня у сестры, в Тюнеле, – ответила Фрида, приподняв, чтобы показать, непривычно большую сумку в руке.

Ей хотелось поскорее оказаться вместе с сестрой и зятем, посмеяться и пошутить вместе с ними и поднять себе настроение.

Холодно распрощавшись с Исмаилом, она постучала к Сарди, но тут ее ждало новое разочарование: Эмма как будто была ей не рада.

– У нас гости, журналисты, друзья Ференца. Надеюсь, они тебе не наскучат!

Фриде показалось, что сестра впустила ее с неохотой, но, проделав весь этот путь по холоду, обиженная на Исмаила, она решила не думать еще и о настроении Эммы. Словно не слышав слов сестры, она вошла, сняла мокрое пальто, потрепала Хапси и направилась в гостиную. Мужчины поднялись.

– Привет, Фрида! Позволь мне представить тебе Луизу Мейер, Пала Эрдели и Пола Эдварда Гатриджа, – сказал ее зять.

Красивый, добродушный венгр Пал Эрдели был другом Ференца по Будапешту, и, хотя Фрида никогда раньше с ним не встречалась, его имя часто звучало в доме Сарди. Белокурая, голубоглазая и светлокожая Луиза была похожа на немку, более того, на «чистокровную арийку». Гатридж, невысокий, веснушчатый… Фрида же раньше слышала его имя. Ах да, это же с Гатриджем Ференц встречался как-то ночью в прошлом месяце. Журналист или кто-то в этом роде. Ференц представил британца: Гатридж когда-то работал корреспондентом «Дейли Телеграф» в Вене, а сейчас переехал в Стамбул, чтобы работать на «Дейли Экспресс». Гатридж вместе с Луизой, которую представил как «моя секретарша и правая рука», искали квартиру в Бейоглу.

Фриде налили коньяк, и беседа возобновилась с того места, где она была прервана. Обсуждали как раз те самые карикатуры и надписи в книжном магазине.

– Я думаю, что турецкая полиция в курсе всего, что происходит, но закрывает глаза на акции британцев, видя в них противодействие германской пропаганде. Немцы – талантливые пропагандисты. Говорят, передачи из Берлина слушают гораздо больше людей, чем турецкие передачи из Лондона, – произнес Гатридж.

– Здесь мало у кого есть радио, а уровень грамотности крайне низок. Так что пропаганда через радио и прессу может достигать только очень узкого круга, – сказал Ференц с легкой улыбкой. – Что плохо для обеих сторон.

– Не думаю, – возразил Гатридж. – Пропаганда адресована не всей Турции, а элите, которая определяет судьбу страны, тебе это известно не меньше моего. Тот книжный магазин продает пронацистские издания, коих развелось уже бесчисленное множество: «Бейоглу» и «Стамбул» выходят на французском, «Сигнал» – на французском, немецком, английском и турецком, причем его издатель – доверенное лицо Геббельса, и еще «Тюркише пост» на немецком. И это лишь первое, что приходит на память. «Сигнал» превозносит немецкую экономику, героизм и вооружение немецкой армии. «Тюркише пост» была создана благодаря усилиям Рудольфа Надольного[57].

Фрида вспомнила, что видела эти две газеты время от времени в руках мадам Лоренцо.

– Немецкие компании, в том числе «Дойче банк», жертвовали деньги газетам, – добавила Эмма. – Они действуют с размахом. Так что союзникам не мешало бы дать жесткий ответ. Например, как можно скорее повторить эти акции.

– Ты права, Эмма, но довольно о политике, – изящно вмешался Эрдели. – Ты говорила, твоя сестра изучает медицину. Давайте не будем усугублять ее усталость еще и своими шпионскими историями.

Говоря это, он медленно вращал бокал с коньяком и глядел сквозь него на синий свет абажура.

Фрида чувствовала себя странно неуютно; окружающие словно взвешивали каждое свое слово, и им было крайне неловко от того, что они не могут прямо сказать то, что думают. Причина, вероятно, в ней, они не хотели ее беспокоить или, может, думали, что предмет их разговора ей чужд, что она не поймет…

«Осторожно, ты слишком скептически настроена! – отругала она себя. – Если бы ты тоже принимала участие в беседах, у тебя не было бы таких глупых мыслей». Она одарила Эрдели нежнейшей улыбкой:

– Напротив, самый лучший способ отдохнуть – переключиться на другую тему. Во всяком случае, так рассказывали на психологии. И мне интересно то, о чем вы говорите. Конечно, меня больше всего тревожит, как и всех, кто сидит здесь, что Турция попадет в лапы немцам.

Гатридж снова заговорил:

– И правильно беспокоитесь, юная леди, но в последнее время немцы совершили несколько промахов, из-за которых их отношения с турками, несмотря на заключенный в прошлом году пакт, не улучшились. Вот вам несколько примеров: порты Бургас и Варна закрыты для турецких кораблей. На прошлой неделе обстреляли турецкую лодку, которая сбилась с курса, и более половины экипажа погибло. Об этом пишет «Политика», серьезный журнал, рекомендую вам его купить. Вы слышали, что немцы подбили турецкие корабли, курсирующие между Трабзоном и Варной, и возложили вину на Советский Союз? Если на факультете у вас все еще есть прогермански настроенные друзья, расскажите им об этом!

– Конечно, я так и сделаю! – с готовностью воскликнула Фрида.

– И довольно на сегодня. Давайте послушаем музыку!

Эмма перебила Гатриджа и, чтобы исправить свою грубость, спросила англичанина, немного кокетничая:

– Что предпочитаете послушать, лорд Гатридж? Джаз или классическую музыку?

Гатридж многозначительно улыбнулся:

– Пятую симфонию Бетховена[58], если можно…

Эмма быстро нашла диск и пробормотала, осторожно ставя звукосниматель:

– Вот вам еще одна симфония «судьбы», после Чайковского и Малера.

Пресловутая привычка «объяснять» музыку.

Фрида тоже слышала, что Бетховен как-то сказал одному своему другу: «Вот так судьба стучится в дверь», – про первые четыре вступительные ноты, переполненные необычайной энергией, трагической и жестокой. Она закрыла глаза и отдалась зову духовых инструментов. Год, который они оставили позади, был годом «судьбы» и для Эммы, и для нее самой.

Февраль 1942, Беязыт – Мода – Тюнель

Выходя из класса микробиологии с «Определителем бактерий группы сальмонелл» в руках, Фрида заметила в коридоре небольшую группу студентов. До нее донеслись слова «Пера Палас». Услышав название отеля, она вспомнила, что сестра давным-давно пообещала ей, что однажды они вместе отправятся туда, выйдут на балкон и будут смотреть, как солнце садится над Золотым Рогом, а затем усядутся в позолоченные, красного бархата кресла и будут пить чай, как английские дамы, или посидят в баре, выпьют с иностранными дипломатами и журналистами, почувствуют себя героинями романов Клода Фаррера[59].

Что же случилось в «Пера Палас»? Она подошла к группке, чтобы послушать.

Среди студентов был Кемаль, который жил недалеко от отеля. Они не разговаривали с той самой встречи, когда Кемаля избили. Однако любопытство Фриды взяло верх, и она спросила у него, что случилось.

– Вчера вечером с балконов отеля, выходящих на улицу Мешрутиет, были сброшены листовки и карикатуры. Сегодня утром их суетливо собирали полицейские. Прохожим запретили останавливаться и смотреть. Мне повезло подобрать одну листовку, которая далеко упала, с карикатурами на лидеров стран «оси», особенно по Гитлеру прошлись. Кто бы это ни сделал, он молодец! Там еще были брошюры с текстами, очень много.

– Снова работа британцев, надо думать, – отрезал кто-то, – как и в новогоднюю ночь. Они ведут себя как дома, играют в свои игры. И им плевать, если они навлекут на нас проблемы с немцами!

– Им все равно! Именно этого они и добиваются. Сталкивают нас с немцами и заманивают на свою сторону! Но когда дело доходит до поставок оружия в Турцию, дело обстоит иначе. Старый лис по имени Черчилль заботится только о своих интересах, – вмешался другой.

– Это называется политикой, приятель, – сказал еще кто-то.

На следующий день Фрида прочитала от корки до корки вчерашнюю вечернюю газету, ища новости о листовках. Но напрасно. Газеты, и так сократившие число полос до минимума, становились все более лаконичными. Если бы не редакционные статьи, отличить одну газету от другой было невозможно.

О происшествии у «Пера Палас» все молчали, но все как одна дали крупными заголовками две новости, повторяя слово в слово одни и те же одобренные цензурой фразы. В Анкаре на бульваре Ататюрка взорвалась бомба, человек, бросивший ее, погиб при взрыве. Проходившие мимо немецкий посол фон Папен и его жена лишь чудом не пострадали. Государственные чиновники, в первую очередь глава страны, обратились к правительству с требованием провести серьезное расследование. Судно «Струма», которое накануне было отбуксировано из стамбульского порта в открытое море, затонуло «в результате взрыва».

– Смотрите, – сказала Броня в воскресенье. Она сохранила газетные вырезки о «Струме» и теперь протягивала их мужу и дочери. – Внимательно посмотрите на этот стиль и извлеките урок! Они пишут так, словно речь о груде грязного белья! Я знаю, что и в этой стране нас ждут плохие дни!

Самуэль, казалось, был погружен в мрачные размышления и не хотел говорить. Фрида тоже промолчала, не стала, как обычно, призывать мать перестать смотреть на все «из гетто» и видеть только «нас» и «их». Более того, хотя бы в одном мать была права. Фрида вспомнила карикатуру Джемаля Надира, которая недавно появилась в «Джумхуриет»: турецкая шлюпка разыскивает корабль с беженцами среди других судов в порту. Рулевой повернулся к капитану и говорит: «Если вы хотите найти „Струму“, понюхайте воздух и идите на зловоние, так и найдете». Сердце Фриды похолодело от тоски и отвращения. Во всем мире наступило время ненавидеть. Все искали причины ненавидеть всех и вся.

Фриде захотелось пить. Она ничего не сказала ни семье, ни Исмаилу, как однажды вечером отправилась на мыс Сарайбурну и вместе с другими людьми зажгла костер в знак солидарности с теми, кто находился на борту. В тот день пришло распоряжение отбуксировать «Струму». Надежда на высадку беженцев в Стамбуле исчезла. Ничто и никто отныне не сможет стереть из ее памяти людей, обретших смерть в водах Черного моря. Но она отказалась от мысли поделиться своими чувствами с родителями, Исмаилом или Эммой. Родители в этом видят только еврейскую, но не общечеловеческую трагедию. А что касается Исмаила и Эммы…

К боли, вызванной гибелью «Струмы», примешивалась смутная тревога. Ночь Фрида провела почти без сна. Прочитав известие, что «Струма» затонула, она хотела поделиться своей печалью с Исмаилом, но она нигде не могла найти его ни днем, ни вечером, даже не знала, где он. Казалось, с Нового года у него наступил очередной период замкнутости и бесчувственности. В тот же день она позвонила Эмме, сказала, что ей одиноко и грустно и что она хотела бы провести этот вечер с ними. Но получила неожиданный отказ. Голос Эммы был нервным и напряженным. Она и слышать не хотела ни о покушении на фон Папена, ни о крушении «Струмы». «Ну и что! Почти весь мир охвачен войной. Тысячи людей умирают ежедневно. Чего же ты ожидаешь найти в газетах, кроме новостей об очередной катастрофе?! – отрезала она. – И Ференц, и я, мы будем работать допоздна, даже не знаю, когда вернемся домой. Извини, в другой раз!»

Может, надо было проявить настойчивость? Хотя Фрида и зареклась обижаться, она все равно расстроилась. Она не могла объяснить себе, почему сестра в очередной раз так изменилась к ней, почему с тех пор, как вышла замуж, она иногда вот так отстранялась от нее. Может, Эмма несчастлива в браке с Ференцем, может, у нее неприятности, которыми она, как обычно, не хочет делиться с семьей? Она была такой гордой, ее старшая сестра, она готова была скрыть все свои беды от близких, лишь бы не признавать, что совершила ошибку. Фрида вспомнила, как Ференц внезапно покинул дом в полночь под предлогом «встречи с другом» и вернулся лишь на рассвете и как Эмма бросила загадочную фразу утром: «Действительно ли мой выбор так разумен и хорош?»

Круг общения четы Сарди составляли в основном молодые иностранцы, которые любили развлечения и не воспринимали брак или, в более широком смысле, отношения между мужчинами и женщинами слишком серьезно. И Эмме, воспитанной в консервативной семье, попытки вписаться в новую среду могли показаться мучительными. Все было возможно!

Вернувшись в пансион в понедельник вечером, она позвонила сестре. Ей хотелось поговорить с ней начистоту, признаться в своих опасениях. Их с Ференцем брак не должен разрушить их отношения.

Пока раздавались гудки, она прокручивала в голове, что скажет Эмме, и сердце ее сильно билось от волнения. Но никто так и не ответил. Впрочем, было еще рано, всего шесть часов. Она еще несколько раз набирала номер Эммы, но по-прежнему никто не отвечал. Ничего удивительного: Эмма, конечно, могла после работы зайти на чай в «Маркизу», встретиться с мужем и друзьями за ужином в ресторане, а после отправиться в бар послушать музыку до утра. Фриде надоело звонить, и она вернулась к себе в комнату к микробиологии, фармакологии и патологии.

Но наутро она снова позвонила, рискуя их разбудить. И снова никто не ответил.

– Что-то случилось дома? Ты со вчерашнего дня только и делаешь, что торчишь у аппарата. Я ничего не скажу – ты раньше так не делала, но надеюсь, что это в первый и последний раз.

Фрида вздрогнула. Мадам Лоренцо стояла на пороге своей комнаты в халате, клетчатых тапочках покойного Хикмет-бея и с большими зелеными бигуди на голове.

– Я звонила сестре. И я все равно уже ухожу в университет, больше не буду, – сказал она с раздражением. «Я снимаю у вас комнату, потому что тут есть телефон. Мой отец, между прочим, оплачивает половину телефонных счетов», – подумала она про себя.

Вечером не успела она снова позвонить Эмме, как мадам Лоренцо вышла из кухни и протянула ей конверт.

– Это только что принес тебе консьерж из дома, где живет твоя сестра. Открой, посмотри, что там.

Фрида взяла конверт слегка дрожавшей рукой и нетерпеливо открыла. На выпавшем из него листке было всего несколько строк, написанных бисерным почерком Эммы:

Фридушка,

Ференцу пришлось уехать в Анкару по делам. Он взял меня с собой. Нас не будет неделю. Не волнуйся. Я дам тебе знать, как только вернусь, мы встретимся и поговорим.

Твоя сестра Эмма, которая любит тебя больше всего на свете.

Эмма снова была с ней нежна. Это как шотландский душ, попеременно то холодный, то горячий. Но главное, она жива и невредима.

– Надеюсь, все в порядке!

Мадам Лоренцо так и стояла напротив. Недаром Исмаил прозвал ее начальником полиции. Фрида пожала плечами:

– Да, Эмма с мужем отправились в путешествие.

– Путешествовать в наше время! Должно быть, муж у нее при деньгах, и слава богу.

– Всего лишь в Анкару, у ее мужа там дела по работе, – уточнила Фрида.

Но старуха, казалась, уже не слушала.

– Ты головы от книг не поднимаешь, – сказала она дружелюбно, – вон лицо как осунулось. Давай налью тебе супа. Не хочу хвастаться, но он пальчики оближешь.

Кажется, она хотела загладить утреннюю грубость.

Исмаил так и не сказал, где пропадал в тот день, и Фрида не стала его расспрашивать. Так было не в первый и уж точно не в последний раз. «По крайней мере, пока мы вместе…» – подумала она.

Время обнимать

Март 1942, Чемберлиташ – Гюльхане – Шехремини

Темные кинозалы, где они сидели, взявшись за руки, жадные поцелуи украдкой в парках, на пустынных улицах, у дверей пансиона, разговоры в прокуренной кофейне, перекусы прямо на улице. Если повезет, они случайно встречались иногда в клиниках, ведь у них общая профессия. Они вместе уже год, счастливый год, в который они так узнали друг друга. Но иногда она задумывалась, достаточно ли этого Исмаилу? Достаточно ли этого для его любви? Готова ли Фрида «пойти дальше», если он захочет?

Броня говорила с дочерьми на эту деликатную тему исподволь, намеками, упоминая неких «юных девушек, которые зашли слишком далеко» или которые «утратили свое девичество», и советы давала весьма туманные: «Ой-вей, какой позор! Если эта тонкая оболочка целомудрия порвется, ее уже не вернешь! Кто захочет девушку с потерянным девичеством. Сейчас ее, говорят, могут сшить, но, как по мне, это не очень убедительно». Или: «Не надо испытывать терпение у мужчины! Вот почему, даже если девушка обручена с молодым человеком, они ни в коем случае не должны оставаться наедине. Кто хранит вместе огонь и порох? И поэтому еще не стоит затягивать помолвку, а то так и до беды недалеко!»

Было неясно, прислушалась ли Эмма к советам матери. По счастью, у них с Ференцем ничего не затянулось, и в то короткое время, что длилась их помолвка, она возвращалась вечером с работы как обычно. Этого было достаточно, чтобы у родителей не возникло желания проверять, где она была и чем занималась в течение дня.

Начав жить отдельно, Фрида во многом освободилась от влияния матери. Но в каком-то отношении она все еще пребывала в блаженном сне неведения, воображая, что некоторые вещи произойдут сами собой. Ей не у кого было спросить совета: мать и сестра могли быть откровенны до определенного предела, и никогда не заговорили бы с ней о половой жизни. Она должна была принять собственное решение.

Фрида Шульман, студентка-медик, прочитавшая много романов, считала секс частью любви и понимала, что невозможно делать вид, будто половая жизнь существует только в браке, что ее влечет к мужчине, которого она любит, и что для самого Исмаила лучше быть вместе с женщиной, которую он любит, чем с «доступными» женщинами. Но Фрида, дочь Брони Шульман, терзалась вопросом, что подумает о ней Исмаил, если она «пойдет дальше»? Не увидит ли в ней «доступную» женщину? Последнее время обе Фриды постоянно спорили друг с другом; время от времени спор затихал, и она с облегчением оставляла все плыть по течению. Время обнимать того, кого любишь, несомненно, наступит.

В тот день Фриду с утра переполняло радостное волнение, причину которого она никак не могла понять. Может, потому что она наконец совершила маленькую революцию, о которой мечтала почти год: уговорила родителей разрешить ей не приезжать в Мода на каждые выходные.

В первое солнечное воскресенье марта, когда долгая зима осталась позади, Исмаил и Фрида сидели в одной из кондитерских в Чемберлиташе и обсуждали пожар, который несколько дней назад почти полностью разрушил особняк Зейнеп-ханым. Небо переливалось голубизной, словно его накануне омыло дождем. На улицах было пустынно. За столиком напротив торопливо ел суп какой-то толстяк, официант протяжно зевал, глядя в окно.

– Не съесть ли нам еще один казандиби? – предложил Исмаил.

Фрида посмотрела на творожные рулеты, припорошенные корицей, выстроившиеся в ряд на стеклянной витрине.

– Нет, пойдем уже.

Она была далеко от семьи, вдвоем с Исмаилом, наконец-то свободна… Она может делать что хочет, идти куда хочет. Внезапно она почувствовала прилив волнения, и, должно быть, оно отразилось на ее лице, потому что Исмаил чуть подался вперед и с улыбкой взял ее за руку:

– Что случилось, Фрида? Я ведь только предложил тебе второй казандиби. Не такое уж приключение!

Хотя он смеялся, но и сам выглядел взволнованным.

Наконец, они оплатили счет и отправились в сторону площади Султанахмет.

Фрида взяла Исмаила за руку:

– В «Мелеке» идет новый фильм.

Исмаил засмеялся.

– У меня нет денег. К тому же стыдно сидеть в темноте и духоте в такую погоду. Пойдем в парк Гюльхане.

Они вошли в парк со стороны Сарайбурну и сели на деревянную скамейку, с которой был виден противоположный берег Босфора. В полуденном свете они разглядывали Кадыкёй, Чамлыджу, Ускюдар; взявшись за руки, они в молчании вдыхали запахи зеленой травы, вековых платанов и ореховых деревьев. Фриде казалось, что она как будто впервые ощущала его по-настоящему: запах первой зелени, распускающейся листвы, запах всего парка, а может, и всего города, веселого и живого. Казалось, переливчатое голубое небо было наполнено радостными вибрациями, а легкий ветерок – обещаниями счастья.

Исмаил закурил и обнял Фриду за плечи:

– Несмотря на солнце, еще прохладно, смотри не простудись!

– Не волнуйся, на мне пальто!

Но вскоре ветер подул сильнее, и Исмаил обнял ее еще крепче.

– Так мы долго не просидим. Поскольку у нас весь день впереди, я хочу сказать…

Он остановился, откашлялся:

– Я хочу сказать… У моего друга есть комната в Шехремини, и он вернется сегодня поздно. Пойдем туда, когда замерзнем?

Все-таки предложение съесть рулет и в самом деле оказалось прелюдией к приключению.

– Пойдем, – просто ответила Фрида.

По дороге они почти не говорили. Сойдя с трамвая, свернули в переулок; Исмаил остановился перед двухэтажным домом, вынул из кармана ключ и повернул его в замке. «Он заранее все продумал», – мелькнуло в голове у Фриды. Дверь со скрипом открылась.

В просторной комнате царил ледяной холод. Исмаил, который, вероятно, тут не раз бывал, нервно прикурил сигарету, взял дрова из корзины и затопил печку. Потом он повернулся к Фриде и сказал со смешком:

– Безумный март! Выгоняет нас на улицу. Не снимай пальто, пока в комнате не станет жарко.

Они весь день произносили простые и пустые фразы, обходя стороной главное. Фрида чувствовала, как колотится ее сердце. Лучше молчать.

– Может, еще дров подбросить? Ты проголодалась? Здесь ничего нет. Может, нужно было что-то купить по дороге? – Исмаил засыпал ее вопросами. Наконец он сказал: «Я приготовлю чай», – и направился к белому столу в углу, на котором стоял примус. Фрида сняла пальто и бросила его на кожаное кресло с рваной обивкой. Вскоре Исмаил принес на подносе заварочный чайник, два стакана и горстку изюма в чашке со сломанной ручкой, переложил из кресла на пол книги, чтобы Фрида могла сесть, а себе взял стул. Оба потягивали чай и, не сговариваясь, старательно избегали взглядов на узкую кровать, стоявшую в противоположном углу.

Впервые они оказались одни там, где ничто не мешало им сблизиться.

– Можно, я сяду рядом? – внезапно сказал Исмаил, встал со стула и сел на подлокотник ее кресла. Исмаил обнял ее за плечи, и они жадно поцеловались… Они не могли насытиться поцелуями и прикосновениями. Блузка Фриды была расстегнута, руки и губы Исмаила нетерпеливо ласкали ее шею и груди. Фрида тихо постанывала и, несмотря на тепло, дрожала всем телом. Она позволила огромной волне унести ее прочь, стереть все ее мысли, оставить наедине с ощущениями собственного тела. Когда рука Исмаила стала более настойчивой, она невольно выпрямилась и остановила его жестом.

– Ты не хочешь? – тихо спросил Исмаил.

– Я хочу этого, – сказала Фрида.

Никакая сила в мире не могла остановить их.

– Не бойся! Доверься мне, – прошептал Исмаил.

Боялась ли она? Нет. Ее желание было столь же велико, как и желание мужчины, державшего ее в объятиях, и она больше не хотела скрывать его. Обвив руками и ногами Исмаила, она ждала, пока соединится с ним всем телом. Прямо сейчас ей казалось, что мысли и память оставили, освободили ее, и она оказалась в другом измерении, где время и чувства совсем иные.

Исмаил встал с постели, улыбнулся. Фрида решила, что навсегда запомнит его таким, с блестящими глазами и глубокими ямочками на щеках, с каштановой шевелюрой вьющихся волос. Он погладил ее по щеке. Казалось, он боялся ранить ее случайной грубостью слов и пытался избежать ее, пустившись в научные объяснения:

– Было очень больно? Знаешь, даже если девственная плева не очень толстая, при разрыве она болит и кровоточит. И может даже не разорваться с первого раза.

Кажется, их первое занятие любовью превращалось в урок прикладной анатомии по новой методике: на задремавшую было Фриду напал приступ смеха…

Вечером нужно было покинуть объятия Исмаила, встать с теплой постели, одеться и окунуться в темную прохладу улицы. Исмаил проводил ее до двери пансиона и, еще раз обняв, прошептал на ухо: «Мне кажется, мы никогда не расстанемся».

– Фрида, это ты?

Голос мадам Лоренцо донесся из ее комнаты. Фрида поправила берет, воротник пальто… Она хотела избежать встречи с хозяйкой, ей казалось, что походка, жесты, движения выдадут ее и тайна только что случившегося будет раскрыта. Но хотя было еще только девять часов, мадам Лоренцо так и не вышла. И не спросила, откуда вернулась Фрида.

Фрида облегченно вздохнула, но, проходя мимо двери в комнату хозяйки, на мгновение остановилась.

– Вы правы, разумеется, правы, – произнесла мадам Лоренцо и хрипло рассмеялась.

«Что за гости могут быть у нее в это время?» – подумала Фрида, поднимаясь по лестнице. Друзей у домовладелицы было немного: такие же, как она, вдовы, с которыми они раз в неделю играли в карты. Наверное, зашла одна из них.

Фрида вскипятила на примусе воду и, прихватив полотенце, мочалку, ведро с горячей водой и кусок белого мыла, направилась в ванную. Осторожно обмываясь, она с удивлением рассматривала свое тело. Когда уже у себя в комнате она наносила на кожу крем с экстрактом миндаля, глицерином и маслом какао, приготовленный Броней собственноручно, маленькая Фрида Шульман из Мода снова услышала ее голос, и в душе проснулась тревога. Что, если Исмаил будет презирать ее за то, что она так «легко сдалась»? Что, если он больше никогда не позвонит, несмотря на слова «никогда не расставаться»? Что ж, теперь он «получил то, что хотел» и «может потерять интерес». На мгновение вся эта материнская расхожая мораль, вдалбливаемая годами ей в голову, взяла верх, но Фрида тут же посмеялась над собой: «Наша любовь выше всего этого». Но вскоре невидимая рука снова сжала ей сердце: что, если она забеременеет?! Несмотря на свою неопытность, она догадалась, что Исмаил принял меры предосторожности. Но все же никогда нельзя быть полностью уверенной.

Тем не менее она не жалеет о случившемся. И никогда не пожалеет!

Март 1942, Джеррахпаша

На следующий день Земля продолжала вращаться. Лекции, преподаватели, друзья, мрачные новости в газетах и яркое солнце, подставившее лицо мартовскому ветру, – все было такое же, как и вчера, и позавчера. Даже голос ее матери и ее собственный звучали по телефону как обычно.

Фрида много раз думала, как она поглядит в лицо своим близким после того, что случилось. Что ж, все еще впереди, но, по крайней мере, по телефону она может говорить с матерью спокойно. Ее поразило, как легко ей было скрыть правду, при этом не лгав. Да, у нее был очень хороший день. Она позанималась, пообедала с друзьями в кондитерской, погуляла с ними, и они зашли к одному из них домой, где и просидели до вечера. Она всего лишь заменила единственное число на множественное. И мать ничего не спросила больше.

Как только Фрида повесила трубку, телефон снова зазвонил. Это был Исмаил. Он не изменился, не отвернулся, не начал ее презирать – он все еще хотел с ней встречаться!

На следующий день он позвонил Фриде, чтобы пригласить его на концерт Мюзейен Серан в госпитале Джеррахпаша. Будет что-то вроде «вечера моральной терапии для не очень тяжелых пациентов».

Как-то раз они слушали вместе Шестую симфонию Чайковского в Народном доме района Эминёню. «Когда у меня появятся деньги, чтобы купить себе граммофон и пластинку, я первым делом куплю эту пьесу», – сказал Исмаил после концерта.

Фрида любила и классическую, и турецкую музыку, но этот жанр был ей незнаком. Однако после воскресенья ей нужно было встретиться с Исмаилом в другой обстановке. Она согласилась.

Она не могла поверить своим глазам, когда вошла в анатомический театр больницы Джеррахпаша. Амфитеатр постепенно заполнялся пациентами, которые смогли встать с коек, врачами, администраторами, медсестрами. Подиум, на котором обычно все было заставлено подставками с пробирками для опытов, баллонами с воздухом, бутылями спирта, инструментами и реактивами, был расчищен, и на нем стояли музыканты.

– По обе стороны от Мюзейен-ханым – это все известные исполнители: Селахаттин Пынар, Неджати Токьяй, Уди Кадри… – перечислял Исмаил на ухо Фриде с восхищением.

Эти имена ни о чем ей не говорили, но она кивала, стараясь казаться заинтересованной. Они сели.

Без тебя мои глаза и сердце плачут.

Если я не вижу тебя хотя бы миг, я плачу.

Меланхоличная любовная песня Мюнира Нуреттина. Кристальный голос Мюзейен Сенар разносился эхом под куполом амфитеатра, как будто песня лилась прямо с неба. Все пациенты, молодые и старые, мужчины и женщины, слушали словно в глубоком экстазе. За Фридой сидели больные туберкулезом, и у многих сейчас на глазах были слезы.

«Должно быть, эта болезнь делает людей крайне эмоциональными», – подумала она.

Следующей была народная песня «Йеменим» – «Моя клятва»…

Пока Сенар пела: «Хочу, чтобы ты взял с меня слово, хочу, чтобы ты взял с меня клятву, хочу красавчика-возлюбленного рядом», – полная жизнерадостная старуха, сидевшая по другую сторону от Фриды, наклонилась к ее уху.

– Как по мне, – сказала она, – Аллахом клянусь, как связали меня клятвой – я смотрю, делать нечего, взяла да сбежала с любимым!

Голос профессора Петера Шульца был слышен издалека. Он кому-то объяснял, что всегда предпочитал не умного, но работящего ученика студенту умному, но ленивому:

– Если у студента много мыслей, как его называют, дитя мое?

– Умный, эфенди! – воскликнул один.

– Да, он умный, он не делает заметок, и он спит! Но есть студент, мыслей не много, он не очень сообразителен, но все записывает и слушает. Я говорю первому на экзамене: «Поспите еще годик, эфенди!», а второму: «Вперед!»

Говоря это, он осматривался, очевидно, ища знакомые лица. Он улыбнулся Фриде и обратился к ней по-немецки издалека: «Музыка чужая… Но голос красивый!» Тут он поморщился и добавил: «Это действительно хороший спектакль в наши дни, чреватые множеством бедствий, не так ли?» – снова спросил он на своем родном языке.

– Это так, – пробормотала Фрида.

Говорит ли он о войне вообще? Или, оставив свою обычную сдержанность, намекает на обстановку в Турции? Чем ближе были немецкие войска, тем все заметнее были голоса националистов. Особенно после крушения «Струмы» и безразличия к катастрофе в турецких газетах. Правда или нет, но говорили, что есть и такие, кто не стесняется нацистских приветствий на людях. Кто знает, что чувствуют сейчас профессор и другие его коллеги, кто бежал в Турцию от нацизма?

Исмаил догадался, что профессор чем-то недоволен, и сердито прошептал Фриде на ухо: «Скажи ему, если ему здесь не нравится, пусть возвращается туда, откуда пришел. Посмотрим, будет ли ему там уютно!»

Фрида не могла не понять Исмаила. «Я не знаю, что он имеет в виду, но уверена, он не относится к Турции пренебрежительно», – ответила она так же тихо. Он знал, что Исмаил искренне любит и ценит своего наставника. Однако тот факт, что профессор жаловался на страну, в которой жил, при этом еще и обратился к Фриде на их общем языке, должен был заставить Исмаила почувствовать, что его чуть ли не предали.

Следующая песня Мюзейен Сенар, которую все, кроме Фриды и Шульца, знали и обожали, тоже была веселой. В припеве певица хлопала в ладоши, приглашая присоединиться и публику. Фрида принялась прихлопывать, не желая, чтобы этот разговор продлился.

Но дальше снова одна за другой прозвучали протяжные печальные песни. Главный врач Эсат-бей, сидя перед Фридой и Исмаилом, сказал: «Мы думали подбодрить пациентов веселыми песнями, но они явно предпочитают грустные».

– Вы, турки, любите грустную музыку! – без обиняков заявил Питер Шульц, не заметив гневного взгляда Исмаила.

– И их можно понять. Чему радоваться в наши дни?! – внезапно сказала Фрида.

Главный врач и Исмаил одновременно посмотрели на нее с удивлением.

– Если так будем думать мы, врачи, если мы позволим себе распуститься, что же остается тяжелобольным? – внезапно сказал Эсат-бей. – Пусть идет война, пусть нам тяжело сейчас, но жизнь важнее. По крайней мере, для нас жизнь должна быть превыше всего.

Фрида непочтительно пожала плечами. Внезапно она почувствовала, что кольцо, которое сжималось вокруг Турции, сжимается и вокруг них с Исмаилом. Скоро у него начнутся выпускные экзамены, вряд ли они смогут часто встречаться. А в июне Исмаила призовут в армию, из-за войны – надолго. На смену упоению последних дней пришло отрезвление, а с ним и горечь ничем не прикрытой правды.

Март 1942, Бейоглу – Султанахмет

Весь путь из Джеррахпаша в Бейоглу они молчали. Исмаил злился на Фриду из-за их разговора с Шульцем по-немецки. К тому же она, оставив привычное добродушие, почти огрызнулась на главного врача. Они поднялись на холм Шишхане почти без слов. Ночь была холодной, прозрачной, внизу, в темно-синем зеркале Золотого Рога, отражались яркие звезды; где-то вдалеке свистнул паром. Они свернули в сторону Куледиби, прошли по улице Истикляль и свернули на Каллави. Здесь в темноте светились кошачьи глаза. Фрида по привычке окликнула кошек. Исмаил засмеялся. Это была его Фрида, исполненная сострадания ко всему живому, незаменимая часть его жизни.

– Ты не можешь спокойно пройти мимо кошки! Не волнуйся, судя по их виду, они явно не голодают.

Они долго целовались на прощание.

– Старая ведьма наверняка сейчас смотрит в окно, – весело прошептал Исмаил. – Как думаешь, она еще помнит, что такое поцелуй?

Не ответив, но тоже улыбаясь, Фрида открыла дверь и вошла.

Исмаил сел на трамвай и вернулся домой в Султанахмет. Мать не спала. Она, смущаясь, задала своему взрослому сыну вопрос, который не задавала уже несколько лет:

– Где ты был, сынок?

– Я провожал подругу, – без колебаний ответил Исмаил.

Он не любил расспросов, но устал молчать об этой стороне своей жизни. Но не стоит заходить слишком далеко. Чтобы не дать матери, смотревшей на него с затаенным удивлением, возможность задать новый вопрос, он сразу же добавил: «Дай мне умыться!»

Он чувствовал на себе внимательный и удивленный взгляд матери.

– Хорошо, сынок, я только что нагрела воды. Я дам тебе чистое полотенце, – сказала наконец Фахрие-ханым.

Исмаил, улыбаясь, вошел в кухню и направился за перегородку, где была кое-как обустроена крошечная тесная ванная. Нравится им это или нет, но пришло время семье немного узнать о Фриде, ее значение в его жизни уже неоспоримо.

Воскресным утром Исмаил и Исмет сидели во дворике за домом, потягивали чай, курили и обсуждали газетные новости. «Немцы начали яростную атаку на Россию», «Большое наступление начнется в середине мая», «Военное положение будет введено еще в шести провинциях», «Началась заготовка угля на следующий год».

– Ты не думаешь, что нам лучше бы переехать в квартиру? Квартира меньше, ее легче отапливать… Мама не так будет уставать. Ей опасно ходить по расшатанной лестнице этого ветхого дома.

– Я согласен, но я могу сейчас участвовать только в оплате этого дома и не могу допустить, чтобы бремя аренды несли только старшие сестры и брат. Придется подождать.

Исмет выглядел немного смущенным.

– Знаешь, в наши дни студенту трудно найти подработку. Но как только смогу, я, конечно, буду участвовать во всех домашних расходах.

Исмаил дружески похлопал брата по плечу:

– Будь усерден в учебе, нам больше ничего не нужно от тебя.

Мальчик с облегчением посмотрел на брата.

– А как у тебя дела? Мы почти не видимся последнее время.

Исмаил, довольный интересом своего брата, начал рассказывать. Он приближается к поворотному моменту: в июне он закончит учебу, к этому времени он надеется полностью выплатить свой долг министерству, а потом пойдет в армию. С началом войны срок службы увеличили до двух с половиной лет. Может, и еще продлят. Но место ассистента хирурга нужно было искать на будущее уже сейчас. Можно было бы, конечно, устроиться и внештатным сотрудником, но в штат предпочтительнее, ведь он не может себе позволить роскошь хотя бы один день проработать бесплатно. Покупали бы без персонала, если бы им открыли только постоянное место, но он не может позволить себе роскошь работать днем без оплаты.

Исмет внезапно перебил его:

– Прости, не хочу вмешиваться в твои дела, но эта девушка, Фрида, верно… А как с ней?

Исмаил слегка нахмурился, что его прервали, но удивился. Неужели они себя невольно выдали в больнице или на похоронах отца? Или его семья узнала от кого-то еще? Он старался унять поднимавшийся гнев:

– Она всего лишь студентка третьего курса. В моем возрасте, без денег, когда еще столько работы предстоит, я не могу никому ничего обещать!

– Представь, что вы оба готовы жениться прямо сейчас. Ты посмеешь жениться на немусульманке?

– Почему нет? Некоторые из наших учителей женаты на иностранках: немках, француженках, англичанках или швейцарках. Некоторые из них приняли ислам, но не все, и, насколько я могу судить, для их браков это не представляет проблемы.

– Пусть так, но с Фридой-ханым все немного иначе.

– Что значит «иначе»?

– Ну не знаю, она из меньшинства…

Исмет произнес эти слова с легким смешком, как бы давая понять, что это нечто более низкое, чем «иностранец». Смешок только еще больше распалил гнев Исмаила.

– Какого еще меньшинства? О чем ты говоришь? Она русская, ее семья бежала от большевистской революции, как десятки и сотни семей. И разве мы не такие же беженцы, как они?

– Да, но я думал, что она не русская, а чистокровная еврейка.

Вот уж что Исмаил не собирался обсуждать, так это религию и национальность.

– В любом случае она та, с кем мне очень хорошо! Если все сложится и я задумаюсь о браке с ней, наши разногласия в религии будут последним препятствием для меня, будьте уверены, – отрезал он.

Фрида! Он подумал сейчас о ее стройном теле, блестящих каштановых волосах, обрамляющих бледное лицо сердечком, о ее белоснежных блузках, о ее недавно обретенной чувственности, скрывающейся под спокойной рассудительностью, – обо всем, что она дала Исмаилу. Как же сильно он влюбился в Фриду. Да, он влюблен, и с каждым днем любовь его только крепнет! Слова «она та, с кем мне хорошо» – красноречивое подтверждение тому.

Но все же кое-что его беспокоило. Исмет заговорил о браке. Значит, дома хорошо знают, какое место занимает Фрида в его жизни. Но младший брат, скорее всего, лишь повторил то, что слышал вокруг. А может, его послали поговорить с Исмаилом, прощупать почву, сделать предупреждение. И наверняка это затея Баисе, которая могла что-то услышать от его факультетских друзей, заходивших иногда к ним, в этом она была мастерица.

Исмаилу показалось, что он тонет, увязает в трясине. От вчерашнего желания рассказать хоть немного матери и сестрам о Фриде не осталось и следа. Они снова вмешиваются, все еще держат его под контролем. Он ушел из дома, долго обретался в общежитии, работал как сумасшедший, одновременно учился и зарабатывал деньги и, в отличие от старшего брата, так помогал семье, но, несмотря на все это, его мать и старшие сестры пытаются исподтишка коварно управлять его жизнью! Особенно Баисе! Его снова накрыло волной гнева. Он вскочил, отбросил газету:

– Обязан ли я давать тебе отчет?

– Аллах с тобой, брат! Конечно, нет. Но мы ведь семья. Конечно, нам небезразлично… – пробормотал Исмет. Он чувствовал, что вот-вот разразится буря, и хотел поскорее свернуть неудачный разговор.

Ярко-голубые глаза Исмаила метали молнии.

– Вы тут будете решать, что мне делать и как мне решать свои проблемы? Идите к черту со своим небезразличием, все вы! – внезапно закричал он и ударил ногой по плетеному журнальному столику. Столик с грохотом повалился на бок, увлекая за собой со звоном и пустые чашки, и пепельницу, полную окурков, взметая облако пепла. Испуганный Исмет вскочил, пытаясь успокоить брата.

– Ладно, ладно, брат, пожалуйста, не сердись! Баисе тут не при чем, я слышал об этом от твоих друзей, – бормотал он. – Извини. Конечно, ты волен делать то, что хочешь. Кто мы такие, чтобы тебе мешать!

Так это было или нет, но извинения брата несколько утишили гнев Исмаила. Он долго умывался холодной водой из умывальника в углу. Затем закурил сигарету, поднял стол. Но на виске все еще пульсировала жилка, и малейшее слово могло спровоцировать новый взрыв. Исмет, видимо, догадываясь об этом, больше не открывал рта. Он примирительно похлопал старшего брата по спине и поспешил скрыться в доме, как он сказал, за веником, чтобы подмести битое стекло.

Оставшись один, Исмаил прикурил новую сигарету от предыдущей. Он был в замешательстве. Отсутствие денег, карьера, военная служба, брак, религиозные различия – все впервые представилось ему запутанным клубком неразрешимых проблем и напугало. Он слегка потер лоб. «Я переутомился. Все дело в усталости», – подумал он. Затем тоже вошел в дом и направился в кухню, достал из холодильника одну из бутылок пива, которые держал про запас, и открыл ее.

– Исмаил, что тут за тарарам с утра пораньше?

Баисе, тихо вошедшая в кухню, стояла у него за спиной и смотрела на него с беспокойством и упреком.

– Почему ты кричишь? Ты не дал нам никому выспаться воскресным утром!

Только в порыве гнева Исмаил мог забыть, что сестра на двенадцать лет старше его. Но гнев его уже утихал; он смутился.

– Я не знал, что ты спишь, извини. Мы немного поспорили с Исметом!

– Немного?! Ничего себе немного. Ты так кричал, что я невольно услышала ваш разговор. Насколько я понимаю, вы говорили о твоей дружбе с той иностранкой. Ты зол на то, что мы тебе мешаем, или я ошибаюсь?

– Нет.

– Послушай, я понимаю, что это чувствительный для тебя вопрос, но…

Исмаил понял, что сестра учительским взглядом оценивает сейчас степень его гнева.

– Но не забывай, что мы семья. Точно так же, как твои успехи в школе и университете делают нас счастливыми, мы так же несчастны, если ты оступаешься. Ты привел в пример своих преподавателей. Но что тебе известно о трудностях, с которыми они столкнулись, о невзгодах, которые они пережили? Ты никогда не думал, что религия этой женщины может помешать твоей карьере? Если она любит тебя, если она на самом деле хочет тебе добра, ей и самой следовало бы подумать об этом. Не знаю, может, она могла бы сменить религию ради тебя. Или отказаться от тебя. У всех этих людей только одна цель, а кроме нее они ничего больше знать не желают!

– Они? Кто они? О ком ты говоришь?

Несмотря на вновь растущий гнев, Исмаил заметил промелькнувшую в глазах сестры тревогу. Он тут же смягчился: раз он смог напугать сестру, расстановка сил изменилась.

– Я говорю о евреях. Мы знаем, насколько они предприимчивы. Дорогой, не сердись снова. Я же ничего плохого не имею в виду. Только позволь мне сказать кое-что важное: если она решила выйти за тебя, но ты сам не склоняешься к этому браку, будь осторожен, иначе оглянуться не успеешь, как уже женат и даже не поймешь, как это случилось! И тогда не говори, что я тебя не предупреждала!

«В этом вся Баисе, – подумал Исмаил. – Самым миролюбивым тоном в двух-трех предложениях высказать столько мерзости и добавить в конце, что, конечно же, это „только твое дело“».

– Но, конечно, это только твое дело.

Нет, Баисе-ханым, на этот раз я не собираюсь отдавать вам все карты в руки.

– И я это знаю, сестра. Я уже давно не ребенок, и жаль, что ты не поняла это раньше. А теперь слушай внимательно: я говорю вам о Фриде, всем вам, в первый и последний раз. Она много значит для меня, она очень нужна мне. Никто не понимает меня так хорошо, как она, никто не готов пожертвовать многим ради меня, как готова она. В тот день, когда я решусь жениться, никого, кроме нее, не назову моей невестой. Что касается ее обращения в ислам, я никогда не попрошу ее об этом, если только она сама искренне не захочет, но не думаю, что когда-нибудь это случится. Так есть и так будет. Ничего другого. Я хочу, чтобы вы это знали. Надеюсь, я смог объяснить.

– Я поняла, – прошептала еле слышно Баисе. – Хочешь чаю?

– Нет, спасибо, пойду подышу воздухом.

Он взял со стола сигареты и направился к двери. Сухо поздоровавшись с Исмигюль и матерью, сидевшими во дворе, он вышел на улицу и направился в «Кюллюк», сыграть партию в нарды или шашки, если найдется партнер.

Слова сестры все еще звучали в его голове. К счастью, Баисе была честной и надежной. Она исполнила свой долг, как она его понимала, попытавшись отговорить брата от этих отношений. Но если она сказала: «Я понимаю», значит, она приняла ситуацию, нравится ей она или нет, и больше не скажет ни слова, что бы ни думала. Да и неисправимая любительница романтики Исмигюль – «Ой, как красиво, благослови вас Бог» – немного похихикает, немного поплачет и обнимет Фриду. Но вот мать и брат Искендер, которые после смерти отца стали глубоко набожными… Ну что ж, им тоже придется все принять.

Он пожал плечами и закурил новую сигарету. Как ни странно, слова сестры прояснили его мысли и чувства, а не запутали.

Он лечит, он обязан лечить людей независимо от их религии, языка, класса или расы! И он любит Фриду независимо от ее религии, языка, расы или класса. Так же, как и она его. Без условий, без оговорок, и никак иначе. Только так и можно, если уважаешь свою любовь и самого себя.

Конец мая 1942, Бейоглу

– Жаль, что нет больше их знаменитого кофейного сервиза и пирожных, все в прошлом! – сказала Эмма.

– Ты прямо как Мария-Антуанетта. Что такое пирожное по сравнению с нормами хлеба? Вдумайся, всего триста граммов! – ответила Фрида, кладя дольку лимона в обжигающе горячий чай.

Глубоко вздохнув, Эмма поняла, о чем говорит сестра.

– Если у них нет хлеба… А помнишь, Фридушка, как мы после школы клали шоколад в половинку булки и уминали за обе щеки.

Фрида подтвердила:

– Как я могу забыть! Мы съедали почти по килограмму хлеба в день! А сейчас в буханке чуть больше полкило, хлеб полагается только тем, кто работает, и то только для определенных профессий, по спискам. Студенты-медики туда не входят.

Но Эмма, казалось, даже не услышала последних слов.

– Мы ели так много хлеба, но не были толстыми. Да ты и сейчас худая.

Сестры сидели в «Маркизе». До окончания занятий в университете оставалась неделя. Фрида позволила себе небольшую передышку: легкий, непринужденный разговор с сестрой был для нее как глоток воды для усталого путника в пустыне.

Эмма выбрала это место, пропустив мимо ушей возражения Фриды. «И лучше пойти туда вечером, когда полно народу. Выпьем чаю и поглазеем. Посмотришь на людей, которые не носят белый халат и фонендоскоп на шее», – сказала она со смехом.

Они сидели под витражом в стиле ар-деко. Фрида заметила, что в кондитерской говорят преимущественно на французском, английском или немецком, и огляделась: иностранцы, левантинцы, греки, евреи… Вон за столиком в углу госпожа Фельдман, одна из близких подруг ее матери, узнала их, помахала издалека и что-то сказала на ухо даме рядом. Хорошо, что им с Исмаилом были не по карману такие дорогие заведения, иначе об их отношениях давно бы уже стало известно родителям.

Слегка выпрямившись, Эмма огладила талию тонкими руками.

– А я, если б не корсет, не влезла б ни в один из прошлогодних нарядов. Ты можешь представить!? У меня всегда была самая тонкая талия среди всех моих подруг. И в кого я превратилась!

– Ты все так же красива, не волнуйся! – пробормотала Фрида, пытаясь подавить раздражение. Но все же не выдержала. – Почему для тебя так важно быть красивее всех?

Да, почему Эмма всегда должна быть самой красивой и почему ее красота стала вдруг проблемой?

Но сестра оставила вопрос без ответа и опять заговорила о еде:

– Поскольку Италии грозит голод, итальянцы обратились за помощью к немцам. Немцы же отказались помогать под тем предлогом того, что в Италии полно еды. Вот так они и расстались.

– Откуда ты знаешь об этом?

– Не помню, кто говорил на работе. Кроме того, из-за нехватки еды итальянские солдаты заболели дизентерией, поэтому им трудно сражаться на линии Газалы[60].

Неожиданно было видеть у сестры такой интерес к итальянско-немецким отношениям, но новость, что в союзе Германии и Италии появились трещины, обрадовала Фриду.

– Дизентерия вызвана не недостатком пищи, а, скорее, грязной водой или мытьем овощей в грязной воде. Нехватка еды и связанная с ней нехватка витаминов приводят к цинге, – изрекла она.

От волнения Фрида говорила чуть громче обычного и была польщена, заметив, что люди за соседними столиками прислушиваются к их разговору; приятно было показать свои познания в медицине.

– Что еще ты слышала на работе?

– Что еще я могу услышать? Только то, что все и так уже знают, потому что об этом пишут повсюду. Например, что на Восточном фронте немецким солдатам давали таблетки кофеина, чтобы они не уснули, потому что в противном случае они бы замерзли от холода.

Все больше увлекаясь разговором, Фрида так же громко, чтобы ее слышала не только сестра, подхватила:

– Мне кажется, я где-то читала об этом. Или ты уже рассказывала? Они, вероятно, не знают, насколько опасен кофеин! В больших количествах он может даже вызвать сердечный приступ. Кроме того, хоть кофеин и придает на время бодрости и воодушевления, когда действие проходит, человек становится еще более вялым, чувствует себя подавленным!

Она остановилась и с легкой гордостью оглядела соседние столики. Все так или иначе слушали ее.

Эмма смотрела на нее с нежностью.

– Чего только не знает моя сестра! Но давай больше не будем о войне. Скажите, как там Исмаил?

– Он получает диплом в июне и идет в армию. И служба ему предстоит долгая.

Лицо Фриды омрачилось. Эмма через стол протянула руку и положила на ее ладонь:

– Я хорошо понимаю твои чувства, Фридушка, но постараюсь разглядеть в вашей разлуке и светлую сторону. Пока что ваши отношения занимали все ваше свободное время, все ваши мысли, чувства. Может, за время, проведенное без него, ты сможешь лучше разобраться в себе, в своих чувствах и в том, чем ты хочешь заниматься в жизни…

Она сделала паузу и через мгновение неожиданно серьезным тоном спросила:

– Ты собираешься когда-нибудь выйти замуж?

На мгновение Фрида задумалась. Исмаил никогда не давал никаких клятв, только однажды сказал на ходу: «Мы никогда не расстанемся». Но все-таки Фрида кивнула в ответ. С первой их встречи внутренний голос говорил ей, что они с Исмаилом никогда не расстанутся, и она очень хотела верить этому голосу.

Эмма продолжила с той же серьезностью:

– Ты не хуже меня знаешь, что отец никогда не примет ваш брак, поэтому постарайся увидеть, насколько полезной может быть разлука, прежде чем ты примешь решение, из-за которого тебе придется всю жизнь быть с отцом в раздоре.

Увидев, что Фрида еле сдерживает слезы, она замолчала и посмотрела на часы:

– Уже поздно, пойдем?

Фрида прикусила губу, чтобы не сказать что-нибудь обидное в ответ. Обычный эгоизм Эммы. В кои-то веки зашла речь о ее, Фриды, отношениях, как она тут же наговорила возмутительно-обидных слов и теперь, с сознанием выполненного долга старшей сестры, готова уйти. Хотя думала ли она о сестре на самом деле?

Настроение у Фриды пропало. Скоро она вернется к мадам Лоренцо, будет греть на примусе скудный ужин, молясь, чтобы хватило газа, и запрещая себе ждать телефонного звонка. У Исмаила сейчас совсем нет времени на встречи, они почти не видятся, так что лучше оставить надежду. Она уйдет к себе в комнату и будет заниматься до полуночи.

На этом фоне жизнь Эммы выглядела приятной и беззаботной. Она работала в книжном магазине с девяти до пяти, но на работе, по ее словам, она только и делала, что болтала, смеялась и вообще весело проводила время с множеством интересных людей. После работы она могла пойти домой, или в «Маркизу», или в какое-нибудь другое роскошное кафе, чтобы посидеть с друзьями, как сегодня.

Не меньше четырех раз в неделю они куда-то ходили с мужем и с друзьями. Не говоря уже о поездке в Анкару в этом феврале. Впрочем, Эмма ничего толком и не рассказала, когда они вернулись: «Было холодно. Ференц торчал в министерстве иностранных дел, чтобы получить разрешение на импорт. Я бродила по улицам. Чистый, аккуратный город. Но мрачноватый».

«Они путешествуют, проводят столько времени в развлечениях, должно быть, они с Ференцем зарабатывают неплохо», – подумала Фрида и тут же устыдилась своих мыслей. Эмма сидела напротив и по-прежнему смотрела на нее с нежностью.

Чтобы успокоить совесть, Фрида спросила, нет ли известий о семье Ференца в Будапеште?

– После январской резни в Нови-Саде[61] все затихло, но немцы продолжают давить на Венгрию, чтобы она выдала своих граждан-евреев. Поэтому родители Ференца, как и все венгерские евреи, ходят по острию ножа.

– А из агентства «Анадолу»[62] уволили всех евреев разом…

Сестры посмотрели друг на друга с тревогой. Обе подумали о том, что будет с турецкими евреями, не окажутся ли и они на острие ножа.

Время плакать

Июнь – июль 1942, Бейоглу – Кадыкёй

Пятница… Фрида собирала сумку на выходные. Когда зазвонил телефон, она буквально выбежала в холл, опрокинула под любопытным взором мадам Лоренцо журнальный столик, но, не обратив на него внимания, устремилась к телефону. Это должен был быть Исмаил. Она быстро сняла трубку.

– На следующие полгода меня направят…

Несмотря на то, что голос Исмаила звучал спокойно, Фрида почувствовала, что он очень взволнован.

– …в военно-медицинское училище Гюльхане.

– В Анкару!

Фриде показалось, что из нее выкачали всю кровь. Она ждала эту новость, знала, что разлука будет долгой, но только теперь она стала реальностью.

В первую неделю июня стало известно, что все запасы зерна в стране конфискованы, а Гитлер начал операцию на Кавказе и Нижнем Дону, чтобы выйти из тупика на Восточном фронте. На этой же неделе она успешно сдала экзамены за четвертый курс, а Исмаил получил без всяких торжеств диплом врача. И вот новое известие.

– Я уезжаю в понедельник. Я провожу тебя на паром, по дороге поговорим и попрощаемся… Фрида, ты меня слышишь? Фрида?.. Никуда не уходи! Я скоро приеду за тобой.

Фрида не знала, хочет ли, чтобы он ее провожал. Настало время плакать – это все, что она знала. Лечь бы, накрывшись с головой, в кровать, выплакаться и погрузиться в глубокий сон…

Тем не менее она утерла слезы, вернулась в комнату, тщательно расчесала волосы и даже припудрила нос и щеки.

– Молодец, дочка. Посмотри, какая ты красавица. Ты всегда должна быть такой: собранной, сильной!

Мадам Лоренцо стояла в коридоре и смотрела на Фриду с восхищением.

– Что бы ни случилось, какие бы беды и неприятности – не сдавайся, всегда держи спину прямо!

Фрида хотелось как можно скорее скрыться из дома, она уже поняла, что последует.

– Как ты думаешь, в чем причина плачевного положения союзников в этой войне? Конечно, лень! Лень и разврат…

Фрида уже была за дверь, но мадам Лоренцо это не могло остановить:

– Но немцы! Посмотри на немцев…

Помимо любви к немцам, которая росла день ото дня, Фрида с тревогой стала замечать за хозяйкой и другие странности. Буквально на днях, когда она была уверена, что та у себя в комнате одна, она услышала, как вдова разговаривает. Из любопытства Фрида постучала в дверь, но мадам Лоренцо ответила через дверь: «Извини, дочка, у меня гость!» Обеспокоенная Фрида громко спросила, кто этот посетитель, и тогда, наконец, мадам Лоренцо распахнула ее с широкой улыбкой.

– Хикмет-бей заходил!

– Хикмет-бей?

– Да, дочка, Хикмет. Он заглянул ко мне, мы немного поговорили, но он уже ушел. А теперь мне пора спать. Спокойной ночи тебе.

И она тихо закрыла дверь прямо перед носом Фриды. Девушка вернулась в свою комнату в полном замешательстве.

Но сейчас ей было не до странностей мадам Лоренцо. Она позабыла о ней, как только вышла на улицу, где ее ждал Исмаил. Фрида подбежала к нему и обняла. Она не хотела тратить на пустяки то немногое время, что у них осталось.

Они шли рука об руку, почти не разговаривая, до пристани Каракёй. Когда пришло время садиться на паром, Исмаил взял в руки бледное лицо Фриды и, глядя ей прямо в глаза, сказал:

– Я знаю, это эгоистично с моей стороны. Отправляясь на долгую военную службу, я не должен никого оставлять, у меня не должно быть серьезных привязанностей, но что я могу поделать, раз это не так!

Он помолчал мгновение, затем, понизив голос, добавил:

– И я этому рад. То, что ты есть в моей жизни, придает мне силы и храбрости. Всегда придавало. Я знаю, иногда я веду себя странно, я обижаю тебя, грублю. Но дело не в тебе, совсем не в тебе. Просто я сейчас чувствую себя растерянным. Ты обещаешь меня ждать?

Фрида готова была расплакаться, ее била дрожь, но она старалась сдерживаться изо всех сил.

– Обещаю, – сказала она еле слышно.

– Хорошо. Конечно, в первые месяцы мне вряд ли дадут отпуск, но потом я смогу вырваться на несколько дней в Стамбул. Я напишу тебе. Не забывай мне писать тоже. А теперь мне пора идти…

И, не дав Фриде ничего сказать, он повернулся и быстро исчез в толпе на пристани.

На пароме могли быть знакомые, поэтому тут слезы лучше придержать. Но и за семейным столом ей придется взять себя в руки. Может, оно и к лучшему. В конце концов, чем больше изображаешь мужество, тем мужественнее становишься на самом деле. Фрида глубоко вдохнула морской воздух, как делала всякий раз, садясь на паром. Она думала о днях, которые ей предстоит прожить без Исмаила.

* * *

Перед почтовым отделением в Кадыкёе стояла длинная очередь. Но, несмотря на июльскую жару, Фрида была готова ждать часами. Исмаил сказал, что напишет, как только доберется до места. Она прибавила еще неделю к обычному сроку доставки письма и отправилась на почту. В нее вселилась уверенность, что она вернется не с пустыми руками. Когда подошла ее очередь, она назвала свое имя клерку за стойкой. Мужчина в очках с толстыми линзами впервые спросил ее, какой она национальности. Когда Фрида ответила: «Я турчанка», он недоверчиво посмотрел на нее, но ни слова не говоря прошел в заднюю комнату и вернулся с конвертом в руке. Сердце Фриды застучало как бешеное. Не ответив на ее лучезарную улыбку, мужчина протянул письмо и показал, где расписаться в журнале на стойке. Фрида, вперив взгляд в адрес «Госпоже Фриде Шульман, до востребования, Кадыкёй», выведенный аккуратным почерком на конверте, вышла на улицу, чуть не врезавшись по дороге в стоявших в очереди людей.

Она не стала открывать письмо сразу. Она дождалась, когда вернется домой, уединится в своей комнате, сядет на кровать. Сердце никак не хотело уняться. Она медленно вскрыла конверт. Она хотела сполна насладиться весточкой от человека, которого любила больше всех в этом мире, как если бы это был диковинный, восхитительный фрукт. Со словами, написанными на бумаге, Исмаил вновь обретал плоть и кровь. Казалось, она слышит его низкий, теплый голос:

Дорогая Фрида,

Сразу хочу сообщить, что я здоров,

Что сказать о первых днях в Гюльхане? Я надеялся, что мы продолжим обучение на факультете и будем работать в госпитале. Но вышло совсем не так. Из нас тут делают мужчин. Ежедневно проходят учения в больничном саду или на холме Дикмен. Похоже, так и проведу все шесть месяцев.

Зато форма элегантная. Цвета хаки, с красной петлицей с медицинским значком…

Фрида улыбнулась. Едва она закончила читать, как тут же села за стол и взяла чистый лист бумаги и ручку.

«Дорогой Исмаил…» Нет, нет! «Мой дорогой…»

Июль – август 1942, Мода – Тюнель – Шехремини – Мачка

«Мы – турки, тюркисты и всегда будем тюркистами. Насколько тюркизм для нас – вопрос крови, настолько же, по меньшей мере, и вопрос совести и культуры»[63].

Прочитав это предложение вслух, выделяя каждое слово, Самуэль Шульман отложил газету.

– Вы обратили внимание на эти слова нашего нового премьер-министра? Он говорит как расист-туранист.

– Ему предстоит формировать кабинет. И это слова – нового правительства, объявившего свою программу! Что ж, если вы спросите меня, социальная политика такого правительства не сулит нам ничего хорошего! – сказала Броня.

Фрида вздохнула. Она больше не высмеивала привычку матери оценивать любые политические шаги исключительно с точки зрения, будет ли это хорошо или плохо для евреев. Ее мать во многом оказалась права. И не раз еще окажется.

Тихим воскресным днем они сидели в садике в тени инжира и пили лимонад.

Броня снова заговорила, но уже немного рассеянно, как будто вглядывалась в прошлое, которое могла видеть только она:

– Знаешь, Фрида, погромы в России часто случались в ночи праздников. Особенно на Песах… Может, потому что окна домов ярко освещены, слышны песни и гимны? Потому что это привлекает больше внимания? Или из-за древней клеветы, что маца замешивается на крови христианских детей? Может быть, потому что это рядом с Пасхой, а Пасха напоминала русским о распятии Христа… Кто знает!

– Почему ты вдруг заговорила о погромах?

– Не знаю, вспомнилось. Мне старшие рассказывали… Сначала издалека доносился гул, он все усиливался, и вдруг двери протыкались штыками, в дом врывались вооруженные казаки и все крушили. Они убивали детей, старых и молодых, насиловали женщин! Хотя, кажется, последний из одесских погромов случился не в праздник. Осенью 1905 года, в октябре или ноябре, ночью, как обычно… Я сама смутно помню его, только обрывочно; я тогда была еще маленькой. Моей семье удалось бежать. У меня словно картины ада встают перед глазами: крики в ночи, всадники, скачущие по крышам, пламя, от которого небо кажется красным. Хотя видела ли я это все сама или мне рассказали позже? Я не знаю. Что я точно помню, это как мать, плачущая и дрожащая, держит меня на руках, мы в конной повозке, под брезентом, и нам очень страшно. С тех пор никогда меня не оставляет тот страх. Его невозможно объяснить и понять сейчас.

Самуэль, который молча слушал рассказ жены, внезапно сказал:

– Я был уже довольно большим, но ничего из катастрофы 1905 года не помню, потому что мы перебрались в местечко под Одессой, погром туда не дошел.

– А что потом? Вы смогли вернуться к нормальной жизни?

– Не сразу. В 1906 году еще то тут, то там вспыхивали антиеврейские выступления, но не такие масштабные. За несколько месяцев около пятидесяти тысяч евреев покинули Одессу и ее окрестности: бежали в Америку, Францию, Аргентину, Турцию, Александрию, Палестину. Как ты знаешь, среди них была и моя старшая сестра. Сначала она приехала в Стамбул, где встретила юношу, они поженились, а затем поселились в Палестине, в новом кибуце. А двоюродные братья моей матери обустроились в Антверпене.

– Почему вы остались?

– Я учился… У меня не хватило смелости пускаться в авантюры. Тем более Одесса, когда все улеглось, вплоть до начала мировой войны была одним из самых привлекательных и современных городов мира. Автомобили, аэропланы, электричество даже на окраинах, кинотеатры… Живая жизнь… Мы познакомились с твоей матерью, поженились, и тут началась мировая война. А в октябре семнадцатого произошла революция. Как известно, Одесса не сразу приняла большевистскую власть, возникла тьма разных националистических движений, все перемешалось. В конце концов мы поняли, что такая жизнь для нас невыносима, и однажды ночью сбежали с маленькой Эммой и укрылись в Стамбуле… А потом родилась ты.

Фрида смотрела на родителей с изумлением и сочувствием. Они связали в единое целое ужасающие воспоминания предков со своими собственными, и несли, и хранили их, как прóклятое наследие.

– Мы с твоей мамой предпочли не рассказывать тебе об этом времени, потому что хотели начать новую жизнь в новой стране. Мы все еще не можем решить, правы мы или нет, что молчали. Я не знаю… Но, возможно, теперь ты лучше поймешь некоторые мои слова и поступки.

«Сначала Германия, потом Европа, а теперь и Турция – всех постепенно захватывает антисемитизм. А вместе с ним возрождается и страх, доставшийся в наследство от предков и пережитый ими самими. Возрождается во всей своей мощи», – размышляла Фрида. В последнее время почти в каждой газете писали о воровстве, черном рынке, спекуляции, и тут же были карикатуры на «спекулянта, скрягу, манипулятора и мошенника – носатого еврея».

«Как тот гул, который нарастает по мере приближения толпы, предвестник погромов…»

Она вздрогнула от неожиданной параллели; с тех пор, как их с Исмаилом разделило расстояние, она сделалась более впечатлительной.

* * *

Эмма резко поставила тарелки на стол.

– Пожалуйста, Фрида, не настаивай. Даже ради тебя я не могу пригласить Исмаила завтра к нам.

Через два месяца после отъезда Исмаил смог наконец получить несколько выходных и приехал в Стамбул. Фрида хотела, чтобы Эмма и Ференц познакомились с ним, и попросила сестру пригласить его на чай.

– Если я уговорю Ференца, мы вчетвером сможем встретиться где-то еще, но здесь – никогда. Ты слишком многого просишь! – продолжала Эмма сердитым тоном.

Фрида отпрянула, будто ее ударили. В ее глазах теперь тоже засветился гнев.

– Я слишком многого прошу? Значит, ты готова с ним встретиться где-то еще, но не дома? Ну, извини, что попросила слишком многого, но ты выражаешься как те буржуазные лицемерки из Нишанташи, над которыми мы вместе смеялись, партнерши нашей мамы по безику.

Фрида отлично понимала, что «буржуазная лицемерка» было оскорблением для Эммы, куда большим, чем «шлюха»; она и хотела, чтобы сестра почувствовала себя такой же уязвленной, как и она сама.

– Эмма, пожалуйста, перестань и постарайся проявить больше такта и понимания. Мы оба знаем, как много значит для Фриды Исмаил.

Ференц, чем-то занятый в соседней комнате, должно быть, слышал их ссору и выглянул, чтобы попытаться успокоить обеих.

– Фрида, пойми и ты нас: мы не можем сейчас принять Исмаила вовсе не из лицемерия или глупых буржуазных правил. Вокруг неспокойно, и мы с Эммой не хотим принимать незнакомых людей дома. Пожалуйста, не обижайся, это не имеет отношения к Исмаилу. Я уверен, что он достойный уважения человек, но обстоятельства вынуждают нас принять такое решение, – увещевал он невестку.

Что значило это «сейчас»? Почему Сарди, у которых кто только не бывал в доме, не хотели принять Исмаила, потому что он «незнакомый»? Однако зять говорил настолько серьезным и решительным тоном, что Фрида не нашлась что ответить. Она стала озираться по сторонам, словно ища в их гостиной то, что Ференц с Эммой хотели скрыть от «незнакомых людей».

В одном углу спал на подстилке Хапси. В другом на кофейном столике лежали стопка журнала «Политика» и книги на английском, французском и венгерском языках. Пара хрустальных ваз с цветами, несколько безделушек розового дерева, граммофон с пластинками, новенький транзистор – дань увлечению Ференца радиотехникой, – несколько семейных фотографий, среди которых свежие снимки: Эмма, Фрида, друзья, виды Стамбула. Может, то, что они скрывают, не тут? Фрида помнила наизусть все книги на полках в комнате, где она спала, когда оставалась ночевать. Французский, турецкий, венгерский, немецкий, книги в твердом переплете вперемежку с дешевыми карманными изданиями: «Поэма о шейхе Бедреддине» Хикмета, «Огонь» Барбюса, «Ослепление» Канетти… Левая, антивоенная, антинацистская литература… Но едва ли стоило скрывать ее от Исмаила! В той же комнате стояли несколько старых радиоприемников, которые ремонтировал ее зять, коробки с радиолампами. Фотоаппарат «Кодак», еще одно увлечение Ференца, одна из самых дорогих и новейших моделей. Что еще в той комнате? Диван и маленький журнальный столик…

Нет, она так и не могла даже предположить, что хотел скрыть Ференц, но ей ничего не оставалось, кроме как сдаться. Но она еще поразмыслит над словами зятя.

Тем временем Эмма, как бы извиняясь за свою вспышку, предложила назавтра встретиться в чайной «Эдемский сад» в пять часов.

Они договорились встретиться с Исмаилом на квартире его друга в Шехремини в субботу утром. «Я так тоскую по тебе… Я попросил своего друга. Пожалуйста, будь там в одиннадцать…» – написал Исмаил и впервые закончил свое письмо словами «Обнимаю тебя, сгораю от желания». Фрида прочитала это признание, слегка покраснев, и снова подумала о друге, который предоставил им свой дом, имя которого Исмаил не захотел назвать ей, со смесью стыда и благодарности.

На следующий день она была у двери в назначенное время; Исмаил появился словно ниоткуда. На нем была военная форма с красными петлицами и медицинским значком; загорелое лицо, широкая улыбка, веселый, неотразимый блеск глаз, когда он счастлив…

Казалось, прошло два столетия, прежде чем он вытащил ключ из кармана, открыл дверь и они наконец оказались в полутемной прохладной комнате с закрытыми ставнями. Едва переступив порог, они обнялись…

Фрида встала с кровати и посмотрела на часы:

– Мы должны быть в «Эдемском саду» к пяти часам.

– «Эдемский сад»? Что мы там забыли?

Фрида смутилась: она, не спросив, хочет ли он, просто поставила Исмаила перед фактом.

– Ты не будешь возражать, если мы выпьем чаю с сестрой и зятем?

Исмаил пожал плечами.

– А тебе не кажется, что твой вопрос запоздал?

Но тут же, словно чтобы загладить свой слегка укоризненный и саркастический тон, он обнял Фриду и долго целовал ее.

– Твои волосы, шея, запах… Как я мечтал о них… – прошептал он.

Они еще не были готовы отправиться в «Эдемский сад».

Когда Эмма с мужем появились в назначенное время, Фрида и Исмаил были на месте, словно чуть пьяные после занятий любовью. Они сидели под инжиром, подставившим листья под лучи августовского солнца. Пока Эмма шла к ним, радостно махая издалека рукой, Фрида попыталась на мгновение взглянуть на сестру глазами Исмаила. Сравнивает ли он их? Хотел бы, чтобы и у нее были такие же тонкие брови, такая же темная помада на губах, такой же вишневый лак на длинных ногтях, как у сестры? Ждет ли он, что и она станет такой же модницей? А как ему понравится Ференц? Найдут ли они с ее зятем общие темы для разговоров?

Она переводила слегка встревоженный и внимательный взгляд то на одного, то на другого, словно сравнивала: парусиновые туфли, льняные брюки, рубашка с коротким рукавом, Ференц был весь в белом с головы до пят, Исмаил – в военной форме цвета хаки; оба загорелые; один – спокойный, медлительный, но уверенный в себе, другой – чуть нервный, упрямый и решительный.

Они пожали друг другу руки, Фрида и Эмма обнялись.

Тем для разговоров оказалось так много, что Фрида даже не заметила, как пролетело время.

Исмаил преодолел легкое напряжение первых мгновений и курил, потягивая газировку. Другие заказали какао со льдом. Поначалу разговор не клеился, но постепенно набрал обороты и теперь шел полным ходом. Речь, конечно же, была о войне.

– Ты знаешь, куда тебя отправят? – спросил Ференц.

– Куда выпадет жребий. – Исмаил пожал плечами. – Либо на советскую, либо на болгарско-греческую границу – либо на восток, либо на запад.

– Не понимаю, что толку тесниться на границах, – по губам Ференца скользнула легкая усмешка. – Главное, подготовиться к воздушной атаке. Сегодня горстки «юнкерсов», которые дислоцированы под Эдирне, достаточно, чтобы разрушить город в один присест, – сказал он в своей обычной спокойной манере, не глядя на мужчину в форме курсанта-медика. – Сейчас лучшая защита, на мой взгляд, – выступить на стороне союзников!

– Что ж, как мы не были готовы к этой войне в самом начале, так не готовы и сейчас! Ничего не изменилось, – довольно холодно заметил Исмаил.

– Да, согласен. Но как далеко может завести эта политика отвлечения внимания? Кроме того… – Ференц посмотрел по сторонам и немного понизил тон. – Не подорвут ли эти хитрые игры, это отсутствие определенной идеологии в будущем репутацию Турции на мировой арене? Война не вечна! Нацисты и фашисты не всегда будут одерживать победы и не захватят мир! Тебе не кажется, что те, кто не против них, войдут в историю как те, кто был «на их стороне»?

Исмаил покраснел и сжал кулаки, однако смог сдержаться и ответить спокойно.

– Намного важнее, чем думать, как мы будем выглядеть в будущем, каковы мы сейчас. Эта война – беда Запада. Если мы оглянемся на недавнюю историю Турции, мы не найдем там причин испытывать теплые чувства к нему, и к Англии с Францией в частности. Очевидно, что Великобритания не может или, скорее, не хочет помогать нам в военном и экономическом отношении. И в таком случае держаться как можно дальше от этого пожара – естественное право моей страны.

Пока сестры обменивались взглядами, ища способ положить конец этому спору, Исмаил набрал воздуха и продолжил, не дожидаясь ответа:

– Если бы ты попытался взглянуть на мир и события из страны, в которой прожил много лет, то есть глазами турок, ты бы лучше понял, о чем я.

– Я пытаюсь смотреть на это глазами простого человека…

Ответ Исмаила прозвучал как пощечина:

– Только не пытайся преподать кому-либо урок человечности!

Его лицо покраснело, как всегда в моменты гнева, а голос стал жестче.

Фрида была в отчаянии. Между двумя только что встретившимися мужчинами назревала ссора. Любое слово могло обернуться глубочайшей обидой. Предоставляя обычно слово Исмаилу, сейчас она очертя голову вмешалась в разговор:

– Извини, Ференц, но я не могу придумать ничего более абсурдного, чем разговоры об идеологии на политической арене. Мы все видели, как легко великие державы отказывались от высоких идей, если они не работали на них.

Но Ференц словно и не услышал слов невестки.

– Я не собираюсь никому читать нотации, Исмаил, и, конечно, не сомневаюсь ни в чьей человечности, но мое возмущение тем, что творят немцы, настолько велико, что я теряюсь… Я не могу смотреть на проблему с разных сторон. Я не могу быть спокойным. Прошу прощения.

– Я понимаю твое возмущение. Я на сто процентов против политики, которую проводят немцы, но… Если союзники победят, нас может постигнуть новая беда, Советский Союз. Если он попытается взять под контроль Восточную Европу и Балканы…

Фрида и Эмма уже было вздохнули с облегчением, как спор разгорелся вновь. Ференц нахмурился, его голос снова стал серьезным:

– Что я знаю, так это то, что настоящая дружба с Советами началась во время войны за независимость, но позже распалась из-за ошибочной политики. Потому что Сараджоглу вернулся из Москвы с пустыми руками…

– Было бы правильнее называть турецко-советские отношения в прошлом modus vivendi[64], а не дружбой, – отрезал Исмаил.

На этот раз настала очередь Эммы вмешаться. Она положила руку на плечо Ференца.

– Не пора ли уже прекратить этот разговор? – спросила она мужа, понизив голос.

Однако Ференц не желал, чтобы последнее слово осталось за Исмаилом.

– Истинные движущие силы наций и их лидеров – не добро и зло, а собственные страсти. Немцы – лучший тому пример. Почему бы и нам не следовать своим влечениям? Не знаю, читали ли вы Ницше? Тогда бы вы лучше поняли, о чем я.

– Ницше я не читал, но знаю, что он был болен сифилисом и последние дни провел в психиатрической лечебнице.

Эмма и Фрида закусили губы, чтобы не рассмеяться. Исмаил посмотрел на часы:

– Уже поздно. С вашего позволения, я оставлю Фриду с вами, а сам вернусь домой.

Как быстро промелькнул вечер! Остаток его Исмаил проведет с семьей, может, сходит еще повидаться с друзьями. Он со смехом сказал Фриде, что в армии начал много пить. Вот так! Ему тяжело сейчас, а выпивка его успокаивала и поднимала настроение.

А на следующее утро он вернется поездом в Анкару.

– Отпуск мне больше не дадут. Но как ты смотришь на то, чтобы как-нибудь приехать ко мне в Анкару на выходные? – спросил он Фриду еще днем. И, не дожидаясь ответа, он долго целовал ее.

«Он знает, что я готова для него на все и ко всему», – подумала Фрида.

После того как Исмаил ушел, Фрида, чуть смущаясь, спросила сестру и зятя, как он им. Не могла не спросить.

Эмма промолчала. Очевидно, она ждала, когда останется с ней наедине, чтобы поделиться своими мыслями. А Ференц улыбнулся.

– Мы почти ни в чем не согласны, и, я думаю, он не очень мягкий человек, но кажется порядочным.

Ноябрь – декабрь 1942, Мода – Тюнель

Списки налоговых льгот вывешены в налоговых инспекциях и опубликованы в газетах. Весь Стамбул бурлит. Очевидно, все бремя возложено на немусульман. Срок уплаты назначен на январь 1943 года.

Написав эти строки в письме Исмаилу, Фрида тут же их зачеркнула. Но она не любила помарки, поэтому решительно порвала весь лист и принялась писать заново, ограничиваясь новостями о преподавателях и общих друзьях. О политике лучше писать намеками, а лучше не писать вовсе: почта подвергалась цензуре, не стоило создавать себе проблемы. Тем более Исмаил читал газеты и слушал радио.

Жаль, ей хотелось разделить с ним возмущение и гнев.

Закон о налоге на имущество был принят в начале месяца без обсуждения в парламенте. Фрида прочитала его от корки до корки с изумлением и страхом: в каждой провинции и каждом уезде создавались комиссии для оценки имущества и определения суммы налога. Решения комиссии были окончательными, на уплату налога отводилось пятнадцать дней, имущество просрочивших платеж подлежало конфискации и последующей продаже, а должники – отправке в трудовые лагеря, чтобы «уплатить долг физическим трудом».

Самуэлю Шульману, который последние годы жил скромно, налог был назначен небольшой. Но и денег у него было так же мало, как имущества. А вот кое-кому из знакомых, кто, как и он, был с заграничными паспортами, повезло меньше. Некоторым пришлось продать все. При определении налога царили произвол и национализм.

Каждый раз, когда Фрида приезжала на выходные, отец рассказывал об очередном банкротстве их знакомых. «Этот новый налог парализует бизнес. Торговцы тратят все время на то, чтобы найти деньги на платеж и провести его, потому что все банковские счета, все активы замораживаются, чтобы предотвратить, по мнению правительства, сокрытие доходов».

Да, новости о банкротствах сыпались одна за другой: в декабре и январе тысячи стамбульских домов и предприятий, принадлежащих немусульманам, были конфискованы и проданы с аукциона. Сменили владельцев большинство зданий на улице Истикляль.

Из газет Фрида узнала, что с конца января колонны тех, кто не смог уплатить налог, потянулись в Ашкале, богом забытое место на северо-востоке страны. Там они за гроши нанимались на поденную работу и выплачивали долг государству. Пресса опубликовала фотографии первого конвоя, отправленного в трудовой лагерь в Ашкале, и список имен. Шульманы были хорошо знакомы со многими из них. Среди отправленных в лагерь были бывший возлюбленный Эммы Рубен с братом и отцом, трое братьев Анави, торговавших красками, старший сын одного из них. Семья лишилась сразу четырех мужчин.

Младший сын Анави был соседом Шульманов в Мода. Он-то и рассказал им, как все было обставлено.

– Они пришли в обед, – пересказывала Фриде Броня. – Один из братьев Анави пошел купить йогурт на обед в лавку на углу, потому что жена его приболела. А когда он вернулся, перед дверью его уже ждали полицейские в штатском. Он от волнения уронил йогурт, а полицейские сказали: «Эфенди, возьмите что-нибудь теплое, там холодно», – и увели, как вора, один справа, другой слева.

Все задержанные провели ночь в тюрьме, а наутро их посадили в поезд на вокзале Хайдарпаша. Неизвестно, как долго они там пробудут, когда вернутся и вернутся ли. Но в семьи, охваченные горем, пришло еще и разорение. Были среди чиновников, которым поручили конфисковать имущество, люди милосердные, но большинство вели себя безжалостно.

Самуэль и Броня больше ни о чем другом не говорили. Раздражительный, издерганный Самуэль постоянно спорил с женой.

– К счастью, соседи из дома напротив, Васфи, предложили спрятать у себя мои драгоценности. Ведь они на этом не остановятся, будут и следующие налоги, вот увидите. И на этот раз они ударят по инородцам, которые уже много лет живут и работают в Турции.

– А что, если Васфи не вернут твои драгоценности? – спросил Самуэль, лицо которого выражало крайнее недоверие. – Плохое время, Броня, время наживаться и воровать!

– Мне кажется, у них добрые намерения. Они предлагали выкупить все на подложном аукционе на случай, если у нас не хватит денег на уплату налога и придется продавать дом. Нам ничего не остается, кроме как доверять им. Мы и так уже в опасности!

– Ничуть! Мы заплатили столько, сколько должны!

– Это ничего не значит! Ждали ли мы эту напасть под названием «налог на богатство» несколько лет назад? Вот увидишь, они еще до нас доберутся.

И так без конца.

Фрида старалась поддержать родителей, когда приезжала на выходные. Однако она с нетерпением ждала понедельника, занималась всю неделю – днем на факультете, вечером дома, – забывая обо всем, но по средам обычно навещала сестру и зятя.

В ту среду после ужина все трое, как обычно, сидели перед радио. Ференц не принимал участия в разговоре, задумчиво просматривая газеты. Внезапно он скомкал их и бросил в угол. Эмма и Фрида застыли от неожиданности.

– Что случилось? – спросила Эмма. Ее голос тоже отличался от обычного: мягкий, почти робкий.

– Каждый день в Европе происходят события одно ужаснее другого! – ответил Ференц.

Задыхаясь, он заговорил о евреях из Польши и других оккупированных стран. Жуткие новости. Говорят о концлагерях, устроенных немцами на территории Польши, в которых страшнее, чем в самых мрачных тюрьмах. Говорят, что в эти лагеря, за колючую проволоку, согнали миллионы людей, в основном евреев; их пытают и казнят электрическим током за попытки бежать. Говорят о камерах смерти, так называемых душевых, куда сгоняют заключенных толпами и пускают отравляющий газ…

– А откуда у тебя эти сведения? – спросила похолодевшая от страха Фрида.

– От одного человека, сбежавшего из лагеря недалеко от города под названием Освенцим, в Польше. Он перебрался через Балканы, и прибыл сюда, и описал все пережитое.

– Кому рассказал?

– Представителям сионистских организаций из Палестины и американским дипломатам. Когда его спросили о его семье, он заплакал и сказал, что все они мертвы, – ответил Ференц.

У Фриды от гнева кровь отхлынула от лица.

– И разве нет силы, которая может этому противостоять?! Неужели никто ничего не может сделать?! – воскликнула она.

Ференц ответил не сразу, и голос его звучал неуверенно:

– Единственное, что можно сделать сейчас, – как можно скорее помочь евреям эмигрировать в Палестину или нейтральные страны. Но все непросто. Мы все знаем участь «Струмы»: иммиграция в Палестину сначала замедлилась, а теперь почти остановлена из-за британской политики умиротворения арабов.

– Не ты ли мне говорил, что британцы хотели обнаружить за попытками евреев бежать руку нацистов и выдвинуть это в качестве предлога для отказа? – возмутилась Эмма.

– Да, но… – неохотно начал Ференц.

«Очевидно, ему неприятно, что приходится критиковать своих друзей-англичан», – подумала Фрида.

Зять продолжал так же нерешительно:

– …но они не смогли этого доказать. Тем не менее сионистские лидеры, Бен-Гурион и Хаим Вейцман, знают, что они должны сражаться на стороне Британии. Это их единственный шанс победить Гитлера. Взамен, конечно, они просили помощи в спасении евреев из европейского ада…

– Но эта помощь больше не приходит, наоборот, ее замораживают, – быстро подхватила Фрида. Постоянные попытки зятя защитить англичан раздражали ее.

Ференц пожал плечами.

– Кто знает, может, им помогают тайно. Иначе как могли бы все эти молодые сионисты приехать в Стамбул из Палестины и укрыться здесь? Можно ли переправить евреев из Стамбула в Палестину через Сирию на «Таврическом экспрессе»? Могут ли эти корабли, заполненные евреями, выходить из европейских портов и доставлять своих пассажиров в Турцию?

– Ох уж эти англичане! Очень цивилизованные, но всегда такие скользкие!

Сестры, сказав почти в унисон, имитируя интонацию Брони Шульман с сильным русским акцентом, засмеялись, но тут же осеклись, увидев, как побледнел Ференц.

Фрида внезапно осознала: Ференц переживает за престарелых отца и мать, которые остались в Будапеште.

– Мне очень жаль… твоя семья… – пробормотала она.

– Они говорят, что слишком стары, чтобы уехать из Венгрии и добраться до Палестины, слишком тяжкие условия. Отец с трудом ходит. Они решили остаться в своем доме, в городе, где родились и выросли. Что бы ни случилось, это лучше, чем пускаться в подобное приключение, говорят они, смирившись, но…

Голос Ференца дрожал; не сумев закончить фразу, он быстро встал и вышел из комнаты.

– Ох, зачем я полезла к нему с вопросами, да еще и глупо посмеялась и обидела его. – Фрида готова была расплакаться, виня во всем себя, как всегда.

– Это не первый раз, когда мы говорим об этом, – сказала Эмма, стараясь ее успокоить. – Неделями Ференц корит себя из-за родителей, не может спать по ночам, ему снятся кошмары, он кричит во сне. Конечно, когда мы узнали про эти страшные лагеря, он тревожится еще больше. К сожалению, от болезни отца, от старости родителей нет лекарства. Но…

Как и ее муж, она осеклась на том же слове, однако не встала и не вышла из комнаты, только с силой закусила нижнюю губу.

– Но что?

– Вот же, ты сама видишь, есть те, кто выжил; может быть, и среди наших друзей… есть те, с кем мы могли бы попытаться связаться, переправить их на корабль из Румынии в Палестину через Стамбул, но, если они сами не захотят, ничего нельзя сделать.

Вдруг, лукаво улыбнувшись, она не очень ловко сменила тему:

– Давай поговорим о том, что мы можем сделать… Например, о твоей поездке в Анкару.

Поездка в Анкару! Фрида начала планировать ее ровно с того дня, как Исмаил вернулся на учебу в госпиталь Гюльхане. Впервые за вечер глаза ее

засияли радостью

Февраль 1943, Стамбул – Анкара – Стамбул

Она повязала перед зеркалом темный платок; стараясь двигаться как можно тише, забралась на стул и, крутясь из стороны в сторону, осмотрела свой наряд в маленьком зеркале на стене. Серо-бежевое платье из шерсти, грубые чулки, тупоносые ботинки без каблуков на шнуровке. Никогда еще Фрида не старалась одеться настолько непривлекательно. В эту пятницу она должна, как обычно, сесть на паром в Эминёню, но выйти на Хайдарпаша и занять место в вагоне второго класса «Таврического экспресса», отходящего в девять вечера.

Она слезла со стула и, дрожа от волнения и радости, закончила сборы. Уложила в чемоданчик халву, аккуратно завернутую в газету, и банку меда, которую Броня купила для нее на черном рынке. Добавила несколько книг, которые, как она надеялась, понравятся Исмаилу. Он не должен забывать французский и немецкий, языки пригодятся ему для будущей карьеры. Толстый шерстяной свитер, который она вязала целый месяц. Бумага и карандаш. У него почти вышли все запасы, поэтому из экономии Исмаил стал писать реже. Чемодан становился все тяжелее, но это не имело значения. Фрида аккуратно застегнула зимнее пальто, вышла из комнаты и направилась к входной двери. Из спальни мадам Лоренцо донеслось: «До свидания, Фрида, передай привет своим».

Она глубоко вздохнула, вспомнив всю ложь, которую ей пришлось наговорить, чтобы провести эти выходные в Анкаре. Мадам Лоренцо – что она в Мода, с семьей, а семье – что она у сестры. В таких случаях на Эмму можно положиться. Когда Фрида впервые обмолвилась о поездке, Эмма нахмурилась, словно говоря: «Не слишком ли ты далеко зашла?», а затем пожала плечами, что могло означать: «Это твоя жизнь», – видимо, чтобы не получить снова клеймо «буржуазной лицемерки». Это маленькое приключение явно взволновало ее, она сама придумала «гениальный план», чтобы помочь сестре: она попросила мать разрешить Фриде остаться на выходные у них, потому что они с Ференцем хотят познакомить ее с одним их одиноким другом. Нет-нет, он не один из их приятелей-британцев, он еврей австрийского происхождения, журналист, да-да, он еврей-журналист австрийского происхождения, журналистика – временное занятие, нет, неизвестно, его семья вся в Вене, но зато точно известно, что его ждет блестящее будущее. Если Фрида выйдет за него замуж, сможет потом получить докторскую степень за границей, кто знает! Пусть встретятся, а подробности Эмма уж как-нибудь разузнает.

Окончательно увязнув в собственной лжи, Эмма с облегчением положила трубку и сердито взглянула на улыбавшуюся Фриду, которая все это время молча слушала рядом.

– Если вы находите все это забавным, юная госпожа, рада за тебя. Надеюсь, мне больше не придется придумывать столько ерунды ради того, чтобы ты снова отправилась в Анкару!

* * *

Эмма отчитала сестру, но было ясно, что ей самой история эта нравится.

Фрида снова улыбнулась, вспомнив этот разговор. Какой бесшабашной бывала порой сестра! Это она выдала ей нынешний ее наряд: толстые шерстяные чулки, крестьянскую душегрейку из черной шерсти, которую можно носить под пальто, серый платок, грубые туфли с тупым носком.

– Это все твое? Ты такое носишь?!

Эмма пожала плечами

– Ну не знаю! Когда дует! Иногда человеку бывает нужно переодеться кем-то другим, – ответила она. – Ты едешь одна, поездом, в Анатолию. В нарядной одежде можешь навлечь на себя неприятности. Надо одеваться соответственно.

Пробравшись в вагон по узкому коридору, заставленному деревянными чемоданами, корзинами, свертками, она стала искать свободное место в купе второго класса, на одной из тесных деревянных скамеек, но большинство пассажиров были одни мужчины. Наконец, ей повезло найти место в купе, где уже сидела семья с ребенком. Женщина широко улыбнулась Фриде и принялась оживленно расспрашивать ее обо всем. Чтобы закончить утомительный разговор, Фрида закрыла глаза, прилегла, притворилась спящей и вскоре в самом деле заснула.

Дверь купе хлопнула, и она проснулась. В коридоре раздавались шаги, хриплые голоса, кашель, детский плач. Нужно привести себя в порядок, уже скоро, а нужно еще отстоять очередь в туалет, побрызгать водой на лицо, потом найти на дне сумки помаду.

«Простота – это хорошо, но, чтобы выглядеть „просто“, женщина должна приложить усилия!» – наставляла ее Эмма.

Фрида еще пыталась пригладить волосы, когда поезд замедлил ход и вполз на вокзал. Она была так поглощена последними приготовлениями, что даже не успела по привычке поддаться тревожным мыслям. Она увидела Исмаила, который ждал ее на платформе в солдатской форме, так и не успев подумать «что, если Исмаил не сможет прийти».

На платформе она заметила еще и Пала Эрдели, красавца-венгра, которого встретила у Эммы; вероятно, он вышел из вагона первого класса.

Мужчина, должно быть, тоже узнал ее: в его глазах было вспыхнул намек на удивление, но он улыбнулся ей и слегка поклонился.

Как только Фрида вышла из вагона, она бросилась в объятия Исмаила и забыла обо всем вокруг. Наконец Исмаил осторожно разжал руки, наклонился, чтобы поднять чемодан, и засмеялся, но его голос слегка дрожал от волнения:

– Что там? Ты собираешься менять наряды каждый час?

Как же она скучала по его улыбке!

Взяв чемодан, другой рукой он крепко сжал ее руку и быстро повел, чуть ли не поволок Фриду за собой.

– Давай, Анкара нас ждет! Но сначала сядем на трамвай и оставим твой багаж в отеле.

Целый день они бродили по улицам города, где хозяйничал степной холод. Исмаил уже освоился тут, как будто жил в Анкаре много лет, и водил ее с неослабевающим энтузиазмом. В дешевой и «надежной» гостинице в районе Улус, которую ему посоветовали друзья, он представил Фриду, которая почти не чувствовала ног от усталости, как «мою невесту», и в книге регистрации указал свое имя. Она смутилась под взглядом ночного портье: девушка приехала издалека среди ночи, чтобы встретиться с женихом-солдатом! Кто знает, что он подумал о ней? Она забылась беспокойным сном на жесткой кровати, натянув на себя солдатское одеяло. Проснулась она от стука в дверь. Это был Исмаил.

Фрида не стала даже думать, что он сказал портье и как она завтра выйдет из комнаты и пройдет мимо его стойки.

Наутро Исмаил вышел первым, Фрида за ним. Портье сменился, она глубоко вздохнула, приподняла голову и уверенно вышла на улицу. Исмаил уже ждал ее за дверью.

Было холоднее, чем вчера, но солнце светило по-прежнему. Они отправились гулять по анкарским паркам.

И вот все закончилось.

На перроне толпились крестьяне и чиновники. Фрида и Исмаил пробирались сквозь скопище людей и искали нужный вагон, то и дело обходя и перешагивая через чемоданы, перевязанные веревками, корзины с крышками и тюки всевозможных размеров. Наконец они его нашли. Исмаил остановился, поставил чемодан.

Фрида подумала, что только сейчас, в феврале 1943 года, на платформе, среди запаха креозота и угольного дыма, начинается для них настоящая разлука. В следующем месяце Исмаила отправят во Фракию, в Демиркёй, на турецко-болгарскую границу, минуя Стамбул, не меньше чем на два года, которые пролягут между ними огромным, темным и пустым пространством.

– Мы будем писать друг другу, как и прежде. А теперь иди, и я тоже пойду не оглядываясь. Как будто я у двери твоего пансиона, как будто мы завтра встретимся на факультете, повернись и садись в поезд. Ну, давай же! – сказал Исмаил.

Что-то в выражении его лица заставило Фриду не настаивать, чтобы провести вместе еще несколько минут. Она и сама уже чувствовала, что вот-вот расплачется. Она повернулась и стремительно поднялась в вагон. Она не оглядывалась. Она знала, что, даже если оглянется, все равно ничего не увидит за пеленой слез.

Мерное покачивание поезда и усталость взяли верх, и она заснула…

– You must remember this, а kiss still a kiss[65].

Она открыла глаза. Прямо над ней в переполненном вагоне стоял Пал Эрдели и напевал, не обращая внимания на таращивших глаза пассажиров второго класса. Фрида села, невольно рассмеявшись над сценой: красивый мужчина в фетровой шляпе и пальто-макферлане поет в вагоне, битком набитом дремавшими крестьянами.

– Вот уж чего я не ожидала тут, так это серенады.

– Надеюсь, тебе понравилось. Приглашаю тебя в вагон-ресторан. Ночные путешествия утомительны, нужно подкрепиться.

– Спасибо, я пока не голодна, и у меня в сумке есть бутерброд.

– Давай, не скромничай! Время летит быстрее, если хорошо поесть и немного поболтать.

Фрида сдалась. Пал бывал в доме Эммы и Ференца и наверняка, как журналист, знал много интересных историй. К тому же он прав, не стоит отказываться от хорошей еды и приятного разговора.

– Какое совпадение, что мы приехали и уехали в Анкару в один и тот же день! Я видел, как ты садишься, и пошел искать по вагонам.

Значит, он видел, как она в слезах прощалась с Исмаилом, и догадался о причине ее красных глаз. Внезапно Фрида испытала неловкость в присутствии человека, который вторгся в ее личную жизнь. Эрдели, должно быть, заметил ее замешательство, потому что сразу сменил тему.

– Сорок третий год начался с хороших новостей. Во-первых, союзники показали свою силу в Касабланке. Кстати, наверняка тебе уже говорили, что ты похожа на Ингрид Бергман. Она играет главную роль в «Касабланке». Во-вторых, неожиданный визит Черчилля в Адану. И наконец, поворотный момент в российско-германском противостоянии – Сталинград! Можно ли придумать что-то большее для оптимизма. Советую тебе съесть этот аппетитный суп, пока он не остыл.

Фриде пришлось заняться едой, но думала она о том, что только что сказал Пал Эрдели. И семья, и друзья, и в первую очередь она сама ликовали, когда немцы потерпели поражение в Сталинграде и генерал Паулюс сдался русским. Были даже те, кто говорил, что, если бы не Сталинград, все депортированные в лагерь «Ашкале» были бы убиты.

Ашкале, налог на богатство… Ей вдруг вновь стало не по себе.

«Тех, кто наживается на войне и намеренно уклоняется от налогов, ставят на одну доску с ремесленниками и рабочими, которые не в состоянии заплатить их. Увы, лес рубят – щепки летят».

Так сказал Исмаил ей в Анкаре, когда они заговорили о пресловутом налоге на богатство. Но то, что он сказал, было правдой. Тогда почему это беспокойство?

«Конечно, с ними обращаются очень несправедливо, но, когда все закончится, бедные быстро встанут на ноги, потому что они умеют зарабатывать деньги», – продолжал Исмаил.

Они стояли на площади парламента: перед ними возвышалась величественная статуя Ататюрка, слева здание «Зираат Банка», справа еще одно правительственное учреждение с огромным плакатом «Турки должны покупать турецкие товары».

– Тебе когда-нибудь приходило в голову подсчитать, пока мы гуляли между площадями Тюнель и Таксим? «Сестры Коэн», «Ашет», «Маркиза», «Лебон», что-то там еще, что принадлежало семье Белла. Ах да, еще «Оказион», «Режанс», «Ладзаро Франко»… Теперь площадь Галатасарай: парикмахерские «Вили» и «Аристокли», аптека «Ребул»… Сплошь иностранный капитал!

Да, у Исмаила была отличная память, она и не догадывалась, что он обращал внимание на вывески. Иностранные имена эхом раздавались на вымощенной булыжником площади Хергеле и создавали причудливый контраст со стоявшими на ней серыми каменными учреждениями.

– Османское наследие, – заключил Исмаил. – Республике необходимо отказаться от него, но, конечно, не таким образом. К тому же у большинства жертв налоговой политики есть друзья и связи за границей, и они обо всем узнали мгновенно. Что будет с репутацией Турции?

Сколько раз Фрида, торопясь на пристань, или по дороге к Эмме видела, как из фешенебельных домов на улице Истикляль тащат мебель и грузят на машины, а владельцы плачут в сторонке. Она была свидетелем исчезновения большинства имен, перечисленных Исмаилом, смены вывесок.

Отказаться от наследия! Но разве она сама не была в каком-то смысле частью этого наследия? Некоторые из этих имен были именами друзей семьи.

Она взмахнула рукой, чтобы отогнать как назойливую муху беспорядочные мысли. Она знала, что пропасти будут всегда.

– Я думаю, – говорил Эрдели, – что конференция в Адане принесет пользу Турции. И хотя Турция обеспокоена укреплением Советского Союза, от прежних империалистических амбиций русских уже ничего не осталось. Но даже если это так, разве не лучший выход для Турции – сблизиться с Америкой и Англией?

Фрида больше не слушала, она вежливо, но рассеянно кивнула и огляделась. Тут был совсем другой мир: бархатные сиденья, зеркала… Все столики были заняты. В воздухе стоял восхитительный запах гуляша, напоминая Фриде о доме сестры и зятя.

– Если ты не хочешь кофе, давай пойдем…

Эрдели с неизменной любезностью проводил ее до вагона второго класса и попрощался, слегка поклонившись и пожелав, чтобы «путешествие прошло хорошо».

Несмотря ни на что, эти два дня в Анкаре подарили Фриде покой. Теперь она смотрела в будущее с большей уверенностью и ясно представляла, как дальше устроит свою жизнь. Рано утром – клинические занятия, обход вместе с профессором и ассистентами в больницах Хасеки, Бакыркёе или в Джеррахпаша. Слушать, делать записи и задавать как можно больше вопросов, особенно в педиатрическом отделении. Она с некоторым страхом и волнением ждала педиатрической практики, где ей предстояло лицом к лицу встретиться с больными младенцами и детьми. Она знала, что временами ей будет трудно, но ей будет придавать сил уверенность, что она может им помочь. Теперь Фрида хорошо отдавала себе отчет, чтó она уже знает, на чем нужно сосредоточиться в учебе, что ей пригодится, а что совершенно бессмысленно. И эту ясность внушил ей Исмаил, его любовь к ней.

Она будет ждать от него письма и писать ему снова. Она перевела на турецкий недавно прочитанное стихотворение Пушкина и обязательно отправит в первом же письме к нему.

И сердце бьется в упоенье,

И для него воскресли вновь

И божество, и вдохновенье,

И жизнь, и слезы, и любовь.

Мечты о грядущих днях успокаивали и утешали ее, как колыбельная, которую она пела сама себе.

По вечерам она будет возвращаться в пансион, учиться, а когда почувствует, что силы на исходе, пойдет, как всегда, кормить кошек, а если среди них найдутся больные или калеки, постарается вылечить и их.

Если мадам Лоренцо не станет возражать, она будет слушать Чайковского на стареньком граммофоне и думать об Исмаиле…

Скрипя тормозами, поезд въехал на станцию Хайдарпаша.

Фрида спустилась на платформу и устремилась к выходу, на простор, ей хотелось поскорее убежать от толпы, от тускло освещенного вокзала. Но что это?! Среди встречавших она увидела зятя, в сером пальто и серой шляпе. Она удивилась. Что так рано здесь делает Ференц? Не мог же он приехать ее встречать. Или?.. Сердце внезапно сдавило. Что-то случилось в семье, пока она была в Анкаре! Но в таком случае Ференц не выглядел бы таким спокойным. Эмма, должно быть, рассказала ему о поездке Фриды, потому что ничуть не удивился, увидев ее. Он подошел, поцеловал ее в обе щеки, взял чемодан и жестом указал на носильщика. «Носильщик отнесет твой чемодан на паром…» Но взгляд его был в это время прикован к пассажирам, выходящим из вагонов первого класса. Он явно ждал не ее. Эрдели.

– Извини, мне пора, я должен еще кое-кого встретить, думаю, ты его знаешь, вы виделись у нас. Носильщику я уже заплатил.

Венгерский журналист вышел самым последним и издали помахал им обоим. Не дожидаясь, пока он к ним подойдет, Фрида последовала за носильщиком в сторону пристани, но обернулась на ходу.

Эрдели, уже разговаривавший с Ференцем на платформе, снова дружески помахал ей рукой.

– Прощай, Ингрид Бергман!

Фрида засмеялась. Странный человек, но определенно хороший. Что он делал в Анкаре? Он ничего не сказал об этом и не спросил Фриду, зачем она приезжала в столицу. Но он, должно быть, и сам все понял, увидев ее с Исмаилом. Итак, что за важный вопрос, о котором Ференцу непременно надо было узнать с утра пораньше? Она задумалась на мгновение. Но война нарушила все привычные обычаи. Эрдели мог доставить новости из Венгрии, от семьи Ференца, а удобнее всего им оказалось встретиться сегодня утром здесь, прямо на станции.

– Желаю тебе никогда больше не плакать, всегда смеяться! – крикнул Эрдели издалека.

Март 1943, Демиркёй

Моя дорогая Фрида, моя дорогая…

Вот уже пятнадцать дней, как я попрощался с Анкарой и обосновался в Демиркёе, и только сегодня поздно вечером наконец-то смог сесть, чтобы написать тебе. Если ты спросишь, сильно ли я занят, то я отвечу – да, но работой, увы, скучной и бессмысленной.

Добирались мы – я и мои товарищи, кому выпало служить вместе со мной, – долго. Поездом нас доставили до Визе, там мы пересели в конную повозку и по ухабистой грунтовой дороге, размытой после дождей, прибыли в Демиркёй. Тут дикая, пустынная местность, постоянно идут дожди и холодно: на вершинах Странджа еще лежит снег.

Первым делом я отправился на поиски жилья. Я нашел каменный дом, принадлежащий грекам, недалеко от поликлиники, где я работаю. Мы наняли его с тремя коллегами, которые показались мне единомышленниками, и, слава богу, я не ошибся. Арендная плата – пять лир на человека в месяц. Пять лир для меня теперь не слишком много, так как я получаю офицерскую зарплату и доплату на питание из-за войны. Но ты представить не можешь, как выглядит этот дом! Мы вчетвером занимаем две комнаты на верхнем этаже, других нет, потому что наш хозяин когда-то держал внизу скотину, и теперь на первом этаже жить невозможно. Что касается еды, в полдень мы обедаем у хозяев, а утром и вечером едим хлеб с оливками.

Исмаил сидел на кровати, накрытой москитной сеткой, и писал эти строки, положив клочок бумаги себе на колени, при слабом свете керосиновой лампы, но чувствовал, как веки наливаются тяжестью. Он глубоко зевнул. Продолжать не было сил, хотя он надеялся черкнуть сегодня несколько строк семье. Сосед храпел.

Позади еще один день, точно такой же, как предыдущие четырнадцать. С восьми утра до пяти вечера – обход лазарета на сорок-пятьдесят человек, заполнение бумаг, отчет батальонному врачу. Потом чашка чая с изюмом в городской кофейне, где можно послушать (если найти местечко рядом с шипящим радиоприемником) новости или музыку, поговорить о политике с завсегдатаями, сыграть в карты. Там, глядишь, уже и ночь. Он укладывался спать с «Идиотом» Достоевского, одной из трех или четырех книг, которые привезла в Анкару Фрида, но больше двух страниц осилить не мог и засыпал крепким сном на узкой кровати.

Увидев впервые эти кровати, молодые офицеры рассмеялись: над ними крепились москитные сетки.

– Все у нас есть, вот только москитной сетки не хватало. Будем спать под пологом, словно девицы какие-то!

Хозяин укоризненно покачал головой.

– Вот подождите, наступит лето! Будете молиться на нее.

Но больше всего нового врача Исмаила Босналы сейчас беспокоили чесотка и вши. Впрочем, одолеть вшей было довольно легко. Если не считать небольших высыпаний и зудящих ранок, вред от них солдатам был невелик. От вшей даже была своя «польза»: они покидали тело пациента, сообщая таким образом, что смерть близка. С Исмаилом поделилась этим наблюдением опытная медсестра, которую к нему приставили, и вскоре он сам мог убедиться в надежности признака.

Чесотку вылечить оказалось труднее. Несмотря на камфару и мыло, которые были в ходу со времен мировой войны, ничто не помогало. Более того, после обработки чесотка, казалось, только больше распространялась. Исмаил пребывал в недоумении, пока все та же медсестра не просветила его.

– Простите, лейтенант, но они морочат вам голову. Некоторые пациенты, если не все, за несколько курушей дают свои еще необработанные рубашки в «аренду». Видите, какое полезное заболевание. Все на нем зарабатывают и вместо учений на плацу развлекаются в лазарете. Если не примете меры, это так и будет продолжаться.

Если нагрянет инспекция, то обвинят в первую очередь доктора Исмаила Босналы. В ярости, что его так долго водили за нос, Исмаил пригрозил гауптвахтой тем, у кого чесотка не заживет в обычные сроки. Угроза оказалась эффективнее мыла и камфары и чудесным образом излечила все случаи «хронической чесотки» в батальоне.

Июнь 1943 – январь 1944, Бейоглу – Бакыркёй

Июнь 1943

Дорогая Фрида,

Прежде всего, поздравляю с успехами. Будь уверена, я очень горжусь твоими высокими годовыми баллами. Следующий год будет и трудным, и – не удивляйся – приятным. Ты лучше поймешь, что такое медицина, поскольку сможешь наконец воочию встретиться с пациентом и с болезнью. Ты не заметишь, как летит время, пока будешь наблюдать за профессором и ассистентами, за пациентом, пытаясь сама поставить диагноз. У меня есть для тебя совет: не возвращайся вечером в пансион к ведьме, пока не поработаешь в библиотеке. Это пойдет тебе только на пользу. На педиатрической практике старайся следить за руками профессоров и держись у них на виду. Твое будущее, как ты знаешь, во многом зависит от них. Я знаю тебя, ты боишься задавать вопросы, беспокоить, мешать другим. Но не стоит думать об этом. Недостаточно много трудиться и безупречно выполнять свою работу, нужно еще быть активной.

Специализируясь на педиатрии, не пренебрегай практикой по другим предметам. Даже если они не пригодятся тебе в будущем, ты лучше узнаешь преподавателей, а они узнают тебя, что никогда не помешает. О себе же мне особо нечего сказать. Дни по-прежнему однообразны. Две трети контингента отозваны во внутренние районы, поэтому я сейчас отвечаю за «стол» в лазарете. Однако выбор у нас невелик, едим булгур каждый день. Кажется, мы уже сами состоим из булгура. Кроме того, мы всегда наготове. Конечно, такой угрозы, как два года назад, уже нет, железнодорожное сообщение с Европой восстановлено, но нацистский флаг, развевающийся прямо у нас под носом, на границе с Болгарией, напоминает, что немцы еще сильны и опасны. Говорят, что нефти у них все меньше и меньше и они могут с помощью болгар попытаться прорваться на Кавказ через Турцию. Хотя я больше не верю в их победу, среди нас по-прежнему много офицеров, которые верят. Некоторые даже считают, что нужно присоединиться к ним против русских. Я им обычно отвечаю, что немцы еще не скоро придут в себя после Сталинграда. Но ты меня знаешь, я не люблю разглагольствовать; в кофейне я начинаю думать, чем бы полезным заняться. Например, я бы хотел оперировать как можно больше и совершенствоваться в хирургии. Это возможно, если меня направят в больницу в Чорлу. Комбат говорит, что тамошний главврач очень доволен моими отчетами. Но пока ничего определенного.

Моя просьба об отпуске отклонена из-за текущей обстановки. Что поделаешь, родина права… Но хотел бы я приносить стране больше пользы, чем сейчас.

У нас душно. С наступлением темноты рати комаров поднимаются из болота. Я не преувеличиваю, они выстраиваются как солдаты на фоне закатного горизонта, образуя серое облако. Их бесконечное жужжание наполняет наши уши. Когда я впервые увидел и услышал их, я не поверил своим глазам и ушам. Теперь мы молимся на москитные сетки, над которыми мы поначалу смеялись, но даже они не всегда спасают. Окна тоже затянули сеткой. Пробовали уже лимонный сок и уксус, они хотя бы немного отпугивают кровопийц. Но негодяи-комары как-то особенно любят меня.

(…)

Октябрь 1943

(…)

Я только что закончил «Идиота», он мне очень понравился, хотя поначалу было трудно читать по-французски, но я не сдавался и постепенно настолько увлекся, что уже даже не замечал, на каком языке читаю. У меня был очень хороший учитель. Может, когда-нибудь я буду читать и по-русски, как думаешь?

Знаешь, чего мне не хватает, кроме операций и тебя? Музыки! Что бы я ни отдал за радио в комнате. Увы, только в кофейне оно тут есть, ловит исключительно Стамбул, и если удается попасть на передачу, и если посетители настроены слушать музыку, и если они не говорят слишком громко и т. д. К счастью, мы хотя бы новости можем слушать.

Я перечитал написанное и понял, что много жалуюсь. Не читай мои жалобы и не жалей меня, потому что волноваться не о чем. Прямо сейчас вся Турция, вся Европа, почти весь мир страдают от боли и бедствий.

Знаю, что повторяюсь, но все, что я хочу, – это совершенствовать свои хирургические знания и навыки, вместо того чтобы сидеть сложа руки, пялиться на сорок пациентов, которые намного старше меня, и заниматься бюрократией…

Как поживают твои сестра и зять? Надеюсь, они в порядке. Несмотря на наши расхождения, зная, что ты часто их видишь и что ты можешь укрыться у них в случае проблем, я испытываю куда бóльшую радость, чем ты можешь себе представить. Передавай им мой искренний привет.

А как поживает «начальник службы безопасности»? Навещает ли ее покойный муж? Продолжается ли роман с Гитлером и Муссолини? Моя дорогая Фрида, не хочу заниматься предсказаниями, но будь осторожна. Не открывай ей свои мысли, не рассказывай, чем занимаешься. Тебе нечего скрывать, дорогая! Ты как чистый прозрачный кристалл. Но берегись ее!

(…)

Ноябрь 1943

(…)

Время от времени, если нас совсем заедает тоска по оставленному миру, мы собираемся вместе с друзьями и устраиваем вечер с раками и пивом – это все, что мы можем тут найти!

(…)

Январь 1944

(…)

Я пишу сейчас эти строки и вижу твое умное лицо, слегка застенчивую улыбку, которая освещает его, твой любящий и доброжелательный взгляд, твою рубашку, которая выглядит всегда белее, чем у других, и очень, очень тоскую по тебе.

А теперь скажу нечто противоположное.

Потому что твое предложение в последнем письме совершенно безумно. Но, как бы я ни тосковал по тебе, я должен сказать: нет, не приезжай. Это не Анкара, Фрида, это горы! Здесь нет гостиницы, есть только дом над хлевом, который я делю с друзьями, и вокруг никого, кроме солдат. Даже если бы ты была моей женой, я бы ни за что не привез тебя сюда.

Я совсем раскис. Комаров больше нет, но даже борьба с ними была хоть каким-то занятием. Моя единственная надежда – перевод в Чорлу.

Говорят, в Стамбуле похолодало. Я знаю, тебе всегда холодно. Представляю, как ты спишь, завернувшись в одеяла, видны только кончик носа и прядь чудных волос.

Уже поздно, собаки затихли, петухи больше не кукарекают, я набросил на плечи одеяло и пишу последние строки в тусклом свете керосиновой лампы, глядя на игру теней, которые повторяют каждое мое движение на стене.

Нет, ты не в Стамбуле, на самом деле ты здесь, со мной, и я тебя обнимаю и согреваю…

Безделье или отсутствие рядом тебя или и то и другое вместе почти сделали из меня поэта.

(…)

В Стамбуле поздно. Умолк лай бродячих собак на улице Каллави, даже кошачий концерт закончился. У себя в комнате, накинув одеяло на плечи, Фрида со слезами и улыбкой перечитывает письма, которые хранит в ящике стола, в слабом свете настольной лампы наблюдает за игрой теней, которые повторяют каждое ее движение на стене.

От грез ее пробуждает голос мадам Лоренцо, доносящийся из ее комнаты: «Да, Хикмет-бей, ты абсолютно прав. Немцы обязательно выиграют эту войну. Они этого заслуживают»

Фрида вздохнула. Состояние мадам Лоренцо внушало ей большие опасения. Со временем память о Хикмет-бее, ее великой любви, превратилась в навязчивую идею. Он являлся к ней ночью в спальню, просил прощения за измену, и они подолгу беседовали. Однажды мадам Лоренцо, зардевшись и застенчиво отведя глаза, даже намекнула, что они «бывают вместе», как раньше. Именно гость из ее фантазии поддерживал в ней восхищение и уверенность в немцах.

В остальном это была все та же мадам Лоренцо, которая следила за телефоном и примусом Фриды, вечно выспрашивала, куда она идет, что делает, с кем встречается, и всегда была готовая побаловать ее, живущую стесненно, чем-нибудь вкусным и домашним. Услужливая, любопытная и чрезвычайно дотошная женщина эта мадам Лоренцо.

Однако, несмотря на гибель сотен тысяч солдат, многомесячная блокада Ленинграда так и не была прорвана, и город не был взят. Высадка союзников в Италии после разгрома немцев и итальянцев в Северной Африке, должно быть, тоже сильно расстроила покойного Хикмет-бея и его преданную вдову. Вот уже несколько недель Фрида почти каждую ночь просыпалась от воплей мадам Лоренцо.

«Надо посоветоваться с профессором», – подумала она. На мадам Лоренцо лица не было. Вдобавок бессонница сделала ее рассеянной и забывчивой: она оставляла кастрюли на огне, не закрывала краны.

Дверь внезапно распахнулась и на пороге, как привидение, возникла мадам Лоренцо в белой ночной сорочке.

– Ты все еще занимаешься, так поздно? Ты слышала, Хикмет-бей очень зол из-за последних событий.

– Мне кажется, он сейчас молчит. Должно быть, устал. И вы выглядите утомленной. Не хотите прилечь и поспать?

– Ты права, я устала. Я пойду лягу! – кротко повторила она.

Фрида проводила мадам Лоренцо в ее комнату, уложила в постель и, уходя, притворила дверь не до конца. Завтра же она пожертвует обеденным перерывом и съездит в психиатрическую больницу в Бакыркёй.

– Нельзя поставить диагноз заочно. Но судя по тому, что вы мне рассказали, причины поведения этой дамы скорее психологические, – сказал Фриде знаменитый профессор.

– То есть?

– Желание убежать от правды, попытка укрыться в воображаемом мире. Она знает, что Хикмет-бей не заходит к ней, но приятно думать иначе. Кроме того, такие галлюцинации и грезы обычны для болезни Паркинсона, но вы должны привести ее сюда, чтобы точно установить, страдает она ею или нет.

– К сожалению, это почти невозможно! Вот уже много лет, как она лишь изредка выходит на улицу, только до лавки в конце улицы. В основном она сидит дома, с книгами, журналами, вязанием и радио.

– Понятно. Интровертная, легко возбудимая женщина. Думаю, мой первоначальный диагноз верен. И в этом случае, если она окажется здесь, попытка принудительного лечения может произвести противоположный эффект. Вам лучше попытаться самой ей помочь, не так много и нужно. Выражайте как можно чаще сочувствие, и, если она не будет чувствовать себя одинокой, возможно, она потихоньку начнет отказываться от мира фантазий. Но не позволяйте ей думать, что вы часть этого мира, что вы верите в то, что она говорит. Я знаю, что добиться полного выздоровления непросто, но я уверен, что у вас все получится.

– Большое спасибо, ходжа.

Профессор явно запомнил Фриду во время клинической практики по психиатрии в первом семестре. Узнав, что она выбрала педиатрию, он сказал ей: «У нас пока нет детской психиатрии, и я не знаю, появится ли когда-нибудь, но я уверен, что вы бы там были на своем месте. Вы хорошо чувствуете и стремитесь понять людей, помогаете им».

Фрида уже была готова уйти, как он вдруг спросил:

– Как поживает Исмаил?

Кажется, уже все, и профессора, и друзья, знают об их отношениях. А Исмаил, должно быть, привлек внимание учителя, когда был в Бакыркёе на практике пару лет назад. Но, видимо, иными качествами, чем Фрида.

– Насколько я помню, он трудолюбив как джинн, но при этом далек от психиатрии. Во время обследования ему сразу наскучили непристойные ответы пациента; он готов был вскрыть его череп и поковыряться в голове, так сказать, скальпелем найти болезнь изнутри, – сказал он со смехом.

Фрида тоже засмеялась. Какой точный диагноз. Потом вздохнула.

– Почти год, как он считает дни в лазарете в Демиркёе, на границе с Болгарией. Он ждет, когда его направят в больницу Чорлу, чтобы выполнять более полезную работу.

Она почувствовала, как краснеет. Зачем она так подробно рассказывает, словно говорит от имени Исмаила? Как будто сказать «все в порядке» недостаточно?

Но учитель с интересом выслушал Фриду.

– Представить не могу, что такой одаренный молодой человек, как Исмаил, в самом плодотворном возрасте проводит свои дни, перевязывая раны и заботясь о пайке! Какая жалость! – Он вздохнул и чуть помолчал. – Вы сказали, Чорлу? Посмотрим, что можно сделать. Если я не ошибаюсь, у нас есть общие знакомые с главврачом в Чорлу. Или мы знакомы лично? В любом случае, вы запишите всю информацию – имя, фамилию и место прохождение службы – и отдайте моему ассистенту в приемной.

Неописуемое счастье наполнило сердце Фриды. Вечером она вернулась в пансион ликующая. Мадам Лоренцо встретила ее сегодня с улыбкой.

– У меня есть картошка с тушеным мясом, ты же любишь его, поужинаем вместе?

– Знаешь, Фрида, – заговорила хозяйка за столом, – я никак не могу решить, хочу я видеть Хикмет-бея ночью или нет. Он приходит – я чувствую себя счастливой, но в то же время он бередит мне душу. А если он не приходит, мне грустно. Без него моя жизнь так скучна.

Фрида встала, медленно подошла к ней, приобняла и поцеловала в щеку.

– Вы наверное устаете за день? Я могла бы устроить тут большую уборку. Уверена, вам понравится, когда все заблестит. А перед тем как сесть заниматься, будем слушать вместе радио. И вы, кстати, собирались научить меня играть в карты и варить варенье из айвы.

Откуда взять время, чтобы выполнить все эти обещания? Фрида решила почитать о признаках болезни Паркинсона в справочниках.

– Если можно найти айву и сахар, почему бы и нет? – ответила мадам Лоренцо, взяла Фриду за руку и сжала ее.

– В хорошую погоду мы могли бы гулять по вечерам.

Женщина глубоко вздохнула.

– Конечно! – Она снова вздохнула. – Я не уверена, сон это или реальность.

– Что есть, то есть! Вам же это нужно прямо сейчас, правда? Но есть и другие вещи, которые избавят вас от скуки. И вы о них сами знаете, ведь так? Не отказывайтесь от них, попробуйте.

– Хорошо, дочка. Конечно, тебе виднее. Кому как не мне знать, как много ты училась и занималась все эти годы.

«Если Исмаила переведут, то отчасти благодаря ночным визитам Хикмет-бея к его вдове. Но лучше ему не знать об этом», – подумала Фрида. Затем она повернулась к мадам Лоренцо и ласково сказала:

– Сейчас заварю вам липового цвету, и вы хорошенько выспитесь.

Время миру

Июнь 1944, Беязыт

«Соломон возвращается домой счастливый. Помахивая результатом анализа мочи, он кричит:

– Хорошие новости, хорошие новости, ни у тебя, ни у меня, ни у твоего отца, ни у Рахили, ни у Авраама, ни у детей, ни у кого из нас нет сахара!»

Кто-то в группе студентов в саду рассказывал анекдот, подражая акценту, и все вокруг смеялись. Фрида, проходя мимо, равнодушно пожала плечами: такое все же случалось крайне редко. Да и не так уж обиден анекдот. Большинство турецких евреев-сефардов продолжали говорить дома на ладино и турецкий толком не учили, и это не могло не раздражать. Не так уж это и трудно – выучить язык. Гораздо труднее превратиться из представителя народа в гражданина государства. Требовалось понимание, взаимопонимание, на которое были способы не все. Нечего было его ожидать со стороны расистов-туранистов. Они уже сделали евреев и коммунистов козлами отпущения. Фрида не забыла, как они избили Кемаля несколько лет назад, толкнули и оскорбили ее. Неужели и анекдот сейчас рассказал один из них?

На какое-то время их приструнили, после суда над Нихалем Атсызом и Сабахаттином Али и выступления Исмета Инёню 19 мая они молчат.[66]

Но в этот июньский день, за несколько дней до окончания учебного года, разумеется, вовсе не это событие было единственной причиной беспокойства Фриды.

Наконец от Исмаила пришло радостное известие. Профессор психиатрии сдержал слово: его перевели в Чорлу, в хирургическое отделение. После демобилизации ему светило постоянное место ассистента профессора Бедии Таджера в Джеррахпаше.

Исмаил писал:

(…) Это похоже на сказку. Я писал тебе, что постоянным ассистентом можно стать, как правило, имея связи, что больше шансов у тех, чьи отцы, дяди и прочая родня работают в медицине. Я подал заявку на место ассистента перед уходом в армию, а один из наставников сказал мне: «Сынок, у тебя есть дядя? Если нет, найди себе дядю, который позаботится о тебе», намекая на то, что это единственный способ, которым все работает… Но, возможно, моя работа в морге стала приоритетом. (…)

Исмаил был слишком скромен. Место постоянного ассистента, которое он считал чем-то вроде сказки, было ему гарантировано не только потому, что он два года проработал лаборантом в морге, но и потому, что он был чрезвычайно талантлив и трудолюбив. Возможно, он ожидал услышать это от Фриды; Фрида решила ответить ему сегодня же вечером.

Она взглянула на часы, надела льняной пиджак, на голову черный берет и перекинула через плечо большую сумку. Она собиралась вечером поужинать с Эммой и Ференцем и остаться ночевать у них. Сестра и зять открывали для нее двери в красочный, живой, веселый мир космополитов, которого ей порой так не хватало. Да и, честно признаться, Эмма была ее самым близким и единственным другом.

День был таким погожим, что она решила сойти с трамвая на площади Таксим и, чтобы уже не заходить к себе, дойти пешком до улицы Энсиз и переодеться у сестры. Она быстро шла в тени белых навесов, свисавших почти до тротуара, и вдыхала медовый аромат глицинии, карабкающейся по фасадам. По дороге ее мысли переключились с Исмаила на высадку союзников во Франции, которой ждали со дня на день. Говорили, что она изменит ход войны. Затем Фрида стала строить планы на летние каникулы, которые уже на носу. Ей нужны деньги, и не только на ежедневные расходы, но и на их с Исмаилом будущее, о котором она еще не решалась думать ясно. Поэтому она продолжит работать в книжном магазине «Ашет» каждый день, а по вечерам будет еще больше переводить медицинские тексты с немецкого и французского языков, которыми она занималась уже много лет. Даже если придется недосыпать!

Открыв дверь, Эмма обняла ее как обычно, затем слегка отстранилась, сморщив вздернутый носик и нахмурившись.

– Снова от тебя пахнет то ли лизолом, то ли эфиром.

Фрида смутилась.

– Я так устала, что мне было лень зайти в пансион и переодеться. Если б я знала, я бы не осмелилась выйти так на улицу.

– Эмма, ты хочешь, чтобы в больнице пахло «Шанель номер пять»? Она пахнет тем, чем пахнет ее работа. – Ференц, как всегда, смягчил слова жены.

Этот диалог, слово в слово, повторялся каждый раз, когда Фрида приходила в гости к сестре с зятем, как их личный пароль.

– Возможно, ты еще не слышала новости, Фрида, – продолжал Ференц. – Сегодня утром американские войска высадились на побережье Нормандии. Теперь с немцами покончено! Предлагаю распить бутылку токайского.

Они сели за стол.

– Сомневаюсь, что для Турции, – сказала Эмма, – это однозначно хорошая новость. Один страх рассеялся, но появится другой. Ясно, что после войны Германия уже не будет противовесом. И турецкое правительство вряд ли обрадует перспектива остаться один на один с Советами. По этой причине оно пойдет навстречу британцам. Оно предоставит им возможность и все условия, чтобы действовать в Турции и на турецком побережье.

Фрида слушала сестру рассеянно. Она была настолько поглощена собственными проблемами, что не была способна постичь столь глубокий политический анализ высадки американцев; она считала, что главное – это конец нацистам и конец войне, и была счастлива.

– Действовать? – спросила она, стараясь изобразить хоть каплю интереса выражением лица и голосом.

– Но, если у них будут благоприятные условия, британцы сократят расходы, – словно не услышав ее вопроса, продолжала Эмма. – Я не знаю, закроют ли совсем «Бюро балканских новостей», но кое-какие обязанности точно станут ненужными.

Ференц прервал ее размышления:

– Конечно, закроют, – сказал он с легкой иронией в голове. – Для каждого дела под небом есть свой час, как говорит мудрейший Соломон. Одни миссии – для военного времени, другие – для мирного. А оно уже не за горами.

Фрида теряла нить разговора, говоря себе, что дело, вероятно, в усталости, и не смогла подавить зевок. Ференц, заметив, что она явно скучает, обратился к ней.

– Ты всегда была очень зла на прогерманские газеты. Вот теперь посмотри, как они сменят свою песенку с сегодняшнего дня.

– Давай обсудим что-нибудь поинтереснее. Как дела у Исмаила? – спросила Эмма.

Усталость Фриды как рукой сняло, и она принялась перечислять одну за другой новости, полученные от Исмаила. Ей было приятно видеть нескрываемый интерес, с которым близкие слушали ее. Осознание, что они любят ее, заботятся о ней, придало сил. Но в то же время она раздумала оставаться у них на ночь. Она хотела немного позаниматься дома. Тем более завтра будет чуть прохладнее, а у нее нет с собой плаща. И мадам Лоренцо приболела, Фрида обещала ей измерить давление вечером.

– Она все так же очарована всем германским?

– Уже меньше. По крайней мере, она наконец согласилась с тем, что войну выиграют союзники. И о Хикмет-бее она упоминает все реже. Думаю, у нее был серьезный психический срыв, но теперь он позади. Я уговорила ее принимать каждый вечер капли мягкого действия, рекомендованные нашим психиатром.

– Была ли это депрессия, вопрос спорный. Эта женщина, должно быть, когда-то работала на Германию.

– Признаться, и я это подозревала, как Исмаил. Но теперь я уверена, что ее слова – всего лишь слова, делать она ничего не делала, – ответила Фрида.

Эмма рассмеялась.

– Никогда ни в чем не будь уверена.

Уже в дверях Фрида улыбнулась и сказала: «Все в порядке», – поцеловала сестру в щеку и исчезла в темноте узкой улочки.

Тот же день, Чорлу

Врач и пациент сидели друг напротив друга, а Исмаил стоя наблюдал и иногда пытался делать записи, приложив блокнот к стене. Это был его первый день в больнице в Чорлу, первый осмотр пациента вместе с главным врачом. В коридоре собралась толпа, но не было в ней ни женщин, ни детей, как он привык за годы учебы. Койка, ширма, два стула, один сломан, деревянный стол – вот и вся обстановка кабинета. И липкий, удушливый воздух.

Одной рукой он открыл дверь смотровой и позволил пациенту выйти, а вторую привычным жестом выставил, чтобы предотвратить непрошеное вторжение, и крикнул: «Следующий, заходите!» Вошел очень толстый мужчина. Он жаловался на сильную боль в животе по утрам. Исмаил внимательно осмотрел живот, послушал сердце и дыхание, немного подумал.

Внезапно ему вспомнился глухой дедушка из больницы в Джеррахпаша, который все рассказывал о войне. Те же симптомы, которые дали основание к операции. Он уверенно сказал главврачу, который писал за столом отчет об осмотре: «Ущемленная диафрагмальная грыжа».

Услышав диагноз, тот засмеялся, громко и саркастично. Затем встал, подошел и лично осмотрел пациента, который постоянно стонал. Наконец, он сказал: «Это прободная язва желудка. Или непроходимость. В любом случае, это не грыжа».

– Если вы не против, я отведу его на рентген, – предложил Исмаил.

Главврач пожал плечами.

– Хорошо, если у нас есть пленка, давайте сделаем рентген. Но, как говорится, зачем провожатый, если деревня перед глазами!

Исмаил взял лист запроса и ручку.

– Что писать?

Тот снова пожал плечами.

– Пишите все, что хотите, только быстро ведите его на рентген, это важно.

– Слушаюсь!

Исмаил приложил бумагу к стене, написал «ущемленная диафрагмальная грыжа», сложил листок и сунул в карман халата. Он повел пациента в рентгеновский кабинет по соседству и не смог помешать сразу нескольким людям ворваться в смотровую.

Пациент перестал стонать, закрыл глаза и еле передвигал ногами. Лицо его было белым, искаженным от боли, все в поту. Рентген делали с большим трудом. Рентгенолог показал Исмаилу снимок на экране. Диагноз поставлен правильно, ущемленная диафрагмальная грыжа. Картина была устрашающей: почти весь кишечник выдавлен в грудную клетку.

Исмаил не мог не рассмеяться. Он понимал всю неуместность смеха, но не мог сдержаться. Остановился он только тогда, когда главврач с вопросительным выражением лица просунул голову в дверной проем. Однако он, должно быть, уловил настроение Исмаила и понял, что тот смеется над ним. Он нахмурился, бросив на него ледяной взгляд.

– В операционной в два часа, я оперирую пациента! – сказал он.

– Слушаюсь! – отвечал Исмаил, вмиг посерьезнев.

Как только прием закончился, он просмотрел несколько практических пособий по хирургии, которые привез из Стамбула, перелистал записи, которые вел в Джеррахпаша. Было очевидно, что главврач сердит на него, и Исмаил не хотел допускать ошибок. Он обратился к самому простому способу устранения диафрагмальной грыжи. Ее не рекомендовалось удалять через брюшную полость: в этом случае было практически невозможно удержать кишечник внизу живота и закрыть диафрагму вверху. Следовало провести торакофренолапаротомию – открыть одновременно грудную клетку и брюшную полость и восстановить диафрагму, устраняя таким образом причину грыжи.

В операционную Исмаил пришел первым. Когда появился главврач, он уже готовился: стерилизовал руки, надевал шапочку и маску. Врач по-прежнему холодно взглянул на него и тоже молча начал готовиться. Атмосфера в операционной сгущалась, и не только из-за сложности предстоящей операции и плохого состояния пациента. Очевидно, начальник всерьез был обижен на Исмаила. Исмаил же сожалел о своем поведении и не знал, как загладить оплошность. Он занял свое место, чтобы держать ретракторы. Однако когда он увидел, что хирург готовится к операции на брюшной полости, он не выдержал.

– Не могли бы вы уделить мне минутку? Я читал об этом случае сегодня. Однажды присутствовал на операции во время стажировки. Сейчас в таких случаях рекомендуют оперировать через грудную клетку.

Ответа не было. Разве хирург не слышал его? Исмаил закусил нижнюю губу. Конечно, было неразумно после утреннего инцидента навязывать свое мнение и в операционной, но он был обязан его высказать. Главврач продолжил операцию. Он попытался поправить диафрагму, но ничего не получилось.

Операция затягивалась, неудачи следовали одна за другой. У офицера, который давал больному наркоз, закружилась голова, и он чуть не упал без сознания. Кто-то другой встал на его место. Наконец, на пятом часу операции случилась катастрофа: у пациента вывалился наружу кишечник.

Главный врач, весь в поту, собрал его и кое-как уложил в брюшную полость и приглушенным маской голосом скомандовал: «Зашиваем!» Он повернулся к Исмаилу:

– Что ж, мы попытались. Дальше все в твоих руках. Поручаю тебе пациента!

Исмаил запротестовал в изумлении и гневе:

– Поручаете мне?! Но пациент четыре часа под наркозом, четыре часа на операционном столе, у него вывалился кишечник. Утром его уже не будет! Что именно вы поручаете мне?

– Этого я не знаю, – ответил главврач, – пациент твой, вот и все! Ты так хотел заполучить его сегодня утром. Работа не заканчивается постановкой диагноза, вычитанного в книгах. Если бы это было так, каждый был бы хирургом!

Несправедливость этих слов ошеломила Исмаила. Но он знал, что ответить ему нечего.

– Сделаю все, что в моих силах.

Когда он вышел из операционной, вся больница гудела: «Немцам конец». Весть о высадке союзников в Нормандии моментально разнеслась по коридорам и палатам.

Меньше чем через два часа Исмаил, как и предвидел, потерял пациента.

Однако, когда на следующий день он сообщил об этом главному врачу, тот, вопреки ожиданиям, отнесся к новости спокойно. Даже улыбнулся.

– Насколько я могу судить, ты и в самом деле хочешь стать хирургом. Если останешься здесь до увольнения и будешь помогать мне, это будет хорошей практикой перед должностью ассистента.

Глаза Исмаила загорелись. Узнает ли он что-то новое о хирургии от своего начальника – еще вопрос, но он наберется опыта и не будет тратить время впустую, как в Демиркёе.

– Спасибо, я постараюсь оправдать ваше доверие, – ответил он.

Исмаил был счастлив. Благодаря высадке американцев война почти закончилась. Скоро он снова увидит Фриду и посвятит себя делу, которое любил больше всего на свете. Уже совсем скоро.

Время говорить

Декабрь 1945, Шишли – Бейоглу

Фрида подержала стетоскоп между ладоней, чтобы и без того напуганный ребенок не испугался, когда холодный металл коснется его кожи. Почему-то она вспомнила сейчас об Исмаиле. Никто не умел так ласково обращаться с детьми, как он.

Почти год прошел с тех пор, как закончилась его служба в армии, но вернулся ли он к Фриде на самом деле? Он сразу же начал работать с профессором Таджером в первой хирургии в клинике Джеррахпаша и вскоре сумел сделать себе имя. И только гордость за него облегчала Фриде тоску от продолжавшейся разлуки с ним. Исмаил почти поселился в больнице, нередко оставаясь там на ночь после тяжелых дневных смен. Так он заодно экономил деньги и время для своих занятий.

В их редкие встречи он рассказывал Фриде об «исследованиях», которыми они по ночам, после долгого рабочего дня, занимались вместе с Садыком, по счастливому совпадению принятым в ту же больницу.

– Мы подмазали старшую медсестру. Я пробую на трупах разные хирургические приемы или разрабатываю планы новых операций. Например, трансплантацию поджелудочной железы для диабетиков. Угадай, Фрида, что я сделал на прошлой неделе? Держись крепче! Я провел операцию на сердце, и этот человек выжил. Но должен отдать должное Садыку, идея была его, и я бы не справился без его поддержки и помощи. Повреждение левого предсердия. Один бедолага пытался покончить жизнь самоубийством с помощью ножа. Мы заставили пациента вдохнуть много кислорода и усыпили его наркозом с закисью азота под давлением. Мы сделали U-образный разрез, обращенный к грудине, отсекли третье и четвертое ребра от грудинных концов и, удалив их, добрались до сердца…

Он был как ребенок, взахлеб рассказывающий о своем первом в жизни дальнем путешествии. Наконец-то, после долгой армейской службы, Исмаил вернулся в свою естественную среду – в больницу, в операционную, и хотел разделить с Фридой переполнявшее его счастье. И Фрида слушала, одобряла, восхищалась как всегда. Увидев как-то раз Исмаила и Садыка в окровавленных фартуках и с сигаретами во рту, когда они под покровом ночи тайно экспериментировали в операционной, она рассмеялась и прозвала их учениками чародея.

Но она не хотела ничего слышать о собаках, которых отлавливали и приводили дворники и на которых Исмаил и Садык проводили опыты, а если Исмаил настаивал, она зажимала уши.

– Это варварство. Не желаю слышать ни слова об этом.

– Ты ошибаешься. Вот, например, Шеф, метис волкодава. Мы использовали его в опытах с артериями. В конце он выглядел как воин, весь в шрамах. Поверь, каждый раз, когда я клал его на операционный стол ради эксперимента, в котором он мог погибнуть, его взгляд просто надрывал мне душу. Что, почему ты плачешь? Он выжил, получил свободу! Но если я освобожу всех собак, мне придется проводить эксперименты на людях.

Веселый, восторженный, почти ребячливый Исмаил, стоило ему взять в руки скальпель, превращался в совсем другого человека: сосредоточенного, дисциплинированного, строгого, чей взгляд выражал непреклонное стремление к совершенству.

Фриду тревожило, что нередко он свысока, холодно упрекал, а иногда и оскорблял окружающих за малейшую ошибку. Как быстро он привык отдавать приказы, не считаясь с чувствами других. Она готова была провалиться сквозь землю от стыда, когда однажды в ее присутствии Исмаил, заметивший опечатку в отчете Садыка, порвал лист и крикнул: «Или пиши правильно, или пусть это делает кто-то другой!»

Но сколько раз она видела Исмаила, отвечавшего сострадательным взглядом на испуганные взгляды пациентов, успокаивавшего их одним тоном своего голоса. Он справлялся у больничных уборщиков об их здоровье, преодолевая нетерпение, разговаривал с больными афазией, сидел у постели стариков в забытьи, держа их за руку, шутил, чтобы развеять детский страх.

Фрида уже поняла: для Исмаила долг врача превыше всего. Каждый, и в первую очередь он сам, несет ответственность за души людей, и он хочет, чтобы об этом всегда помнили. Лишь исключительная требовательность к себе и окружающим ради здоровья пациента во время операции были причиной его резкости и нетерпимости. «Я не могу рассчитывать на случай», – сказал он однажды Фриде.

Иногда он действовал так, словно одна лишь его воля не позволит пациентам умереть, и тем самым внушал людям вокруг такое же чувство ответственности.

Фрида знала, что у Исмаила кроме хирургии нет иных интересов. Садыку порой снились сны, размеченные джазовыми синкопами; кто-то из его приятелей пел сам или посещал концерты, кто-то читал книги, писал стихи, статьи, участвовал в гребных гонках в Галатасарае, регулярно тренировался в спортзале. Но Исмаил только оперировал. Фрида не сомневалась, что он в любой момент может отказаться от музыки, шашек, книг ради хирургии.

«А я? Какое место он отводит в своей жизни мне?» – задумывалась порой Фрида, в то же время осознавая, что очень важна для Исмаила.

– Давайте ему по две столовые ложки в день этого лекарства и измеряйте температуру каждый вечер или попросите кого-нибудь помочь вам, – объясняла Фрида молодой матери, которая, вероятно, была неграмотной. – Мойте его ложку и тарелку отдельно, не позволяйте никому ими пользоваться. Даже если кашель не проходит, не давайте лекарства больше назначенного, и постарайтесь поставить бутылочку так, чтобы он до нее не добрался.

Она поняла, что профессор смотрит на ее в упор и слегка покраснела: она объясняет уже больше, чем требуется, после санитарных мер ей следовало остановиться. Если она каждому будет уделять столько времени, скольким поможет за день? Да и вряд ли в той семье вообще есть тарелки. Вслед за профессором она перешла к следующей койке. Наставник повернулся к ней и указал на ребенка, которого она только что осматривала:

– Сделай заметку. Ему нужно сделать повторный рентген через месяц. У него первичная инфекция в результате тяжелой формы кори. В обоих легких есть каверны, залечить будет сложно. В США несколько лет назад создали антибиотик стрептомицин, он помогает против туберкулеза, но у нас еще не зарегистрирован.

Он говорил, одновременно читая историю болезни, заполненную ассистентом.

– И здесь костный туберкулез.

Персонала, чтобы отделить здоровых детей от больных и заразных и обследовать каждого в отдельном кабинете, не хватало. Пришлось поручить сторожу распределять прибывающих пациентов в зависимости от их состояния, и вот результат: двое детей, больных туберкулезом, оказались в помещении, где они не должны были находиться.

Но, несмотря на все проблемы и трудности, благодаря двум опытным и авторитетным профессорам, стоящим во главе, педиатрическое отделение развивалось день ото дня, применяя самые передовые методы лечения. Фрида считала, что ей повезло работать с ними, и все больше убеждалась, что сделала правильный выбор. Она много работала. По утрам участвовала в обходах, принимала пациентов, выслушивала жалобы, в легких случаях выписывала рецепты, объясняла матерям, как давать лекарства. Она сама брала образцы крови и мочи пациентов и делала анализы в лаборатории.

Вечером, полумертвая от усталости, Фрида побрела к трамвайной остановке. В такие дни, когда она бывала истощена физически, ее тревожность усиливалась. К тому же несколько дней назад они говорили с Эммой.

Сестра была взволнована, она считала, что фашисты в стране не сидят сложа руки и скоро могут начаться волнения, а может и что похуже. Фриду поддерживала и согревала только мысль, что назавтра она вернется сюда, как обычно, полная надежд и энтузиазма.

А сейчас в дверях клиники она столкнулась с Кемалем, который работал здесь же, в отделе международных связей. Она улыбнулась ему. Кемаля давно уже не интересовала личная жизнь Фриды: либо он не знал, что она все еще с Исмаилом, либо ему было все равно. На его бледном лице отражалась тревога.

– Если ты собираешься на Таксим, будь осторожна, там демонстрация, я слышал в дневных новостях по радио. В Бейоглу и на Таксиме жарко.

– Какая демонстрация, против кого?

– Не знаю, против журнала «Гёрюслер», против сертелевской «Тан», короче, против всего, что считается коммунистическим. Держись подальше от толпы!

Фрида пожала плечами.

– Демонстрация или нет, но мне нужно попасть домой, в Бейоглу. А для этого нужно проехать через Таксим.

– Немного поздно, но ты можешь поменяться дежурством сегодня вечером. Профессор любит тебя, тебе не откажут.

– Я очень устала сегодня.

У нее не было никакого желания прятаться. Она вернется к себе независимо от обстоятельств. Она села на трамвай, чтобы доехать до площади Таксим. Оттуда она ходила пешком до дома и по пути покупала хлеб в пекарне. Холод помогал унять усталость и тревогу.

Но сойдя с трамвая, она внезапно оказалась в толпе. Кругом раздавались крики. Полиция разгоняла людей, несущих антикоммунистические транспаранты. Фрида шла быстро, но то и дело оглядывалась по сторонам и прислушивалась. Как она ни устала, как ни хотелось ей поскорее оказаться дома, съесть тарелку горячего супа и улечься спать, все же ей было интересно происходящее.

Не найдя ключа в сумке, она позвонила. Раздались шаги, и мадам Лоренцо открыла дверь.

– Слава богу, дочка, ты вернулась. Только что звонила твоя мама. Она переживает, и не без причины. Позвони ей немедленно!

Броня ответила после первого же гудка:

– На этих проклятых коммунистов жестоко напали на улице Бабыали. На газету этих Сертелей, «Тан». Твоя сестра вечно читает ее, как будто ей больше делать нечего! А потом они пошли на Таксим! Мне так страшно, Фрида, очень страшно! Я знаю, что ты всегда сходишь там с трамвая.

– Не волнуйся, мама! Когда я была на Таксиме, все уже стихло. Никакого особого безумия не было.

– Ты просила у меня турецко-русский словарь, чтобы не забыть русский. Он все еще у тебя? Только не говори, что где-то его оставила. Спрячь его подальше!

Фрида улыбнулась. Она взяла словарь для Исмаила, чтобы немного научить его родному языку.

– Не волнуйся, сюда никто не придет, кому нужны две одинокие женщины.

Но не прошло и минуты, как она повесила трубку, когда настойчиво зазвонил дверной звонок. «Две одинокие женщины» обменялись слегка встревоженными взглядами, но из-за двери раздался знакомый голос: «Фрида, открой, это я, Эмма!»

Аккуратно уложенные волосы, бежевое пальто с широким воротником, соблазнительный аромат духов от Скьяпарелли, которыми она пользуется уже много лет. Но даже макияж не мог скрыть бледность ее лица. Если бы Фрида только что не говорила с матерью, она бы подумала, что дома случилось несчастье.

– Мне нужно с тобой поговорить по важному делу, пойдем в твою комнату, – сказала Эмма дрожащим от волнения голосом, едва кивнув мадам Лоренцо.

– Не буду же я мешать сестрам, – возмущенно сказала та, – у меня есть чем заняться.

Когда Фрида схватила сестру за плечи и подтолкнула в сторону своей комнаты, она заметила, что у Эммы в руках не обычная сумочка, а небольшой чемоданчик.

* * *

– Эмма, это что, игра какая-то? – Фрида почти выкрикнула эту фразу и слегка покраснела. – Ты вообще понимаешь, что ты сейчас сказала?

Как только сестры вошли в комнату, Эмма положила чемоданчик на кровать, открыла его и достала наушники, микрофон и две пухлые папки с документами.

– Спрячь это у себя, – сказала она уже своим обычным голосом, справившись с волнением. – Никто не подумает сюда прийти, а у нас, вероятно, в ближайшие дни будут обыски. Говорят, что теперь в стране начнется охота на левых и коммунистов. Сертели стали первыми, но эта притрава только раззадорит собак.

Фрида сразу все поняла.

– За вами с Ференцем могут прийти? – спросила она, пытаясь казаться спокойной.

После краткого колебания Эмма глубоко вздохнула, словно приняла серьезное решение после долгих раздумий и почувствовала облегчение.

– Охоту объявили не только на коммунистов. Это долгая история. У тебя есть время ее выслушать?

– Конечно, если ты мне расскажешь, я выслушаю!

– Так вот. Ференц сейчас дома, уничтожает кое-что. Он даже посоветовал мне остаться у тебя сегодня. Но я не брошу его. Я начну с самого начала, и, если ты ни о чем не подозревала, тебя это может ошарашить.

Если она ни о чем не подозревала… Когда Фрида начала догадываться, что Эмма и Ференц вовлечены в подпольную деятельность? Сомнения, вероятно, зародились, когда они отказались принять Исмаила у себя дома. А может, раньше? Может, с того лета, когда Эмма декламировала Назыма Хикмета? Она не знает, кто и когда вовлек ее сестру в подполье, но она никогда и не хотела знать этого. Принадлежали ли они к нелегальной организации? «Охоту объявили не только на коммунистов». Что еще такого Эмма могла рассказать ей, что могло «ошарашить» Фриду?

Пока эти мысли проносились у нее в голове, Эмма выложила все начистоту: она с 1941 года работает на британскую разведку.

Фрида впервые услышала название «Управление разведывательных операций»[67]. Глаза ее расширились.

– Агент секретной разведывательной службы? Вот это да! Моя сестра Эмма! Ну, а что ты делала… что ты там делаешь?

– Допустим, не агент, а рядовой сотрудник, волонтер. У меня никогда не было серьезных обязанностей, но мне очень хотелось делать что-то против нацистской Германии.

– А Ференц? Знал ли Ференц об этом?

– Знал ли Ференц? Да он уже был там…

– Ну а что же ты все-таки делала?

– Работала «почтовым ящиком», передавала сообщения. Распространяла слухи, чтобы настроить турок против немцев, пропаганду, особенно журнал «Политика». Иногда мы предоставляли нашу квартиру сотрудникам более высокого ранга для встреч. Иногда я была связной между разными звеньями организации.

Пока Эмма рассказывала о своей агентурной работе с видом женщины, описывающей подружке фасон будущего платья, Фрида припоминала. Свадебное путешествие Эммы и Ференца в Эдирне, недалеко от границы с Фракией. Подозрительно скромно для тех, кто пьет чай в «Маркизе» или «Тилле» и принимает в своем доме Гатриджа, Луизу и Пала Эрдели.

– Кто такая Анна?

– Это я! Помнишь, ты увидела у меня браслет с выгравированными именами «Энн и Одиннадцать». Это наши с Ференцом кодовые имена. Помнишь греческого мальчика с пляжа в Мода? Ты еще столкнулась с ним в часовне Святой Екатерины при источнике? В первую вашу встречу он спросил тебя о списке. Мы так боялись, что ты его узнаешь потом. Он обеспечивал коридоры для греческих повстанцев, которые переходили границу при поддержке управления. Я сообщала ему имена тех, кто будет пересекать границу, списки передавал нам сэр Сесил Ричардсон… Это была одна из моих обязанностей.

Наверное, в новогоднюю ночь она ходила по ночным клубам и разбрасывала листовки…

– Не я одна…

– Вы причастны к покушению на фон Папена?

– Нет, что ты, но они пытались повесить это на управление. Гатриджа вызвали в полицию, допросили и в конце концов были вынуждены отпустили, но британское посольство все равно приказало ему уехать. Он обосновался в Каире. Как ты знаешь, король Фарук, в отличие от нашего правительства, предоставил свои базы британцам, и, хотя он держит нейтралитет, он гораздо больше им помогает. Гатридж по-прежнему работает, время от времени бывает в Турции, а Ференц – его ближайший помощник. Кстати, после инцидента с фон Папеном мы на время спрятались у друзей. Помнишь, я прислала тебе записку, что мы уехали в Анкару. Тогда мы с Ференцем думали, что нас возьмут.

– А что делал Ференц?

– Главной его задачей была сборка радио, ведь у него был доступ к запчастям в фирме, где он работал. Это его любимое занятие. Его радиоприемники разговаривали с югославскими и греческими бойцами сопротивления. Еще он фотографировал стратегические объекты в Стамбуле и передавал негативы британцам. Он начал этим заниматься задолго до встречи со мной, еще в «Бюро балканских новостей». Эрдели, с которым они были знакомы по Будапешту, связался с ним в Стамбуле и убедил взяться за эту работу. Но Эрдели работал здесь и с сионистской организацией. Он помогал им, в свою очередь, собирая любую информацию, которая могла быть интересна управлению.

– Даже у Хапси была миссия, – добавила она со смехом. – Прогулка с собакой – что может быть естественнее, чтобы выйти из дома с утра пораньше.

Она выдохнула и затем, как бы резюмируя, сказала:

– Ты не представляешь, насколько англичанам нужны такие люди, как я и Ференц. Кто до глубины души ненавидит нацистскую Германию и говорит на многих языках. И конечно же…

Глаза Эммы заблестели, и смиренное выражение исчезло с ее лица в мгновение ока.

– Храбрые, хладнокровные, решительные и неглупые. И конечно же, азартные. Я не могу передать тебе, насколько захватывающими и насыщенными были у меня эти годы. У нас с Ференцем не было времени скучать, ни мгновения.

– Ты говоришь об этом как о какой-то игре, – сердито сказала Фрида.

Эмма снова посерьезнела:

– Миссия так же увлекательна, как игра. Замечательная и опасная, как безумная любовная интрига.

– Ну а зачем ты мне все это сейчас рассказываешь? Я бы и так все спрятала без вопросов.

– Я знаю, дорогая, ты…

Эмма взяла лицо Фриды в ладони и поцеловала ее в лоб. Глаза старшей сестры блестели от слез.

– Тебе я доверяю больше всех в жизни и буду доверять всегда. Но я не должна была тебе это рассказывать. Даже тебе. Даже спустя много лет после войны, все равно. Мы всегда думали, что все эти тайны будут похоронены вместе с войной, но… Когда появляется кое-что еще…

Фрида, видя ее колебания, молча кивнула: давай!

Эмма сглотнула несколько раз, как будто во рту пересохло.

– Венгрия недавно обратилась к союзникам, и мы, Ференц и я, как могли, поддерживали это сближение. Но премьер-министр Венгрии Каллай пытался наладить отношения с британцами, чтобы отодвинуть Сталина, потому что он видит в Советском Союзе будущую угрозу в стране. Но мы не хотим, чтобы Советский Союз был уничтожен, и…

Фрида легонько рассмеялась:

– Значит, вы не только передаете сообщения, вы и сами принимаете решения…

– Не только мы, но и многие наши друзья. Особенно Пал Эрдели, который от имени венгерских властей вел переговоры с британцами. Когда он решил сообщить Советскому Союзу о секретном плане венгров, он попросил нас о помощи. Поэтому я свела его с высокопоставленным чиновником из советского консульства, который бывал у нас дома.

– Ого! Это называется двойной агент! – прервала ее Фрида. Теперь она открыто рассмеялась, возможно, из-за сильного волнения.

Эмма пожала плечами.

– Можешь называть это как хочешь. Да, мы с Ференцем работали на обе стороны во имя идеологии, в которую верим. Не знаю насчет Пала Эрдели, у него очень сложный внутренний мир, его трудно понять…

Ее взгляд на мгновение остановился, и она повторила несколько раз: «Это действительно трудно, очень трудно…» Фрида представила себе красивого венгра, который поет ей серенаду в поезде. Даже она попала под магию его харизмы. Должно быть, он ухаживал за Эммой, а может, между ними было нечто большее.

Она сосредоточила все свое внимание на словах сестры.

– Теперь война окончена, наша миссия выполнена. Управление в течение этого года сократит сотрудников, больше мы не нужны. И теперь турецкая полиция, которая до сих пор закрывала глаза на нашу деятельность, может арестовать нас, допросить и даже депортировать в течение нескольких дней, даже в течение двадцати четырех часов, за наши прошлые дела, особенно отношения с Советами.

Фриде конец войны принес радость воссоединения с Исмаилом. Шульманы, как и большинство турецких евреев, восприняли все без эмоций, возможно, потому что страх сковал их и оставил равнодушными к жизни остальной страны. Но для Эммы и Ференца конец войны означал угрозу их жизни.

Фрида слушала сестру не перебивая, но испытывала противоречивые чувства. Ее возмущала беспечность, с которой Эмма говорила о депортации, очевидно, не думая, какой опасности подвергает семью. Но не могла не восхищаться сестрой, которая решила до конца бороться за свои идеи, используя все свои скромные возможности. И немного завидовала.

Эмма продолжала:

– Возможно, нам придется внезапно покинуть страну. В первую очередь мне, потому что у Ференца всегда была официальная работа. Но, конечно, если я буду вынуждена уехать, он уедет со мной. Да, управление жертвует нами, но не бросает: Англия открывает двери для таких, как мы, кто оказал ей услуги, и предоставляет некоторые привилегии в случае эмиграции. Однако мы думаем о Венгрии. Поэтому не исключено, что ты останешься тут одна, со стареющими мамой и папой. Может, в будущем их можно будет перевезти, и тебя тоже. Не знаю, поддержит ли тебя Исмаил в этой ситуации и как долго он будет еще с тобой. Короче, будь готова.

– К чему?

– Ко всему!

Эмма накрыла ладонью руку Фриды:

– Полагаю, теперь ты понимаешь, почему я тебе все это рассказываю.

– Может, просто потому, что пришло время говорить, – откликнулась Фрида.

Январь 1946, Бейоглу – Мода

Жорж Перес, напоминающий испанского идальго, мягким баритоном пел французские шансоны, подыгрывая себе на белом пианино.

– Ты должна поговорить со своими и сказать им, что мы поженимся, – прошептал Исмаил ей на ухо.

Примерно через месяц после событий с газетой «Тан» и признаний Эммы он привел Фриду в темный, уютный, утопающий в сигаретном дыму бар отеля «Токатлыян».

– Сколько можно изучать кинотеатры в Бейоглу и кофейни вокруг Беязыт? Хочу познакомиться с ночной богемной жизнью Стамбула в качестве клиента, – сказал со смехом Исмаил, чьи подработки в «Парк-отеле» остались в прошлом.

– Зачем тратить столько денег? – возразила Фрида, помня о его жаловании ассистента. – Я буду рада посидеть в «Кюллюк» или сходить в кино, если хочешь. Оставим бары на потом!

– Моя умница-благоразумница Фрида! Пожалуйста, отложи на сегодня свою логику в сторону, вечером я хочу поговорить с тобой о чем-то очень важном.

– О чем еще важном?

– Наберись немного терпения.

– Ты должна поговорить со своими и сказать им, что мы поженимся.

Исмаил произнес это во время танца.

– Что… что ты сказал?

– Именно то, что ты слышала. Денег у нас немного, но мы справимся. На жизнь всегда заработаем. А чего еще нам ждать? Другие препятствия все равно не исчезнут, жди не жди!

Фрида подумала, что навсегда запомнит этот момент в баре отеля «Токатлыян». Но она была не слишком удивлена. Она знала с первого дня их встречи, что они никогда не расстанутся. К тому же разве портниха Ольга уже не сказала ей об этом?

– Четыре года назад гадалка сказала мне, что мы поженимся, – сказала она, когда они сели.

– Раз гадалка сказала, мы должны сделать так, чтобы этой женщине не было стыдно за тебя. А что еще сказала твоя гадалка? Что-нибудь про должность главного ассистента, про мою зарплату?

– Нет, больше она ничего не сказала.

«Ты расстанешься с тремя близкими людьми… Потом будет авария, очень большая авария… Тогда ты наконец соединишься с этим человеком». Ерунда сплошная! Никто никуда не уезжал, никаких происшествий не случилось, а они – вот, собираются пожениться. Она прижалась к Исмаилу и положила голову ему на плечо.

Она знала, что первым и самым трудным шагом в истории ее собственной семьи будет разговор с родителями.

Вернувшись к себе в пансион, она все время бормотала себе под нос, чтобы не возбуждать любопытство мадам Лоренцо, репетируя, что скажет отцу. Предстоящий разговор пугал ее как экзамен, и она опасалась, что голос ее будет еле слышен. Она же хотела говорить уверенно, не выказывая ни страха, ни волнения.

На следующий день она позвонила Эмме:

– Мы с Исмаилом решили пожениться. Говорю тебе это первой. Маме и папе скажу на выходных.

На другом конце телефона голос Эммы дрожал от волнения.

– Дорогая, я так счастлива! Мы во многих вопросах с ним не согласны, но я говорила это раньше и говорю сейчас: Исмаил надежный, порядочный человек! Хотя кажется, что с ним трудно будет жить…

– Нет легких людей.

Эмма продолжала говорить, не обращая внимания на ответ сестры:

– И да поможет тебе Бог с отцом. Не хочу даже представлять ваш предстоящий разговор. Но ты не волнуйся, помни всегда: это твоя жизнь, и только ты можешь решать, что делать.

– Я знаю, Эмма, но я боюсь потерять их.

– Бесплатно ничего не бывает! И ты это тоже знаешь.

Еще несколько месяцев назад Фрида бы разозлилась на поучения сестры, но теперь, когда она узнала, чем та занималась последние пять лет, неохотно признала, что Эмма никогда ничего не говорит голословно.

– Ты взрослый человек. Даже если ты еще учишься, тебя все равно уже считают профессионалом. Ты немного сама зарабатываешь. Помни обо всем этом, когда будешь объясняться с отцом!

Разговор с сестрой придал Фриде уверенности и спокойствия, а изнуряющая работа в клинике избавила от всех прочих тревог.

Традиционный ужин в пятницу вечером прошел довольно оживленно. Фрида пересказывала за столом больничные происшествия, грустные и веселые. Лица родителей светились любовью и гордостью, когда они слушали дочь. Фриде же, напротив, было не по себе. Чтобы не нарушать святости субботы и не злить отца, она отложила исповедь на воскресенье, однако с утра в доме было полно гостей, включая Эмму и Ференца, и только вечером Фрида наконец смогла приступить к задуманному.

После скудного ужина из сладкого чая, сыра и хлеба она села напротив отца в маленькой гостиной, как ее сестра несколько лет назад.

– Я должна тебе кое-что сказать, папа, – сказала она и повернулась к матери, показавшейся на пороге, словно прося ее о помощи. – И тебе тоже, мама.

Самуэль Шульман по голосу и выражению лица дочери догадался, что дочь пришла не с добрыми вестями. Он выпрямился, рука потянулась к трубке, но он только взял ее и держал, как будто не мог найти в себе силы раскурить ее.

– Что ты хотела сказать, дочка? Я слушаю.

Фрида чувствовала себя подсудимым, который вот-вот признает свою вину.

– Есть мужчина, которого я люблю и хочу выйти за него замуж.

– Слава Богу, наконец!

Самуэль резко махнул рукой, оборвав радостный возглас жены.

Фрида продолжала, склонив голову:

– Мы хотим пожениться, но… Но… – она сделала паузу. Она не могла смотреть в лицо отцу, а Самуэль Шульман молчал.

Броня опять вмешалась:

– Что случилось, дочка, в чем дело? Он бедный? Или он безработный, больной?

– Денег у него сейчас немного, но работа есть!

– Хвала Господу! Он врач?

– Да.

– Ну а кто же еще! – сказала Броня, всплеснув руками.

Фрида с надеждой ждала, что мать будет задавать еще вопросы, но, так и не дождавшись помощи, снова заговорила. Что бы ни случилось, время говорить.

– Но он мусульманин!

– Мне стоило догадаться!

Фрида наконец нашла в себе силы посмотреть на отца. Самуэль Шульман обмяк в кресле, как будто лишился всех мускулов. Он тоже смотрел на свою дочь. Его тусклые, ничего не выражавшие глаза пугали больше, чем гнев.

Внезапно Фрида осознала, какую боль причинила отцу. Непоправимую, необратимую боль.

– Ты понимаешь, что ты говоришь, что ты хочешь сделать?!

– Папа…

– И после того, как мы с твоей мамой рассказали тебе о страданиях, которые мы пережили в России… когда мир только что вышел из войны, в которой ненависть к евреям превратилась в какое-то безумие, ты… ты…

Казалось, он запнулся от нехватки воздуха, но через несколько секунд справился и продолжил говорить. Голос его был таким же тусклым, как и его взгляд.

– Неужели этот человек готов добровольно стать частью еврейской семьи? Посмотрим, готов ли он с гордостью представить еврейскую жену своей семье?

– Папа, он не такой человек, он не видит разницы между людьми разных вероисповеданий.

– В самом деле? Попроси его пройти обследование у офтальмолога.

Фрида совсем поникла. Ради своей любви она готова была пойти против всего мира, была готова выдержать отцовский гнев, но этот безжизненный голос оказался хуже самого страшного гнева.

– Папа, если бы ты только узнал его…

– Молчи, – оборвал ее отец. – Ты жалкая идиотка, ты не понимаешь, о чем говоришь. Ты собираешься совершить самую большую ошибку в жизни и пытаешься оправдать ее.

– Я, по-твоему, совсем права говорить не имею?! – воскликнула Фрида.

Шульман некоторое время молчал. Затем снова заговорил ровным, бледным голосом:

– Все, что ты говоришь, с этого момента меня не касается. Я сказал то, что сказал. Теперь ты знаешь. Но не думай, что рано или поздно я приму его так, как принял мужа Эммы. Если ты продолжишь встречаться с этим мужчиной, тебе придется отказаться от твоей семьи. Запомни это.

Броня плакала. Самуэль Шульман наконец раскурил свою трубку. Фрида смотрела на них. На плачущую мать, на спрятавшегося за завесой дыма отца. На свою семью, от которой ей теперь придется отказаться. От семьи, от уютной гостиной, полной книг и цветов, от Валентино, дремавшего на диване. «От твоей семьи». От Эммы тоже? Неужели она больше никогда не увидит Эмму? Неужели один человек может заставить так сильно страдать другого человека, да еще собственную дочь, за свои слова? Оказывается, может. Настал момент, которого она боялась годами, и теперь она увидела, насколько оправданы были ее страхи.

Лишиться семьи и дома!

Достаточно ли она сильна, чтобы вынести это? Сможет ли она отказаться от всего ради Исмаила? Прямо сейчас она не знала. Она больше ничего не знала. Она ни в чем не был уверена. Внизу зазвонил телефон. Должно быть, это Исмаил. Он сказал, что позвонит, чтобы узнать об исходе разговора.

Отец встал. Он заметил, как вздрогнула Фрида.

– Трубку возьму я. Если звонит этот человек, а ты все еще хочешь жить в моем доме как часть нашей семьи, я скажу ему, чтобы он забыл о тебе. Ты должна принять решение сейчас же. Я жду твоего ответа.

Фрида словно онемела. Ей казалось, что она стоит на краю обрыва и земля оползает под ее ногами. Она хочет ухватиться за что-нибудь, но вокруг нет ничего, ни одной жалкой ветки, а земля проваливается все дальше и дальше, увлекая ее за собой в пустоту.

Она положила руки на виски. Казалось, мозг вот-вот взорвется. Она была истощена. Ей хотелось только одного – стереть этот последний час из своего разума, сердца и жизни, вернуться к тому времени, когда еще была жива хоть и слабая, но надежда.

– Итак, Фрида, каков твой ответ?

И снова она подумала, насколько они похожи с отцом, насколько похожи их реакции. Никогда!

– Мне очень жаль, папа, но я не откажусь от него. Я выйду за него замуж!

Не говоря ни слова, она пошла к двери. Телефон продолжал звонить, никто не хотел брать трубку. Фрида хотела как можно скорее скрыться в своей комнате, она позвонит Исмаилу позже и все расскажет. В конце концов, у них впереди целая жизнь.

Как во сне, она услышала слова, сказанные отцом ей в спину: «Ты идешь навстречу беде, ты очень пожалеешь об этом!» Телефон наконец замолчал. Она вошла в комнату и закрыла дверь. Невидимые клещи продолжали безжалостно сжимать ее виски; она рухнула на кровать и потеряла сознание.

Когда на следующее утро она спустилась на завтра, то увидела за столом только мать. Глаза Брони были красными и опухшими от слез.

– Отец уехал рано утром, – сказала она бесцветным голосом. – Он не мог заснуть всю ночь. Он не успел сказать, но сейчас у него есть еще одна очень серьезная проблема!

Он выразительно произнес слова «еще одна».

– В чем проблема? – заставив себя, спросила Фрида.

– Ты же знаешь, отец регулярно обращается в управление общественной безопасности, чтобы обновить наши удостоверения личности. В последний раз дежурный офицер взял наши старые документы, долго их изучал и попросил прийти через месяц. Отцу не понравилось, как вел себя тот офицер, непривычно. Прошло уже два месяца, а он так и не решается зайти в управление, все думает, как его встретят. Сегодня он отправился посоветоваться с другом, который хорошо разбирается в этих вещах.

Фрида пожала плечами. «Еще одна проблема»…

– Может, у офицера просто день не задался из-за семейных неурядиц, а в другой раз он встретит его радушно, – пробормотала она.

После вчерашнего она чувствовала только упадок сил и обиду на семью, которой раньше никогда не знала. От вида еды на столе, от запаха свежезаваренного чая подкатила тошнота. Она прислушалась к новостям по радио: была создана Венгерская Народная Республика. Броню это сообщение взволновало но Фрида ничего ей не ответила. Поскорее бы уйти, добраться до клиники, спастись в работе, а вечером найти утешение в Исмаиле, в его любви. Теперь ее семьей был только он. По крайней мере, так она чувствовала себя сейчас.

– Хочешь чаю? Бутерброд?

– Мама, пожалуйста, оставь меня в покое, я не в настроении ни пить, ни есть.

– Послушай, дочка…

Очевидно, мать не позволит ей уйти так легко.

– Я думаю, ты понимаешь, как убили нас твои слова. Особенно отца. Но я, в отличие от него, думаю обо всем только с практической точки зрения. У вас не только вера разная, у вас, у ваших семей, все разное: традиции, взгляды на жизнь… Буквально все! И когда закончится ваша великая любовь, а она непременно закончится, вы не найдете ни единого слова, чтобы сказать друг другу! Понимаешь, о чем я? А как насчет детей? Ты когда-нибудь думала, каково будет вашим общим детям? Ты несешься навстречу беде, Фрида.

Фрида почувствовала, что теряет разум.

– Хватит, довольно! Вы с отцом со вчерашнего дня только и делаете, что твердите одни и те же слова!

– Потому что это правильные слова.

На мгновение Броня остановилась, отвернувшись и уставившись на белоснежную занавеску. Затем, как будто кто-то их слушал, она тихо продолжила:

– Послушай, что я думаю. Пусть вы какое-то время еще побудете вместе, пока ваша страсть не утихнет… Ведь не всегда все должно заканчиваться браком. А так тебе будет потом намного легче уйти, если ты не будешь хотеть.

Фрида почувствовала, что краснеет. Что такое говорит ее мать?

Она встала.

– Замолчи, пожалуйста, мама! Это не прихоть, я уверена, что это не «утихнет», как ты выражаешься… Утихнет! – с насмешкой повторила она.

Никогда еще она не чувствовала себя такой нелюбимой и такой жестокой.

Глаза Брони снова наполнились слезами.

– Не обижайся, дочка. Я просто ищу решение, которое причинит тебе меньше всего вреда.

– Мы любим друг друга пять лет, мы вместе пять лет, сколько еще нужно, чтобы быть уверенной?

Но, кажется, вместо того чтобы убедить мать, последние слова Фриды нанесли ей еще один, сокрушительный, удар. Она произнесла с большой грустью и разочарованием:

– Значит, ты целых пять лет скрывала от нас… от меня… ты лгала нам, когда это было нужно…

Затем она опустила голову, все повторяя: «Пять лет, пять лет…» Слезы текли, словно никогда больше не остановятся.

Время убивать

Апрель 1946, Бейоглу

Она держит его в руках. Младенца размером с куклу. Темного, неподвижного. Он замер, затаился. Но когда Фрида кладет его на стол, он внезапно начинает шевелить крохотными ручками и ножками и кричит тонко: «Я хочу жить!» Фрида говорит человеку, стоящему рядом с ней, – может, это Исмаил или ее мать: «Смотри, он хочет жить, он жив!»

Обычно Фрида просыпалась в этот момент, вся в поту.

С того дня, как она поняла, что беременна, почти каждую ночь ей снился один и тот же сон.

Вовсе не гнев был причиной тошноты в то утро, когда она покинула дом в Мода. К тошноте добавились головокружение, отвращение к запаху зубной пасты, из-за которого чистка зубов стала пыткой, и к сигаретному дыму. Через какое-то время она с ужасом обнаружила, что каждый человек, каждый предмет, каждое место источают тяжелый запах. Обход в клинике превратился в невыносимую пытку. И еще задержка два месяца! Два? Два с половиной? Или больше?

Прежде чем поговорить с Исмаилом, она зашла к сестре. Не за советом – она была уверена, что сейчас родить этого ребенка невозможно. Она хотела только поделиться…

Эмма ей обрадовалась. Казалось, она немного поправилась, но, вопреки обыкновению, не жаловалась на это обстоятельство.

С тех пор, как Эмма призналась Фриде, что они работают на британскую разведку, они больше никогда не заговаривали об этом. Фрида хранила документы и радио под кроватью, пока однажды Эмма просто, без объяснений, не забрала их. Судя по всему, для них с Ференцем все обошлось. Эмма оставила работу в книжном магазине, сидела дома и занималась переводами.

Как только Фрида вошла, Ференц откупорил бутылку вина, и Эмма улыбнулась.

– Ты первая после Ференца услышишь эту новость. В конце августа или в начале сентября ты станешь теткой! – гордо объявила она.

Фрида обняла сестру и зятя, поздравила, пробормотала пожелания всего наилучшего, внутренне восхищаясь их храбростью, а после обеда вернулась в пансион с крошечным существом в животе, которое она спрятала от всех и которому еще пока сохраняла жизнь в этом вонючем мире. Пришло время поговорить с Исмаилом и принять меры.

Она сказала сразу, как только они встретились в тот вечер.

Реакция Исмаила была такой, как она ожидала.

– Мы можем пожениться хоть сейчас, если хочешь, но для ребенка еще рано, ты это знаешь не хуже меня, Фрида.

Срок еще небольшой. Избавиться от плода не составит труда.

– Не только мне, но и тебе тоже придется очень много работать год или два, а то и три. Если бы твоя семья приняла наш брак, возможно, они помогли бы тебе заботиться о ребенке, пока ты работаешь. Но сейчас ничего не остается, придется избавиться от него немедленно…

Да, ничего другого Фрида и не ожидала и согласилась с ним. Но разве где-то в глубине сердца не ждала она других слов? Разве не надеялась, что, вместо того чтобы сказать то, что он сказал, Исмаил согласится и найдет способы, как работать и воспитывать ребенка?

Но, положа руку на сердце, может она представить, как Исмаил, вместо уже сказанных, вполне предсказуемых слов, вдруг сам бы предложил оставить ребенка? У человека, который сейчас нервно курил сигарету, логика превалировала над чувствами. И Фрида хорошо знала, что изменить его невозможно.

А она? Хотела ли она сама этого ребенка? Была ли она готова приложить невероятные усилия, чтобы родить, вырастить его?

«Я не вовремя забеременела Фридой, я хотела сначала сделать аборт. Но потом испугалась, меня мучила вина. И у меня была тайная надежда, что, может, это окажется мальчик. И я отказалась от аборта. Но поначалу я только и говорила, что не хотела ребенка».

Неосторожное признание, которые мать однажды сделала несколько лет назад.

Нет, ребенок в ее утробе такого не заслужил. Нельзя рожать никого, чтобы потом жалеть об этом.

– Сначала надо закончить с учебой, иначе через несколько лет мы окажемся в анатолийском захолустье семьей врачей с шестью детьми.

Исмаил продолжал выстраивать защиту. Видя, что он все больше и больше злится и волнуется, Фрида не стала спрашивать, как они могут обзавестись шестью детьми за несколько лет. С решимостью, удивившей даже ее саму, она перебила его:

– Хорошо, теперь, когда мы договорились, давай не будем больше говорить об этом и как можно скорее найдем кого-нибудь, кто сможет помочь.

– Я спрошу у друзей надежный адрес, не волнуйся, я не стану доверять тебя сомнительному специалисту.

Когда они встретились на следующий вечер, он достал из кармана пальто клочок бумаги.

– Мне назвали верное имя. У этого человека была когда-то своя практика в Харбие, и помимо прочего он занимался и этим. Уже два месяца прошло, лучше не терять время. Я назначил встречу на четверг. Выезжаем рано утром.

Признавал ли Исмаил право на сомнение за ближними? Возможно, несколько лет назад так оно и было. Но теперь все иначе: раз решение принято, его нужно немедленно выполнять и идти дальше. Даже если это решение неправильное, сомнения и сожаления надо похоронить, жизнь должна продолжаться, и все тут. Фрида никогда не чувствовала этого так отчетливо, как сейчас.

– Хорошо, я буду готова к четвергу, – просто сказала она.

Крошечная квартирка на верхнем этаже старого дома на улице Халяскяргази, маленький седой человек, который сам открыл дверь и подозрительно посмотрел на них.

– Вы к кому? – спросил он.

Выражение его лица полностью изменилось, когда Исмаил назвал, кто они такие и от кого пришли. С легкой улыбкой он пригласил их войти.

Фрида краем глаза попыталась его рассмотреть. Он выглядел значительно старше их. Она не могла припомнить, встречала ли его на факультете. Да был ли у него диплом? Даже если был, почему сейчас он работает тайно? Чтобы много зарабатывать, но не уставать?

– Пройдите в зал ожидания, – сказал подпольный врач.

То, что он нарочито называл «залом ожидания», оказалось крохотной комнаткой с рваным линолеумом и черными от печной копоти стенами. Три стула, низкий столик с кипой пыльных журналов и радиоприемник «Филипс», накрытый посеревшей от времени кружевной салфеткой. Кроме них, в зале ожидания никого не было. Они сели. Фрида чувствовала, что у нее мерзнут руки, и она то и дело бросала взгляды на Исмаила. Внутри у нее еще теплилась надежда, что он что-то скажет и они уйдут отсюда. Но чеканный профиль Исмаила застыл словно изваяние. Она точно только сейчас начинала понимать, насколько жесткими были его черты, какое упрямое выражение придавала лицу выдающаяся вперед челюсть. Исмаил ни разу не посмотрел на нее. Она вспомнила, что он был таким же, когда умирал его отец несколько лет назад.

Вот и сейчас они ждали еще одной смерти, но только в этот раз они сами были ее причиной.

В дверях, вытирая мокрые руки небольшим полотенцем, появился доктор и поманил Фриду за собой. Исмаил не шелохнулся, будто пригвожденный. Фрида вошла в комнату; посреди нее стояло гинекологическое кресло. Полная женщина в белом халате велела Фриде снять трусики, юбку и лечь на кресло.

– Разведите ноги, поставьте на подставки и не думайте ни о чем, это не займет много времени.

Фрида уставилась на лампу над собой. Мощная лампа для операционной.

– Вы собираетесь дать мне анестетик? Какой? Эфир?

– Не волнуйся, все будет хорошо, сделай глубокий вдох и начни считать: один, два, три…

Фрида вдохнула резкий запах эфира, остальные слова женщины или врача непонятным гудением отдались в ушах, лампа словно увеличилась и стала надвигаться на нее.

Пришло время убивать маленькое существо, живущее внутри.

Очнулась она уже на кушетке, в другой комнате. Во рту пересохло, ее тошнило. Исмаил сидел рядом, смачивая ей губы влажным тампоном.

– Все кончено, все позади. Подожди минутку. Я найду такси и вернусь за тобой, – сказал он.

* * *

По дороге в такси она дремала на плече Исмаила; они расстались у дверей как всегда.

– Я буду в больнице, если что-то будет не так, обязательно позвони туда и попроси соединить с ординаторской, там кто-нибудь всегда есть, меня найдут.

На мгновение он закрыл лицо руками, казалось, что-то сказал еще, затем прикусил нижнюю губу. «Обязательно позвони!» – повторил он и ушел.

Для мадам Лоренцо она сочинила историю о мигрени, прошла в комнату, легла и с нетерпением ждала, пока остановится кровотечение. Приняла одну из таблеток пенициллина, только что появившегося в Турции, которые Исмаил дал ей, чтобы не было воспаления, и снова ждала. Молясь, чтобы тот пожилой мужчина не причинил ей вреда, и проклиная мадам Лоренцо, которая то и дело стучалась в дверь.

– Фрида, к телефону!

Она уже ждала, что хозяйка сейчас добавит: «Не могли бы вы сказать этому доктору Исмаилу, чтобы он не звонил так поздно? Воспитанные люди в такое время не звонят!» – и даже уже пожала плечами: она ведь и так почти замужем. Но это оказался вовсе не Исмаил, а ее мать. С тех пор, как Фрида в то снежное утро покинула родительский дом, она время от времени звонила дочери, и робким, дрожащим голосом спрашивала о делах, кажется, втайне надеясь услышать от Фриды, что она передумала. Однако на этот раз голос Брони был решительным.

– Фрида, пожалуйста, перестань упрямиться и приходи праздновать с нами Песах на этой неделе!

Песах? Рано в этом году! Значит, теперь ее зовут вернуться в тот мир, из которого выгнали совсем недавно; наверняка только на время и с условиями.

– Я уверена, что ты обдумала то, о чем мы говорили тебе с отцом.

– Я приду. Но хочу, чтобы вы знали: мое решение не изменилось!

– Возможно. Ты все равно приходи. Давайте вместе отпразднуем этот Песах. А там посмотрим… Давай дадим ему еще время.

Она не ошиблась, ее пригласили только на время и с условием.

Потом позвонил Исмаил. Его голос, казалось, был наполнен нежностью и беспокойством, которые он копил весь день, не подавая виду.

– Ты в порядке? Кровотечения нет? Температуры? Я приду, если хочешь. Я думаю, нам уже нечего бояться ведьмы!

– Я в порядке. Я собираюсь на работу завтра, так что иди домой. Давай не будем лишний раз злить мадам Лоренцо.

Она не чувствовала ни печали, ни раскаяния и хотела побыть сейчас одна. Как будто это не касалось Исмаила. Она все пережила в одиночестве – свои сомнения, боль, тревогу и грусть – и теперь, обретя спасительное спокойствие, хотела остаться одна, наедине со своей тоской по крошечному существу, которое никогда не родится.

Время разрушать

Апрель 1946, Мода

Фрида пришла, послушав мать.

Войдя в дом, она тут же наткнулась на Эмму с Ференцем, которые снимали пальто. Оба выглядели очень счастливыми. Эмма обняла ее за шею и прошептала на ухо: «Вот увидишь, все будет хорошо». Фрида обняла Ференца и мать. Отец отвел взгляд и холодно кивнул:

– Добрый вечер, Фрида!

– И тебе добрый вечер, папа!

И все. Так холодно, что Фрида даже не решилась подойти к отцу. Неужели она думала, что Самуэль Шульман сдастся и примет все как есть? Внезапно она почувствовала себя как зверь в ловушке. Ей хотелось немедленно убежать, убежать от человека, который не только не обнял ее, даже не хотел смотреть на нее. Она перевела взгляд на дружелюбные лица сестры и зятя, чтобы успокоиться. Ференц улыбнулся и подмигнул ей, как бы говоря: «Ничего, держись, мы с тобой».

И хотя Эмма с мужем всю трапезу так и лучились жизнерадостностью, атмосфера за столом оставалась мрачной. Фриды словно не существовало для отца, Фрида изо всех сил старалась не смотреть на него. Броня говорила осторожно, словно сидела на вершине вулкана, который мог взорваться от малейшего звука. Даже Валентино весь вечер ходил туда-сюда, растопорщив шерсть.

Были произнесены молитвы, выпито вино, преломлена и роздана всем по кусочку маца вместе с листьями салата и вареньем из винограда[68]. Фрида в детстве называла это «бутербродами»; вероятно, в следующем году она уже не будет есть эти «бутерброды». Она часто вставала из-за стола, чтобы скрыть слезы.

Самуэль несколько раз громко повторил, что ему нужно зайти в управление общественной безопасности и встретиться с уполномоченным офицером. Он все откладывал, но должен сделать это как можно скорее. Наверняка они обратят внимание, что его долго нет, и что-нибудь заподозрят. Ференц согласился с тестем. Затем он сообщил новость из родной Венгрии, новость, желанную для них с Эммой. Противостояние террористическому режиму Салаши привело к усилению коммунистов и советскому вторжению в Венгрию. После провозглашения 30 января республики в течение года будут национализированы шахты, промышленные предприятия и банки. И земля.

Фрида заметила, что родители слушают зятя с заметной тревогой. Ференц же явно с нетерпением ждал возможности вернуться на родину. И глаза Эммы загорелись радостью, когда заговорили про Венгрию.

В конце концов Броня не выдержала.

– Ты беременна, дочка! Ты должна остаться здесь со мной как минимум на год. Не торопитесь туда уехать, успеете, – сказала она полушутя.

Ференц и Эмма переглянулись, но ничего не ответили.

Беременность Эммы… Фрида, только что положившая конец своей, снова испытывала противоречивые чувства. Она была рада за сестру, но в то же время в ней поднимался гнев или… протест. Ее сестра завершает работу, которую она оставила незавершенной. Но это она, Фрида, никогда не оставляла ничего незавершенным. Эмма, напротив, сдавалась на полпути, если ей становилось скучно. Но после признания Эммы все перевернулось с ног на голову. Она заново узнавала старшую сестру.

Пока ее отец подавал каждому кубок с вином для глотка, Фрида снова встала и вышла в кухню, чтобы он не «пропустил» ее. До нее донесся веселый голос Эммы: «Мне, пожалуй, не стоит!»

Броня вышла в кухню следом за Фридой. Вместе они аккуратно выложили рыбу на блюдо и перелили кисло-сладкий соус в фарфоровый соусник.

В дверь постучали.

– Нет, только не сейчас, – пробормотала Броня.

Послышались шаги, звук открываемой двери, мужские голоса, говорящие по-турецки, и протестующие возгласы Самуэля Шульмана.

Мать и дочь переглянулись с тревогой. Они оставили блюдо на столе и побежали в комнату.

Тусклый свет болтающейся под потолком лампочки едва освещал двух мужчин в темных пальто и шляпах. В приоткрытую дверь задувал ледяной вечерний воздух.

Самуэль повернулся к жене. Он старался выглядеть спокойным:

– Не бойся, Броня! Эти господа пришли, чтобы депортировать нас с Эммой…

– Ой-вей изт мир! – запричитала Броня.

Самуэль продолжал говорить, не обращая внимания на крики жены. Он явно пытался успокоить не только ее, но и себя:

– Тут какая-то ошибка! Я завтра пойду и с этим разберусь.

– К сожалению, Самуэль-эфенди, ошибки нет! Слушайте внимательно, я прочитаю еще раз!

Один из мужчин поднес газетную бумагу с маркой печатью к самым глазам.

– «Са-му-эль-Шуль-ман, Эмма Сар-ди, девичья фамилия Шульман! – с трудом произнес он по слогам. – Кто это из дам? – спросил он, обводя взглядом трех женщин, кучкой стоявших поодаль.

– Эмма Сарди – это я, офицер.

Эмма сделала шаг вперед.

– Хорошо. Мы не застали вас в вашем доме и предположили, что найдем вас в доме вашего отца, согласно полученным нами сведениям. Мы не ошиблись! – удовлетворенно сказал офицер. Затем он слегка откашлялся, снова поднес бумагу к глазам и уже официальным тоном произнес: – Вас обоих обвиняют в деятельности, которая может нанести ущерб Турецкой Республике. По этой причине вас депортируют по приказу Анкары. С этой минуты у вас есть двадцать четыре часа на сборы. Завтра в это же время мы придем сюда, чтобы забрать вас и отвезти на вокзал Сиркеджи или Хайдарпаша, в зависимости от выбранного вами направления. Наш офицер будет сопровождать вас до границы. Бежать и прятаться бесполезно.

Самуэль Шульман нарушил глубокое молчание, которое последовало за этой речью:

– Что мы совершили, офицер? В чем наша вина? Мы живем в этой стране двадцать пять лет, мы исправно платим налоги, никому зла не делаем. Если хотите, можете получить информацию обо мне у любого торговца Стамбула.

– Это не в нашей власти, Самуэль-эфенди. Наше дело – забрать вас и вашу дочь отсюда ровно через сутки и сопроводить до границы. Что делать, таков приказ, – ответил один из офицеров.

– По крайней мере, пожалейте мою дочь. Она беременна! – воскликнула Броня.

– Увы, таков порядок. Но не волнуйтесь, здоровью вашей дочери ничто не угрожает. Она просто сядет на поезд.

Они наконец поняли, что обсуждать нечего. Броня плакала. Самуэль тихонько выпроваживал офицеров, а Эмма и Ференц пытались его утешить.

– Я попрошу вас прийти за мной по адресу, где я зарегистрирована. Улица Энсиз, Тюнель, – твердо заявила Эмма уже стоявшим в дверях полицейским.

Один из офицеров кивнул в знак согласия. Броня с диким, почти животным криком бросилась обнимать дочь.

– Куда же они тебя отправят?

– Мы же сказали: на границу, на границу! После этого она может уехать куда захочет.

Фрида молча наблюдала за сценой, разыгравшейся в тусклой прихожей. Ей представилось, что все ее родные и она сама – марионетки, которых дергает неуклюжая рука ребенка. За один день судьба отца и сестры, а значит, и всей семьи, изменилась, и изменили ее слова, написанные каким-то неизвестным чиновником в местном управлении министерства внутренних дел. Так же, как четверть века назад изменились их судьбы, когда был конфискован дом в Одессе.

После ухода офицеров Ференц первым пришел в себя.

– Теперь нам ничего не остается, кроме как сидеть и говорить до утра. Мы должны все спланировать как можно быстрее.

Эмма и он сам тут же решили воспользоваться этим злосчастным случаем и перебраться в Венгрию, где и так были намерены обосноваться в будущем. Конечно, задача предстояла непростая. Во многие европейские страны требовалась виза, и Эмма не успела бы за сутки получить их все.

– Сейчас главное, чтобы ты могла подождать меня в безопасном месте, куда ты можешь легко въехать, а потом выехать, – сказал Ференц. – Первое, что мне приходит в голову, – Палестина. Ты говорила, что там у тебя тетка.

– Моя сестра давно уже живет в кибуце недалеко от Хайфы, мы переписываемся, хотя и не регулярно, – сказал Самуэль Шульман. – Эмма может побыть у нее какое-то время. Однако, насколько мне известно, в Палестину также нужна виза, и британцы должны уведомить турецкое правительство, что они ее одобрили. Въезд в Палестину все еще ограничен, я прав?

– Как раз эту визу мы легко получим в британском консульстве завтра утром, – уверенно ответил зять. – Фрида, можешь найти мне атлас, пожалуйста? Я же говорил, управление жертвует нами, но стоит отдать ему должное: Англия открывает свои двери для таких людей, как мы, кто оказал ей услуги, и в случае эмиграции предоставляет некоторые привилегии.

Фрида вспомнила, как Эмма произнесла те же самые слова в тот вечер, когда принесла ей на хранение радио и документы. Ничего не сказав, она взяла большой атлас с полки и принесла его зятю.

Родители теперь молча слушали остальную часть плана.

– Эмма, завтра вечером ты сядешь на «Таврический экспресс» на станции Хайдарпаша и отправишься в Палестину через Сирию. А пока мы постараемся сообщить тете о твоем приезде. Она встретит тебя и отвезет в кибуц. Даже если мы не сможем ее вовремя известить, ты сама доберешься до места. Там ты будешь ждать от меня вестей и, как только я свяжусь с тобой, забронируешь место на корабле, идущем из Хайфы в Пирей. В Афинах ты сядешь на поезд до Бухареста. Я пока останусь в Стамбуле, наведу порядок в делах, препоручу Хапси другу, а потом отправлюсь в Бухарест, встречу тебя, и мы вместе вернемся в Венгрию, – подытожил Ференц, отмечая карандашом точки на карте.

Фрида смотрела на него не без удивления: как быстро он спланировал все маршруты. Как будто он знал, что должно было случиться сегодня вечером, и заранее подготовился.

Ее память вернулась к тому дню, когда громили типографию «Тан», а Эмма укрылась в пансионе мадам Лоренцо, попросила ее спрятать радио, и то, что сестра сказала ей в тот день.

«Возможно, нам придется внезапно покинуть страну. Особенно мне, потому что у Ференца всегда была официальная работа. Но, конечно, если мне нужно будет уехать, он уедет со мной… Однако мы думаем о Венгрии. Может так получиться, что ты останешься тут одна со стареющими мамой и папой. Может, в будущем их можно будет перевезти, и тебя тоже… Короче, будь готова… Ко всему!»

Все, что сказала тогда Эмма, сбылось. Фриде невольно подумалось, что подпольная деятельность Ференца и Эммы сыграла определенную роль в депортации отца.

Ференц обратился к тестю:

– А вы? Какой у вас план? Куда и как вы собираетесь поехать?

Спасительным кругом Шульманов, на случай если им придется покинуть Турцию, были родственники Брони в Антверпене.

– К счастью, мои въездные визы в большинство европейских стран все еще действительны. Я могу на время укрыться у родственников в Бельгии. Если они еще живы, если не были отправлены в лагеря смерти, – горько смеясь, сказал Самуэль.

Тут Броня вспомнила, что во время войны кое-кто из ее родственников писал из Лондона, значит, они успели перебраться туда. Теперь, когда война закончилась, наверняка они вернулись в Антверпен. Но Самуэль еще не готов был сдаться: он все твердил, что отправит телеграмму в министерство внутренних дел в Анкару.

И снова вмешался Ференц.

– У вас очень мало времени, вас депортируют, несмотря ни на какие телеграммы. И лучше эти двадцать четыре часа потратить на сборы. Нужно подумать о деньгах, адресе. Когда-нибудь к вам присоединится Броня… Оглянитесь на последние пять лет! Нам нужно понять одну простую истину: эта страна не хочет видеть у себя нас, евреев.

«Конечно, ему легко говорить, – думала Фрида, слушая зятя. – Он возвращается в свою родную страну с женой и будущим ребенком и даже не думает о том, сколько здесь воспоминаний у нас, как мы привязаны к этой стране».

– Ну а разве твоя страна в эти годы так уж сильно хотела нас? – ответила она Ференцу, не сдержав раздражения. – Ты, кажется, забыл о законе 1941 года, запрещавшем браки и любую связь с евреями? О том, что венгерские войска уничтожили тысячи евреев в Югославии? И это первое, что приходит мне в голову. А квоты для евреев в университетах и государственных учреждениях при Хорти, еще до войны? И позволь спросить, почему ты сам сбежал из Будапешта и нашел убежище в Турции?

– Тише, Фрида, твой зять прав, – вмешалась Броня.

– Мне есть что ответить тебе. Мы с Эммой возвращаемся в Будапешт, чтобы жить в новой социалистической стране, в Венгерской Народной Республике.

«И из-за этих идей с сегодняшнего дня мы все разойдемся», – думала Фрида с нарастающей ненавистью, но промолчала: она не хотела разрывать последние узы со своей семьей.

Отец словно услышал ее мысли.

– Ференц и Эмма известны своими левыми симпатиями, – сказал он. – Как и люди, с которыми они встречались. Отдел общественной безопасности следил за ними, есть отчет. Я же просто опоздал с обновлением удостоверения личности, несмотря на предупреждения. Как ни смешно это может показаться, но сейчас и подобного достаточно для высылки.

«Кроме того, ты еще не знаешь, а может, никогда и не узнаешь, что ты отец агента Управления разведывательных операций по прозвищу Анна», – подумала про себя Фрида.

– Ференц прав, – продолжал Шульман. – Я должен, не теряя времени, собираться в Антверпен. Тем не менее я хочу попытать счастья завтра утром и отправить телеграмму в соответствующие учреждения.

Долгую бессонную ночью они провели, подбадривая других и себя. Рано утром Эмма схватила сумочку и взяла мужа за руку.

– Мне надо идти. Вечером они заберут меня из нашей квартиры. Я хочу попрощаться с вами сейчас, – сказала она.

– Береги себя и своего малыша, дочка, – только и могла сказать Броня, еле державшаяся на ногах.

Отец положил руку на голову дочери и пробормотал тихую молитву. Когда подошла очередь Фриды, она крепко обняла Эмму:

– Придет день – мы встретимся, целые и невредимые, – прошептала она.

– Мы никогда, никогда не теряем мужества и надежды, – прошептала в ответ Эмма и не оглядываясь покинула отцовский дом.

Фрида со слезами на глазах стояла у окна фортепианной комнаты и смотрела вслед сестре, такой хрупкой и такой сильной, которой предстояло долгое и опасное путешествие с ребенком в утробе. Наконец Эмма с Ференцем свернули за угол пустынной улицы в бледном утреннем свете. Она почувствовала, как земля стала уходить из-под ног. Пришлось схватиться за подоконник. Справившись с головокружением, она вернулась к матери и отцу.

– Я не пойду сегодня в больницу, я останусь с вами, – сказала она. – Завтра все объясню.

Казалось, ее никто не услышал. Но когда Броня, рыдая, рухнула в кресло, Самуэль Шульман впервые за два месяца посмотрел дочери в лицо и сказал, не в силах больше скрывать свое отчаяние:

– Как бы я ни старался, я не думаю, что смогу остаться в Стамбуле, Фрида. У меня очень мало времени.

Оставшиеся двенадцать часов ушли на сборы. Связаться с сестрой Самуэля в Палестине, как и с родственниками Брони в Антверпене, не удалось.

– Что ж, поеду без предупреждения, – спокойно сказал Самуэль Шульман. – Даже если я не найду их, смогу найти работу, чтобы не пропасть с голоду. Я не верю, что это изгнание продлится долго.

Точнее, он не хотел верить.

Вечером в указанное время сотрудники полиции снова постучали в дверь. Самуэль Шульман, в светлом костюме и рубашке, которые он надевал «по особым случаям», пошел открывать.

– Я готов, офицер, но, пожалуйста, дайте мне минутку, – сказал он.

Он обнял жену, затем повернулся к Фриде:

– Неизвестно, когда я вернусь и даже вернусь ли. Твоя мать доверена тебе, моя дочь. Благослови Господь вас обеих.

Его рука потянулась к мезузе[69]: он коснулся ее пальцами, поцеловал их и коснулся головы Фриды. Так он делал всегда, когда расставался с дочерьми. Знакомые Фриде с детства жесты, которые навсегда связаны для нее с отцом.

– Господин Самуэль, не стоит медлить, – предупредил один из полицейских.

– Иду, – кротко сказал он.

Он взял чемодан, ждавший у двери, пальто, несмотря на прохладную ночь, набросил на свободную руку, переступил порог и пошел между двумя офицерами, ожидавшими снаружи. Фрида стояла в дверях и неотрывно смотрела на растворяющийся в темноте силуэт отца, словно хотела запечатлеть этот образ в голове и сердце.

Второе прощание, второй отъезд за день, и впереди только темнота и неизвестность.

– «Если бы Исмаил мог быть со мной сейчас! Если бы только он мог меня поддержать…» – подумала она.

Никогда еще Фриде не было так страшно. Казалось, все вокруг нее рушилось; скоро злой рок доберется до них с Исмаилом и уничтожит и их.

Июнь 1946, Мода

Ференц уволился с работы и завершил все приготовления к отъезду. Накануне он навестил свекровь:

– У меня хорошие вести. Я получил телеграмму: Эмма добралась до Палестины, она уже в кибуце у тетки. Но подробностей ждать придется долго, письма из Палестины доходят с трудом. Она обязательно напишет, но пока приходится довольствоваться телеграммами.

Затем Ференц вынул из кармана большой конверт и решительно протянул Броне.

– Это Фриде и вам. Возможно, пригодится в будущем. Спрячьте.

– Ференц, не нужно! У тебя же будет ребенок… – Слова Брони потонули в рыданиях. – Моя дочь родит без меня, в одиночестве, в чужой стране!

– Никто и никогда не займет ваше место в сердце Эммы. Но будьте уверены: Эмма не останется одна, когда придет время. Я всегда буду рядом с ней.

Броня чуть успокоилась. Она кивнула Ференцу и снова попыталась отказаться от денег:

– Вы начинаете новую жизнь, у вас сейчас каждый грош на счету. Если я возьму, моя совесть никогда не успокоится.

– В моей стране мы с Эммой всегда будем в безопасности. Это наше общее с Эммой решение. В противном случае не успокоится уже наша совесть.

– Я не могла ему сказать «нет». Но мы не станем тратить их без крайней необходимости. Надеюсь, мы вернем им эти деньги, как только воссоединимся. Тем не менее мне очень понравился его поступок, – сказала Броня, рассказывая Фриде о визите Ференца.

Фрида вежливо кивнула, но не разделяла восторгов матери. Теперь она уже была уверена, что отца депортировали только из-за Ференца и Эммы, и потому считала, что они были в финансовом и моральном долгу перед семьей. К тому же она понимала, что вряд ли они скоро увидят отца и Эмму, но предпочитала молчать об этом.

После отъезда Ференца Броня, казалось, смирилась, перестала плакать и жаловаться и изо всех сил пыталась вести обычную жизнь.

В первую субботу без отца и без Эммы они вдвоем сели за стол. Но все было на своих местах как положено. Белая накрахмаленная скатерть, серебряные подсвечники, сладкое вино и хала, приготовленная еще днем. Фрида словно слышала монотонное бормотание отца, когда он возвращался из синагоги и они встречали шабат гимном, который Фрида очень любила.

«Мир вам, ангелы служения… Придите с миром…»

Эмма тоже любила этот гимн, но почему-то никогда не могла удержаться в этот момент от насмешливой гримаски.

Новая глава семьи из двух человек, Броня прочитала субботние молитвы. Затем они сели друг напротив друга и принялись за еду, разговаривая о погоде и не позволяя слезам капать из глаз. Однако правила «отдыхать» и «не работать» они, не сговариваясь, словно по некоему молчаливому соглашению, не соблюдали – ни в тот вечер, ни на следующий день.

Броня наотрез отказалась от предложения Фриды закрыть дом и поселиться в пансионе вместе с ней:

– Нет, дочка, спасибо, может, в будущем, но не сейчас. Пока я хочу побыть наедине с собой. И не забывай еще про моих учеников: у меня есть обязательства перед ними, к тому же я неплохо зарабатываю этими уроками. Может, и вообще, вместо того чтобы отдавать деньги твоей хозяйке, я сама начну сдавать все свободные комнаты студентам и вдовам или кому-то в этом роде.

В понедельник утром, провожая дочь, она сказала:

– Ты очень занята, дочка, я знаю, тебе необязательно приезжать каждую пятницу. И мне полезно привыкать к новым обстоятельствам.

Закончилась целая часть их жизни, перевернулась страница.

* * *

Житейская практичность Брони не изменяла ей даже в самых тяжелых испытаниях, Фрида хорошо знала мать. Тем не менее даже она удивилась, когда мать позвонила ей в следующую пятницу и предложила в выходные взять с собой доктора Исмаила.

– Поскольку ты так полна решимости выйти за него, я думаю, нам пора встретиться, – пояснила она.

– Взять с собой? Мамочка, это не сумка, он очень занят.

Тем не менее Фрида обрадовалась, хоть и сомневалась, что Исмаил сможет сейчас выкроить время.

– Дочка, если ты важна для него, пусть постарается и найдет время, давайте уже познакомимся. Не мне же к нему ехать!

– Хорошо, но мы не можем приехать в субботу! В воскресенье!

– Хорошо. Я с нетерпением жду встречи с вами в воскресенье.

Исмаил принял это предложение с кротостью, которой Фрида никак не ожидала от него. Он даже пробормотал что-то вроде: «Что ж, время пришло!»

Поэтому, вместо того чтобы смотреть вслед уходящему парому, тем воскресным утром Исмаил отправился вместе с ней.

Сколько лет Фрида мечтала, как они вместе будут стоять рука об руку на палубе, вдыхая запах соли, рыбы и сырого дерева… Однако реальность была далека от картинок из ее грез. Исмаил, кажется, сразу пожалел, что согласился, хоть и молчал. А дома их ждала только Броня, одинокая стареющая женщина, которая изо всех сил пытается держаться на плаву…

Постучав в дверь дома 45 по улице Бостан, Фрида взглянула на Исмаила. Упрямое, замкнутое лицо, сжатый рот. Фрида вдруг подумала, что как было бы хорошо, если сейчас окажется, что она ошиблась, перепутала день, неделю или что Броня забыла о приглашении и ушла к соседям. Пока она так молилась, Броня с робкой улыбкой открыла дверь и сказала:

– Вот, входите, добро пожаловать!

Как и ожидала Фрида, они пошли в маленькую комнату прямо у входной двери, где принимали гостей днем. Белые полки с книгами, кактусы причудливых форм, которые Эмма привезла как-то из-за границы еще до войны, стулья, обитые выцветшим кретоном. Все было на своих местах, но сегодня Фрида посмотрела на них чужим взглядом. Задумывался ли когда-нибудь Исмаил, в какой обстановке выросла женщина, с которой он уже столько лет вместе? Это то, чего он ожидал? Не показалось ли ему странным, что на полках почти нет турецких книг? Понять было трудно, потому что Исмаил, которого она раньше считала спокойным, веселым или задиристым, но всегда уверенным, удивил Фриду. Пожав Броне руку и пробормотав что-то вроде «очень рад», он сел на диван. Казалось, он не знает, куда деть руки и ноги. На губах застыла натянутая улыбка. Разговор никак не завязывался. Исмаил беспрестанно курил и посматривал в потолок, словно надеясь получить помощь сверху. Фрида еле сдерживала смех. Броня взяла все в свои руки: она вышла из комнаты со словами «Я принесу вам лимонад и печенье» и, вернувшись с полным подносом, решительно заговорила «о главном».

– Доктор Исмаил, насколько я понимаю, вы хотите жениться на моей дочери.

– Да, госпожа Броня!

– Вам, конечно, известно, что мы евреи? – И не дождавшись ответа, она продолжила строго: – Но вы должны знать, что моя дочь никогда не станет мусульманкой!

– Я бы счел такую просьбу неуважением к моей будущей жене. Для меня обращение в другую религию – это не игра! Это не должно происходить по чужой воле! – с не меньшей строгостью ответил Исмаил. – В любом случае, религия не имеет большого значения для каждого из нас.

– Ну а что дети? – спросила Броня с прямотой, от которой Фрида покраснела.

– Я полагаю, вы имеете в виду наших будущих детей. По законам Турецкой Республики ребенок принимает религию отца. Религией наших детей будет ислам, и это не моя воля, таков закон.

Он уже оставил нерешительность и говорил своим обычным уверенным тоном.

Не так давно они обсудили между собой эти два вопроса и пришли к общему решению. Да, конечно, их дети будут мусульманами, иное немыслимо. Но Фрида не станет менять религию. Она знала, что Исмаил постарался донести это до своей матери, которая считала, что ее будущая невестка должна принять ислам.

Броня внезапно сменила тему:

– Думаю, ты знаешь, что с нами случилось.

– Да, я знаю, и я очень вам сочувствую. Надеюсь, что вы скоро воссоединитесь со всей семьей!

Когда Фрида наконец рассказала Исмаилу о том, чем занимались Ференц и Эмма во время войны, и о своем гневе, она никак не ожидала от него упрека.

– Ты не права, что злишься. Я уверен, что они поступали так, потому что служили делу, в которое верили. Я всегда буду уважать того, кто делает то, во что верит, если он, конечно, не причиняет этим вреда другим.

Тем временем Броня продолжала:

– Я теперь для моей дочери и мать, и отец. И поэтому я буду задавать все вопросы, какие только придут мне в голову, уж извините!

– Вы правы, но я не понимаю, о чем. Мне казалось, вы меня уже обо всем спросили! – сказал Исмаил с недоуменным видом.

Фрида покрылась холодным потом. Она хорошо знала, какое короткое терпение у ее возлюбленного, и больше всего он не выносил, когда без конца повторяли одно и то же.

– Позволь представить тебе Валентино! – поспешно вставила она, взяв на руки мурчащий рыже-белый шар и поднеся его к Исмаилу.

Но, даже не взглянув на кота, он выставил ладонь.

– Да-да, я видел его, только, пожалуйста, не клади его мне на колени, я буду весь в шерсти, – сказал он.

Фрида невольно вспомнила Ференца, когда он пришел просить руки ее сестры, как он старался завоевать сердце их матери. Исмаил же отвечал холодно, нетерпеливо, ни разу не посмотрел на Валентино и – что хуже всего – не прикоснулся ни к печенью, ни к лимонаду. Только курил все время.

После несколько принужденного обмена мнениями о ранней жаре в этом году, тяжелом послевоенном положении и обещаниях Демократической партии он взглянул на часы и резко встал.

– Простите, мне пора.

Он обратился к Фриде:

– Ты соскучилась по матери за неделю, вероятно, ты захочешь еще посидеть. А меня ждет работа!

– Я посижу еще, конечно. Вернусь вечером или завтра, на первом пароме.

После ухода Исмаила Броня заварила чай и высказалась:

– Он похож на Эррола Флинна. Но лучше бы он не курил так много. – Она бросила тревожный взгляд на дочь. – Хотя он был не очень дружелюбен, и мне нечего сказать, каков он в своей профессии, но я говорила это раньше и повторю сегодня: другая религия – другая культура. Я знаю, что ты не собираешься слушать ни отца, ни меня, однако все же поразмысли как следует над моими словами.

Июнь 1946, Беязыт – Гюльхане

Казалось, предсвадебным условностям нет конца.

– Мои старшие сестры хотят с тобой познакомиться, – сказал Исмаил на следующий день. – Давай встретимся с ними в каком-нибудь тихом месте. Они не любят кофейни типа «Кюллюк», но чайный сад в Гюльхане вполне подойдет. Я буду свободен в пятницу вечером. Если у тебя тоже нет дежурства…

Нет, она тоже была свободна. И Гюльхане был одним из их любимых мест для прогулок с тех пор, как в день, когда они впервые занялись любовью, они сидели тут и любовались Босфором.

Было жарко. Фрида, запыхавшись, как в оазис вошла в чайный садик, где росли многовековые платаны и ореховые деревья, между которыми, несмотря на пекло, гулял ветерок. Она поискала глазами Исмаила и его сестер среди толпы, сидевшей за столиками. Сердце колотилось, во рту пересохло от волнения. «Фрида, мы здесь!» Она вздрогнула, услышав голос Исмаила, но, стараясь не выдать волнения, стала пробираться к ним. Его сестры помахали ей. Когда она подошла, обе женщины привстали и пробормотали приветствия.

Фрида ответила, улыбнувшись, и села лицом к морю. Вечер спускался на Босфор, вода горела в красном свете солнца, и от этого зрелища волнение Фриды только усилилось. Пока разливали чай и обменивались дежурными фразами, постепенно заводя более непринужденный разговор, Фрида краем глаза рассматривала будущих золовок. Баисе – каштановые волосы с сединой, очки в толстой оправе, серо-бежевый костюм, несмотря на жару, манера говорить, не слушая других, – напомнила Фриде избитый образ учительницы из романов. Исмигюль по сравнению с сестрой казалась не такой самоуверенной. Одета она была более утончено и даже накрашена, впрочем, не очень умело. Говорила Исмигюль мало, то и дело сопровождая слова короткими сухими смешками. Было ясно, что обе сестры готовы пылинки сдувать с Исмаила. Как и то, что Фрида не была той невестой, о которой они мечтали для брата, – их доброта и внимание не обманули ее ни на мгновение. Еврейка, к тому же нездешняя, бежавшая с семьей из России.

Фриде было неуютно под пристальным взглядом Баисе, словно она допустила какую-то оплошность: платье ее было слишком белым, лак на ногтях – слишком красным, каблуки – слишком высокими, волосы свободно падали на плечи, а кончик носа, должно быть, предательски блестел от пота.

Исмаил не стал скрывать от сестер, что отец и сестра его невесты депортированы, и вкратце рассказал все. Баисе слегка закашлялась.

– Нам так жаль, что случилось с вашим отцом и сестрой. Пусть все трудности поскорее кончатся! – сказала она быстро, будто хотела скорее отделаться.

«Русский» отец наверняка из коммерсантов, кто знает, за какие темные делишки его выгнали из страны. А сестра замужем за венгром. Слишком много подозрительных иностранцев! Фрида догадывалась, что у Баисе на уме, и все больше чувствовала себя не в своей тарелке. Она ответила довольно резко, что это ошибка и что скоро все уладится.

– Значит, твоя мать уже познакомилась с Исмаилом? – спросила Исмигюль, которая до этого почти не открывала рта. Фриде послышались нотки упрека: следовало бы первым делом ее представить матери и всей семье жениха.

– Ну а чем она занимается? – спросила Баисе.

– Она учительница, – ответила Фрида.

Лица будущих золовок, казалось, немного посветлели. Хороший знак. Однако когда Фрида добавила, что мать преподает фортепиано и французский язык, она почувствовала легкое разочарование с той стороны. Фортепиано, французский… Весьма полезно, но это именно то, чему учат всякие космополиты: греческие, левантийские и еврейские «мадам» и «мадемуазели».

Раз заговорили о профессии, Баисе сочла необходимым сообщить им, что одобряет их выбор «священного» и «высокого» дела врача, и напомнила, что в случае Исмаила ее наставления сыграли решающую роль. Она подробно расспросила Фриду и о педиатрии, и о планах на будущее. Фрида злилась про себя, что отвечает на все расспросы этой женщины тонким голосом, как у маленькой девочки, пытающейся расположить к себе учительницу.

Баисе встала.

– Приятно было познакомиться, Фрида, надеюсь отныне видеться с вами чаще, – сказала она и пожала ей руку. Вслед за ней протянула ладонь Исмигюль, повторила «приятно познакомиться» и снова издала короткий смешок.

Рукопожатия обеих сестер оказались крепкими. Впервые за вечер Фрида почувствовала их теплоту и искренность. «У них определенно много общего с братом, они такие же честные и отзывчивые, у нас не будет причин не сойтись со временем», – подумала она с облегчением.

После ухода Баисе и Исмигюль наступило короткое молчание. Первым нарушил его Исмаил:

– Твоя мама и старшие сестры позади, это трое. Остаются мои мать и братья. Но…

После некоторого колебания он продолжил:

– Ты знаешь, я не умею лгать или притворяться. Моя мать хотела, чтобы ты приняла ислам. Она считает, что, если мы поженимся так, она не сможет предстать перед Аллахом с чистым сердцем. Поэтому она не собирается на свадьбу. Хотя она еще не очень здорова и почти не выходит из дома. Как видишь, вам рано встречаться. Но в будущем, мы, конечно, что-нибудь придумаем. Что касается моего брата…

Он протянул Фриде листок бумаги, который достал из кармана.

– Ты знаешь, что он служит в Чаталдже. Я написал ему короткое письмо, сообщил, что в ближайшие месяцы у нас будет свадьба и мы хотели бы видеть его как старшего в семье. Ответ пришел сегодня телеграммой. Прочти это.

Фрида взяла телеграмму и прочитала:

У меня больше нет брата по имени Исмаил тчк Искендер Босналы

Она вернула листок, не сказав ни слова.

– Мне нужно вернуться в больницу, – сказал Исмаил. – Я сегодня на дежурстве. Увидимся в понедельник.

Фрида кивнула. Она, казалось, полностью сосредоточился на чае, который пила, не глядя на Исмаила, который быстро уходил.

Водоворот событий и людей внезапно начал захватывать ее. Сойдя вечером с парома в Мода, она впервые почувствовала облегчение, что не увидит Исмаила до начала недели.

* * *

Им с матерью предстоит разобрать счета. Отец перед отъездом снял в банке часть денег, и теперь, чтобы правильно распоряжаться оставшейся суммой, не трогать конверт, оставленный Эммой и Ференцем, и не зависеть ни от кого, им приходилось тщательно считать каждый куруш. Завтра они будут читать книги, слушать музыку, болтать. Может, вечером прогуляются, заглянут в лавки, купят нитки, шерсть и какие-нибудь мелочи, например пуговицы.

Но мать встретила ее с грустным лицом.

Нет, ничего плохого не случилось, скорее даже хорошее: пришло письмо от отца, первое письмо после телеграммы, которую он отправил, как только добрался до Антверпена. Самуэль Шульман сообщал, что постепенно обживается. Сказав это, Броня взяла листок, лежавший на буфете, и не без колебаний протянула Фриде.

– Там есть и о тебе.

Фрида вздохнула. Еще одно послание за сегодня; возможно, и в нем нет ничего для нее приятного.

Антверпен,

апрель 1946 года

Моя дражайшая жена,

после изнурительного путешествия на поезде через разрушенную войной Европу я наконец прибыл в Антверпен, где живет твой кузен.

Раймона я нашел. Я пишу эти строки из его дома. Он и его семья еще только оправляются после увечий, нанесенных войной. Однако можно считать, что ему повезло. Он поступил умно, покинув Бельгию и осев в Англии, как только разразилась война, подобно многим торговцам алмазами. Оказалось, чтобы спасти свои компании, они основали «Корреспондентский офис алмазной промышленности». Поэтому, когда сразу после заключения мира они вернулись в Антверпен, запасы были возвращены их владельцам, и они, засучив рукава, снова начали алмазный бизнес, не понеся больших потерь.

Он обещал дать мне место в своем деле. А пока я пытаюсь обходиться той небольшой суммой, которую взял с собой.

У нас были очень тяжелые дни, и наши проблемы еще не закончились. К сожалению, мы все теперь рассеяны по разным странам. Но я верю, что всемогущий Бог сжалится над нами и вскоре мы снова будем вместе. Эта ужасная ошибка обязательно будет исправлена. Я смогу вернуться в Турцию и обнять тебя и Фриду. Если же не смогу я, то вы приедете сюда по моему вызову. Здесь Фрида может подтвердить свой диплом и работать по профессии. Пока только непонятно, когда мы сможем увидеть Эмму и нашего первого внука. Венгрия стала народной республикой, и, похоже, выезжать и въезжать в нее будет затруднительно. Но что нам остается делать?! Она выбрала свою судьбу. Бог в помощь.

Фриде же передай от меня, что я надеюсь, что она придет в себя и не позволит увлечь себя порыву безумия. Да не продолжит она дело, которое не смогли завершить нацисты, отрицая нашу сущность и уничтожая наш род. Но если она настаивает на своем безумном решении выйти замуж за человека другой религии, обязательно передай ей: в таком случае я порву на себе одежду и буду читать кадиш. И буду оплакивать свою дочь одиннадцать месяцев, а потом я навсегда сотру ее из своих разума и сердца[70]. Это мое последнее слово. Если я этого не сделаю, да не назовут меня Самуэль Шульман.

Моя дорогая Броня, обнимаю тебя и, конечно, Фриду, если она еще достойна быть моей дочерью.

Ваш муж, Самуэль Аронович Шульман

От боли перехватило дыхание. Однако Фрида постаралась все скрыть, перевести все в шутку; она заставила себя улыбнуться, возвращая письмо матери.

– Антверпен, торговцы алмазами… Увы, увы! Когда мы наконец увидим снова отца, он будет в черной шляпе, лапсердаке, с пейсами и при длинной бороде, как думаешь?

Броня тоже не могла не улыбнуться, хотя и слышала, как дрожит голос дочери.

– Не уверена насчет пейсов, для них у твоего отца не осталось волос.

* * *

«Я навсегда сотру ее… Это мое последнее слово». Был ли уверен сам отец в том, что писал? Сделал бы он это? Как будто они в средневековой украинской или молдавской глуши, а не в Стамбуле в 1946 году…

Но, к сожалению, ее отец именно так и сказал.

Искендер Босналы написал: «У меня больше нет брата по имени Исмаил».

Мать Исмаила не хочет встречаться с ней, чтобы предстать перед Аллахом с чистым сердцем.

Что случилось со всеми ними?! Как это все просто – стереть из сердца собственную дочь, считать ее мертвой, вычеркнуть из своей жизни брата, не прийти на свадьбу сына. Глаза Фриды затуманились, ее охватила дрожь, словно в лихорадке. Эти слова, этот жестокий приговор не шли у нее из головы, пока она брела, понурив голову, к трамвайной остановке, мысленно разговаривая с отцом и старшим братом Исмаила, которого она не знала, и пыталась их уговорить.

Она собиралась сесть на трамвай на площади Эминёню и доехать до больницы Джеррахпаша. Ей нужно поговорить с Исмаилом, поделиться с ним. Может, им стоит расстаться? Эти проклятия обрушились на них, как туча, и в конце концов отравили всё: их жизни, их отношения. Фрида оказалась не такой сильной, как все думали. Она готова сдаться. В конце концов «они» победили, уничтожив все. Просто пришло время разрушать, и что бы она ни делала, изменить уже было ничего нельзя.

Внезапно она поняла, что идет не в том направлении. Ей нужно перейти улицу. Рельсы пусты, звонков не слышно. Она сделала шаг, другой, и тут уши заполнил знакомый грохот. Позади раздался крик: «Эй, куда вы, назад!» Но Фрида подумала, что отступать уже поздно, и решила бежать вперед. Гул нарастал, пока не заполнил собой все, что-то толкнуло ее с невероятной силой, и она потеряла сознание.

Июнь 1946, Джеррахпаша

Исмаил заканчивал аппендэктомию, начатую наставником. Он как раз принял иглу из рук медсестры, как вдруг дверь распахнулась, в операционную торопливо вошел санитар Хасан, быстро надел шапочку и маску и подошел к нему. Голос его был встревоженным:

– Доктор, выйдите! Там несчастный случай!

Не глядя, Исмаил сердито ответил:

– Нашел время! Я еще не закончил операцию!

Санитар настойчиво продолжал:

– Внизу привезли женщину, ее сбил трамвай на Эминёню, она без сознания, люди внизу сказали, что это Фрида и что нужно сообщить вам.

Исмаил почувствовал, как у него застыла кровь в жилах. С иглой в руке он повернулся к санитару, лицо которого красноречиво говорило о том, что все, возможно, еще хуже.

– Где она?

– Внизу, в приемном покое, на носилках.

Не было времени на вопросы. Он бросил стоявшему рядом студенту: «Вы наложите швы», – и снова повернулся к санитару: «Какой пульс? Давление? Дыхание? Кровопотеря большая? Порезы, переломы? Немедленно на рентген».

Вопросы и приказы срывались с его губ уже на ходу, он снял перчатки, маску, шапочку и побежал вниз, перескакивая через ступени, даже не глядя, за ним ли еще санитар. Он распахнул дверь в приемное отделение. Фрида лежала на каталке. Рядом с ней еще один санитар мерил пульс. Первое, что увидел Исмаил, были волосы, ее длинные каштановые волосы, рассыпавшиеся по плечам. Они слиплись от крови. Кровь покрывала глаза, все лицо, шею, пропитала темно-синий пиджак и блузку в горошек. Не слыша, что говорит санитар, он оттолкнул его и склонился над Фридой. Кровь уже запеклась. Он снял одеяло, прикрывавшее ее до пояса, и бросил на пол. Кто-то уже снял с нее юбку, пояс и чулки. Нижняя часть туловища посинела от гематом. Порезов и царапин не было. Исмаил быстро, но осторожно ощупал руки, ноги, ребра, ключицы, таз. Ребра, кажется, сломаны. Руки и ноги, возможно, тоже. На эти переломы можно зафиксировать шиной, они срастутся в покое. На ключицу можно наложить треугольную повязку. Ребра заживут сами. Все это не так страшно.

Но если есть перелом черепа, если поврежден мозг…

Он снова осмотрел голову Фриды в поисках порезов и ушибов. Огромные синяки вокруг глаз могли свидетельствовать о подкожном кровоизлиянии из-за переломов черепа. Он тихо прошептал: «Фрида, ты меня слышишь?» Она была без сознания, дыхание было сбивчивым. Что-то блокировало дыхательные пути. Кровь, должно быть, попала в легкие через носовые пазухи.

– Нужно откачать жидкость из легких! – сказал он санитару.

После очищения легких от крови и слизи дыхание улучшилось. Он прижал стетоскоп к ее груди, прислушался – да, теперь в полном порядке. Он послушал сердце, с тревогой рассматривая синяки вокруг глаз Фриды.

Но сначала нужно исключить внутрибрюшное кровотечение. Он начал осмотр. Живот нормально мягкий. Хорошо, но еще ни о чем не говорит. Необходимо было постоянно проверять живот, пульс и артериальное давление.

– На первый взгляд, в брюшной полости и грудной клетке нет значительных повреждений. Брейте голову. Вытрите кровь с головы и лица марлей, – сказал он санитару решительным и спокойным голосом.

Теперь шелковистые каштановые волосы Фриды, ее прекрасные волосы, из-за которых она всегда переживала, что они не вьются, прядями лежали на красно-черной плитке пола в отделении неотложной помощи.

– Надо сделать рентген. Голова, грудная клетка, брюшная полость. Пусть не говорят, что пленки нет. Я знаю, что вчера привезли! – внезапно воскликнул он. С гневом он выдохнул боль, которую пришлось подавить, и это принесло некоторое облегчение.

Мог он что-то забыть? Почки. Была ли кровь в моче? Если она потеряла много крови, можно сделать переливание, но это совершенно новая процедура, довольно опасная. Исмаилу она не нравилась. Но, если нужно, это будет сделано, он готов сдать собственную кровь.

– Доктор, вы можете помочь? Нужно подержать ее, чтобы сделать рентген брюшной полости!

Конечно, нужно посмотреть, нет ли свободного воздуха в брюшной полости из-за повреждения органов. Он схватил Фриду за подмышки, как сломанную куклу. Санитар взялся за ноги. В рентгеновском кабинете холодно или это ему только показалось? Он с трудом удержался, чтобы не надеть на нее что-нибудь, только чтобы она не простудилась.

– Как будто под диафрагмой нет воздуха! Все выглядит нормально!

– У нас тут не может быть никаких «как будто»! Пленка мутная! Давай еще!

– Доктор, мы не можем тратить зря пленку. Они все пронумерованы!

– Тогда сделаем парацентез.

После аспирации он выдохнул: действительно, все нормально. Теперь они сосредоточились на голове.

С помощью санитара он перенес Фриду в палату, ножницами разрезал пиджак и блузку и надел на нее больничный халат. Все это время он слушал санитара.

– По словам тех, кто ее привез, авария произошла на остановке трамвая в Эминёню, там, где стрелка. Говорят, она шла как потерянная, вся в себя погруженная. Она хотела перейти улицу, а трамвай ударил ее сзади.

– Кто ее привез?

– Кондуктор и еще несколько человек взялись помочь. Дай Бог здоровья этому человеку, он не виноват, но он дрожал как малярик, он спросил, что можно сделать. Мы внесли ее в дверь, первую помощь оказали мы с другим санитаром, Мустафой.

Исмаил больше не слушал, озабоченно глядя на Фриду. Снова измерил пульс и давление.

– Если дыхание снова собьется, понадобятся кислородная маска и баллон, – пробормотал он.

Из-за стриженой головы Фрида теперь была похожа на мальчика. Ссадины обработаны, кровотечение остановлено. Но сотрясение мозга могло вызвать внутреннюю травму. В крайней тревоге он приподнял веки и проверил зрачки офтальмоскопом. Правый немного увеличился. Сердце Исмаила сжалось: отек зрительного нерва говорил о внутричерепном давлении. Возможно, для постановки диагноза потребуется операция. Однако лучше узнать мнение наставника. Оставив Фриду наедине с санитаром, он поднялся на этаж хирургии и с лестницы открыл дверь на балкон, выходящий на Мраморное море.

Профессор, который в перерыве между операциями вышел сюда выпить кофе с сигаретой, выслушал ассистента и немедленно спустился вместе с ним.

Осмотрев Фриду, приподняв веки и взглянув на ее зрачки, он повернулся к ассистенту:

– Давайте подождем до вечера. Если ситуация ухудшится, мы вскроем череп и посмотрим, а пока понаблюдаем.

– Да, пока она реагирует на боль, пока не пропадет зрачковый рефлекс.

– Да, конечно, и если не будет брадикардии или артериального давления. Тогда есть надежда, что она постепенно придет в сознание. Но нужно быть крайне внимательными.

– Я буду дежурить при ней!

Наставник посмотрел на Исмаила долгим взглядом. Он либо знал, либо догадывался об их отношениях. Казалось, он ищет слова утешения или поддержки. А может, наоборот, размышляет, стоит ли сейчас сообщать неутешительный диагноз. Наконец, он опустил взгляд и что-то пробормотал на прощание. Точно так же, как тогда, когда Исмаил привел на осмотр отца.

Сначала отец, теперь Фрида… Исмаил вздрогнул. Но быстро взял себя в руки. Позже он даст себе возможность бояться и грустить. Но сейчас предстоит много работы.

Всего три часа, как Фриду привезли в больницу, а Исмаил чувствовал себя так, словно он внезапно оказался вместе с ней в другой вселенной. Все это время мысли были только о ней и об аварии. Он обдумывал все варианты и принимал все меры предосторожности. Однако он чувствовал, что явно что-то забыл.

Конечно! Самое главное! Он должен сообщить обо всем матери Фриды. Совсем недавно ее мужа и дочь в двадцать четыре часа выдворили из страны без объяснения причин, а теперь он должен ей объявить, что вторая ее дочь попала в аварию, что она без сознания и судьба ее пока неизвестна.

Он глубоко вздохнул, подошел к телефону, висящему на стене возле поста, и набрал номер, который знал наизусть. После нескольких звонков раздалось обеспокоенное «алло!». На мгновение Исмаил вспомнил, как звонил пять лет назад, чтобы поговорить с Фридой, и промолчал, услышав голос ее матери. Тогда она бросила в трубку гневно по-русски: «Нахал чертов!» – чем ужасно смутила его.

– Госпожа Шульман, добрый день, это я, доктор Исмаил. Фрида… Фрида здесь, со мной, в Джеррахпаше, она попала в аварию… Она жива, она жива… Не пугайтесь, пожалуйста, уверяю вас, о ней позаботились наилучшим образом, все обследования сделаны, и я всегда рядом с ней… Нет, она сейчас не может ответить, вам лучше приехать сюда немедленно.

Это было единственное спасение: притвориться, что он разговаривает с родственником обычного пациента и сообщать новости такими, какие они есть: без чепухи, спокойно, но твердо и держа дистанцию.

Стараясь отстраниться от криков и рыданий на том конце провода, он продолжал с тем же спокойствием:

– Она сейчас в общей палате, но к вечеру мы постараемся перевести ее в отдельную. Как только приедете, назовите на входе мое имя, вас отведут ко мне. Я вам все расскажу, когда приедете. До встречи!

Сделано! Он не имеет права больше тратить время. Нужно вернуться к Фриде как можно скорее.

Но ему пришлось оставить ее: его ждали три операции. Когда он вернулся, у кровати Фриды, по-прежнему лежавшей без сознания, стояла госпожа Шульман. Вероятно, она сама, узнав, что Исмаил на операции, кое-как, со своим ломаным турецким, отыскала дочь.

Высокая, довольно полная и яркая женщина, какой он запомнил ее с их встречи, казалось, сгорбилась и постарела. Исмаил подошел к ней.

– Она открывала глаза?

– Нет-нет, сынок, она лежит с закрытыми глазами с тех пор, как я приехала. – Голос ее дрожал. – Исмаил, она выживет? Она поправится? Что ты сказал?

Что-то растаяло внутри Исмаила. Эта женщина назвала его по имени и на «ты» вовсе не потому, что плохо знала турецкий. Она обратилась к нему с любовью и нежностью. Он почувствовал, как в глазах защипало.

Он сглотнул.

– Пока ничего не ясно, но мнение профессора обнадеживает. Мы очень внимательно наблюдаем за ней. Мой вам совет – конечно, если вы примите: отправляйтесь домой и немного отдохните. А я проведу с ней ночь.

– Как ты пробудешь всю ночь без сна, сынок? Тебе же будет плохо!

– Я отвезу ее в мой кабинет. За много лет я уже привык, не беспокойтесь: дремлю на стуле, просыпаюсь, пишу отчет об операции. Но если бы вы могли быть здесь завтра в девять, было бы очень хорошо. Позовите меня, как только приедете. Если мне не назначат операцию, я вас встречу.

Некоторое время он смотрел ей вслед. Несмотря на возраст, ее прямая осанка напоминала осанку Фриды.

Все, что можно было сделать для его возлюбленной, было сделано. Он призвал на помощь все свои силы, знания и опыт. Теперь все в Божьих руках. Бога или какой-то иной сверхчеловеческой силы. Потому что никто не знал пределов сынов человеческих так хорошо, как Он.

Чувствовал он себя совершенно разбитым. Однако ему пришлось бодрствовать всю ночь, проверяя пульс Фриды. Не могло быть и речи о том, чтобы передать эту работу кому-то другому. Сигарета. Ему срочно нужна сигарета. Однако Исмаил был против того, чтобы курить в операционной и больничных палатах, хотя большинство врачей курили совершенно спокойно. Он бросился на балкон, прикурил и сделал несколько глубоких затяжек. Минуту или две он наблюдал, как солнечные лучи падают на сады Ланги, на старые деревянные дома и окрашивают Мраморное море в оранжево-красный цвет. Он немного успокоился. Затем вернулся в комнату и придвинул стул к кровати. Он взял руку Фриды в свою и стал нащупывать пульс. Измерил температуру, поцеловав лоб губами, как это делала мать в его детстве. В комнате было темно. Снаружи доносились обычные ночные звуки больницы, но сюда никто не входил. Он мог плакать. По его щекам непрерывно текли слезы.

Он проснулся словно от удара, все еще держа руку Фриды в своей. Он чуть не потерял сознание. Все тело болело, особенно спина и шея. Скоро утро, начнутся операции, ему нужен был отдых. Но он боялся, что, если он отпустит Фриду, она соскользнет в неизвестность.

Послышался азан. В этот самый момент Исмаил по старой, еще с детства, привычке привел себя в порядок. Черный цвет высокого окна сначала стал темно-серым, начал светлеть, пока не превратился в жемчужный… Тусклый свет зари сменил мертвую тьму ночи. Санитары топали по коридорам. Дежурный торопливо сообщал медсестре, что сыворотка закончилась. Стонущего больного пронесли мимо на носилках. Карета скорой помощи въехала в ворота больницы…

Исмаил привел в порядок одежду, выпил воды. Сейчас ему предстояло дежурство в приемном покое. Затем осмотр и перевязка прооперированных, консультация с профессором и, наконец, несколько операций подряд. Он будет проверять Фриду, как только выдастся свободная минута.

Перед тем как уйти, Исмаил еще раз осмотрел ее. Дыхание было спокойным, как если бы Фрида спала глубоким сном. Ее общее состояние казалось лучше, чем вчера…

«Фрида, я вернусь к тебе через пару часов», – прошептал он, надеясь, что она услышит. Но, не видя никакой ответной реакции, он на мгновение почувствовал, как кровь отливает от сердца. Этого не произойдет, этого не произойдет, он не потеряет ее… Он должен сделать что-то прямо сейчас! Перенести ее в операционную, вскрыть черепную коробку, попытаться решить проблему, увидев воочию и потрогав руками…

Нет, сейчас остается только ждать. Если в течение первых трех критических дней не разовьется отек мозга, если не будет расти внутричерепное давление, если не будет кровотечения… Только беспомощно ждать. Самое тяжелое для него состояние.

Но в последующую неделю картина стала улучшаться. Теперь Фрида отвечала на раздражители неопределенными звуками и стонами. Еще через день или два она открыла глаза от боли, и первым, кого она увидела, был Исмаил. На следующий день она заговорила, и однажды утром, примерно через две недели после аварии, она смогла произнести первую осмысленную фразу.

С этого момента Фрида на удивление быстро пошла на поправку.

Время строить

Сентябрь 1946, Мода

Будапешт,

август 1946

Фрида, дорогая моя сестричка,

Наконец-то я в Будапеште, и Ференц со мной. Мы прибыли неделю назад и поселились в старом еврейском квартале, в доме его родителей. Чувствую себя как во сне. Все так стремительно случилось, в голове не укладывается, как можно пережить столько всего за такое короткое время.

Прождав некоторое время в кибуце у тети Сары в Палестине (жизнь в кибуце достойна отдельного письма, а я пока хочу сообщить вам новости), я села на корабль до Пирея. В Афинах я пересела на поезд до Бухареста, где мы наконец воссоединились с Ференцем. Из Румынии мы направились прямиком в Будапешт.

В поезде со мной случился почти анекдот, уверена, он вас тоже рассмешит.

Как только мы устроились в купе, к нам вошел молодой советский солдат и стал проверять наши паспорта. Увидев мой, он был явно ошарашен и заговорил со мной по-русски:

– В вашем паспорте указано, что вы гражданка Испании, но родились в Одессе.

– Да.

– И стоит штамп о выезде из Турции.

– Точно!

– Насколько я понимаю, сейчас вы едете из Палестины.

– Все верно.

– Но вы пробыли какое-то время в Афинах, а потом в Бухаресте!

– Да.

– Ну а куда сейчас вы направляетесь?

– В Будапешт.

– Зачем?

– Как вы уже поняли, мой муж венгр, и мы хотим начать там новую жизнь!

– Понимаю, мадам. Но я должен задать вам последний вопрос. Простите, но вы мешуге?[71]

Мы с Ференцем еще долго смеялись, но больше от усталости и волнения. Потом Ференц сказал: «Может, ты и чокнутая, но этого солдата-еврея такой путь не должен был удивить».

Вот так, Фридушка. Помнишь, мы сказали друг другу на пороге родительского дома в тот кошмарный день: «Мы никогда, никогда не теряем храбрости и надежды!»? Теперь к этим словам я хочу добавить следующее: «Мы смотрим в будущее с уверенностью и без тоски по прошлому!»

Мы обе вот-вот достигнем своих целей.

Я наконец-то, вместе с любимым человеком, оказалась в стране, куда уже год или два мечтала попасть, в стране, где восторжествовали равенство и справедливость. В Венгерской Народной Республике. И здесь родится наш первенец.

Возможно, появление полицейских в тот день на нашем пороге было для нас к лучшему.

Ты же, занимаясь медициной, будешь служить стране, полноправной гражданкой которой являешься.

Я постепенно привыкаю, хотя не все дается легко. Квартира, в которой мы живем, маленькая, мать и отец Ференца старые, годы войны сделали их раздражительными и нетерпимыми. Я пока говорю с ними по-немецки, но выучу венгерский. Роды, если все будет хорошо, уже скоро… Здесь ничего нет, чтобы подготовиться к рождению ребенка. Вообще ничего. Но, во всяком случае, мой ребенок не первый и не последний, кому придется появиться на свет в такой неразберихе.

Пожалуйста, поцелуй от меня маму много раз. Теперь она на вашем с Исмаилом попечении. Я уверена, что вы хорошо о ней позаботитесь. Я видела, какой сильный, честный и надежный человек Исмаил, настоящий менч,[72] и считаю, что твой выбор был правильным, несмотря на все обстоятельства. Когда человек расстается с гетто Одессы и Стамбула, когда смотрит на все из Европы, уже со стороны, то и мысли его меняются соответственно. Со временем отец тоже посмотрит на все иначе. Особенно когда мы все воссоединимся и когда в полной безопасности сможем обнять друг друга!

Я уверена, что завтрашний день сулит прекрасное будущее для нас обеих, наших близких и для стран, в которых мы решили жить.

Я написала тебе достаточно и с нетерпением жду следующего письма от тебя.

Заканчиваю свое длинное письмо первым выученным мной венгерским словом.

Servus (привет)!

Твоя любящая сестра Эмма.

Фрида сидела в шезлонге в тени инжира и читала письмо от сестры. Под сиденьем нежился Валентино. Она так долго сидела неподвижно, что ей не терпелось размяться. Она поискала взглядом трость. Ради церемонии на прошлой неделе она оставила трость дома, словно бы получив силу из рук Исмаила, но все же пока не могла слишком долго обходиться без ее помощи. В бюро регистрации браков Бейоглу были только они с Исмаилом и двое свидетелей: мадам Лоренцо и Садык. Мать Исмаила так долго твердила о своей старости и болезнях, что они отказались от попыток уговорить ее, решив, что так действительно будет лучше. Слишком много потерь и незатянутых ран с обеих сторон, слишком много еще гнева и слез. Исмаил однажды сказал ей: «У нас будет только одна семья: ты, я и наши будущие дети».

Поскольку новобрачная все еще нуждалась в уходе, после бракосочетания вместо медового месяца они переехали на две недели к Броне в Мода, а праздничный ужин устроили в знаменитом ресторане «Кочо».

– Этот парень тот еще упрямец и очень тебя любит! Он настоящий менч! Когда ты выйдешь за него замуж, я смогу спокойно уехать к твоему отцу, – сказала однажды Броня, когда Фрида еще лежала в клинике. Теперь сестра в письме назвала Исмаила тем же словом, что и мать. Фрида не спросила Броню, почему та внезапно изменила мнение, догадываясь, что это произошло, пока она была в коме.

Фрида тогда подумала: «Он так относится не только ко мне, но и к каждому своему пациенту», но не стала говорить вслух.

После мамы смягчится и свекровь, в этом она уверена! Важно не торопиться, не забываться и никогда не злиться, всегда помнить, что эта женщина – мать Исмаила.

«Слыхала я от Баисе и Исмигюль, что наша невестка – настоящая еврейка, но, что удивительно, она добродушнее, умнее, усерднее, чем большинство наших… И на лицо приятная, хвала Аллаху!»

Когда Садык передал эти слова, которые лично слышал от старухи, Фрида засмеялась, но почувствовала нежность. Фахрие-ханым могла доверять ей. Фрида была готова заботиться в будущем и о ее дочерях, и о ней.

Золовки несколько раз приезжали к Фриде в гости в Мода после аварии. Фриде хотелось бы, чтобы они вели себя не так чопорно и церемонно, чтобы перешли с ней на «ты». И чтобы Баисе не давала столько наставлений, а Исмигюль не хихикала бы по поводу и без. Но ничего, со временем все наладится, Фрида была в этом уверена. Баисе была честной и надежной, Исмигюль больше всего на свете нужна была любовь. До сегодняшнего дня жизнь не была к ним добра, и Фриде следовало помнить об этом.

Стояли волнующие дни, дни перемен. Вся страна избавлялась от гнета. Хлебные карточки отменили, появились разные политические партии, а пресса обрела бóльшую свободу…

Фрида снова взглянула на письмо. Старшая сестра не знала, что творится тут; казалось, она обращается к ним из другого мира, но как же приятно было слышать ее слова.

Будущее теперь представлялось не только полным трудностей, но и надежд.

Исмаила явно стали выделять среди прочих ассистентов хирурга в госпитале Джеррахпаша. Фрида собиралась вернуться к работе через месяц или больше. Пока они останутся у Брони, в Мода, а в случае дежурства будут ночевать каждый в своей больнице. Мадам Лоренцо выставила дом на продажу, она перебиралась в Италию к родственникам. После того как отец окончательно устроится в Бельгии, он, вероятно, позовет к себе мать.

На мгновение отец предстал у нее перед глазами. В светлом костюме, как в тот вечер, когда его увели полицейские. Безлюдная улица, по которой в вечерних сумерках он идет с совершенно прямой спиной между конвойными. Уходя, он благословил Фриду, но надеялся, что она откажется от Исмаила…

Почему его увезли, зачем депортировали, оставалось только догадываться; настоящая причина, вероятно, останется загадкой. Но и внутренний мир отца всегда был для нее секретом.

Когда Броня уедет к мужу, они, возможно, продадут дом в Мода, поделят деньги, и они с Исмаилом смогут купить себе квартиру неподалеку от госпиталя Джеррахпаша. Возможно, Фрида откроет практику, Исмаил получит стипендию, поедет в Лондон или Америку, усовершенствует свои знания, чтобы внедрить здесь новые методы.

Но главноее – что, несмотря ни на что, они вместе, отныне и навсегда.

Из открытых окон донеслось начало первой части Шестой симфонии Чайковского. Тихая прекрасная партия духовых…

Фрида, по-прежнему держа письмо Эммы в руке, мысленно послала далекой сестре нежное приветствие. Что бы она сказала сейчас?..

«Эта партия духовых – мелодия фатума, судьбы. Дурной судьбы, которая не позволяет нам сполна насладиться счастьем, достичь спокойствия; судьбы, которая дамокловым мечом висит над нашими головами, отравляет наши души. Но нам ничего не остается, как смириться, принять то, что есть…»

Фрида внезапно вздрогнула. Ей определенно не по душе сейчас была эта пьеса. Почему бы маме не хлопотать по дому под что-то более легкое и веселое? Фрида с трудом встала, собираясь сама сменить пластинку. Она верила, что и для нее самой с Исмаилом, и для Эммы с Ференцем, и для всех людей в мире пришло время строить. И хотела бы поставить что-то более воодушевляющее.

Но она остановилась. Почему-то ей пришли на память слова царя Соломона из Писания, которые отец читал по субботам, вернувшись из синагоги: «Всему свое время, и свой срок всякой вещи под небесами: время рождаться и время умирать; время насаждать и время вырывать насаженное; время убивать и время исцелять; время взламывать и время строить; время плакать и время смеяться; время скорбеть и время плясать; время разбрасывать камни и время собирать камни; время обнимать и время удаляться от объятий; время искать и время терять; время хранить и время бросать; время разрывать и время сшивать; время молчать и время говорить; время любить и время ненавидеть; время войне и время миру…»

Их время снова придет, колесо судьбы будет вращаться вечно, ибо «уже было извечно то, что было до нас».

В садовую дверь настойчиво звонили уже некоторое время. Фрида, должно быть, не слышала звонка из-за музыки. Осторожно ступая, она направилась ко входу. Пожилой почтальон копался у себя в сумке, когда Фрида открыла ему.

– Здравствуйте, госпожа Фрида! Вижу, что вам уже лучше, хвала Аллаху! Вы поправляетесь день ото дня. Вам телеграмма.

Не надо тревожиться, не надо. Это не первая телеграмма от далеких близких и не последняя.

– Откуда?

– Венгрия. Будапешт. Наша Эмма поселились там, не так ли?

Значит, телеграмма от Эммы и Ференца! Может, что-то случилось с сестрой? Вскрывая телеграмму, она вспомнила еще одну фразу из Торы, которую читал отец: «Ибо кто приведет его взглянуть на то, что будет после него?»[73].

У отца случился инсульт на улице в Антверпене. Он в больнице. Состояние крайне тяжелое. Вы должны приехать, одна или обе. Немедленно оформляйте паспорта. Еду вечером в Антверпен. Будьте готовы ко всему. С любовью. Ференц.

Август 2011, Стамбул

Примечания

1

Улус – район в европейской части Стамбула, где расположено еврейское кладбище. В начале каждой главы указано место ее действия, как правило, различные районы Стамбула, как на европейском, так и на азиатском берегу. – Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, – прим. пер. и ред.

2

Т. е. после 12 сентября 1980 года, когда в Турции случился военный путч, за которым последовали массовые репрессии левой оппозиции.

3

Ходжа – традиционное обращение к преподавателю либо наставнику в Турции.

4

В 1930-е годы в Турцию приехало много университетских преподавателей «неарийцев», бежавших из Германии после прихода к власти нацистов. Одновременно в Турции проводилась университетская реформа, в рамках которой турецкие вузы стали активно приглашать на работу иностранных профессоров, в том числе и немецких, которые работали в Турции с согласия нацистского режима.

5

Мелкая турецкая монета, имевшая хождение до 2005 года, 1/100 часть лиры.

6

Симит – традиционный бублик.

7

Седир – длинный диван, стоящий обычно по периметру комнаты, на котором сидят днем и спят ночью.

8

Война за независимость (1919–1923) – национально-освободительное движение во главе с Мустафой Кемалем против иностранной военной интервенции. Завершилась провозглашением Турецкой Республики.

9

Ханым (тур.) – госпожа, хозяйка, уважительное добавление к имени, профессии или званию женщины.

10

Шабат – суббота, день отдыха иудеев, наступает в пятницу с заходом солнца и заканчивается на закате субботы, поэтому зимой шабат начинается раньше, чем летом. Встреча шабата – праздничный ритуал, частью которого являются зажигание свечей, молитва, трапеза. В шабат запрещено работать и выполнять разные действия.

11

Фаршированная рыба – традиционное еврейское блюдо, требующее времени и сноровки в приготовлении.

12

Герберт Скурла (1905–1981) – немецкий ученый и писатель, член НСДАП, сотрудник министерства образования Третьего рейха. Был командирован в Турцию, чтобы проверить работу немецких профессоров-эмигрантов, итогом этой поездки стал отчет под названием «Деятельность немецких ученых в турецких исследовательских институтах». В частности, в отчете подчеркивалась необходимость ослабления позиции эмигрантов в университетах, поскольку они оказывают огромное влияние на академическую жизнь Турции. Одновременно Скурла предлагал формировать «прочное основание для нацистской культурно-политической деятельности в Турции и содействовать политике найма Турцией близких к нацистам преподавателей».

13

Йекке – евреи, родившиеся и проживающие в Германии. – Прим. авт.

14

Назым Хикмет (1902–1963) – турецкий поэт, прозаик, драматург и общественный деятель. Будучи коммунистом, неоднократно подвергался в Турции арестам, в 1951 году бежал в СССР и остаток жизни провел в Москве.

15

Баязид – имя нескольких султанов Османской империи.

16

Драхома – в Турции приданое у евреев и христиан.

17

Рудольф Валентино (1895–1926) – американский киноактер немого кино.

18

«Тан», «Тасвир-и Эфкяр», «Хабер», «Ле Журналь д’Орьян» (на франц. языке) – ежедневные общественно-политические центральные газеты, накануне и во время Второй мировой войны критиковавшие власти за сотрудничество с немецким режимом.

19

Согласно иудейским традициям, шабат начинается за 18 минут до захода солнца в пятницу вечером и продолжается в субботу до тех пор, пока на небе не покажутся три звезды; время наступления и окончания шабата меняется в зависимости от времени года. – Прим. авт.

20

Яхни – тушеное мясное блюдо в густом соусе, с жареным луком.

21

Пекмез (бекмес) – вываренный до густоты меда виноградный сок.

22

Проволочный шкаф – старинный буфет для хранения продуктов и посуды, в стенки и дверцы которого вставлялась проволока для вентиляции.

23

Народными домами в Турции называли просветительско-досуговые центры наподобие советских домов культуры.

24

Бар мицва – в иудаизме обряд посвящения мальчика во взрослую духовную жизнь, который совершается по наступлении 13 лет. – Прим. авт.

25

Причитание, смысл которого можно перевести как «Ой, горе мне!» (идиш).

26

Туранизм – политическое движение за объединение т. н. туранских народов, включающих в себя тюрков, финно-угров и др. Зародилось еще в XIX веке. Но в Турции туранистами стали называть и пантюркистов, сторонников объединения тюрских народов. См. прим. на стр. 134.

27

Убийство на бытовой почве еврейской девушки Эльзы Ньего в 1927 году в Турции спровоцировало антиправительственную демонстрацию, реакцией на которую стали антисемитские выступления в прессе, а несколько протестующих были арестованы по обвинению в оскорблении «турецкости» – под этим обобщенным названием подразумеваются Турция, турецкая нация или турецкие правительственные органы.

28

«Кюллюк» – тур. «Пепельница», популярная в 1940–50-е годы у стамбульских студентов и преподавателей кофейня, была снесена в 1950-е при реконструкции площади Беязыт.

29

Ладино, сефардский язык – язык евреев, живших в средние века на Пиринейском полуострове, относится к романской группе.

30

Соотв. тазобедренный сустав и пах (лат.).

31

Тархана – традиционный турецкий суп из муки и кислого молока, приправленный мятой.

32

«Оглу» и предшествующее второе имя – традиционное добавление к основному имени в Турции, сродни русскому отчеству, букв. «сын такого-то».

33

Букв. «хорошее везение» (ивр.), поздравление с хорошим событием.

34

Букв. «лапша в бублике» (идиш), пустые разговоры.

35

Ханука – иудейский праздник в память очищения Иерусалимского храма, также называется праздником Света. Начинается 25 числа месяца кислев, выпадает обычно на конец ноября – начало декабря григорианского календаря.

36

Туранисты – здесь имеются в виду пантюркисты, или расисты-туранисты, представители зародившегося в Турции в начале ХХ века националистического движения за создание единого тюркского мира во главе с Турцией. В годы Второй мировой войны пантюркисты выступили идеологическими союзниками нацистов, активно сотрудничали с ними.

37

Песах – иудейский праздник в память об исходе евреев из Египта под предводительством Моисея.

38

Страны «оси» – военный блок Германии, Италии, Японии и их союзников во время Второй мировой войны.

39

Франц фон Папен (1879–1969) – немецкий дипломат и политик, с 1939 по 1944 год посол Германии в Турции.

40

От Одиннадцатого Анне с любовью (англ.).

41

Хупа – на еврейской свадьбе балдахин, под которым молодожены стоят во время бракосочетания.

42

Жених разбивает каблуком стеклянный бокал или стакан, из которого они с невестой отпивают вино под хупой, в знак того, что даже в самые счастливые моменты иудеи помнят о разрушении Иерусалимского Храма.

43

Турецкая ежедневная газета, выходящая с 1924 года. В описываемые здесь годы занимала правоцентристскую позицию.

44

Так на ладино называется средиземноморский налим, которого часто подают на ужин в шабат. – Прим. автора.

45

Военно-медицинская академия в Анкаре, основанная в 1898 году последним правившим Османской империей султаном Абдул-Хамидом I, ныне Учебно-исследовательский госпиталь Гюльхане.

46

Традиционное еврейское блюдо, запеканка из лапши с добавлением разных ингредиентов. Сладкий кугель подают в качестве десерта.

47

Ваше здоровье! (венг.)

48

Болгарское судно «Сальвадор» во время Второй мировой перевозило евреев в Палестину, затонуло 12 декабря 1940 года в Мраморном море с 350 пассажирами на борту. На судне не было двигателя, навигационного и спасательного оборудования. Но особенно отчаявшиеся беженцы отбыли на «Сальвадоре» вопреки запрету начальника порта Варны. 6 декабря «Сальвадор» вывели в Стамбул, однако 11 декабря его отбуксировали обратно в открытое море, где бушевал шторм, и на следующий день судно потерпело крушение, более 220 человек погибли. Броня права, предвидя и ужасную судьбу пассажиров «Струмы», вышедшей в Палестину из Румынии. Простояв после поломки двигателя несколько месяцев на рейде «Стамбула», в течение которых судьба пассажиров перебрасывалась как горячая картофелина из одного ведомства в другое, лишенная управления «Струма» в феврале 1942 года была отбуксирована в открытое море и 24 числа, вероятно, была подорвана торпедой. Погибли 789 человек, в том числе и болгарский экипаж, отказавшийся покинуть «Струму» в Стамбуле. Выжил только один.

49

Письмо министра иностранных дел Великобритании Бальфура лорду Лайонелу Ротшильду, в котором выражалось официальное согласие на создание еврейского государства в Палестине.

50

Карточная игра.

51

Иглица колючая, или понтийская, вечнозеленый кустарник с красными ягодами, перед новогодними праздниками в Стамбуле продается в букетах. Название «кокина» – от греч. κόκκινη, красный.

52

Abdullah Frères (франц. Братья Абдулла) – всемирно известная стамбульская фотостудия братьев Абдульянов – Вичена, Овсепа и Кеворга, – существовавшая с 1856 по 1899 год.

53

Джипси Роуз Ли (1911–1970) – американская актриса.

54

Знак победы Черчилля – жест приветствия, придуманный в противовес гитлеровскому приветствию «хайль Гитлер!».

55

Вежливое обращение к старшим в Турции.

56

Чанаккале – турецкий город в проливе Дарданеллы. Битва при Чанаккале – многомесячное сражение Первой мировой войны, более известное как Дарданелльская операция.

57

Рудольф Надольный (1873–1953) – немецкий дипломат, посол Веймарской республики в Турции с 1924 по 1933 год.

58

Первые такты Пятой симфонии Бетховена служили музыкальной заставкой радио BBC во время Второй мировой войны, и, таким образом, это произведение было символом Союзников. – Прим. авт.

59

Клод Фаррер (1876–1957) – французский писатель. Путешествовал по таким экзотическим местам, как Турция или Вьетнам. Во время турецкой войны за независимость писал статьи в поддержку Турции, осуждая свою родную Францию. В своих книгах оставил восторженные описания Турции, Анкары и Стамбула. – Прим. авт.

60

Газала (Эль-Газала) – деревня в Ливии, находившейся во время войны на линии фронта в 1942 году при Газале состоялось сражение между войсками стран «оси» под командованием Роммеля с одной стороны и армией союзников, главным образом британцев.

61

Нови-Сад – город в Сербии, где в январе 1942 года венгерской армией была проведена карательная акция, погибли более 4 тысяч человек, в основном сербы и евреи.

62

Анадолу – центральное турецкое новостное агентство.

63

Очень известная фраза из речи премьер-министра Шюкрю Сараджоглу, произнесенной в Национальном собрании Турции (Меджлисе) 5 августа 1942 года. Речь была с восторгом принята в кругах пантюркистов, стала символом турецкого пантюркизма и послужила катализатором серьезного противостояния фашистов и антифашистов в турецком обществе.

64

Здесь: способ сосуществования (лат.).

65

«Ты должна помнить об этом: поцелуй остается поцелуем…» (англ.), начальные строки песни As Time Goes By Фрэнка Синатры, которая звучит в фильме «Касабланка» (1942).

66

Судебное разбирательство в апреле – мае 1944 года, ставшее первой частью большого процесса расистов-туранистов. Турецкий писатель и педагог Сабахаттин Али, которого писатель и бывший друг Али туранист Нихаль Атсыз назвал в своей статье «врагом нации», подал на него в суд за оскорбление чести и достоинства. Али выиграл процесс, и это повлекло за собой широкое общественное обсуждение и даже недолгую серию преследований туранистов в Турции. Правда, впоследствии всех туранистов оправдали.

67

Англ. Special Operations Executive (SOE) – Управление разведывательных операций, британская разведслужба в период Второй мировой войны, существовала с 1940 по 1946 год.

68

Среди ритуальных блюд Песаха едят мацу, то есть пресный хлеб, горькую зелень (марор), символизирующую горечь египетского рабства, и сладкую смесь фруктов и орехов (харосет), символизирующую глину, из которой евреи в рабстве изготавливали кирпичи.

69

Мезуза – небольшой футляр со свитком с текстом молитвы «Шма» («Слушай, Израиль…»), прикрепляемый к косяку входной двери еврейского дома.

70

Кадиш – поминальная молитва; кадиш читают в течение траура по близкому родственнику, который длится одиннадцать месяцев. Также по традиции в знак траура надрывают край верхней одежды, обычно воротника или лацкана.

71

Чокнутая (идиш).

72

Честный и благородный человек (идиш).

73

Когелет, 3:22.

Content

Лиз Бехмоарас
Время любить

Время скорбеть

Декабрь 1990, Улус

Время любить

Сентябрь 1940, Беязыт

Июнь 1935, Кадырга

Сентябрь 1940, Мода

Июль 1935, Мода

Сентябрь 1940, Беязыт

Октябрь 1940, Мода

Май 1924, Юксек-калдырым

Октябрь 1940, Мода

Время войне

Октябрь 1940, Беязыт

Ноябрь 1940, Мода

Декабрь 1940, Беязыт

Декабрь 1940, Беязыт – Бейоглу

Декабрь 1940, Султанахмет

Май 1928, Измир

Январь 1941, Мода

Январь 1941, Султанахмет – Джеррахпаша

Февраль 1941, Беязыт – Джеррахпаша

Февраль 1941, Мода

Время умирать

Февраль 1941, Джеррахпаша

Время молчать

Март – апрель 1941, Беязыт – Мода

Июль 1941, Мода

Август 1941, Беязыт

Август 1941, Мода

Время говорить

Конец ноября 1941, Тюнель

Время ненавидеть

Декабрь 1941 – январь 1942, Мода – Бейоглу

Декабрь 1941 – январь 1942, Таксим – Джеррахпаша

1 января 1942, Тюнель

Февраль 1942, Беязыт – Мода – Тюнель

Время обнимать

Март 1942, Чемберлиташ – Гюльхане – Шехремини

Март 1942, Джеррахпаша

Март 1942, Бейоглу – Султанахмет

Конец мая 1942, Бейоглу

Время плакать

Июнь – июль 1942, Бейоглу – Кадыкёй

Июль – август 1942, Мода – Тюнель – Шехремини – Мачка

Ноябрь – декабрь 1942, Мода – Тюнель

засияли радостью Февраль 1943, Стамбул – Анкара – Стамбул

Март 1943, Демиркёй

Июнь 1943 – январь 1944, Бейоглу – Бакыркёй

Время миру

Июнь 1944, Беязыт

Тот же день, Чорлу

Время говорить

Декабрь 1945, Шишли – Бейоглу

Январь 1946, Бейоглу – Мода

Время убивать

Апрель 1946, Бейоглу

Время разрушать

Апрель 1946, Мода

Июнь 1946, Мода

Июнь 1946, Беязыт – Гюльхане

Июнь 1946, Джеррахпаша

Время строить

Сентябрь 1946, Мода

Примечания