Йоав Блум

Что другие думают во мне

Все то, что лежит позади нас и что лежит перед нами, – мелочи по сравнению с тем, что лежит внутри нас.

Генри Стэнли Хаскинс

Что человек позна́ет, прежде чем уйдет?

Не солнце, не луну,

И даже звезды скроются во мраке.

Троил, послушай, если ты удачлив,

То перед наступленьем темноты

Познаешь самого себя.

Уильям Шекспир. Эдуард V

Yoav Blum

WHAT OTHERS THINK IN ME

Copyright © 2021 by Yoav Blum

All rights reserved

© Е. Н. Карасева, перевод, 2023

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство Иностранка®

1

Я не знал, что кто-то стоит за дверью. И это был первый намек. Я не услышал, как кто-то подходит к двери, и среагировал только на резкий стук. Тишина, застывшая в воздухе, а также тот факт, что я ничего не услышал, ничего не почувствовал, навели меня на мысль, что это наверняка она, наверняка Даниэла. И это действительно была она. Спустя все эти годы она казалась так сильно похожа и не похожа на себя, что я невольно вытеснил свои наблюдения на эту тему на обочину разума до того, как успел их осмыслить.

Не совру, если скажу, что не прошло и десяти минут с того момента, как я открыл ей дверь, и до того момента, как она с улыбкой направила на меня пистолет. В этом было что-то почти нормальное, почти естественное. Было сказано все, что нужно, и мы перешли к этому необходимому этапу – огнестрельное оружие в руке той, что была когда-то самым близким мне человеком. Много лет назад или, может быть, за мгновение до того, как она вытащила пистолет. Пожалуй, оба варианта верны.

Никто никогда не появлялся у меня на пороге, я никого к себе не приглашал. Такова часть моих негласных договоренностей с миром – чтобы ко мне никто не ходил. Когда кто-то из немногочисленных знакомых хотел поговорить со мной, он звонил, посылал мейл или короткую эсэмэску. В эту дверь стучали впервые, и большой вопрос, кто больше удивился – дверь или я.

Я встал с дивана, подошел к двери и раскрыл ее настежь с любопытством и опаской. Там стояла она, наклонив голову в знакомой манере, ее зеленые глаза мерцали на свету, пробивавшемся из-за моей спины, руки в карманах коричневого бомбера. Ее волосы – цвета «грязный блонд», а не «наивный рыжий», как в нашей юности, – лежали на плечах. Взгляд легко блуждал с моего удивленного лица на мой дом и обратно.

– Балаган, – сказала Даниэла, – ну что за балаган. Нетрудно было бы догадаться, что ты обустроишь свой дом так эклектично. Никакого единообразия. Как будто тут восемь разных людей живут.

– И тебе привет, – отозвался я. – Как ты меня нашла?

Она едва заметно улыбнулась. Конечно, так она и расскажет.

– Может, все-таки пригласишь меня внутрь?

Я жестом пригласил ее войти. Во мне разразился настоящий шторм, бурлящие волны сотен вопросов обрушивались на побережье моих мыслей, словно цунами. Но мой внутренний актер не подал виду и решил играть свою роль. В конце концов, ему давненько не доводилось участвовать в таких спектаклях.

Она вошла и огляделась.

– Кухня, видимо, там, – она указала рукой, полуспрашивая, полуутверждая, – здесь гостиная, а пространство между ними – это… что?

– Все остальное, – ответил я. – Одно из преимуществ жизни отшельника – можно делать что хочешь, и никто не будет задавать вопросов.

– Типа меня?

– Например, да.

– Но я не абы кто, – сказала она, глядя мне прямо в глаза, – у нас общее прошлое, между нами есть связь. Мы умеем говорить на одном языке.

Я сел на диван:

– Так чем обязан?

Она села рядом, стараясь не смотреть на меня. Вместо этого она принялась рассматривать маленькие картинки на стене напротив и заправила волосы за ухо тем самым легким движением, которое было мне хорошо знакомо. Потом она поправила воротник бомбера и сделала глубокий вдох.

– Мне нужно, чтоб ты исчез, – сказала она. – Надо, чтоб ты вышел из игры.

Затем повернулась ко мне, едва улыбнувшись.

– Какой игры? – спросил я.

– Жизненной, – ответила она.

– Я не понимаю, – сказал я и кивнул, – о чем ты говоришь? Зачем ты пришла?

Она прикрыла глаза и задумалась.

– Ладно, хватит болтать. Ведь нужно закончить все это поскорее. Так вот, – сказала она, и вдруг в ее руке оказался пистолет. – Сидишь себе дома, никого не трогаешь, и вдруг появляюсь… эмм… я. Я и этот малыш. Теперь мы с ним решаем, что тебе… эмм… нужно делать.

– Ты серьезно? – спросил я.

Свободной рукой она порылась в кармане куртки, вытащила что-то и бросила мне. Черная повязка.

– Возьми. Завяжи глаза. Но сначала посмотри хорошенько вокруг, потому что больше ты не увидишь этот дом. Не возвращайся сюда, что бы ни случилось.

Кажется, дело плохо. Я надел повязку на глаза. Надо что-то предпринять, разговорить ее.

– Даниэла, что тебе нужно от меня? – спросил я.

– Что мне нужно? Скоро узнаешь. Почувствуешь, так сказать, на собственной шкуре. Эмм… пожалуйста, заткнись, у нас мало времени. Понял?

Я почувствовал, как она берет меня за локоть и ведет наружу. Все происходило слишком быстро. Я пытался вспомнить, что я взял, а что оставил. Телефон лежал на рабочем столе, в кармане пальто были паспорт и кошелек, но оно висело на вешалке за дверью, а с собой у меня только несколько монет в кармане брюк и, может, клочок бумаги, какой-то старый чек. Все, что было мной в этом доме – пластинки, наброски, мой блокнот, компьютер, – все это вот-вот останется позади.

– Подожди, – выпалил я, – мне нужен мой блокнот. Пожалуйста, хотя бы блокнот! В ящике письменного стола, в центре комнаты, вон там. – Я указал в направлении, где, по моим предположениям, был стол.

Прошло несколько секунд, прежде чем она ответила.

– Даже не пытайся шевелиться, – предупредила она, – ты все еще у меня под прицелом.

– Я не сомневаюсь. Не беспокойся.

– Такая синяя потрепанная книжечка?

– Ага.

Я слышал, как она листает блокнот, и мне захотелось закричать. Нет, нет, нет, это мое, это я, не смотри туда! Я замер, сжав кулаки. Потом почувствовал ее дыхание на своем ухе и услышал шепот:

– Не нужен он тебе, балда. Я тебе уже говорила.

Она снова взяла меня за локоть, и мы пошли к выходу.

– Даниэла, Даниэла, – бормотал я, – пожалуйста, хотя бы это, хотя бы блокнот, пожалуйста.

– Он тебе не нужен, – повторила она.

Страшно все еще не было. Я не думал, что мне грозит опасность. Повторюсь, все происходило слишком быстро и к тому же выглядело логичным и естественным. Будто разговор, который прекратился десять–пятнадцать лет назад, продолжился сейчас ровно с того места, где мы остановились. Почему-то мне казалось закономерным, практически ожидаемым, что меня выдергивают из собственного дома с повязкой на глазах, молча ведут по тропинке и заталкивают, по всей видимости, на заднее сиденье машины.

Я не задавал вопросов, не пытался сбежать. Я просто сидел и силился понять, что происходит, думал, куда она меня везет, ждал, что она скажет. Ждал следующей фразы, которая бы мне все объяснила, дала разгадку. Так сидел я, не шевелясь, и покорно трясся вместе с машиной на ухабах лесной дороги. Когда мы выехали на шоссе, тряска прекратилась и воцарилось мерное жужжание.

– Куда мы едем? – спросил я наконец.

Она не ответила.

– Даниэла, скажи хоть что-нибудь.

– Ты можешь заткнуться? – сказала она раздраженно. – Я бы очень хотела, чтоб ты сейчас просто заткнулся. Ясно?

– Ясно, – ответил я.

– На́ вот, музыку послушай, – процедила она.

Спустя секунду или две машина наполнилась звуками. Я сразу узнал концерт для скрипки ми-минор Мендельсона и немного расслабился. Мы ехали молча. Музыка давно доиграла, когда мы наконец остановились. Дверца раскрылась, и Даниэла резко, почти жестоко выдернула меня наружу. Вот мы и вернулись в реальность или, возможно, в пьесу – что бы это ни было.

Было холодно, я начал чувствовать знакомое покалывание, шепот, который то появлялся, то стихал. И страх. Отрывочные мысли появлялись во мне и исчезали, ведь мы уже были не одни. Даниэла вела меня быстро, на моих глазах все еще была повязка. Пронизывающий до костей холод и случайные мысли заставляли меня дрожать. Наконец мы остановились.

– Где мы? – спросил я.

Она помолчала несколько секунд, а затем я услышал мягкий звонок. Лифт. Дверь открылась, и мы вошли.

– Мне жаль, – сказала она.

Я почувствовал, что мы поехали вверх.

– Что ты делаешь? – спросил я. – Куда ты меня ведешь? Что происходит?

Она молчала.

– Ты не можешь бросить меня тут! Почему ты это делаешь?!

– Успокойся, пожалуйста, доверься мне. Как себя чувствуешь? – спросила она тихо. – Ты правда готов, ты ведь готов мне поверить сейчас? Все будет… эмм… о’кей. Это скоро закончится. Тогда все и поймешь. Эмм… пожалуйста, попытайся успокоиться. Ты способен хотя бы попытаться?

– Что это значит? – вырвалось у меня.

О чем она говорит?.. Мысли об одежде, потенциальных партнерах, раздумья о том, какой напиток выбрать, сожаление, наслаждение красивым видом, боязнь говорить на публику, сильное желание выслужиться перед начальством, воображаемые картины отпуска за границей. Альпы, Индия, Непал, мерцающие экраны мониторов, глубокое отвращение, большая симпатия, смутное опасение сказать что-нибудь не то…

Меня вырубает. Она вырубает меня.

– Нет, – тихо произнес я, зная, что она тоже слышит все это, – пожалуйста, нет. Умоляю. Я не смогу.

– Ведь я знаю, что ты сильный. Эмм… пожалуйста, поверь, ты справишься. Это ведь нужно нам обоим. Ты ведь сможешь? Прямо сейчас.

Я резко вдохнул.

– Вперед, – сказала она.

По голосу я понял, что ей тоже тяжело. Дверь лифта открылась, Даниэла сорвала с моих глаз повязку и толкнула рукой в спину. Ей хотелось исчезнуть отсюда не меньше, чем мне. Я шагнул вперед, будто в туман, в густое облако. Плоская шутка, легкий привкус коктейля на языке, желание уйти, сесть, выдавить из себя смех, тайком улыбнуться. Я был на крыше высокого здания в центре города. Несколько десятков людей, маленькие столы, большие столы, стойки с закусками, бар в огоньках, музыка, басы долбят. Вечеринка. Вечеринка на крыше. То ли корпоратив, то ли вечер знакомств. Не важно.

Я молча стоял. Слышал, как дверь лифта закрылась за мной. Я остался один среди всех этих людей, и за секунду до того, как я окончательно вырубился, в моей голове промелькнула мысль, что лучше бы она отвезла меня на какое-нибудь поле и пристрелила. Может, я подумал еще что-то; может, нет – меня захлестнула вечеринка, я утонул в ней и в панике пошел ко дну.

2

Обо мне можно с уверенностью сказать только одно: я читаю мысли.

Все прочие мои качества и характеристики можно так или иначе подвергнуть сомнению.

Способность читать мысли не появляется из ниоткуда. Она развивается на протяжении долгих лет. Все начинается с проблесков ощущений, ты даже не осознаешь, что эти ощущения чужие, а не твои. Затем появляются туманные образы и смутные чувства, которые обостряются, усиливаются с течением времени, год за годом. Наконец приходит то, что ты за неимением лучшего определения называешь «мыслями» других.

Это совсем не то, что вы думаете. Это не то, чего вы хотели бы для себя.

Путаница происходит оттого, что все, включая меня, ошибочно называют этот процесс «чтением» вместо более точного определения «слышание мыслей» или «улавливание мыслей».

Чтение – это действие, которое ты можешь совершать, а можешь не совершать. При чтении ты способен понять, что то, что в тебе звучит, – это не очередная твоя мысль, а слова, порожденные другим мозгом и вложенные в твою голову посредством органа зрения. Часть тебя при этом как бы смотрит со стороны и может определить: вот моя мысль, а вот мысль, которую я прочитал. Моя мысль – прочитанная мысль. Нет. В моем случае это работает не так.

Я не могу управлять степенью своего погружения в чужие мысли, не могу решать, чьи мысли и когда я буду слышать. Если вы находитесь достаточно близко ко мне, я вас услышу. Необходимое для этого расстояние зависит от многих факторов: от того, кто слушает, кто думает, насколько оба взволнованы, устали или бодры, может, даже от влажности воздуха. При этом не важно, имеются ли стены или другие преграды. Мне доводилось слышать шепот мыслей с расстояния нескольких сотен метров, чувствовать боль и страх, сомнения и планы людей, которые находились за бетонной стеной, но бывало и так, что человек стоял всего лишь в пятидесяти метрах позади, а я чувствовал лишь глубокое неприятное сомнение. Я не могу помешать мыслям войти в меня, как не могу не слышать, как кто-то орет в мегафон у меня за спиной, или не чувствовать запах духов женщины, проходящей мимо. Если я не нахожусь в полном, абсолютном одиночестве, то постоянно слышу чьи-нибудь мысли. И когда я их слышу, у меня не возникает ощущения, что они чужие.

Знаю, знаю, в фильмах, когда кто-то «слышит мысли», он слышит их голосом того, кому они принадлежат. Как удобно. Но назовите хоть одну причину, по которой так должно быть в реальности. С чего бы чужим мыслям в моей голове звучать именно тем голосом, который порождают голосовые связки думающего? Тем более что я его никогда не слышал. Когда вы стоите рядом со мной, я слышу ваши мысли, но не ваш голос. Я переживаю внутри себя еще один набор мыслей, которые ощущаются как мои собственные, которые «звучат» точно как мои. Какой-то внутренний механизм обрабатывает услышанные обрывки, перестраивает их и озвучивает моим внутренним голосом. Другими словами, я никогда не знаю, думаю я свою мысль или чужую. Внутренний голос всегда один и тот же. Мысли – это неструктурированный, организованный и ясно артикулированный поток слов. По большей части это месиво из обрывков предложений и образов, которые приходят из воспоминаний или воображения, а внутри – измельченные в пыль зернышки безымянных чувств, подсознательных убеждений, основополагающих принципов. В чайной ложке мыслей можно найти все грани личности. Может, это месиво и выстраивается в предложения после того, как я его услышал, но это целиком и полностью заслуга моего внутреннего механизма, переводящего внутренний трепет в слова «я боюсь». Мне не всегда удается трансформировать то, что я уловил, в «предложение». Порой выходит грубо, сыро, бессвязно и лишь задевает басовые струны души.

Иногда это выражается в мелочах. Например, я сижу дома и вдруг захотел пиццу. И сразу приходят сомнения – действительно ли мне хочется пиццы или это сосед вдруг проголодался. Или, прогуливаясь в одиночестве по тропинкам какого-нибудь заповедника на севере[1], наслаждаясь цветущими растениями и журчащими ручейками, я чувствую приступ парализующего ужаса, потому что впереди кто-то чуть не оступился на краю обрыва. Приходится каждый раз оглядываться, когда у меня появляется новая идея, чтобы удостовериться, что я один и эта идея на самом деле моя.

То, что другие думают во мне, – это не я. Понять, какие мысли рождаются внутри меня, – та еще задачка. Я несколько раз пытался посмотреть фильм в кинотеатре вместе с другими людьми. Утренний сеанс не самого популярного фильма, не более десятка зрителей. И я с трудом справлялся с нагрузкой. Не только из-за тех, кого фильм волнует, злит или держит в напряжении. Это еще ладно. Гораздо хуже те, чьи мысли блуждают, кто теряет нить повествования, думает, в какой момент лучше дотронуться до той, что сидит рядом, кто хочет в туалет, проверяет почту в телефоне или просто размечтался. Все это происходит во мне, и я тону.

Я не придумал ничего лучше, чем построить дом вдали от всех. Дом с огромным садом, скрытый от остальных людей, на приличном расстоянии от дороги, проходящей внизу, и по меньшей мере в двух километрах от ближайшего крупного шоссе. Но все равно иногда я смотрю в окно на сад и сомневаюсь: действительно ли мое желание прилечь отдохнуть вызвано усталостью, или это дальнобойщик после ночной смены проехал сейчас по дороге и свернул вниз, к подножию холма?

Вот так и забиваешься в свою нору, общаясь с внешним миром посредством телефона и экрана. В интернете никто не знает, что ты читаешь мысли (да и расскажешь – не поверят). В нем ты можешь быть настоящим, знать, что твое, а что – нет, существовать, не сгибаясь под гнетом мыслей. Знать, что ты – это ты, а они – это они.

Видимо, поэтому Даниэлу и отправили «заняться» мной. Ее намерений я не услышу, потому что она такая же, как я. Когда я познакомился с ней, то обнаружил, что те, кто читает мысли, не могут читать друг друга. Видимо, замкнутый цикл отменяет сам себя. Поэтому я узнал о ее появлении, только когда она подошла к двери и постучала. Никто другой не смог бы так бесшумно приблизиться. Она такая же, как я, и знает меня, может, лучше, чем я сам, – во всяком случае, у нее по поводу меня меньше сомнений и вопросов.

Признаюсь, у слышания мыслей есть свои преимущества. Любой дурак может стать лучшим следователем в мире, если все, что от него требуется, – это сидеть в комнате допросов напротив подозреваемого, который никак не хочет раскалываться, задавать ему вопросы и слушать, что за информация возникает из ниоткуда в его голове. Что ты с ним сделал? Куда ты выбросил пистолет? Как поступил с трупом? Воспоминания, имена, места, всепоглощающий гнев и парализующий страх появляются сами собой вслед за вопросом. Вы можете сколько угодно трясти головой и повторять: «Не понимаю, о чем вы говорите». Я все равно выйду из комнаты допросов, глубоко вдохну, напомню себе, что все эти сведения и образы на самом деле не мои, позвоню своему шефу и скажу: «Есть канализационный колодец в двух кварталах от арены, за стволом дерева. Ищите там». Генерал-майор смотрит на нас с подозреваемым из офиса и иногда передает мне команды в наушник. «Сосредоточься на местоположении тела», «Спроси, как они деактивировали музейную сигнализацию», «Имена, дружище, мне нужны имена». Так что я – лучший следователь в мире. Если можно так сказать.

Иногда мои обязанности не ограничиваются исключительно допросами, и мне приходится погружаться в хаотичный мир «полевой работы». Банда грабителей пытается ограбить банк. Что-то идет не так, и вот у нас уже пять вооруженных преступников, десятки заложников с круглыми от страха глазами и список требований в чьих-то трясущихся от злости руках. Видимо, в этот момент мне и позвонят.

Здания вокруг банка будут зачищены, только несколько бригад «скорой помощи» останутся дежурить на окрестных улицах. Я приеду и расположусь снаружи здания в том месте, где я буду ближе всего к главарю банды, в бронежилете и с оружием, с пульсом под сто двадцать. Главарь сидит где-то там внутри, его нога дергается от напряжения. Зазвонит телефон, полиция поведет беседу, а я буду «подслушивать» и попытаюсь – среди страха и ужасных картин в головах заложников, среди мыслей полицейского, припарковавшегося слишком близко, – уловить намерения главаря, когда они проклюнутся на поверхность под действием банальных вопросов полиции. Расположение крайне важно. Если я буду сидеть слишком близко к заложникам, то меня парализует их страх, если слишком далеко от бандитов – их мысли затеряются в постороннем шуме.

«Что вы собираетесь сделать с заложниками?»

Образ казни человека в костюме – плохо; мысль о том, сколько осталось бутылок воды в вендинговом аппарате в углу, и попытка подсчитать, сколько их нужно, чтобы напоить всех заложников, – хорошо.

«Я смогу пригнать вам вертолет только через восемь часов, давайте обсудим другие варианты…»

Мысль о том, сколько полицейских снаружи и сколько оружия внутри, – плохо; накатывающее отчаянье и воспоминания о предыдущем тюремном сроке – лучше; проблеск мысли о заранее прорытом подземном ходе под банком – ого, интересно.

Иногда, когда я уже выполнил свою задачу и полицейские, которые вот-вот ворвутся на объект, уже точно знают, что собираются делать те, кто внутри, где они стоят, что их беспокоит, что, по их предположению, происходит снаружи, сколько у них оружия, боеприпасов и воды, – так вот, иногда мне приходится задержаться и столкнуться с людьми. «Это тот самый, который мысли читает, надо же, а выглядит как обычный человек, интересно, слышит ли он меня сейчас». Кто-то подходит ко мне, чтобы пожать руку, и губы его выговаривают слова благодарности, в то время как меня охватывает любопытство, я ощущаю легкое покалывание от вопросов и сомнений, накатывающие волны скепсиса и восхищения, которые смешиваются с моим безразличием насчет спасения людей, чей ужас я чувствовал час назад. Потом наступает облегчение, исходящее от заложников, и чувства, которые захлестывают их, передаются и мне – ради этого я остаюсь, не тороплюсь домой: радость, желание воссоединиться с семьей, с друзьями, решение провести остаток жизни более осмысленно, потребность сходить наконец по нужде…

Иногда на месте происшествия появляется кто-нибудь из подразделений, которые никогда не слышали обо мне, о лучшем следователе в мире, о секретном оружии полиции, об особенном человеке для особенных случаев, живущем на отшибе, в своем доме из стекла и бетона, где он выращивает цветы, которые никогда ни о чем не думают.

«Мысли читает? Серьезно?» – спрашивает этот кто-то, а другие утвердительно кивают, и я думаю их мысли, а потом возвращаюсь домой, в единственное место, где я уверен, что я – это я.

3

Может быть, вам нравятся вечеринки. Нравятся многолюдные места, где вас переполняют эмоции. Может быть, вы умудряетесь получать удовольствие от нахождения среди всей этой мишуры, от всех этих фокусов, от общества, в котором приходится изображать дружбу с большим количеством людей. Или, возможно, вы любите странное смешение натянутых улыбок, ватной, ни к чему не обязывающей светской болтовни и лишь наполовину неподдельного воодушевления, продуманного до мелочей. Я вас не осуждаю, – наверное, в параллельной вселенной и я был бы таким, как вы. Но не в этой.

Для меня пребывание в компании людей даже из шести-семи человек может стать сущим кошмаром.

В голове громоздятся мысли, и я тону в них, словно в зыбучих песках. Как известно, выбраться из зыбучих песков очень трудно, почти невозможно.

Вечеринка, на которой меня оставила Даниэла, столкнув в хаос, была самого худшего типа. Вечеринка на крыше, о которой я ничего не знал, как не знал ни единого человека, за кого мог бы зацепиться. Музыка была слишком громкой, чтобы я мог ее игнорировать, но слишком тихой, чтобы зацепиться за нее и игнорировать все остальное. Везде стояли разноцветные стойки с закусками, и люди перемещались между ними, проходя сквозь мои мысли. Если бы все оставались на своих местах, я бы мог занять столик в углу. Мысли четырех-пяти незнакомцев, сидящих поблизости, пересилили бы общий шум, я бы свыкся с ними и терпеливо ждал. Но из-за постоянного хаотичного движения мне не за что было зацепиться.

Тем, кто читает мысли, приходится быть в буквальном смысле душой вечеринки. Все гости отдаются в них эхом, вечеринка на полную мощность проходит у них внутри, и каждая секунда умножается на всех людей, на все желания, на все ощущения. Можно попробовать дойти против сильного ветра до надежного, тихого места. Но такого не существует.

Я стоял с краю, оглушенный, и пытался понять, что со мной происходит. Мне жмет новый синий костюм, который я купил ради этого события, ступни потеют, и я сомневаюсь, обращает ли она на меня внимание вообще, может, еще стаканчик, куда мне идти в конце этого вечера, скажет ли он мне, что он все еще в этих отличных сосисках с горчицей, кому вообще эта шутка может показаться смешной, тупой шовинист, она слишком кудрявая, мне не нравится, неужели кончился кофе, вот бы оказаться сейчас дома с ней, а не здесь, на свежем воздухе, не чувствуется, что воздух грязный, но ее голубые глаза все еще манят меня, из-за сидения на этих высоких стульях чешется прямо между ягодиц, может, пора подойти и попросить повышение, ведь не подвернется лучшего шанса, чтобы сидеть тут в сторонке, и, может, кто-нибудь подойдет, будет лучше, если я рассмеюсь и прокричу, что это самые сухие суши, которые я когда-либо ел, и идти, идти вперед, отойти в сторону, двигаться как-нибудь, только бы отойти в более тихое место, где у меня будет ужасное похмелье завтра, если сейчас не прекратить, но каждый раз, когда она около бара, я должен денег тому парню в углу, лучше мне отойти в сторону, только бы отойти, понять, что это думаю я, найти действие, которое только мое, мысль, которую только дольче и габбана, серьезно, она думает, что это впечатляет того, кто не пришел сюда этим вечером тот упустил какой он идиот почему он думает что я должен не забывать дышать, почему она привела меня сюда, за что, она ведь знает, как я тут буду, занято, и тут тоже, кто-то положил пальто на три стула сразу, почему все думают, что они что я бы мог сейчас сидеть в офисе и доделывать презентацию, а потом взять выходной и спрыгнуть, спрыгнуть с крыши, кто это, из какого он отдела, он странный, надеюсь, он без грецких орехов, как я мог сегодня забыть шприц, мне нужно домой, проверить почту, может, кто-нибудь хочет присоединиться к кружку вязания, все, что нужно, это подложить серый шарик в ее напиток и она согласится, всего лишь спрыгнуть с крыши, это моя мысль, она за этим меня сюда привела, потому что я что угодно сделаю, чтоб это прекратить, заткнуть, шагнуть на край крыши, бежать, это моя мысль, это я, никому тут больше не холодно, мне надо было бы принести шарф и тогда я бы мог увидеть, как она выглядит под этим макияжем, такая умопомрачительная, как остро, и почему этот парень так двигается, почему такие выпученные глаза, это стремно, кто-то знает, где мусорка, мне что, весь вечер ходить с этой салфеткой в руке, все, что останется после нас, – пыль, к ним не страшно подходить, так и завязываются знакомства, я побегу к крыше и спрыгну и пока лечу вниз, перед ударом будет тишина, я не один на него смотрю, у него странная походка, как у зомби, бежать на крышу, кричать, кричать сильнее голосов, что это, кто там кричит, сейчас, когда она повернется, положу в стакан, кто-то там зовет, я не вижу, кто-то кричит кто-то кричит будто режут крышу, бежать, остановить его, что делает этот сумасшедший, не останавливайте меня не остановите его у него приступ или что, кто это кто это кто это кто это из какого отдела кто это там что-то происходит с ним что-то случилось кто это кто я кто это наконец хоть что-то происходит в этой братской могиле я не вижу что происходит кто упал в обморок это похоже на эпилептический припадок кто это почему она меня сюда привела она же знает искусственное дыхание отсюда сюда может я пригожусь дайте пройти кто-то тронул меня за задницу поверить не могу кто это кто я он не дышит дышать дышать дышать боже мне надо дышать если никто не видит может взять этот кошелек спасибо большое кто это он не из офиса я не знаю надо подойти поближе конечно есть там кто-то кто может позаботиться о нем и дышать надо помнить что она на моей стороне она хочет меня и что мне будет хорошо он немного успокоился он сдает, сдает совсем, только бы кончилось, только бы прекратилось.

Я в порядке? «Вы в порядке?»

Если кричать, чтобы кто-нибудь вызвал «скорую», то можно сойти за ответственного человека. «Кто-нибудь, вызовите „скорую“!»

Я не успел спрыгнуть. Она знала, что я попытаюсь спрыгнуть? Я не знал. Почему я попытался?

Он совсем плох. Дайте ему воздуха. «Дайте ему воздуха!»

Они так близко, что я буквально смотрю на мир их глазами. На меня смотрит лицо, мое лицо, такое, каким они его видят, – серое, искаженное, полное страха, задыхающееся, и согнутые спины тех, кто сгрудился вокруг меня, глазами стоящих позади, стакан сока, на который кто-то уставился, черное небо, ощущение бетона на моей спине, давление на колени оттого, что кто-то склонился надо мной, боль в спине, тошнота и тахикардия – то ли из-за моего страха, то ли из-за алкогольного опьянения тех, кто вокруг.

Каким облегчением было бы сейчас умереть, думает кто-то; может, и я. А потом темнота.

4

Я умру в этой больнице, подумалось мне. Я умру в этой больнице, и мои дети не успеют приехать в Израиль, чтобы проститься со мной. Это всего лишь перелом ноги, да и обезболивающие помогают. Но через два часа снова диализ, я не уверен, что выдержу. Меня сегодня должны выписать. Во-первых, стейк, и к черту этот катетер. Не надо мне угрожать, человек должен жить, а не существовать. Жить. Я умру в этой больнице.

Какой больнице?

Я открыл глаза и с удивлением посмотрел на светодиодные лампы на потолке. Ясно, в больнице. Я лежал и чувствовал в ноздрях трубки, подающие кислород, но когда поднял руку – медленно, с трудом, будто шевелил ею впервые – и дотронулся до носа, то не обнаружил никаких трубок. У кого-то в соседних палатах – на моем этаже, надо мной или сверху – были трубки на лице. Может, наоборот, подумал я, может, это у меня трубки, а кто-то другой поднял руку и дотронулся до лица без трубок. Поди знай. Я преисполнился благодарности, что все еще жив, ужаса, что скоро умру, и страха перед всеми возможными операциями, которые предстоят людям вокруг.

Я закрыл глаза снова и попытался навести порядок в мыслях. Нагромождение было не такое, как на вечеринке, но меня все еще качало туда-сюда, я будто погружался в сон и возвращался в реальность снова и снова. Я предпринял безуспешную попытку приподняться на локтях ровно в тот момент, когда врач и несколько интернов зашли в палату. Врач сказал:

– Так, этого юношу мы знаем. Пока ничего нового. Проведем беглый осмотр.

Мысли людей в палате и на соседних этажах все еще роились в моей голове. Я не мог заговорить с доктором, не мог сказать, что слышу его. Мне надо хотя бы открыть глаза, чтобы они увидели, что я в сознании. Я все еще выгляжу бледным, подумал я.

Как я уже говорил, мысли – не слова. Ритм, отношения, внутренние понятия превращаются в нечто похожее на предложение только после того, как попадают в меня, проходят через мои трубы и поршни и переводятся на мой внутренний язык, становятся течением в моем океане, моим ужасающим торнадо. Когда кто-то думает о своей жене, я иногда чувствую ее запах, и он откликается во мне эхом некоей личной повседневной инаковости; иногда я вижу ее лицо, иногда во мне звучит фраза «моя жена», и я понимаю, что́ происходит, только потому, что у меня нет никакой жены. И когда кто-то думает обо мне – врагу не пожелаешь, – то я вижу самого себя и думаю: «Он выглядит бледно», а иногда цикл замыкается на мне раньше, чем можно было ожидать, и мой внутренний переводчик «понимает», что речь обо мне, и эта инаковость пропадает, и…

Я все еще выгляжу бледным, подумал я.

Меня сюда привезли давно; когда я проснусь, кому-то придется мне объяснить, что произошло; может, пора уже перевести меня в реабилитационную палату, – в конце концов, я койку занимаю.

Есть что-то привлекательное в моих скулах,

Какой у меня пульс,

Это я – тот больной, у которого подозрение на суицидальное поведение,

Это я – тот, который приехал с вечеринки, да?

Врач сказал пару слов об анализах, о компьютерной томографии, о продолжении физиотерапии, о том, чтобы перевести меня в другое отделение, мысли интернов перешептывались во мне. Я думаю, что стану проблемным кейсом, только бы не пришлось делать по мне всякую бумажную волокиту. Я должен им объяснить, что мне нужно побыть одному, чтобы прийти в себя, хоть мой пульс и нестабилен, но анализы в норме по всем основным параметрам, где я записал мой индекс Глазго, а может, я вообще не говорю на иврите? Я шевельнулся? Я заметил движение? Может, показалось, видимо, показалось…

– Одноместную, – попытался я прошептать, но они уже шли на выход, их мысли переключились на следующего больного, на усталость, на желание заскочить домой в душ…

Надо забрать меня отсюда к Мерав.

Я смог открыть глаза. Кто такая Мерав?

В углу палаты стоял некто. То ли один из интернов задержался, то ли пришел другой врач. Некто стоял и смотрел на меня изучающе. Он вскинул голову и улыбнулся, когда заметил, что я открыл глаза. Я умру здесь, а мои дети, конечно, еще даже не сели в самолет. У меня нет детей. Мне надо успокоиться перед диализом. Нет, стоп, мне не нужен никакой диализ. Этот страх не мой. Я смог наконец приподняться немного на локтях и посмотреть. Только бы он не позвал никого, только бы не вернул всех обратно сюда. Передо мной стоял, выпрямив спину и скрестив руки на груди, взрослый мужчина, одетый в голубой костюм, абсолютно лысый, с серой, короткой, ухоженной бородкой. Его голубые, ясные, выразительные глаза смотрели прямо на меня. Я вытащу меня отсюда, подумал я. И снова: я вытащу меня отсюда.

– Одноместную, – сумел я выговорить хриплым голосом.

Человек в голубом костюме не ответил. Он продолжал смотреть на меня. Я слышу? Я понимаю? Большое одинокое дерево посреди широкого поля появилось в моих мыслях. Солнце садится. Запах скошенной травы. Шуршание легкого ветра в листве. Он склонился надо мной и положил руку мне на плечо. Я видел дерево?

– Да, – процедил я, с трудом шевеля губами, – я видел… дерево.

Тонкая улыбка возникла на лице человека в голубом халате. Он поднялся, высокий и стройный, и засунул руки в карманы. Профессор Игаль Шапиро – в моей голове появилось имя. Приятно познакомиться, и отрадно видеть, что вы очнулись спустя столько времени.

Я снова закрыл глаза. Я тебя не знаю, подумал я. Почти уверен, что это была моя мысль. Я умру на этом диализе, из всей еды у меня тут только этот вялый огурец. Спустя столько времени? О каком времени речь? И еще подумал: я люблю тебя, сладкая моя, любимая папина дочка, не волнуйся, со мной все будет хорошо, не плачь, я не верю, что он снова сломал руку, но я должен выбраться отсюда, вся эта больничная грязь – это…

Со мной все будет хорошо.

Я открыл глаза. Профессор Шапиро смотрел прямо на меня, и эта мысль возникла снова. Со мной все будет хорошо. Нам надо выбираться отсюда, подумал я. Он продолжал смотреть на меня, и снова мысль: нам надо выбираться отсюда.

– Вы говорите это мне? – спросил я, уже способный произнести целое предложение.

Точнее было бы сказать: «Думаете мне». Вперед. Вставайте, и пойдем.

– Кто вы? – спросил я.

Быстрая последовательность картинок пронеслась у меня в голове, пока Шапиро пытался, по всей видимости, думать о правильном, с его точки зрения, «ответе», выбирая то, что я должен «услышать». Наконец он закрыл глаза, глубоко вдохнул, и одинокое дерево посреди пшеничного поля появилось снова. Я хочу помочь. Я знаю, кто ты такой, и я могу помочь. Идем.

Он протянул мне руку, я взялся за нее, осторожно приподнялся и сел. Это прикосновение пробудило во мне ощущения от прикосновений к другим людям – кого-то мягко погладили по лбу, кому-то врач надавливал на пальцы ног, кто-то держал кого-то за руку, закрыв глаза и ожидая, что каждый вдох станет последним. Шапиро помог мне спуститься с кровати.

У нас всего несколько минут, прежде чем они вернутся. Обопритесь на меня и идите как ни в чем не бывало. Будет непросто, вы уже давно не ходили, ваши мышцы не атрофировались только благодаря физиотерапевту, которого мы смогли прислать, но если обопретесь на меня, то почувствуете, как подвижность тела потихоньку восстанавливается. Старайтесь смотреть вниз. Позвольте мне вести. «Белый экран».

«Белый экран», – подумал я и вспомнил, слова всплыли в моем сознании, просочившись сквозь зазоры в мыслях, носившихся у меня в голове. Надо выяснить, что такое «белый экран». Что значат эти слова.

Мы вышли наружу. Можно провернуть что угодно, если выглядеть при этом достаточно уверенно; это правило работает и для побегов из больницы в халате, босиком, глаза в пол. Шапиро излучал столько уверенности, что ее хватило на нас обоих, и, когда нас все же остановила медсестра и спросила, из какого мы отделения и куда мы идем, он объяснил ей, что он профессор Шапиро, мы идем за круассаном и скоро вернемся. «Ему сказали, что станет легче, если он пройдется. Знали бы вы, сколько времени я его уговаривал на этот круассан».

Когда мы вышли из больницы, Шапиро подвел меня к маленькому белому «фиату», припаркованному довольно далеко от входа. Он открыл заднюю дверцу и усадил меня на сиденье. Я услышал мысль «он весь твой», а затем он ушел.

Рядом со мной лежала аккуратно сложенная стопка одежды. За рулем сидела девушка, но все, что я видел, была огромная ржаво-рыжая копна кудрявых волос. Она завела машину, и мы поехали.

Я в изнеможении откинулся назад. Мне хотелось что-нибудь сказать, но я был без сил. В начале поездки я мог слышать мысли водителей вокруг, в основном когда мы останавливались на светофорах. Встречи, на которые надо успеть, размышления о том, что сказали в новостях по радио, беспокойство, планы на остаток дня, мечты мелькали передо мной, появлялись и исчезали. Я дал телу немного отдохнуть, оправиться, ожить.

Когда машина свернула с основной трассы на более пустынную дорогу, постепенно воцарилась тишина. Наконец, когда дорога превратилась в узкую полоску асфальта среди широких полей, я понял, что никого не слышу.

Включая девушку за рулем.

– Привет, – сказал я.

Кудрявая грива шевельнулась, и девушка повернулась ко мне.

– О, привет, – улыбнулась она. – Как себя чувствуешь?

– Ты… ты тоже…

– Да, я тоже, – сказала она. – Приятно познакомиться, меня зовут Мерав. Сегодня я буду твоим водителем. Счетчик запустить?

– Я… что?

– Да шутка, шутка. Проехали, – поспешно проговорила она.

Еще несколько секунд мы молчали. Тишина. Тишина – это великолепно.

– Куда мы едем? – спросил я наконец.

– Домой, – ответила она. – То есть ко мне домой. Еще точнее – в дом профессора Шапиро, но это и мой дом сейчас, так что можно сказать, что домой. Место удаленное, у нас не будет проблем. Поездка предстоит тихая и спокойная, ну разве что парочка оживленных перекрестков попадется. Приедем, отдохнешь, мы позаботимся о тебе как следует. Там еще несколько ребят вроде нас, всё из-за этой ситуации.

Копна волос повернулась, и я увидел лицо девушки. Без макияжа, веснушки, карие глаза, неровная улыбка. Из-за пышной шевелюры она выглядела выше, чем была на самом деле.

– Заранее извини, но на перекрестках или если рядом будут проезжать другие машины, мне придется приостанавливать разговор. Мне и так очень сложно вести машину, надо напрягаться, чтобы оставаться в фокусе, и каждый раз заново выяснять, в какой машине я еду. Тебе, конечно, знакомо все это. Я неплохо справляюсь, но все равно – то еще испытание.

– Да-да, конечно, – ответил я. – Шапиро – это тот самый, который меня вытащил, да?

– А, нет. – Она снова смотрела на дорогу. – Это Нати, мы иногда просим его помочь, когда надо что-нибудь сделать в многолюдном месте. У меня неплохо получается находиться среди людей, но больницы и прочее – это слишком. Нати – обычный человек, который нам помогает, он долго тренировался, чтобы управляться со своими мыслями. Его как раз Шапиро тренировал. А что́, он сказал, что его зовут Шапиро? Ладно, видимо, хотел внушить доверие, выглядеть более профессионально. Нет-нет, профессор Шапиро ждет нас дома. То есть рядом с домом, чтобы его мысли нам не мешали. А в самом доме, по сути, я за все отвечаю.

– За что именно?

– В целом, за других читателей мыслей, – ответила она. – Это место пустовало до недавнего времени, но с тех пор, как начались убийства, мы уговариваем всех приехать к нам, хотим создать небольшую общину, пока не разберемся, что происходит.

– С тех пор как начались убийства?

Она бросила взгляд через зеркало заднего вида.

– Да. В последнее время опасно быть читателем мыслей.

– Подожди, подожди, сколько читателей мыслей вообще существует?

Она коротко засмеялась:

– Хороший вопрос. Мы все еще пытаемся всех разыскать. В мире наберется несколько десятков; может, сотен; может, больше. Но их трудно найти, а даже если найдешь – трудно уговорить приехать. У нас есть место для тридцати человек, но пока и трети не набралось. Тебе, я смотрю, немного доводилось встречать читателей мыслей?

– Нет, совсем нет, – ответил я.

– Тогда приготовься морально, – сказала она. – Иногда очень странно находиться в комнате с другими людьми и понимать, что слышишь только себя.

Поля за окном быстро пролетали мимо нас. Слышать только себя в комнате, полной людей…

– Не думай пока об этом, – сказала она, – отдохни. Можешь переодеться, если хочешь; обещаю не подсматривать. Можешь даже поспать, я разбужу, когда приедем. Я никогда не испытывала такого сильного дампинга[2], как ты, но могу себе представить, что было очень тяжко.

– Дампинга?

– Термин, который придумал Шапиро. Долгое нахождение среди большого количества чужих мыслей.

Я посмотрел на стопку одежды рядом с собой. Это были не те вещи, в которых я вышел из дома. Вдруг меня осенило. Мой блокнот! Где мой блокнот? Он остался дома.

– Блокнот… мои вещи… – пробормотал я.

– Твои вещи? – спросила она. – Может, Нати попробует их добыть.

– Есть еще блокнот. Наверно, дома остался… Или она его забрала… Не знаю…

– О’кей, – сказала Мерав, – подумаем, что можно сделать. Что в нем?

– Всё, – ответил я, – всё.

Дальше мы ехали молча. Я взял белую рубашку-поло, лежавшую в сторонке. Шум больничных мыслей давно развеялся. Волна отступила, и на берегу остались только две ракушки, два слова: «белый экран». Надо выяснить, как эти два слова связаны со всем, что тут происходит.

– Кто пытается нас убить? – спросил я. – И почему?

– А вот это, – ответила она, – я надеялась, что ты мне расскажешь.

5

Мое первое воспоминание – это сон.

Кто-то назвал бы его кошмаром. Видимо, в четыре года, когда он мне приснился, я его так и воспринимал. Все, что осталось от этого сна, – лишь обрывки смутных образов, на которые я за все эти годы нагромоздил множество толкований и предположений, каждое из которых было отражением меня в определенный период жизни. Спустя годы я пытался вспомнить первоисточник, очистить его от трактовок, вычленить и освободить то, что действительно находилось в моем внутреннем архиве. Возможно, питая заведомо напрасную надежду, что за миг до смерти я изучу с высоты птичьего полета все свои воспоминания, по-настоящему их прочувствую и опечатаю шкаф своей памяти окончательным, полным и вечным пониманием жизни.

Вот это воспоминание.

Кадр: человек стоит на сцене, подиуме, может в синагоге, нагибается вперед и опрыскивает публику какой-то жидкостью из предмета, похожего на темный пульверизатор.

Кадр: размытые лица неизвестных людей с белками глаз черного цвета смотрят вперед, прямо на меня.

Кадр: лица моих родителей, у них черные глаза.

Пробуждение.

Это ужасное, пугающее, но в то же время и хорошее воспоминание. Ужасное, потому что в его основе лежит вопрос, почему четырехлетний ребенок видит во сне эпидемию зла, которая делает черными глаза людей. А хорошее – потому что оно мое. Детский страх, породивший его, был моим, и шрам, который оно оставило на моей душе, это мой шрам. Никто не может дотронуться до этого воспоминания. Если уж бояться, то только себя самого.

Мое «официальное» первое воспоминание того, что случилось наяву, а не во сне, датируется годом или двумя после этого сна…

Кадр: я в парке с родителями; кадр: они покупают мне воздушный синий шарик с гелием; кадр: шарик улетает у меня из рук и взмывает в небо; кадр: родители покупают мне еще один в утешение.

Это воспоминание попроще, более нарративное, почти типичное; воспоминание, заранее готовое к тому, что ты будешь заполнять его пробелы при помощи объяснений или какой-нибудь байки. Такое воспоминание проще пересказывать другим при встрече, при знакомстве.

Долгие годы я так и делал. Пересказывал это воспоминание, додумывал детали о парке, о шарике или о том, что еще произошло в тот день, добавлял иногда: «Если мне не изменяет память», оставлял небольшие знаки вопроса, чтобы ангелы объективной правды не обвинили меня в нарушении протокола. Но однажды я понял, что все эти картины в моем воображении я помню не со своей точки зрения, а как бы со стороны; кадр: мальчик в парке с родителями; кадр: мальчик получает шарик; кадр: шарик улетает… На улетающий шарик я смотрю будто бы сверху. Шарик приближается, заполняет рамку моего воспоминания, и маленький мальчик, я, большеглазый и с черным чубом, смотрит снизу то на него, то на меня, его фигурка становится все меньше и остается далеко внизу.

Я действительно получал шарик, и он действительно улетал, но воспоминание об этом событии сформировалось во мне под влиянием истории, которую мне рассказали, в то время как сон выцарапан во мне иглой страха маленького мальчика, который его видит. В отличие от воспоминания о сне, которое по-настоящему мое, воспоминание о шарике оказывается не совсем настоящим. В мире, где сон считается менее реальным, чем явь, думаю, это забавный факт.

Возможно, если бы я не был читателем мыслей, это было бы не так важно. Я бы относился снисходительно к воспоминаниям, которые на самом деле не мои, к легендам, которые я рассказываю себе о своей жизни. В те годы я еще не умел толком читать мысли, те кадры были порождены не чужим сознанием, а моим. Но сейчас каждый обрывок мысли, который появляется у меня в голове, тащит за собой малюсенькое сомнение, привязанное к его хвосту: а это правда мое? Я правда так подумал? Борьба за понимание, что мое, а что нет, превратилась в самое тяжелое испытание моей жизни.

«Если хочешь, чтобы люди пошли за тобой, тебе нужен внутренний стержень», – сказала мне однажды мама в одной из наших кратких бесед.

«Я не хочу, чтобы люди за мной шли, – ответил я, – мне бы самому научиться идти за собой».

Она секунду помолчала и сказала: «Не пытайся одним махом понять, кто ты. Это слишком серьезная задача. Надо отгадывать в себе загадку за загадкой, понемножку каждый раз…»

Для этого и нужен блокнот.

Каждый раз, когда я ловил себя на каком-то ощущении – приятном или неприятном, – я записывал его и отмечал словами «да» или «нет». Затем каждый раз, когда ощущение повторялось, я ставил рядом с ним галочку, а если оно было обратным – зачеркивал одну галочку. Чем больше галочек, тем сильнее я мог быть уверен, что ощущение – мое. Если галочки зачеркивались, я понимал: или желание изначально было не мое, или я больше этого не хочу. Так заполнялся этот блокнот, отражая в каждый конкретный момент времени наиболее актуальную версию меня.

Пицца с помидорами – да ✓✓✓

Пицца с оливками – да ✓

Пицца с ананасом – нет ✓✓✓

Картины Ван Гога – да ✓✓✓

Картины Эшера – нет ✓✓✓✓

Кола – нет ✓✓✓✓✓✓

Музыка Вивальди – нет ✓✓

Прогулки в лесу – да ✓✓✓✓

Смотрение в ночное небо – да ✓

Даниэла – да ✓✓✓✓✓✓✓✓✓

Записывать в блокнот – нет, но приходится

Допросы – нет ✓✓✓✓✓

Покер – да ✓✓✓✓✓✓✓✓✓

Мечты, сны – да ✓✓✓✓✓✓

Обожаю списки. Если их не приходится редактировать, то буквально чувствуешь, как все встает на свои места. Мне и таблицы нравятся. Все, что может навести порядок в этом бардаке, мне нравится…

Воспоминание, не первое, но все равно важное. Я сижу на полу в гостиной, скрестив ноги; пытаюсь сложить пазл из пяти сотен кусочков (да✓✓✓✓✓), мама на кухне моет посуду после ужина. Вдруг она останавливается, кладет руку на столешницу и несколько минут смотрит в одну точку, вспоминая что-то, о чем я никогда не узнаю, злится на что-то, чего я никогда не пойму. Я изо всех сил стараюсь сосредоточиться на пазле. Рамка уже готова, теперь я ищу кусочки, чтобы залатать дыры на соборе, и пазл сойдется.

Большую часть детства, которую я помню, мы с ней жили в маленьком собственном домике на окраине поселка на севере. Она в основном смотрела телевизор, или читала какую-нибудь книжку из библиотеки, которую каждую неделю клали в пакет, висевший на ручке двери, или мастерила свои маленькие безделушки – цепочки, медальоны, браслеты, – которые раз в две недели развозила по маленьким магазинчикам в округе, продавала и возвращалась с тонкой улыбкой, в которой смешивались радость оттого, что она способна нас содержать, и горечь оттого, что весь ее былой потенциал схлопнулся до «дешевых побрякушек».

Как любому ребенку, мне казалось, что я хорошо ее знаю, и вместе с тем я понимал, что мне не хватает очень многих кусочков, чтобы понять, кто она, заполнить то, что было всего лишь готовой рамкой. Она сияла передо мной, когда я был в темноте; становилась стеной вокруг меня, когда было страшно; открывала ворота, когда мне надо было уйти, и выдувала из своих легких ветер, уносящий меня к небесам, когда мне хотелось летать. В то время я этого не понимал. Очень мало кто из детей понимает.

Когда я стал постарше, я часто листал альбомы с ее старыми фотографиями. Я нашел их наверху на одной из полок и рассматривал по ночам или когда ее не было дома, надеясь, что они дополнят мою картину. Молодая девушка, смотревшая на меня с этих фотографий, была будто из другой жизни, бурлящей и энергичной. Держит кубок, который выиграла, возможно, в соревнованиях по бегу, улыбается, энергично плывет впереди других во время какого-то заплыва, играет в шахматы то ли сама с собой, то ли с фотографом, улыбается с друзьями на совместной фотографии на берегу моря. Вот она, в шарфе и шерстяной шапке, стоит с флагом в руке над горным обрывом на фоне заснеженных вершин, и несколько молодых людей, тоже хорошенько укутанных, пристроились у ее ног. Покоряет миры, впитывает вселенную, хитро улыбается, смеется… Подружки, друзья… Это все очень отличается от той женщины, что однажды стояла и разглядывала пачку стирального порошка на полке в супермаркете, вцепившись в ручку сумки и в мою руку, напряженная, с отчаянно поджатыми губами, пока шумная стайка детей ходила вокруг нее туда-сюда, и в итоге она накричала на них бессловесным криком, стоном медведицы, которая с горящими глазами защищает своего медвежонка.

На страницах альбомов она улыбалась миру, а не воевала с ним. Мне нравилось их листать, обнаруживать новые пласты, которые помогали мне понять, кто она есть, кем она была.

От отца же я узнал, что такое алкоголь. Он бросил нас, вычеркнув себя из моей жизни примерно в районе первого воспоминания, и переехал в маленький домик на другом конце поселка. Мы с ним разговаривали в основном только по телефону. Но все же иногда он появлялся во дворе нашего дома, пьяный, с красными глазами, и требовал пообщаться со мной вживую. «Как отец с сыном, черт побери».

Он был не особенно разговорчив, его нелюбовь к людным местам и вечеринкам была связана с желанием избежать светских бесед. В детстве мне казалось, что это надменность, хотя сейчас я понимаю, что ему просто не хотелось участвовать ни в каких симуляциях, включая симуляцию дружбы или заинтересованности. Во время наших телефонных разговоров он каждый раз объяснял мне, как важно хорошо учиться, «потому что это твое будущее», или рассказывал, как ему жаль, что он в отъезде и не может быть рядом со мной столько, сколько ему бы хотелось. Конечно, он не был в отъезде. Иногда он, пьяный и раскрасневшийся, появлялся в тот же вечер, спустя несколько часов после разговора, и звал меня или маму.

Так уж заведено, что родители всегда остаются в какой-то степени загадкой для детей. Часть их жизни, что была до нас, живет в их памяти, но для нас так и останется терра инкогнита[3], и нам никогда не узнать, какие они на самом деле. Да и не нужно. Главное, что они знают, какие мы.

6

Мы долго ехали и наконец остановились у больших ворот в высокой стене, уходящей вглубь леса, который рос вокруг. Сверху на нас смотрела белая видеокамера, а на железных воротах, выкрашенных в белый цвет, были нарисованы контуры двух игроков в гольф за секунду до удара. Над ними парила выцветшая большая ширококрылая птица, а на самом верху во всю ширину ворот было написано крупными зелеными витиеватыми буквами: «Гольф-клуб „Альбатрос“». Мерав открыла окно и протянула руку к маленькой кнопочной панели, закрепленной на столбе у обочины. Поняв, что не дотягивается, она вышла из машины, тихонько ворча, набрала код для въезда и вернулась.

– У меня никак не получается остановить машину на нужном расстоянии, – сказала она, пока створки медленно открывались, разделяя надпись на «Гольф-кл» с одной стороны и «уб „Альбатрос“» с другой. Мерав нажала на педаль, и машина тронулась вперед.

– Добро пожаловать к нам, – сказала она.

– В гольф-клуб? – спросил я.

– За газоном давно никто не следит, – ответила Мерав, – раньше еще было озеро, но оно почти пересохло. Однако все это по-прежнему выглядит как поле для гольфа. Отличная легенда для прикрытия. Огромное пространство, куда никто не заезжает, большая часть территории абсолютно плоская за исключением пары холмиков, так что можно легко заметить, если кто-то все-таки просочится внутрь, да и вообще тут довольно симпатично, хоть траву и не подстригают по всем правилам. Ты знал, что есть специальный регламент полей для гольфа: какой высоты должна быть трава и прочее? В любом случае лунки все еще разбросаны тут и там по территории. Пару лет назад я себе купила набор клюшек и попробовала поиграть немного. Это забавно.

Мы ехали по подъездной дороге, солнце садилось, по сторонам от нас простиралась зеленая трава. Не считая стены, оставшейся позади, вокруг лежала гигантская открытая территория. Вдалеке виднелись деревья, а впереди за небольшим холмом показалось центральное строение – белое, квадратное.

– Это что, все ваша территория?

– Мм, ну да, – сказала она. – Полю для гольфа не помешает солидная территория. К тому же так не слышно посторонних мыслей. Один взгляд из окна – и можешь быть спокоен, что вокруг никого, кроме че-эмов.

– Че-эмов?

– Ч. М. Это аббревиатура: читателей мыслей.

– А, ясно, – ответил я, прислонившись лбом к окну. – Вы, как я вижу, все еще ставите флажки над лужайкой.

– Да, это новые, недавно поставили, – сказала Мерав. – Так еще больше похоже на поле для гольфа, к тому же на кончике каждого флажка есть датчики. Если они засекут любой движущийся объект крупнее кошки, излучающий тепло, то зажжется лампочка на центральном диспетчерском пульте.

Наконец мы остановились около здания. Вблизи оно выглядело как старый царский дворец, который попытался примерить на себя современный вид, чтобы привлекать молодых туристов. Мерав оставила машину на краю большой круглой грунтовой парковки перед зданием. Пять ступенек вели на крыльцо, по бокам от которого росли два огромных дуба, бросая тень на стены и замышляя проникнуть в дом через жалюзи второго этажа.

– Вот и приехали, – сказала Мерав и заглушила мотор. – Давай найдем тебе комнату, что ли.

Она легко выскочила из машины и пошла к дому. Я вышел за ней, все еще привыкая к ткани новых вещей. Воздух был чистый и прохладный. Ее ноги в красных кедах быстро шагали по дорожке. Мерав была ниже меня ростом, чуть полновата, в ней будто горел маленький огонек, сгусток энергии. Ее пальцы скользнули в карманы темных джинсов. Она поднялась по лестнице в большой каменный дом, не потрудившись проверить, иду ли я следом.

Я шел за ней, смущенный, напряженный, и заново учился шевелить ногами. Мой любопытный взгляд бегал вокруг, пытаясь разглядеть и оценить все сразу. Подстриженные кусты по краям парковки, чистые оконные жалюзи, две маленькие и блестящие на солнце скульптуры собак, установленные по бокам от входной лестницы…

Мы вошли в здание. Внутри было свежо и прохладно. Я ожидал увидеть стойку ресепшена, но оказался в узком и длинном коридоре, преодолев который мы попали, видимо, в главную гостиную – большое помещение с высоким потолком. В центре лежал круглый ковер с нарисованными разнокалиберными кружками разных оттенков зеленого. Гигантские окна в восточной стене освещали пространство, в котором можно было устраивать балы; сейчас там стояла пластиковая мебель: складные столы и белые стулья, приставленные к ним под углом. В стороне, около белой стены, в которую был вмонтирован большой, неработающий камин, стояли два зеленых кресла с высокими спинками.

Наверху на широкой стене, напротив окон, выходящих на лужайку, висела большая карта территории или, точнее сказать, гольф-клуба. Разные оттенки зеленого обозначали небольшие возвышенности, а нарисованный бело-коричневый особняк символизировал, видимо, дом, в котором мы находились. Бурые тропинки рассекали карту вдоль и поперек, и десятки маленьких деревьев обрамляли зеленую территорию в форме амебы. В правом верхнем углу было написано «Альбатрос» крупными черными буквами. На карте были воткнуты флажки, обозначающие лунки, – девять флажков для девяти лунок, маленькие зубочистки с цветными треугольничками на концах, ощетинившиеся внутрь комнаты и придававшие карте трехмерность.

За окном на одном из зеленых холмов я увидел человека, удобно расположившегося на стуле и читающего газету при свете заходящего солнца. Это был пожилой мужчина, одетый на удивление элегантно, редеющие волосы тщательно уложены, очки с толстыми стеклами покоились на носу. Даже с такого расстояния и при тусклом закатном свете бросалась в глаза ослепительная белизна носков, проглядывавших из-под его брюк, когда он скрещивал ноги.

– Это профессор Шапиро? – спросил я.

Мерав бросила взгляд в окно, продолжая идти.

– Нет-нет, – ответила она. – Вообще ни разу. Если хочешь знать, это Мишель Мендель, председатель Объединения читателей мыслей. Совсем не Шапиро.

Она пересекла большую комнату и вошла в дверь в дальней стене. Я поспешил за ней, как оказалось, в кухню отнюдь не меньшего размера, в центре которой стоял серый гранитный островок. Она обогнула его, подошла к одному из шкафов и вытащила оттуда большую миску. Ее голова нырнула куда-то за островком и после непродолжительного шуршания снова вынырнула. На столешнице появилась большая коробка кукурузных хлопьев (нет ✓✓✓). Мерав, сосредоточенная, высыпала в миску остатки хлопьев и посмотрела на меня.

– Я бы сначала воды попил, – сказал я. – Не думаю, что способен что-то переваривать сейчас.

Она сузила глаза, посмотрела на миску перед собой, будто впервые ее увидела, и сказала:

– А, не, это мне. Хочешь воды – попей.

Она подошла к холодильнику, вытащила большую пачку молока и вылила его на горку хлопьев.

– Стаканы в шкафчике наверху, – добавила она, вытащила столовую ложку из бокового ящика и вернулась в большую гостиную.

Когда я вышел за ней со стаканом воды в руке, она сидела с миской на животе поперек одного из зеленых кресел, опершись спиной на один подлокотник и закинув ноги на другой, и энергично жевала хлопья.

– Где все? – спросил я.

Она пожала плечами:

– Сидят по своим комнатам, наверное. Читают, отдыхают. Может, кто-нибудь играет в комнате видеоигр на втором этаже. Я тебе потом покажу.

– Животные есть?

– Что удивительно, нет, – улыбнулась она. – У Сиван была собака, но она оставила ее в хосписе, у Аарона Иври есть золотая рыбка. Скоро приедет Михаль, у нее раньше была игуана; не знаю, как сейчас. Вот и все. Кажется, у всех моих знакомых читателей мыслей жила какая-нибудь зверушка. Но большинство приехали к нам без них.

– Это… так странно, – размышлял я вслух, – знать, что тут есть люди на верхних этажах, в соседних комнатах…

– А ты никого из них не слышишь? – Мерав улыбнулась, продолжая жевать. – То-то и оно. Большую часть времени тут и правда никого нет, только сейчас мы с Шапиро начали собирать всех из-за ситуации.

– Подожди, я хочу понять: Шапиро тоже читает мысли?

– Нет.

– И он не здесь?

– Не в главном здании, – сказала она. – Он рядом с атмосферным шлюзом.

– Чего?

– Ладно, расскажу все по порядку, – сказала она, не переставая жевать хлопья. – Шапиро был известным психологом, бла-бла-бла, погугли потом. Однажды он узнал о читателях мыслей и о наших, скажем так, проблемах с другими людьми. Он понял, что никто ничего не знает и не занимается этими проблемами, поэтому решил помочь. Только вот он не мог полноценно лечить че-эмов, потому что их отвлекали его собственные мысли, а лечить по телефону казалось ему неэффективным или непрофессиональным. Когда он начинал, еще не было всяких видеозвонков, удаленное лечение было не принято.

Она повернулась, сменила позу и продолжила:

– Я тебе потом бутерброд сделаю, не волнуйся. В общем, он поехал куда-то в горы, в Непал, я думаю, может, в какой-нибудь монастырь на скале или что-то в этом роде, и сидел там лет пять. Медитация, дыхание и все такое, я в этом не понимаю ничего. Он учился управлять мыслями. Не до конца выучился, не думаю, что тут можно добиться совершенства за несколько лет, но уж точно лучше обычного человека. У него своя фишка, своеобразный якорь – базовая мысль, к которой он возвращается, когда чувствует, что теряет фокус. Такая картинка с одиноким деревом посреди пшеничного поля. Видимо, что-то из детства. Каждый раз, когда я вижу это дерево, то понимаю, что он рядом.

– У Шапиро, который приезжал за мной в больницу, тоже было такое дерево.

– Ну да, Нати тоже должен был придумать себе якорь, но ему, видимо, слишком понравилась идея с деревом. Не важно. Короче, он основал этот центр. Место. Купил землю и построил этот странный особняк – ванные комнаты, спальни, гостиные. Две кухни, все дела, практически маленький отель. Он нанял архитектора, и тот спроектировал территорию, похожую на гольф-клуб, и построил для него отдельный домик с краю. Достаточно далеко от основного здания, чтобы тем, кто внутри, не были слышны его мысли, но достаточно близко, чтобы быть вместе со всеми. Идея была в том, чтобы на несколько недель приглашать сюда читателей мыслей и проводить для них мастер-классы – встречи, тренинги, как находиться среди других людей, план лечения, чтобы в итоге было легче контактировать с внешним миром.

Она соскребла ложкой остатки хлопьев, съела их, а потом поднесла миску к лицу и допила остатки молока.

– Приступим к оладушкам, – сказала она. – Хочешь?

– Мм… пожалуй, приступим, – согласился я.

Мы снова пошли в кухню.

– Так у него получилось? – поинтересовался я.

Она шла впереди меня и рассказывала на ходу:

– Тут было не бог весть сколько подопечных поначалу. Меня он нашел в тот период, когда я ночи напролет бродила по тихим улицам, по берегу моря, по крышам зданий, ну, ты и сам знаешь. Однажды на ночном сеансе в каком-то маленьком кинотеатре в Тель-Авиве я впервые увидела одиноко стоящее дерево. Он сидел на противоположном конце моего ряда и общался со мной при помощи мыслей. Но когда я сюда приехала, я была единственная.

Теперь она уже активно шарила по кухонным ящичкам и шкафчикам, чувствуя себя как дома, зная, где что лежит.

– Труднее всего нас найти. Если подумать, мы не кричим на весь мир, что читаем мысли, потому что это привлекает излишнее внимание людей. Большинство предпочитает тишину и секретность. Так что львиная доля работы Шапиро – это выйти на читателей мыслей, разыскать их. Потом еще надо убедить приехать сюда, а когда приедут – пройти с ними весь курс. Мне кажется, я одна из немногих, кто действительно дошел до конца.

– И как тебе сейчас после терапии? – спросил я, глядя, как она мешает тесто. – Нет проблем?

– Чуда не случилось, – сказала она. – Достань вон оттуда сковородку и масло, пожалуйста. Масло в шкафу-кладовке, вон там сбоку. Я действительно гораздо лучше могу держать себя, по большей части умею отличать, какие мысли – мои, а какие нет, но не в совершенстве. Совершенства не бывает. Всегда есть знак вопроса. Если вокруг слишком много людей, даже я не выдержу. Но я могу вести машину или идти по улице не в час пик, могу – если повезет – сидеть в кафе с еще тремя-четырьмя людьми вокруг, при условии, что они достаточно далеко. Я всегда интуитивно понимала, как это работает, что надо найти свой якорь, понять, какие мысли мои, узнав себя получше, но сказать легче, чем сделать. Благодаря Шапиро я освоила пару приемов, нашла несколько более или менее надежных якорей.

– Не то что я, – сказал я, наливая масло на сковородку. – И как вы разыскали людей?

Она начала жарить оладушки, и сладковатый запах разлился в воздухе.

– Ну, во-первых, был список. Шапиро составил список всех читателей мыслей в Израиле и в мире, и мы выходили на связь с теми, до кого могли дотянуться. Рассказывали им о себе и предлагали приехать. В основном связывалась с ними я, стала кем-то вроде контактного лица, ездила туда-сюда по Израилю и по миру, встречалась с читателями мыслей. Большинство предпочитало, чтобы их оставили в покое, часть уже вступила в объединение, которое Мендель создал, и им этого было достаточно. Мы старались хотя бы добавить их в список рассылки или записать номер телефона.

– А как Шапиро составил список?

Она подняла бровь в легком раздражении:

– Исследования, связи, откуда мне знать? Он делал всю работу, сидя у себя в домике, и иногда звал меня, чтоб выдать очередное имя. Думаю, что еще наши люди помогали.

– Наши люди?

– Это во-вторых. Шапиро со временем создал целую сеть, свою агентуру – из обычных людей, не-читателей мыслей, которые сообщали ему обо всем, что могло быть связано с читателями мыслей, о которых он не знает. Например, ты. Наш человек в больнице услышал о твоем обмороке на вечеринке, увидел, что это подходит под определенные параметры, которые мы ему выдали, и связался со мной.

– И вот я здесь, – сказал я себе под нос. – А что за «атмосферный шлюз»?

– Чего? – Она положила очередной оладушек на стопку.

– Ты сказала, что Шапиро живет у атмосферного шлюза.

– А, это как у космических кораблей. Просто мне нравится научная фантастика. Есть закрытый отсек, который отделяет корабль от открытого космоса, и через него можно входить и выходить. У нас есть склады на окраине за деревьями, туда приходят все посылки и доставки. Еда, топливо для генератора, такого рода вещи. Каждый раз, когда мы заказываем доставку, они приезжают и оставляют все там. Когда курьеры уезжают, я прихожу и забираю все в главное здание. Атмосферный шлюз гарантирует, что не произойдет утечки воздуха, когда надо выйти наружу, так и тут – мы просто не появляемся в районе складов, когда приезжает доставка, и мысли не просачиваются внутрь. Шапиро живет в домике рядом со складами.

В своем домике. Я представил себе маленькую хижину из потемневшего и подгнившего дерева посреди густого темного леса, дверь со скрипом открывается, искушает, манит в темноту, шепчет…

– Эй, ты меня слушаешь?

Я вернулся в реальность.

– Да-да, извини, – пробормотал я. – Я просто… на минуту задумался… я…

– Заснул, – постановила Мерав. – Или просто отключился. Давай-ка отведем тебя в комнату. Я собиралась тебя порасспрашивать о том, что произошло, но отложим это на несколько часов. Отдохни, а там видно будет.

Она энергичным шагом вышла из кухни, и я поспешил за ней.

Моя комната тоже выходила окнами на лужайку. Видимо, без мебели она была бы просторной, но сейчас между стен, обклеенных обоями, имитирующими темное дерево, каким-то чудом разместились: маленькая кровать слева от двери, диван серовато-бежевого цвета, полки с книгами, пустая цветочная ваза, цветная пыльная занавеска и письменный стол, на котором лежали блок стикеров и синяя ручка. Еще там стояла белая, в розовый цветочек тарелка, а на ней – стопка оладушков (может, вы удивитесь, но – нет ✓✓✓✓✓✓✓).

Мерав села на кровать, отклонилась назад, опершись на одну руку и держа во второй свернутый оладушек, от которого периодически откусывала. Ее беззаботность контрастировала с тем, что все еще чувствовал я: стесненность в груди, так что было трудно дышать. Вчера в это время я был в… или это было не вчера?

– Наверное, бешеных денег стоило построить это место, содержать его… – Я пытался перенести нас в плоскость светской беседы.

– Меньше, чем кажется, на самом деле, – сказала она с набитым ртом. – Шапиро из очень, как бы это сказать, благополучной семьи. И он, видимо, принял в жизни несколько очень верных финансовых решений…

– Не обошлось без скромной помощи читателей мыслей, которым он помогал?

– Может, да; может, нет – не знаю. – Она будто бы напряглась. – Деньги к деньгам тянутся, что я тебе могу сказать.

Я оглядел окрестности через окно, в которое был виден газон, простирающийся до горизонта. Мы что, попали в аттракцион неслыханной щедрости, устроенный чудаковатым миллионером?

– Отдыхай, сколько тебе нужно, – продолжила она, – приди в себя, успокойся, а потом спускайся. Познакомим тебя с остальными жильцами. Ты столько времени был без сознания, так что еще пара часов погоды не сделают.

– А сколько времени я был без сознания? – спросил я. – Два дня? Неделю?

– Три месяца, – сказала Мерав. – Ну и дампинг, конечно. Как ты еще на ногах стоишь после этого?

– Три месяца?! – поразился я. Да уж, явно не вчера. О боже.

– Да. Шапиро смог устроить, чтобы ты оставался в больнице и тебя не переводили куда-нибудь в реабилитационное учреждение. Там Нати мог присматривать за тобой, – сказала она.

– Что… что я пропустил? – пробормотал я.

– Не переживай, ничего важного в мире не случилось, кроме того, что кто-то пытается уничтожить всех че-эмов, по всей видимости, – проинформировала меня Мерав. – Если будет что-нибудь нужно от меня, то моя комната на первом этаже, в конце коридора по правой стороне. Если не найдешь, выйди на улицу и прокричи что-нибудь. Кто-нибудь да придет.

– И все?

– И все, – ответила она.

Она серьезно думает, что я просто так потерял сознание? Думает, что мне надо всего лишь «прийти в себя»?

– Я не по своей воле оказался на той вечеринке, – сказал я.

– На которой был дампинг?

– Да. – Я вдруг понял, что хожу туда-сюда по маленькой комнате, будто по клетке.

– Я так и подумала, – сказала Мерав.

– Меня туда привезли, – объяснил я. – Одна девушка, читательница мыслей, моя давняя приятельница, приехала ко мне домой. А потом вытащила из дома, угрожая пистолетом, отвезла меня на эту вечеринку и сбежала.

Мерав встала с кровати и посмотрела на меня:

– Почему она это сделала? Что-то личное?

– Не думаю, – сказал я, – вряд ли.

– Думаешь, она пыталась тебя убить?

– Нет… тоже вряд ли, – сказал я.

– Ну да. – Мерав облизала пальцы. – Чтоб тебя убить, она могла просто пустить тебе пулю в лоб. Зачем так мучиться и тащить тебя на какую-то вечеринку? Зачем тебя дампить?

– Говорю же, понятия не имею, – ответил я.

– Может, они решили начать с тебя и подумали, что вечеринки хватит, чтобы…

– Начать что? Ты все время говоришь, что кто-то убивает читателей мыслей…

Даниэла хотела меня уничтожить? Нет, что-то тут не клеится.

– Может, сначала поспишь, а потом поговорим… – сказала она.

– Нет уж, – ответил я поспешно. – Я хочу понять, что происходит.

– Тебе надо немного отдохнуть… – начала она.

– Я двенадцать недель отдыхал! Если кто-то хочет меня уничтожить, мне нужно… нужно… – Я прислонился к стене, голова немного закружилась.

Мерав задумалась, склонив кудрявую голову и поджав губы. Она видела, что меня то и дело пробирает дрожь – может, от напряжения, а может, от слабости.

– Ладно… – сказала она наконец. – Подай еще оладушков.

7

– Ну смотри, – сказала она. – К примеру, Ланс, читатель мыслей из Франции. У него был подземный клуб на одной из улочек Парижа вдали от центра, сеансы чтения мыслей для небольшой публики. Достаточно зрителей, чтобы зарабатывать на жизнь, но не более того, как мне кажется. Тихий, милый парень, но на каждом представлении выкидывал что-нибудь экстравагантное. Жил один в каком-то подвале в здании, которое выкупил полностью и выгнал всех жильцов. Лучшую пиццу в своей жизни я ела в его подвале. Ему не было равных в компьютерных играх, он изучал психологию по интернету, надеялся, что это ему поможет лучше читать мысли, а может, хотел людям помогать.

– И что с ним случилось?

– Подвал затопило. Трубу прорвало, когда он спал.

– Может, это был несчастный случай.

– Может. Но маловероятно, чтобы он уснул прямо в одежде, в которой был на представлении, и не проснулся вовремя, чтобы выйти из подвала. Он обычно не спал до утра после каждого представления, пил грейпфрутовый сок и делал дыхательные упражнения, чтобы успокоиться после всех мыслей, которые прошли через него за вечер.

– О’кей, – сказал я, – это один, раз мы такие подозрительные.

– Вторая – Эрика. Тут уже серьезнее. Специальный советник премьер-министра Великобритании по вопросам разведки. Она сопровождала дипломатов в важных поездках, сидела себе в сторонке в зале для переговоров, а потом рассказывала британцам, каковы реальные намерения присутствующих. Суперсекретная должность, пятнадцать лет на ней, тайное оружие британской разведки.

– Если это так секретно, откуда ты знаешь?

Мерав посмотрела в сторону, скрестила ноги и смахнула невидимую ниточку с коленки.

– Мы были подругами, – сказала она тихо. – Я однажды была на приеме в аргентинском посольстве, искала другого че-эма, и мы обе поняли, что не слышим друг друга. Мы поговорили немного, я даже пыталась ей сосватать кое-кого. Потом мы переписывались по мейлу. Я сопоставила несколько ее рассказов и поняла, чем она занимается.

– Ты спрашивала ее?

– В лоб – нет. Она, конечно, не признавалась ни в чем.

– То есть ты не уверена.

Мерав посмотрела на меня даже не раздраженно, а просто озадаченно:

– А ты из этих, да? Если я тебе говорю, что она была шпионкой, то она была шпионкой. Если уж на то пошло, удивительно, что половина из нас не работает на спецслужбы.

– Это бы весь смысл убило, если бы все разведчики читали мысли. Мы бы не могли читать друг друга.

Озорная улыбка пробежала по ее лицу, но потом она снова стала серьезной.

– Мы нашли ее с ножевыми ранениями под мостом. В официальном полицейском отчете написали, что это ограбление, просто ограбление. У нее забрали кошелек, потом его нашли выброшенным в двух кварталах от места преступления, без денег. Но я уверена, что это не было ограбление, и я уверена, что британская разведка тоже не верит в ограбление.

Я осторожно пробормотал:

– А может, это и в самом деле было ограбление?

– Ее ударили ножом сзади.

– Не всегда грабители подходят спереди и представляются.

– Она же мысли читает, ну! – вздохнула Мерав, словно пытаясь объяснить пятилетнему ребенку основы теории относительности. – Ты думаешь, она бы не почувствовала, что кто-то приближается сзади? Она бы услышала его метров за десять. Почему же этого не произошло? Ты, кстати, тоже не услышал девушку, которая напала на тебя.

– Да, – сказал я. – Насчет меня правда.

– И на том спасибо, – сказала Мерав. – Ланса убили примерно два с половиной месяца назад, вскоре после того, как тебя дампинговали. Эрику – еще через две недели. А через неделю после нее – и третьего. Авруми.

Она вытащила свой телефон и подала мне.

– Что это? – спросил я.

– Фотографии, – ответила она. – Из полицейского дела.

На экране я увидел маленькую захламленную комнату, сфотографированную с нескольких ракурсов. Не более восьми квадратных метров, старая и облупленная, с большими глухими промышленными окнами и голыми стенами. Я листал фотографию за фотографией, двигаясь вместе со взглядом полицейского фотографа, пока на одной из них не показались в уголке голые ступни на полу. На следующей фотографии уже было тело целиком.

Оно лежало на полу рядом с кроватью, как бы прислоненное к ней, на боку, одной небритой щекой в небольшой луже рвоты. Колени прижаты к животу, а руки вытянуты вперед, словно умирающий пытался ухватиться за что-то в этом мире, покидая его. Пересохшие глаза были широко раскрыты.

– Это он? – спросил я.

Она снова кивнула.

– Чем он занимается, то есть занимался? – спросил я, не в силах отвести глаза от экрана.

– Авруми… Авруми занимался торговлей. Акции, опционы, всякие ценные бумаги, финансовые штуки, в которых я ничего не понимаю, – сказала Мерав. – Между нами говоря, я не уверена, что он сам понимал.

– Где он работал?

– У него был маленький офис. Склад, который он снимал на парковке под офисом одной инвестиционной фирмы. Компьютер, быстрый интернет и способность улавливать настроения в здании над ним – это все, что ему было нужно. Он умел определять, когда волнуется одна половина здания, а когда другая, когда третий этаж напрягся, а когда на верхнем этаже переполох из-за сообщения, что надо скупить акции какой-нибудь новой фирмы. Он был всегда на шаг впереди этих инвесторов. Один из самых спокойных и педантичных читателей мыслей, которых я знаю. Очень помог мне в начале пути.

– Помог чем? – спросил я, но она не ответила. Откусила от оладушка, который был у нее в руке, и уверенно посмотрела на меня своими большими глазами:

– Он обычно звонил – по крайней мере раз в неделю, чтобы спросить, как дела, поговорить со мной, с Шапиро. В тот день, когда он должен был снова позвонить, полиция и обнаружила его. И хорошо, что она. Не хочу даже думать, что было бы, если б я зашла его проведать и увидела это все.

– Почему к нему приехала полиция? – спросил я.

Если бы я умер в своем доме, меня бы месяцами никто не хватился…

Мерав ухмыльнулась, вытирая дорожки слез, образовавшиеся у нее под глазами.

– Авруми помогал полиции, вел допросы. По крайней мере раз в месяц его вызывали. Он ушел из профессии лет десять назад, сказал, что из-за работы у него кошмары, но иногда его все же просили приехать на особые задания. Вот и тогда тоже. Он им понадобился, ему позвонили, он не ответил, они специально приехали и обнаружили его.

– Серьезно?

К своему стыду, я почувствовал себя несколько уязвленным. Мне казалось, что я туз, который прячут в рукаве, что я особенный. Надо было догадаться. В каждой колоде несколько тузов.

– Я тоже на них работаю, веду допросы, – тихо сказал я.

– Правда? – Мерав посмотрела на меня. – Может, это как-то связано. Может, пытаются устранить тех, кто работает на полицию…

– Меня никто не пытался «устранить», – пробормотал я.

Я продолжил листать фотографии. Тело Авруми было сфотографировано еще с нескольких ракурсов. А потом появилась фотография маленького столика в центре комнаты, который на предыдущих фотографиях был виден не полностью или обрезан. Небольшой стеклянный столик, а на нем целая батарея бутылок – виски (да ✓✓✓✓✓✓), водка (нет ✓✓✓), несколько банок пива, а еще маленькое зеркальце с остатками какого-то белого порошка. На этом столике уместился целый праздник отчаянья, пьянства и дурмана.

– Алкоголь, – сказал я. – Лучший друг читателя мыслей, которого все достало. Кажется, твоему приятелю очень нужно было развеяться.

– Авруми практически не пил, – возразила Мерав, почти обидевшись за него. – Он обычно выпивал одну бутылку пива за вечер, чтобы немного затуманить сознание, и все. Шел спать. И он никогда не пил «Хайнекен», который тут стоит. Только «Карлсберг».

Она подошла так близко, что я почувствовал мятный запах ее шампуня, и указала мне на открытую бутылку водки, которая валялась около стола.

– Эта бутылка «Грей Гус» у него уже лет десять лежала в морозилке. Он собирался выпить ее, только когда сын женится.

– У него есть сын?

– Да, в Калифорнии. Они уже много лет не разговаривают, но он следит за его жизнью издалека. Эту бутылку водки он держал для особого случая, – сказала она. – Подожди-ка, смотри. Перемотай на ФТ-четыре.

– Что? – не понял я.

– Фотографию, там в углу кодовый номер, – сказала она.

Она указала на желтоватые буквы в углу фотографий, а потом пролистала вперед. Было два типа фотографий: названия одних начинались на ОС, других – на ФТ. ОС-1, ОС-2, ОС-3… Фото, на котором был стол целиком, – ОС-9.

– Если я правильно помню, то ОС – это сокращение от «обзорная съемка».

– А что такое ФТ?

Она просмотрела еще несколько фотографий и остановилась на ФТ-1.

– А… – вырвалось у меня.

– «Фотосъемка трупа», – тихо сказала она.

Я пролистнул три фото и открыл ФТ-4. На нее было смотреть проще, чем на остальные. Крупный план головы мертвого читателя мыслей. Большое ухо, занимавшее почти весь экран, короткие растрепанные волосы, длинная щетина. Само лицо, профиль, не поместилось на фотографию.

– Зачем нам на это смотреть? – спросил я.

– Вот тут, гляди, – сказала она.

Она указывала пальцем на что-то за ухом мертвеца.

– Что я должен увидеть?

– Вот эту точку за ухом.

– Похоже на какой-то укус, – сказал я.

– Нет, – возразила она. – Это след от иглы шприца. К нему подошли сзади и что-то вкололи.

– Если подошли сзади, это значит, что…

– Что это был другой читатель мыслей. Как и у тебя, и у Эрики.

– На первый взгляд.

– Ой, перестань уже. Ты знаешь, что так и есть.

Нет, я не знал, что так и есть. Вдруг я понял, насколько вся паника высосана из пальца и основана на череде совпадений. Мерав полагала, что речь идет о каком-то большом заговоре. Но…

– Но кто все это делает?

– Не знаю, – сипло произнесла она.

– Так… может, ерунда это все? – неуверенно спросил я.

– Это не ерунда, – сказала она. – Если хочешь жить, лучше тебе остаться тут, пока все не выяснится.

– О’кей, – согласился я. – Два последних вопроса.

– Точно последних?

– Обещаю.

– Слушаю.

– Кто такой Гади? – спросил я.

Мерав повернула голову и внимательно посмотрела на меня. Наконец сказала:

– Не знаю. Есть некто Гиди, частный сыщик, он помогает нам искать читателей мыслей. Может, ты его имеешь в виду?

– Нет, именно Гади.

– Тогда не знаю. А второй вопрос?

А с чего вдруг мне ей доверять?

Мне никогда не доводилось сильно полагаться на другого человека, мне никогда не приходилось верить кому-то, кого я даже не слышу. Что-то тяжелое и плотное разлилось в воздухе, и холодок от понимания, что меня кто-то ищет, что сети, расставленные огромной розыскной командой, опутывают меня, прополз у меня под кожей. Мне надо бороться, мне надо бежать, мне надо дать отпор, мне…

– Что такое «белый экран»? – спросил я.

– Это какая-то кодовая фраза, что ли? – спросила она. – Позывной сигнал? Или ты имеешь в виду именно предмет? На котором фильмы показывают, или, например…

– Не важно, – отмахнулся я. – Я думал, может, тебе это о чем-то говорит.

Она резко встала и молча протянула мне руку.

Я уже было отдал ей телефон, как вдруг внезапно вспомнил кое-что и поинтересовался:

– Могу я быстренько позвонить с твоего телефона?

Она на несколько секунд удивленно подняла брови, молча посмотрела на меня и наконец коротко спросила:

– Кому?

8

– Ты где? Почему не отвечаешь на сообщения? О какой поездке ты говоришь? – повысил голос генерал-майор на другом конце провода.

Каждый раз, когда я разговаривал с генерал-майором («Когда ты начнешь называть меня Амнон?»), я представлял его по-новому. Коренастый и усатый, с сияющей лысиной, зелеными глазами, смотрящими прямо в душу, или высокий, с орлиным носом и длинными пальцами, которые беспрерывно играют красным резиновым шариком. Я представлял, что он никогда не снимает солнечные очки и курит дешевые сигареты одну за другой, стиснув тонкие губы и поигрывая бровями, частично приоткрывающими завесу тайны над тем, что происходит в его беспрерывно работающей голове.

Генерал-майор любил полунамеки. Он верил в то, что вода камень точит, в бесполезность споров, во власть недосказанности. «„Да“ и „нет“ – это два самых сильных слова, – сказал он мне как-то раз во время ночного телефонного разговора, – но, чтобы сдвинуть мир с места, достаточно прошептать в нужное ушко „может быть“». – «Я не понимаю», – сказал я. «Я не утруждаю себя тем, чтобы убедить кого-то в своей правоте. Я сею в собеседнике маленькое зерно сомнения, чтобы он потом сам сменил свою точку зрения. Может, мне не достанется никаких лавров за это изменение, но мой визави, даже не осознавая этого, будет стоять именно на том крестике, который я нарисовал».

Генерал-майор (ладно, буду называть его Амнон) только один раз встречался со мной лично. Это было во время нашего первого знакомства, и я был пьян настолько, что с трудом мог вести связный диалог. Я вообще толком ничего не помню о том вечере, кроме того, что это и правда случилось. Амнон узнал, кто я, что я, и с тех пор мы с ним общались только по телефону и почте. Думаю, у него было несколько секретов, которые он не хотел бы мне раскрывать.

– Я в надежном месте, – я постарался, чтобы мой голос звучал спокойно, – но мне надо, чтоб вы мне помогли понять, что происходит.

– Что ты имеешь в виду? – спросил он, почесывая блестящее темечко, делая последнюю затяжку или глядя на улицу из окна офиса на здания, на зеленеющие холмы, на оживленную транспортную развязку, а может, просто на белую стену дома напротив.

Я ему вкратце рассказал, что произошло. Гость на пороге, обморок на вечеринке, поездка в уединенное место, неизвестно куда, знакомство с энергичной читательницей мыслей.

– Ты серьезно? – спросил он. – Ты мне прислал эсэмэску три месяца назад, что уезжаешь за границу на неопределенный срок, что тебе нужно побыть одному. И еще написал, что увольняешься.

– Нет, – сказал я, – это был не я…

На другом конце линии повисла тишина. Я слышал, как он медленно дышит через нос. Я, по правде сказать, не помню, чтобы он когда-либо выходил из себя, злился. Даже когда давал мне команды в наушник во время напряженного допроса, когда смотрел на нас из своего офиса и периодически посылал мне короткие указания, его голос был медленный и уверенный. «Сосредоточься на местоположении тела», «Спроси, как они деактивировали музейную сигнализацию», «Имена, дружище, мне нужны имена». А сейчас я услышал несколько приглушенных ругательств, как будто он прикрыл рукой трубку, чтобы впервые позволить себе разозлиться.

– Ладно… Дай мне навести справки, – сказал он, когда вернулся ко мне. – Я бы к тебе охрану прислал, но ты же не можешь находиться рядом с другими людьми. Может, один из наших домов-убежищ освободится. Попробую поискать что-нибудь удаленное.

– Спасибо, очень ценю. Но я, кажется, нашел себе убежище на первое время.

– Ты понимаешь, почему она тебя похитила?

– Нет, – сказал я с сомнением. – Мы дружили когда-то. Но это не дает даже намека почему.

– Назовешь мне имя?

Может, его тоже спросить о Гади?..

– Даниэла.

– Даниэла, а фамилия?

– Тогда ее, кажется, звали Даниэла Мишор.

Он поворчал. Не потому, что его что-то раздражало, просто он всегда так разговаривал. Он думал в тишине на другом конце линии.

– Кто-то пытался вывести тебя из игры. Может быть, что-то задумал и не хотел, чтоб ты оказался рядом и помешал. Видимо, этот кто-то знает, что ты наш туз.

– Сомневаюсь, что кто-то, кроме вас, меня так называет, Амнон.

Мы встретились в Лас-Вегасе лет десять назад. Мне было двадцать с чем-то лет, я вел ночной образ жизни.

То есть не в том смысле, что я ходил на вечеринки, или в клубы, или что-то такое, а просто жил в основном ночью.

Я часто переезжал, не мог найти подходящего места, где поселиться, жил то в полуразрушенном доме на городской окраине, то в заброшенной квартире за коровником в каком-нибудь поселке, то в заводской сторожке в промышленном районе. Спал днем, работал в ночную смену или сидел дома, читал и смотрел кино на маленьком телевизоре.

А еще, конечно, был алкоголь. Когда я был моложе, я смутно ощущал те чувства, которые шелестели вокруг меня, иногда улавливал обрывочные сигналы ощущений, проблески размышлений. С течением времени становилось все труднее и труднее абстрагироваться, прятаться за бетонной стеной от оглушительного боя барабанов чужих мыслей. Поначалу алкоголь помогал. Я нырял в него как в бассейн, он позволял мне двигаться под водой и слышать только самые сильные басы той музыки, что играла снаружи, он превращал звучащие во мне чужие разговоры в белый шум, в отдаленный шорох.

Наконец я нашел для себя не особенно полезный организму коктейль из алкоголя и успокоительных таблеток, который помогал мне держаться, когда нужно было участвовать в людных мероприятиях или появляться в той или иной компании. Чужие голоса, может, и оставались за стеной, но и мой внутренний голос оказывался задушен, затолкан в угловую комнату, набитую черной ватой, или спрятан под огромной подушкой, полностью покрывавшей его лицо; подушка иногда поднималась и позволяла глотнуть воздуха, но заглушала любой крик.

Временами – в те дни, когда я был особенно смел или глуп, – я отправлялся бродить по улицам, забредал в какой-нибудь клуб, где, как следует напившись, танцевал один до упаду, только чтобы назавтра проснуться с дикой головной болью и думать: с чего, черт побери, я решил, что оно того стоит? Очевидно, мне просто хотелось побыть с людьми, я скучал по той тонкой воображаемой линии, которая отделяет меня от других, но через секунду растворяется, и они просачиваются внутрь меня.

Когда я нашел сайт «Объединения читателей мыслей» с дурацким синим фоном, аляповатым шрифтом и чересчур большим количеством курсива, то подумал на мгновение, что нашел таких же людей, как я. На протяжении трех дней я пытался отправить сообщение через всплывающую форму «Свяжитесь с нами» и после тщетных попыток пришел к выводу, что это не более чем очередная остроумная шутка людей с кучей свободного времени.

Я ненавидел эту жизнь. Ненавидел ночь, ненавидел тот факт, что могу бодрствовать только ночью, когда нет людей. Я думал было переехать на какую-нибудь отдаленную ферму на склоне горы или улететь на какую-нибудь испещренную трещинами скалу, однако мои мечты разбивались об отсутствие денег.

Еще у меня были они. Орли28 и безымянный3, а еще круассан_на_масле_форева, и хочу_кубок, и красавчик_диаз. и DontAskName, и StreetLamp92, и нонимони. Кто-то из них знал о моей способности или, точнее, о моей «проблеме». Я с опаской выбирал, кому рассказать, отлично понимая, что они, скорее всего, подумают, что я вру или – хуже того – что я сумасшедший. Реакции разнились от осторожного сочувствия до острого недоверия и, конечно же, воодушевления на пустом месте.

В случае с нонимони, например, реакции почти не последовало. Он воспринял это как очередной ярлык, который можно наклеить на меня и принять к сведению. Только спустя несколько месяцев после первого признания, во время ночного разговора, плавно перешедшего в жалобы на жизнь, он обмолвился на эту тему:

нонимони: А почему ты не используешь свои способности?

паддингтон2: Что ты имеешь в виду?

нонимони: Ты же говорил, что умеешь слышать чужие мысли. Наверняка так можно заработать кучу бабла

паддингтон2: Ты имеешь в виду сеансы, что ли? Я не могу выступать на публике… точно не один, разве что с кем-нибудь

нонимони: Не, не сеансы. Там все про разное думают. Про покер или что-нить такое

паддингтон2: Еще хуже. Я буду играть за других, буду принимать решения по их мыслям

нонимони: Если будешь цепляться за свои карты, то нет

паддингтон2: Это как?

И он был прав. Розданные карты могут быть «якорем», чем-то во внешнем мире, что возвращает меня снова и снова в мои собственные мысли, чем-то, что отделяет мой мир, мою игру от чужой игры. Я мог видеть и чувствовать карты всех, кто сидит за столом, мог понять, как они рассуждают, мог предугадать, когда они действительно собираются поднимать ставку, а когда блефуют, просто потому, что я чувствовал, что сам собираюсь сделать это. Но потом я смотрел на свои настоящие карты и падал обратно в свои мысли, в свою игру. Вдруг граница между моими мыслями и всем остальным миром проявилась. Это сработало.

Я начал с маленьких, частных игр на дому. Конечно, только поздно ночью, чтобы у меня в голове не было никого постороннего, кроме игроков за столом, никакого тумана лишних мыслей. Через несколько месяцев я уже начал подыскивать ту самую отдаленную ферму где-нибудь на севере, о которой мечтал. Но вдруг, окрыленный успехом, я решил слетать в Вегас, побыть там несколько месяцев и обеспечить себе безбедную жизнь раз и навсегда. Чтобы осилить долгий перелет, я накачал себя алкоголем и таблетками за минуту до посадки, а после приземления, когда все вышли, вразвалочку покинул самолет под изумленными взглядами стюардов.

Я и в Вегасе выбирал игры, проходившие в отдельных дальних комнатах, почти без публики, и постепенно увеличивал свой стек[4] и количество игроков, с которыми мог сидеть за столом. Между играми я вытаскивал свой блокнот, не только чтобы напомнить себе, что́ мне на самом деле нравится пить, и заказать ровно это, но и чтобы занести в таблицу характеристики игроков. Они думали не только о картах, но их настроение и мысли, даже если напрямую не касались игры, выдавали их дальнейшие тайные намерения. На каждого была заведена отдельная колонка.

Я уже мог жить и днем. Мог проводить сутки напролет за долгими играми, снова и снова побеждая, но также стараясь иногда проигрывать, чтобы не вызывать подозрений. Я был тем самым игроком, на которого все остальные поначалу смотрят свысока, – почти не разговариваю, тяжело дышу (из-за усилий, прикладываемых на то, чтобы обработать мысли, проходящие через меня) и бесконечно проверяю свои карты, что выдавало отсутствие опыта, неуверенность, может даже обсессию.

В конце дня я обналичивал фишки в кассе казино или клуба, в котором играл, и отправлялся пить и танцевать до поздней ночи. На следующий день после плотного то ли завтрака, то ли обеда я приводил в порядок мысли при помощи пары больших чашек кофе и снова отправлялся на охоту. Благодаря этому занятию я смог купить себе кусок земли на краю леса и построить большой дом из стекла, о котором всегда мечтал, – прозрачный, если смотреть наружу, непроницаемый, если смотреть внутрь, с огромным садом вокруг и с обстановкой, которую Даниэла окрестила «балаган-ну-что-за-балаган».

Однажды ночью в Вегасе, за неделю до возвращения домой, он ко мне подошел. Амнон, агент сыскной полиции, нонимони. Он сел рядом со мной и представился. Кажется, его голос тогда был другим. Голос я еще худо-бедно помню, но даже под дулом пистолета не смогу вспомнить лицо. Так вот, он предложил мне сотрудничать, быть тем самым «тузом в рукаве» у полиции. Он внимательно следил за моими играми в покер из диспетчерских комнат разных клубов, которые давали ему доступ после предъявления серьезной корочки, и у него создалось впечатление, что я говорю правду.

Я не помню ничего из нашего разговора, но когда я вернулся в Израиль и открыл дверь своего дома, то обнаружил на полу конверт с номером телефона, который мне следовало выучить наизусть, а сам конверт уничтожить. С тех пор я специальный помощник генерал-майора Амнона Аарони и лучший следователь в мире.

– Спустя неделю после того, как ты исчез, ограбили банк, – сказал Амнон, задумавшись. – Может быть, хотели удостовериться, что ты точно не приедешь, если что-то пойдет не по плану.

– Заложники?

– Не было. Но могли быть. Они ворвались в банк за десять минут до закрытия. Забрали все деньги, которые лежали не в сейфе, примерно двести тысяч. Сделай кто-нибудь глупость – и легко могли бы быть заложники.

– Сколько человек?

– Трое. Только женщины, судя по камерам. Женская банда. Такое нечасто бывает. Думаешь, она была одной из них?

– Нет, вряд ли она из тех, кто мог бы стать грабителем.

– А из тех, кто похищает и чуть не убивает?

– Мм… Пришлите мне фотографии с камер наблюдения, и скажу… может быть…

– Странно. Ради двухсот тысяч пойти на убийство? Еще и знакомая?

– Отправьте мне фото, и посмотрим, говорю же. Что еще произошло?

– Все, больше ничего особенного. Была парочка допросов, на которых ты бы не помешал: несколько подозреваемых в убийстве, еще один – как мы думаем, занимается наркотрафиком – и несколько молодчиков, которых мы застукали бродящими вокруг ювелирного магазина, – короче, ничего серьезного.

– Отправьте мне фото и информацию. Вдруг что-то щелкнет.

– Может, кто-то просто не хотел, чтобы ты в принципе путался под ногами, – рассуждал Амнон вслух, – может, они натворили что-то, о чем мы еще не знаем, а может, еще только замышляют. В любом случае тебе надо быть осторожным.

– Амнон, вам знакомы другие читатели мыслей?

– Кроме тебя? – спросил он. – Нет.

Я мог с тем же успехом спросить, изменяет ли он своей жене. Нет ни одной причины, по которой он сказал бы «да».

– Точно не знаете еще одного следователя полиции, который тоже читает мысли? Некто по имени Авруми?

– Кто это?

– Еще один читатель мыслей, его убили недели две назад, – ответил я.

На несколько секунд с той стороны повисла тишина.

– Никогда о нем не слышал, – сказал он, – а откуда ты знаешь?

– Друзья рассказали, – ответил я, наградив Мерав, которая лежала на кровати и жевала оладушек, глядя в потолок, пока еще не заслуженным ею званием. – Может быть, я не один такой.

– Меня наверняка привлекли бы к подобному делу, – сказал Амнон. Подумав секунду, он добавил: – Ладно, пока что старайся не светиться и дай мне навести пару справок.

– «Не светиться» – это мое второе имя, – сострил я.

– Знаю, знаю, – сказал он, – но сейчас будь еще более осторожен. И выходи на связь хотя бы раз в двадцать четыре часа.

– Слушаюсь, командир.

– Смейся сколько хочешь, но кто-то явно хочет тебе навредить, и он знает твои слабые стороны. То, что случилось, может быть и предупреждением.

– Ладно, ладно. Буду на связи. Отправьте мне материалы на мейл, я найду способ залогиниться и прочитать. Может, это даст нам что-нибудь.

– Осторожнее там, – сказал он и отключился. Ни пока, ни до свидания. Десять лет прошло, а он все еще не научился завершать разговор.

– Спасибо, – сказал я и вернул телефон Мерав.

Она забрала его у меня из рук.

– На здоровье, балбес, – ответила она, – и хватит уже болтовни.

– Хватит болтовни, – пообещал я.

Она вышла из комнаты, покачивая головой.

Я лег на маленькую кровать и уставился в потолок. Кто ты, Мерав? Ангел-хранитель читателей мыслей в этом грешном мире? Недавно узнала о моем существовании или знаешь куда больше, но не признаешься? Что-то тут не вяжется. Из-за умения читать мысли у меня атрофировался навык понимать, с кем имею дело, если только я не вижу его насквозь, как открытую книгу. Прошло много времени с тех пор, как я общался с той, кого не могу читать. Я привык легко понимать других людей, но сейчас вдруг оказался в ситуации, когда не могу постичь, как сочетание уверенности-безумия-рассеянности-душевности-непреклонности работает в ней, в этой женщине.

Мне надо вернуться домой. Проверить почту, узнать, как выглядели грабители, была ли Даниэла одной из них. У меня не было сомнений в том, что она хотела не убить меня, а лишь отключить на время, но версия с ограблением банка явно противоречила всему остальному, что она сказала мне в тот вечер. И все же две фразы, сказанные Амноном, засели у меня в голове. Женская банда. Такое нечасто бывает.

9

Бени Липкин не представляет, насколько важную роль он сыграл в моей жизни. Сомневаюсь, что он меня вообще помнит. Это был полноватый мальчик с золотистыми волосами, похожими сзади на пух, а спереди на мех. Не удивлюсь, если узнаю, что в средней школе он стал хулиганом, а немного позже – нервным банкиром со слишком стремительной походкой и вечно потеющими руками. Я, конечно, злорадствую. Тот факт, что благодаря ему обнаружилась самая большая проблема моей жизни, никак не связан с тем, каким человеком он был. Но в моем воображении он был – и остается – вестником апокалипсиса.

Я его видел трижды. За мгновение до того, как весь мир ворвался в мою голову. Шпион, подосланный всеми жителями Вселенной, чтобы удостовериться, что их мыслям действительно удалось меня взломать. Шпион, который сумел прокрасться незамеченным, пока его не засек луч полицейских фонариков, после чего, ухмыляясь, поспешно удалился.

Бени жил через три дома от нас, на той же улице. Такой же бело-серый пластиковый забор, такая же жухлая трава, как у нас. Гостиная семейства Липкин была светлее, чем наша, не так захламлена фигурками из темного дерева и толстыми коричневыми коврами, в ней было много молочно-белого стекла и светлой гладкой плитки. На одной из стен, я помню до сих пор, висела увеличенная фотография желтой хризантемы, а на ней крупная пестрая бабочка. Когда я впервые к ним пришел, мне показалось, будто я вышел на улицу. Недалекая матушка Бени Липкина в голубой узкой юбке и тонкой розовой рубашке, старательно застегнутой на все пуговки, подозвала его, представила нас друг другу и попросила его «показать свои игрушки». А после того, как он жестом скомандовал мне подниматься по лестнице в его комнату, пригласила мою маму составить ей компанию и выпить чаю с «каким-нибудь вкусным пирогом». Мама пошла за ней осторожно, легкими шажками идя в ногу с хозяйкой дома.

В своей комнате Бени предложил мне поиграть в электропоезд, и я почувствовал воодушевление и радость от вида новой игрушки. Может, это я почувствовал, а может, он. Как только мне надоедало играть во что-то, он тоже поднимался и начинал другую игру, и всегда это была та самая игра, в которую и мне внезапно хотелось поиграть. Я был не более чем послушной тенью, которая ходила за ним туда-сюда по комнате и радостно откликалась на каждое желание, возникавшее в нем. Может быть, я частично тоже приходил в восторг от некоторых игр и тоже хотел в них поиграть, но такое совпадение желаний, их сила, воодушевление, владевшее нами обоими, – что-то в этом было странное, неправильное, и я понял это только потом, когда снова оказался дома, один.

Я недоумевал, почему не хочу играть ни во что другое, почему не достаю пазлы с верхней полки, не вытаскиваю книжку или даже не предлагаю немножко поиграть в прятки, – во все это я так любил играть с мамой. Быть не может, чтобы мне доставляло такую радость пинать мячик туда-сюда или бегать с криками по дому с пистолетиком.

– Никогда не видела, чтоб он так себя вел, – услышал я, как мама говорила госпоже Липкин, сидевшей на противоположном от нее конце стола.

– Да, мой мальчик умеет увлечь за собой даже самого тихоню, – услышал я, как ответила госпожа Липкин с улыбкой.

Второй раз оказался похожим. Когда я вошел в дверь, у меня было довольно четкое представление, во что я хотел бы поиграть на этот раз. Но мои планы улетели в окно, как только я оказался в захламленной комнате. Бени носился и бомбардировал меня разными играми, которых я никогда в жизни не видел, но тем не менее очень быстро соображал, как в них играть, и очень радовался процессу, несмотря на то что выигрывал в основном он. Когда снизу донесся смех наших матерей, во мне промелькнула нехорошая мысль о моей маме – эта гадкая женщина сейчас доест весь пирог.

– Тебя очень нравится у Бени, да? – осторожно спросила опустошенная беседой мама, когда мы возвращались домой под вечер.

Нет, мне на самом деле не нравится, подумал я. То есть я не понимаю, что я чувствую. Когда я в комнате, то испытываю некоторое удовольствие, но я не уверен, что оно мое. Я ответил ей маленьким поникшим «ага».

На третий раз я все понял.

Это не было еще полным, абсолютным пониманием того, какова моя природа и что это значит. Но разом прояснило всю ситуацию. Бени в какой-то момент протянул мне маленький бинокль.

– Можно подглядывать за соседями, – сказал он.

Он дал мне его, и я направил бинокль на окна домов на другой стороне улицы. Большинство окон были закрыты, занавески опущены, но я подумал, что из другой комнаты можно посмотреть на задворки, там окна часто не занавешивают.

– Из другой комнаты можно посмотреть на задворки, там окна часто не занавешивают, – сказал Бени.

Я поднял бинокль и посмотрел на дома, стоявшие чуть подальше. Однажды я видел, как мужик в трусах сидит на балконе, подумал я.

– Однажды я видел, как мужик в трусах сидит на балконе, – сказал Бени.

Я опустил бинокль и изумленно посмотрел на него. Он подумал, что я восторгаюсь его смелостью, но на самом деле я удивился, что услышал предложение внутри себя до того, как он его произнес. Он лоснился от удовольствия, и я не мог не задуматься, сказать ли ему, что однажды ночью я встал с кровати пописать, на обратном пути взял бинокль, посмотрел на улицу и увидел в одном далеком окне, как некто направил пистолет на свою жену.

Бени приблизился ко мне с горящими глазами:

– А знаешь, что я еще видел?

– Человека с пистолетом?

Он остановился, сбитый с толку. Как это возможно? У нас обоих есть бинокль?

– И у тебя тоже есть… – начал он, но я уже бежал оттуда, понимая и не понимая, просто не хотел больше находиться там, хотел убежать, завернуться в толстый слой пустоты.

Тогда впервые наступила ясность. Первые симптомы расползлись, как пятнышко проказы, распухли, как рана, которую расчесывают, прорвались, как течь, которую никто не собирается устранять, пока я не начал слышать мысли как сейчас. Мое детство перевернулось с ног на голову в доме Бени Липкина.

Как выглядит детство читателя мыслей? Не так уж и плохо на самом деле, если не появляться в толпе людей. Мы заблаговременно поселились в небольшом поселке, наш дом стоял на самом его краю, так что в основном мне ничего не мешало. Мама достаточно рано поняла, что со мной происходит, поверила моим рассказам, крепко обняла меня и начала обучать на дому. Чтение и письмо, счет, английский язык, история. Она достала где-то школьную программу, купила нужные книжки и даже иногда давала мне домашние задания. В классе, состоящем из одного ученика, без помех (и без переменок) и под пристальным надзором мамы я очень быстро продвигался по учебным материалам.

Мы с мамой проводили дома долгие часы вдвоем, но большую часть времени – порознь. Я сидел в своей комнате, учился, читал, смотрел телевизор или просто глазел в потолок и думал. Когда компьютеры стали более доступными и мама поставила один в гостиной, я стал подолгу сидеть за ним – играл, потом пытался сам писать игры или элементарные программы (и, безусловно, стал гением своего поколения, при помощи компьютерной магии заставив «черепашку» бегать по экрану и рисовать кружочек). Когда появился интернет, я принялся жадно поглощать информацию, открывая для себя все то, что не могли или не хотели дать мне книги, – слишком трогательное, слишком странное, слишком редкое, а потом еще слишком скучное, раздражающее и лживое.

Все это – книги, музыка, мучительно медленный интернет – окружало меня на протяжении всего детства и юности, пока я не решил наконец уйти из дома в возрасте девятнадцати лет. Кем бы я стал, если бы не это уединение? Не знаю. Может, клубком, который легче распутать, чем сейчас; может, существом с еще более густым мраком внутри, поди знай.

По меньшей мере раз в две недели мама уезжала, оставляла меня одного на полдня или больше, уходила в мир хаоса. Хоть я и любил ее и никогда не испытывал недостатка в уединении, эти часы были приятными и дорогими сердцу. Что-то в тишине дома, в этом окутывающем теплом пузыре успокаивало меня. Я был господином, владельцем замка. Даже когда я вырос и обзавелся собственным углом, даже в моем стеклянном доме ко мне не возвращалось это ощущение – будто меня обволакивает теплый пузырь, когда мама закрывает за собой дверь, уходя продавать очередную порцию металлических цепочек и сережек из цветного стекла.

Я страстно желал этого одиночества, тишины и поэтому, пока она была дома, часто уходил побродить по просторам и рощам за нашим домом. Я знал наизусть все склоны, все скалы, все лесопосадки на горных цепях. Я знал, куда наступать, чтобы не упасть, где прячутся птицы, как найти подходящий матрас из опавших сосновых иголок, на котором можно лежать и смотреть в небо, знал, где прячут свои муравейники суетливые муравьи.

С годами я стал все меньше читать книги дома и все больше – среди сосен. Спустя многие годы я все еще буду видеть в любом месте, поросшем лесом, даже в маленькой рощице сбоку от дороги, анклав умиротворения. Я не дитя природы, совсем нет. Я из тех, кому нравится, когда вокруг есть надежные стены, и кто предпочитает крепкий кофе (да ✓✓✓✓✓✓) глотку воды из источника (да ✓✓✓✓✓✓), какой бы чистой и прозрачной она ни была. Насекомые раздражают меня, и между пуховым одеялом и облачками-барашками мой выбор будет прост и однозначен. Но лес – это очевидное, однозначное спасение от города, от людей, от чужих мыслей.

А еще в лесу я встретил ее.

10

Я вышел из комнаты и спустился вниз через три часа, после того как заснул прямо в одежде на кровати и видел сон, как бегаю по большому и пустому торговому центру и ищу Даниэлу. Я открыл глаза и понял, что лежу на спине, плотно замотанный в смятую простыню, но чувствую себя при этом отдохнувшим, сильным и бодрым.

На мгновение я забыл о своем покинутом доме, об оставленном блокноте, о новом чувстве отчужденности, о подозрении, что кто-то или что-то хочет, чтобы я исчез с лица земли. В конце концов, новая жизнь начинается после того, как старую выбрасывают на обочину дороги. Может, здесь, в этой комнате, в этом доме у меня есть шанс встретить людей, с которыми завяжутся нормальные отношения, и тогда начнется новая жизнь?

У меня ни с кем не было нормальной связи, я никогда ни с кем нормально не встречался. Я трижды бывал в отношениях – так я определил их для себя, хотя это, пожалуй, не совсем соответствовало правде. В двух случаях (с голубоглазой, знавшей наизусть все песни группы «Green Day», и с кудрявой, которая видела все фильмы с Джонни Деппом) в основе лежал туман алкоголя (в моей или в ее голове); в третьем – общение было только на расстоянии: по телефону, по видеосвязи, по мейлу. Мы пытались сблизиться – не сработало.

Когда две идентичные капли воды встречаются, они сливаются в одну. И когда мы были вместе, мы были одной каплей. На время потеряться в другом – это очень мило, но любовь так не построишь. Мы не смогли идти дальше. Для любви нужны близость и прозрачность, но и тайна тоже. Нам необходимо было как-то отличаться, нужно было препятствие, чтобы его преодолевать, различие, чтобы через него переступать, закрытое пространство, чтобы позволять или не позволять туда заходить, ссора, чтобы гасить ее вместе, река, через которую мы протягивали бы друг другу руки. Нужно различаться. Слишком сильные различия могут сделать жизнь адом, это правда, но и в рай без них трудно попасть.

В большой гостиной, превращенной в столовую, сидели еще трое, помимо Мерав. Когда я вошел, они с любопытством посмотрели на меня.

Первый – молодой, худой, с бледным лицом и крупными ушами, большие карие глаза скрыты под черной гладкой челкой. На нем был синий костюм, который молодил его и казался слишком большим, возможно, из-за острых локтей, которых не скрывали даже широкие рукава. Он медленно повернул голову в мою сторону, чуть позже, чем двое остальных.

Рядом с ним сидела молодая женщина с открытым лицом и красивыми глазами. Длинные черные волосы доходили почти до середины ее прямой спины, пальцы осторожно держали стакан. Длинное платье изумрудного цвета и чуть асимметричная легкая улыбка, возникшая при моем появлении, придавали ей скромную элегантность. На секунду мне показалось, что, может быть, она на самом деле читает мои мысли, увидела меня насквозь еще до того, как я успел сказать что-нибудь.

Возле нее сидел крупный мужчина с густой бородой, на вид ему было около шестидесяти лет – может, больше. Он возвышался над собеседниками, как великан среди лилипутов, постукивая по столу толстыми пальцами. Его кудрявая лохматая борода, белая у корней и черная на кончиках, отвлекала внимание от его черных глаз, прятавшихся под густыми бровями. Нельзя было понять, улыбается он или нет, видно было лишь, как он задумчиво склонил голову. Он был одет в тонкую белую майку. Когда я вошел в комнату, он бросил на меня взгляд, сделал большой глоток из своего стакана, поставил его на пластиковый столик и сказал: «О, новенький!» Я посмотрел на него, в его глаза, которых почти не было видно, и понял, что мы где-то встречались. Но вот где?

Мерав сидела рядом с ним и улыбалась мне. Она встала и принесла еще один стул.

– Садись, садись, – махнула мне женщина в изумрудном платье и легонько толкнула худого юношу, который сидел рядом с ней. – Подвинься немного.

Мерав поставила стул между юношей и женщиной в зеленом платье и вернулась на свое место.

– Будешь пить? – спросил бородач. Он указал на пивные бутылки, стоявшие в центре стола. – Ужин потом, когда Мерав соизволит пойти и приготовить нам что-нибудь, а пока мы пьем.

– Если кто-нибудь соизволит пойти со мной на кухню, я что-нибудь приготовлю, – заявила Мерав. – Я вам не домработница.

Бородач покачал головой:

– Каждый вечер одно и то же.

– И всегда в итоге ты идешь помогать, – сказала женщина в зеленом.

Бородач засмеялся.

Я не слышал мыслей никого из них. Пять человек за одним маленьким столом, наши голоса отражаются от стен большой комнаты, а я не слышу, что́ они думают. Не знаю, какая еще банальность могла бы привести меня в большее замешательство.

Я взял бутылку темного пива, которая пряталась в центре стола, и поднял ее жестом, символизирующим первое знакомство.

– Так с кем имею честь? – спросил я, дружелюбный и улыбающийся, прямо-таки человек из большого мира.

– Аарон Иври, – представился бородач. – Или, как Мерав меня все время называет, Тот, Кто Вечно Готовит Яичницу На Всех.

Имя ничего мне не говорило. Оно звучало для меня как что-то древнее, как имена пионеров времен второй алии[5], но не более того. Я уже встречал Аарона Иври, но не мог вспомнить когда. Как такое может быть? Как это вышло, что я встретил человека, чьих мыслей не слышу, однако он застрял у меня в мозгу как заноза?

– Сиван, – сказала женщина в зеленом. От нее слегка пахло духами, что непонятным образом делало ее голос еще мягче. – Сиван Инбаль. Инбаль – это фамилия[6]. Я тут всего неделю, и мне кажется, будто у меня началась новая жизнь. Стремление к горному воздуху и прочее. Мне никогда не было так спокойно.

– Даниэль Максимов, – протянул мне руку молодой человек, – я тут тоже неделю. Присоединяюсь к сказанному Сиван. Уже много лет я так ясно не мыслил. Я даже немного рад, что наступило чрезвычайное положение, или как бишь это называется…

– Я только приехал и понятия не имею, что думаю обо всем этом, – признался я.

– Мерав говорила, что ты в покер играешь, – сказал Аарон Иври.

– Это… правда, – подтвердил я, – только, кажется, с вами я теряю свое конкурентное преимущество.

Когда это я ей успел проболтаться, что играю в покер?

– Интересный выбор, – сказал Аарон. – По разговорам тут я понял, что большинство читателей мыслей предпочитают работать из дома. Делать сайты, книги писать, продавать услуги онлайн и прочее. Сиван вот у нас писательница.

– Правда? – Я обрадовался предлогу обратиться к ней напрямую.

Сиван коротко рассмеялась:

– Нет, совсем нет. Я медсестра, работаю в хосписе. Ухаживаю за теми, кто туда приезжает.

– …Чтобы умереть, – тихо произнес Аарон Иври своим глубоким голосом.

– Чтобы уйти окруженным любовью и состраданием, – поправила его Сиван. – Эти люди проводят долгие часы в одиночестве и очень радуются, когда появляется тот, кто может их понять, услышать их боль и сожаления, – им это очень помогает. Я в основном их слушаю. Даже если они не говорят.

– А остальная команда? С ними же надо взаимодействовать, чтобы лечить больных?

– Нет, я этим почти не занимаюсь, – сказала Сиван. – Мне хватит навыков оказать помощь, если вдруг кто-то начнет задыхаться, но весь персонал знает, что я всегда работаю одна. Что я «чувствительная» и не контактирую с командой, только с больными.

– Значит, ты целыми днями слушаешь их и думаешь о кошмарах, боли и сожалениях людей, которые скоро умрут? – спросил я.

– Ну, ты сгущаешь краски.

– Это и правда жутко, разве нет? – сказала Мерав.

Сиван попыталась подобрать нужные слова:

– Мне достался дар, и я должна использовать его. Кроме того, мне попадались удивительные воспоминания, и радость, и удовольствие. В конце пути люди мысленно уносятся в прекрасные места, когда они наедине с собой. И потом, мне было относительно легко отличать свои мысли, потому что я не умирала.

– Стало быть, жизнь – это твой якорь. – Я попытался высказать глубокую мысль.

– Да. – Она, к удивлению, согласилась. – Цена, которую я плачу за это, когда возвращаюсь домой, – уныние, но оно того стоит. И да, – она повернулась к Аарону, – я еще немного пишу. В основном по вечерам. Но это так, для себя.

– Рассказы о подопечных? – спросила Мерав.

– Нет, с чего вдруг? Больше романы про любовь. – Сиван покраснела. – У меня уже есть серия из пяти книг, и я сейчас пишу шестую… Может… может, когда-нибудь, когда этот балаган закончится, дам тебе почитать несколько глав…

Мы помолчали, уставясь в свои стаканы.

– А я вот композитор, – сказал Даниэль. – Работаю из дома и, кстати, тоже не представляю себе, как она могла все это делать.

Он посмотрел на Сиван. Она улыбалась сама себе, водя пальцем по стакану. Думаю, дело было так: они встречались, но не сложилось, он пытается убедить ее дать ему еще один шанс.

– Какую музыку? – спросил я.

– Эмм… для себя я пишу вещи… эмм… более экспериментальные, назовем это так, – ответил Даниэль, двигаясь внутри своего оверсайз-костюма, – но в качестве основного заработка – музыку для фильмов всяких независимых киностудий, для студенческих работ и тому подобное.

– Я думал, они просто берут уже готовые произведения, – сказал я.

– Да, берут, – вздохнул он, – становится… эмм… все труднее и труднее зарабатывать. Сегодня можно в интернете достать что угодно за четверть цены или даже бесплатно. Но я уже написал музыку для нескольких рекламных роликов. Я записываю все на компьютере, иногда звучит как настоящий оркестр. Еще я делаю музыкальное сопровождение для всяких арт-проектов, но для этого надо встречаться лично с художниками, обсуждать, так что… – Он повел плечами.

– А ты чем занимаешься? – спросил я Аарона Иври. Я обращался ко всем по очереди, спрашивая, интересуясь, сомневаясь, действительно ли мне есть до них дело или я просто пытаюсь отложить тот момент, когда и мне начнут задавать вопросы.

Он отставил стакан, провел рукой по бороде и сказал:

– Я пишу манифесты.

– Это как? – спросил я. – Ты что-то вроде гуру по найму? Помогаешь общественным движениям?

– Нет, нет, нет. – Иври помахал рукой. – Личные манифесты. Я помогаю людям понять, чего они хотят, и пишу это так, чтобы сподвигнуть их действовать. Люди приходят ко мне в студию, проводят там день, два, иногда неделю, а я впитываю их в себя, слушаю и все записываю. Их скрытые желания, их подспудные устремления. Людям нужен кто-то, кто напомнит им, кто они есть, каковы базовые желания, которые движут ими, какова их сущность. Поначалу я писал что-то вроде отчетов, выжимок с пунктами и подпунктами. Но людям не это нужно. Им нужен бунтарский текст, полный силы, воодушевления, к которому они смогут возвращаться раз в год или два, который напомнит им, чего на самом деле они хотят, почему они не такие, как все. Они бы и сами, конечно, могли сочинить такой, если бы у них были на это силы, но силы не всегда есть, поэтому я пишу за них. Я делаю для клиентов описание их самих, пока они сидят за стеной, на другой половине студии, но я делаю это с тем пылом, который им нужен, с верой. А потом отдаю им написанное, и они злятся.

– Почему злятся? – спросил я.

– Потому что там написана правда. После первого раза всегда получается одно и то же. Манифест говорит не о том, что они хотят изменить мир, или самовыражаться, или покорять вершины. Он говорит о том, что они хотят нравиться и не быть одинокими, чтобы их любили. Он говорит, что им нужно чему-то принадлежать и ради этого они готовы дать себя растоптать. Говорит обо всех желаниях, которые они в себе подавляют. Кому захочется читать такое про себя? Кому нужна такая правда? Поэтому мы назначаем вторую встречу спустя несколько месяцев после первой, после того как они поварятся в собственном соку. И тогда проявляется кое-что другое.

– Ты как зеркало, – сказала Сиван, улыбаясь ему.

– Может быть. – Аарон посмотрел на нее, тоже улыбнувшись. Видимо, они вели подобный разговор раньше.

– В определенном смысле мы с Аароном делаем дополняющие друг друга вещи. Он рассказывает людям, что делать, чтобы жить так, как они хотят, а я помогаю им понять, что им нужно, чтобы умереть так, как они хотят.

Аарон Иври поднял стакан, и Сиван подняла свой.

– За то, чтобы быть зеркалом, – улыбаясь, сказал он.

Нет, не за то, чтобы быть зеркалом! Что хорошего в том, чтобы быть зеркалом? Что хорошего в том, чтобы быть зеркалом?! Лучше выпить за то, чтобы быть картиной, огромной картиной маслом в роскошной раме, которая может поведать смотрящему то, чего он не знал, а не показывать ему то, что он хочет. За то, чтобы быть скалой, за то, чтобы быть горой, чтобы быть тем, кто смотрит в зеркало, за то…

Я поднял свою бутылку и коснулся их стаканов.

– Лехаим![7] – улыбнулся я. Сделал несколько больших глотков. Никакая я не скала. Будь во мне сейчас чужие мысли, я мог бы хоть как-то оправдать свое лицемерие, но тут…

– Кто-нибудь из вас знает, что такое «белый экран»? – услышал я собственный вопрос. Все недоуменно переглянулись.

– Ты имеешь в виду – для фильмов? – спросила наконец Сиван.

– Нет-нет. – Я снова отпил из бутылки, разочарованный. – Не важно.

– Ты в порядке? – спросила Мерав.

Я оторвался от горлышка и увидел, что они все смотрят на меня.

– Честно говоря, я голодный, – сменил я тему, стараясь, чтобы это прозвучало беззаботно. Может, они меня все-таки слышат? Может, они всё знают? Может, они думают, знают, понимают, что я склад чужих идей, что без того, что я впитывал от других, я пустышка? – А еще я меньше двенадцати часов назад очнулся после трех месяцев в коме – не самые приятные ощущения.

– Ладно, ладно, я поняла намек, – сказала Мерав. Она оперлась обеими руками о стол и со вздохом поднялась. – Кто поможет мне приготовить ужин?

Аарон поставил стакан и поднялся вслед за ней, а за ним Даниэль. Сиван осталась сидеть и взглянула на меня.

– Мы тут поговорим пока. Я и новенький, – сказала она то ли Мерав, то ли мне, то ли себе.

Когда все ушли, она приставила стул поближе. Ее взгляд стал серьезным.

– Три месяца, а? Нелегко после такого находиться с людьми, могу себе представить.

– Да, – согласился я. – Это был, конечно, тот еще дампинг. Вечеринка на крыше, я чувствовал, как чужие мысли заполняют все вокруг до краев и выливаются наружу. Это просто…

– Нет-нет, – она покачала головой, – я имею в виду – здесь, сейчас. Приехать в место, где собралось столько таких же, как ты. Сидеть за одним столом с еще четырьмя читателями мыслей и пытаться говорить со всеми, не слыша никого, – это то еще испытание. Я помню первый раз, когда со мной это произошло.

Я внимательно посмотрел на нее:

– Ты меня слышишь?

– Нет, – сказала она. – Иногда можно понять, что чувствует другой человек, даже не слыша его мыслей. Это называется эмпатия.

– Не издевайся, – разозлился я, – я не полный дурак.

– Я совсем не хотела, – сказала она, немного обидевшись.

– Я просто… – Я запнулся, избегая ее прямого, пронизывающего взгляда.

Я просто боюсь, и это вообще не связано с тем, что произошло. Я не боюсь, что меня снова забросят на вечеринку; я не боюсь, что кто-нибудь подкрадется сзади и впрыснет мне отраву, что меня убьют; я не боюсь всех конспиративных теорий Мерав. Я боюсь, что скажу сейчас какую-нибудь фальшь, что не будет правильно понято и заставит тебя подумать не то. И это приводит меня в ужас, потому что я пытаюсь вести свою жизнь, исходя из желания понять себя, но сейчас, когда я сижу тут, я хочу выбросить все это к чертовой матери, только чтобы стать частью чего-то большего…

– Просто – что? – спросила она тихо.

Просто хочу исчезнуть отсюда, прямо сейчас, вот так вот, по взмаху волшебной палочки. Просто хочу, чтобы ты перестала смотреть на меня, спрашивать, интересоваться, просто хочу сказать что-то, что заставит тебя думать, будто я замечательный человек, сказать каждому из вас то самое предложение, которое убедит вас в этом, хочу слышать ваши мысли, мысли всех вас, и броситься внутрь их, и слиться с ними, как хамелеон.

– Мне надо подышать свежим воздухом. – Я резко встал и пошел к выходу. А потом остановился и повернулся к ней. – Я думаю, что зеркалом быть ужасно. Ужасно. – И выбежал наружу, в холодный ночной воздух.

11

На ступеньках крыльца сидел бородатый мужчина в темной панаме, как у рыбаков, и покуривал маленькую сигарету в абсолютной тишине. Он на секунду взглянул на меня из-под полей панамы и затем снова уставился на деревья вдалеке. Он был одет в короткие гавайские шорты и черные старые сандалии. Трость, разрисованная желто-оранжевыми языками пламени, лежала на лестнице рядом с ним. Его будто окружал пузырь сжатого воздуха, дрожавший от его нежелания коммуницировать, и сквозь этот пузырь проглядывали смутные контуры фигуры.

Я спустился на круглую парковку и принялся бродить по ней туда-сюда, погруженный в свои мысли. Нужно было навести порядок в том, что (видимо) произошло. Я засунул руки глубоко в карманы своих новых брюк. Мои ноги – все еще задеревенелые, зудящие и непривычные к движению после долгого лежания в больнице – будто заново учились двигаться, задавать ритм.

– Может, хватит мельтешить? – вдруг проворчал бородач на лестнице.

– Извините, – промямлил я, выныривая обратно из своих мыслей в реальность, в холодный вечерний воздух.

Я подошел к белой машине, на которой приехал сюда несколько часов назад, и неуклюже прислонился к ней.

– Кстати, меня зовут… – сказал я.

– Да плевать, – перебил он, – я не спрашивал и не хочу знать!

Он раздраженно встал и кинул окурок в мою сторону резким движением. «Очередного идиота привезли», – услышал я бормотание. Он поднял свою трость, даже не пытаясь опереться на нее, повернулся и ушел внутрь здания, мотая головой, как человек, которого отвлекли в те единственные пять минут покоя, которые он когда-либо получал в жизни.

Я посмотрел на окурок, который лежал, догорая до неизбежного конца, рядом с моей ногой. Никогда не курил обычные сигареты. Я подумал было поднять окурок и сделать затяжку, но прошла секунда-другая, и это желание пропало.

Во снах, когда меня окружают люди, я не слышу, что они думают. Именно так я понимаю, что это сон. Некоторые люди часто пытаются понять, где сон, а где явь. Придумывают ухищрения – например, проверяют время на часах или читают один и тот же текст снова и снова, наблюдая, не изменится ли он. Все ради того, чтобы отделить сон от реальности. Когда они понимают, что это сон, то пытаются летать, творить чудеса, делать то, что в реальной жизни побоялись бы. Когда я понимаю, что нахожусь во сне среди людей, чьих мыслей я не слышу, меня охватывает приступ паники, отчаянное и сильное желание вернуться в реальный мир. Я бью себя по щекам, мечусь, ору, взмываю к облакам, пытаюсь открыть рот и проглотить дома, но не от радости освобождения, как другие люди, а в стремлении сделать нечто невозможное, чтобы проснуться.

Сейчас я не слышу, что думают другие, и знаю, что это не сон. Я поднял руку с воображаемой сигаретой к губам, вдохнул несуществующий никотин и выдохнул невидимый дым обратно в ночной воздух, медленно-медленно. Следующие вдохи и выдохи я уже делал, засунув руки в карманы и закрыв глаза. Я чувствовал, как холодный воздух проникает в мои легкие, и думал о Даниэле.

– Не приближайся ко мне, я разрушу твою жизнь.

Она сидела на моем утесе. Небо было голубое и ясное, ни облачка. Один из тех теплых дней, когда мне нравилось выйти из дома с книгой под мышкой, дойти до моего утеса из белого камня и читать, скрестив ноги, среди тонких деревьев, глядя на две извилистые длинные линии горных цепей, встречающиеся внизу, далеко подо мной.

Но сейчас там сидела спиной ко мне какая-то девочка и смотрела, не шевелясь, на горы напротив. Я медленно подошел к ней через высокую траву, и, когда наступил на одну из маленьких веточек, она хрустнула под моей ногой, и девочка заговорила со мной мягким и уверенным голосом, не потрудившись повернуться.

– Как именно? – спросил я, подумав несколько секунд.

Узкие плечи шевельнулись вверх-вниз.

– Как и всем, – сказала она. – Я тебе расскажу то, что ты не хочешь знать, или раскрою тайну, которую ты хотел бы скрыть от мира, от самого себя. Я всем жизнь порчу.

Она повернула ко мне свое приятное лицо. Рыжеватые, гладкие, длинные волосы до пояса – раньше я такие только на картинках видел. Зеленые ясные глаза медленно изучали меня. Она была одета в светло-голубую тонкую рубашку и белые брюки. Она сидела, обняв колени и поставив босые ступни на край утеса, и теребила в пальцах длинный стебель цветка с оторванным соцветием. Если бы она не наклонила голову, изучая меня, если бы не едва заметное движение спины, я бы подумал, что вижу фарфоровую куклу, нежную и хрупкую.

– Это мой утес, – сказал я. – Я… я тут читаю. Всегда. Я всегда тут читаю.

Она слезла с утеса и села на сырую землю рядом с ним.

– Пожалуйста, – она сделала приглашающий жест рукой, – он весь твой.

Я медленно приблизился, пытаясь интерпретировать ее движения, понять – она правда собирается сидеть там, рядом со мной? Я сел на утес и открыл книгу на загнутой страничке. Я смотрел на слова, но не мог их читать. И вдруг понял, что вокруг нас очень тихо и внутри меня тоже тишина. Я не слышал ее мыслей, не чувствовал сырой земли под ее босыми ступнями, не знал, злится ли она на меня, или равнодушна, или ожидает, что я заговорю с ней. Мне не за что было зацепиться, я мог только действовать на свой страх и риск. Это было самое страшное, что я мог почувствовать. Кто-то новый и невидимый для моих радаров.

– Как тебя зовут? – спросил я наконец.

– Даниэла, – ответила она, не потрудившись взглянуть на меня.

– Хочешь знать, как зовут меня? – спросил я.

– Нет, – сказала она спокойно, – мне это не очень интересно, да это и не важно. Твое имя не скажет мне ничего о тебе самом. Имена – это ярлыки из букв. Они ничего не говорят о самом предмете.

– Не понимаю.

– Видишь вон ту маленькую птичку? Ее называют хохлатый жаворонок. Ты можешь вернуться сегодня домой и сказать, что видел хохлатого жаворонка. Или ты можешь понаблюдать за тем, как она ведет себя, куда летит, что ест, когда прилетает сюда… Дать чему-то имя – не значит понять.

– Тогда почему ты сказала, как тебя зовут?

Она скосила на меня изучающий взгляд:

– Ты же сам спросил.

Мы посидели еще несколько секунд в тишине, она смотрела на долину, а я пытался сосредоточиться на застывших словах на странице у себя перед глазами.

– У тебя нет тайн, – сказала она вдруг.

– Что?

– Я не слышу твоих тайн. Я тебя вообще не слышу, – сказала она с удивлением. – Обычно я знаю очень много о человеке еще до того, как он успеет слово сказать. Люди умудряются наворотить мыслей с три короба, прежде чем скажут хоть одно настоящее предложение.

– Я тебя тоже не слышу, – сказал я.

– А обычно слышишь? – Ее зрачки расширились.

– Эмм… да, – промямлил я. Мы уставились друг на друга.

– Как тебя зовут? – спросила она.

– А, так теперь это все-таки важ…

– Тсссс! – скомандовала она. – Я хочу увидеть, как твое имя появляется у меня в голове.

Я думал о своем имени. Думал о нем так сильно, как только мог, и пытался понять, говорит ли оно правда обо мне что-то и…

– Я не слышу тебя! – воскликнула Даниэла, вспорхнула со своего места и обняла меня. – Я не слышу тебя, – прошептала она и начала рыдать, – не слышу тебя, не слышу тебя, не слышу тебя…

Я снова затянулся своей воображаемой сигаретой, вновь переживая то чувство опасения пополам с благодарностью, которое испытывал тогда. Когда я сидел со всеми там, за столом, то отчаянно старался выглядеть самым умным, самым безразличным, самым смелым, и тот факт, что я не смог прозондировать их и понять, что́ надо для этого сказать, обезоружил меня. Но в то же самое время мне хотелось обнять их всех и прошептать каждому: «Я не слышу тебя, не слышу тебя, не слышу тебя…»

– Наслаждаешься тишиной? – окликнули меня сзади.

Я повернулся. Из темноты вышел тот самый мужчина, которого я видел с газетой на холме, когда только приехал. Он был в том же сером костюме, ноги в тех же черных ботинках, поблескивавших немного от влажной травы. Тонкая газета была свернута у него под мышкой, обе руки в карманах, большими пальцами наружу.

Под его редкими, тщательно уложенными волосами проявилось круглое лицо с вкрапленными в него карими глазами и тонкой улыбкой под узкими заостренными усами.

– Это нормально, – сказал он, – тебе не надо извиняться или объяснять. Мы все так или иначе любим побродить в тишине наедине с собой. Всем хочется тишины, а комнаты слишком маленькие. Я и сам во время прогулок люблю дойти до девятой лунки и обратно.

– Извините, – сказал я, – Мерав говорила мне, как вас зовут, но я, кажется, забыл.

Он протянул руку:

– Мишель. Мишель Мендель.

Мы пожали друг другу руки, и я почувствовал, как его костлявые пальцы с силой и теплотой оплетают мои. Я назвал ему свое имя, он кивнул и прислонился к машине рядом.

– Новенький тут?

– Ага, – ответил я. – Всего несколько часов. Все еще осваиваюсь.

– Ты тот самый парень, который впал в кому, да? Первый, кого они «пытались убрать»?

– Они? – спросил я.

– Они, она, он, – сказал он, – поди знай. Все это очень странно. Думаешь, тебя правда пытались убрать? Тебе кажется это вероятным? Твоя бывшая подруга вроде бы, да?

– Не думаю, что она пыталась меня убить, – ответил я.

– Вот увидишь, в итоге выяснится, что это все ерунда, – сказал он. – Мы иногда придумываем себе страхи, строим воздушные замки. Но я не верю и надеюсь, что гора родит мышь. А пока что мы заперты тут. Всё Шапиро со своими штучками.

– Если вы не думаете, что кто-то действительно хочет нас убить, тогда почему вы здесь?

Он озорно посмотрел на меня:

– Потому что все остальные здесь. Я не могу спокойно бродить по миру, когда так много читателей мыслей думают, что кто-то пытается им навредить. Надо сохранять холодную голову и быть рядом со своими людьми. Я прежде всего представляю Объединение.

– Я… то есть… – сказал я, – что значит «представляю Объединение»?

Он оттолкнулся от машины и встал передо мной, его взгляд стал напряженным.

– Что значит «что значит»? Я председатель Объединения читателей мыслей! Я разыскиваю людей, поддерживаю их, организую для них разные мероприятия. Буквально два года назад мы проводили съезд членов Объединения. Почти двадцать человек собралось в гостинице, которую мы специально арендовали на юге[8]. Трое приехали из-за границы! Если кому-то нужна поддержка, жилье, профессиональный совет, психологическое сопровождение, мы помогаем во всем. И если возникает чрезвычайное положение, как сейчас, то я должен быть тут, это очевидно.

– Разве Шапиро не то же самое делает? – спросил я. – Разыскивает читателей мыслей и помогает им?

– Шапиро, Шапиро, – отмахнулся он. – Не произноси при мне это имя. Единственная причина, по которой мы здесь, – это удобное помещение. Он не один из нас. Я бы тебе рассказал парочку интересных историй об этом молодчике, но я поклялся этого не делать, не рассказывать того, что может повредить нашей маленькой хрупкой общине.

– Минутку, – меня вдруг осенило, – Объединение читателей мыслей? Я вас помню. Я видел ваш сайт много лет назад. Хотел отправить сообщение, но сайт не работал. Я подумал, что это шутка…

Уже в те годы сайт выглядел устаревшим, подумал я.

– Шутка? – он затрепетал. – Шутка?! Послушай, друг мой, мне жаль, что ты застал как раз тот момент, когда у нас были временные технические неполадки на сайте. На первых порах мне приходилось делать все самому, а я не очень хорошо разбираюсь в компьютерах, понимаешь? Но уверяю тебя, мы не шутка, мы нужны людям! Очень нужны!

Он принялся взволнованно и быстро ходить огромными шагами туда-сюда по маленькому пятачку.

– Мой главный принцип во всем, что я делаю – во всем! – мы все здесь в одной лодке. Шапиро, может, и пытается играть великого спасителя, но ему никогда не стать одним из нас. Когда он поехал в свой Непал сидеть на горе и медитировать, я собирал читателей мысли по одному, как пылинки, искал для них работу. Когда он транжирил время и деньги на архитектора и ландшафтного дизайнера, которые сделали из этого места гольф-клуб, я организовывал группы поддержки в заброшенных торговых центрах.

Он остановился напротив дома и несколько секунд смотрел на него, глубоко дышал, закрыв глаза. Потом повернулся ко мне с приятной улыбкой на лице.

– Моя жена, наверное, уже решила, что со мной что-то случилось. Я обычно возвращаюсь в комнату к этому времени, мне пора, – сказал он и снова протянул мне руку. – Может быть, посидим утром, попьем кофе, расскажешь мне о себе, и мы вместе подумаем, что происходит? Поможем тебе привыкнуть к новому положению вещей.

– Звучит неплохо, – ответил я, снова пожимая ему руку.

– И слушай, – добавил он, – я ни в коем случае не обесцениваю то, что с тобой произошло. Может, и правда кто-то пытается уничтожить читателей мыслей, может – нет; если спросишь остальных, услышишь от каждого свою теорию. Ты уже встречал Миллера, например? Бони Миллера?

– Нет.

– Он считает, что если уж нас пытаются уничтожить, то самое плохое, что можно сделать, – это собраться в одном месте. Он говорит, что тут мы легкая мишень. А я говорю, что нет, и в этом согласен с Шапиро и его санчо-панчо, Мерави, – потому что, когда мы каждый сам по себе, мы одиноки, не защищены, не можем по-настоящему поддерживать друг друга. А десять пар глаз лучше, чем одна.

– А он тогда почему здесь? – спросил я.

Мишель улыбнулся:

– О, можешь сам его спросить, и он ответит, что хочет защищать других или приехал ради приключений или ради возможности познакомиться с такими же, как он. Если хочешь знать мое мнение, Бони хочет принадлежать к группе, быть частью общества. Он пришел в Объединение чуть больше года назад и не желает возвращаться к тому, что было до того. Если я куда-то иду, он следует за мной. В этом сила настоящего лидера. Он заставляет людей двигаться в том направлении, в котором, как им кажется, они хотят идти. Без него все просто блуждают по инерции.

Я кивнул. Тоже, видимо, по инерции.

– Ладно, я пойду внутрь, – сказал Мишель Мендель, председатель Объединения читателей мыслей. – Марта ждет меня. Увидимся утром. Добро пожаловать в «Альбатрос».

– Мишель!

– Да?

– Вам знаком некто по имени Гади? Читатель мыслей? Или, может, он каким-то образом связан с Объединением?

Он поджал губы и сказал:

– Дядю моей первой жены звали Гади, но очевидно, что ты не о нем. А что?

– Ничего, – ответил я. – Я думал, он член Объединения.

– Расскажи мне о нем при случае, – сказал Мишель, – может, пригласим его вступить. Доброй ночи.

Он пошел в сторону здания.

– И… может быть, вы знаете, что такое «белый экран»?! – крикнул я ему вслед.

Он остановился и повернулся ко мне, нахмурив брови.

– Нет… – сказал он медленно, – что это?

– Не знаю, вот пытаюсь понять, – ответил я.

– Зачем? – спросил он. – Что это, по-твоему?

– Должно быть, это связано с тем, что тут происходит… – пробормотал я то ли себе, то ли ему.

– Объяснишь утром, – сказал он с улыбкой, – доброй ночи, друг мой.

Он медленно поднялся по лестнице, открыл дверь и вошел в дом, позволив нам с воображаемой сигаретой продолжать наслаждаться тишиной.

Инерция. Тело, которое движется без внешнего вмешательства, продолжит двигаться в том же направлении и с той же скоростью. Может, личность определяет именно то, насколько ты готов перестать двигаться по инерции, отклониться от пути, по которому шел? Может, тебя определяет не твое мнение, а те редкие случаи, когда ты его менял?

Вдалеке послышался рев мотора, нервный, громкий, усиливающийся. Две точки появились в темноте и превратились в свет от двух фар, дрожавший на извилистой дорожке, ведущей к дому. Я стоял, замерев, пока огоньки петляли на высокой скорости. Наконец из темноты на парковку ворвался автомобиль – как оказалось, желтый «феррари» с низкой посадкой. Он с визгом затормозил около меня, припарковавшись по диагонали к стоявшей белой машине.

Дверь открылась, и из «феррари» выскочила молодая девушка с длинными светлыми волосами, в узких очках в фиолетовой оправе, в коротких спортивных шортах и желтой футболке, на которой был изображен Че Гевара с глазами в стиле Гомера Симпсона. В одной руке она держала маленький ноутбук, в другой – одноразовый стаканчик с крышкой.

– Здесь тот самый дом для че-эмов, да? – сказала она, акцентируя «че» в «че-эмах», идя быстрой походкой к дому.

Не успел я ответить, как она жестом приказала мне молчать.

– Да-да, поняла, – сказала она. – Если бы это было не то место, я бы уже слышала, как ты это мямлишь в своих мыслях.

Она поднялась по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, и вошла в дом, будто к себе в квартиру.

Через несколько секунд дверь открылась, и появилась ее голова. Девушка вытянула руку и нажала кнопку на маленьком пульте. «Феррари» мигнул фарами и пикнул. Блондинка улыбнулась мне, подмигнула, послала воздушный поцелуй, а потом повернулась и исчезла в доме.

Я снова стоял один, между двумя машинами, кровь пульсировала у меня в висках.

Я бросил на землю воображаемый окурок и поднялся по лестнице обратно в дом. Когда я вошел в комнату, которая теперь стала столовой, там было больше людей, чем в прошлый раз. Кроме Аарона Иври, Даниэля, Сиван и Мерав, сидевших вместе за одним столом, в комнате расположились Мишель и еще несколько читателей мыслей, которых я не знал. Я не смотрел на них. Я подошел туда, где сидела уже знакомая мне четверка. Они ели хлеб, салат и то, что, видимо, было запеканкой, разогретой и водруженной в центр стола.

– Все в порядке? – спросила Мерав.

Все подняли голову и посмотрели на меня. Думаю, за другими столами тоже.

– Мне нужно взять твою машину, – выпалил я.

– Куда ты поедешь? – спросила она.

– Домой, – сказал я.

12

Я ехал по извилистой дороге к дому. Освещения не было, я видел лишь на несколько метров вперед в свете фар, но я знал эту дорогу наизусть и, несмотря на темноту, чувствовал, как потихоньку возвращаюсь в равновесие, дышу ровнее.

Мерав не понравилась моя идея. «Я, конечно, не могу удерживать тебя тут силой, – сказала она, – но я правда не думаю, что тебе надо ехать домой, ты пережил что-то очень сложное, тебе надо находиться среди друзей, наша сила в том, чтобы быть вместе, я боюсь, что с тобой случится что-то плохое…» И еще тысяча причин, которые я не слушал. Мне нужно вернуться в знакомое место. Мне нужен мой блокнот. Прежде чем меня запишут в этот ваш гольф-клуб, мне необходимо стать членом своего собственного клуба.

Ее это не убедило. Но запретить мне при всех эту поездку она тоже не могла. Мы решили, что я позвоню завтра и мы договоримся, как я верну машину. Поездка в такой поздний час должна быть относительно безопасной, особенно на дорогах, которые ведут к дому.

Он все еще был там, в темноте, черный заброшенный прямоугольник среди листвы, шевелящейся на ветру. Я тихо вышел из машины и подошел к дому. Стеклянные стены частично разбиты, дверь взломана. В саду несколько цветков были растоптаны, но в целом территория осталась почти нетронутой. Я медленно вошел внутрь дома и нажал на выключатель. Что-то звякнуло, и оставшиеся лампочки замигали тусклым желтым светом, которого хватило, чтобы оценить масштаб разрушений.

Я ожидал худшего. Ожидал увидеть рухнувшие стены, пол, превратившийся в рыхлую пыль, ожидал тотального, абсолютного и непоправимого разрушения. Может, я склонен все преувеличивать, а может, они просто не успели довести дело до конца. Большая часть стен все еще была на месте, гранитный островок на кухне остался нетронутым, значительная часть книг все еще на полках. Похоже на дело рук банды грабителей. Несколько недель тяжелой работы – и здесь снова можно будет жить. Электричество работало. И, кажется, даже водопровод. Дилетанты.

Я медленно прошел по битому стеклу, вышел в середину пространства и огляделся вокруг, изучая звезды, блестевшие сквозь дыру в потолке. Телевизор разбит, почти во всех больших стеклянных панелях, составлявших основу внешних стен, зияли огромные дыры. Я искал хотя бы одну целую стеклянную стену, зная, что в тот момент, когда увижу свое отражение в одном из темных стекол, пожалею об этом и попытаюсь отвести взгляд. Я осмотрел их все и обошел по кругу, дойдя до входной двери и увидев того, кто стоял в проеме. С улыбкой на лице и с пистолетом в руке.

– Тебе же сказали не возвращаться, – сказал он и улыбнулся еще шире.

Воцарилась тишина.

Обманчивая тишина, в которой я не услышал, как он подошел. Не услышал его мыслей…

– Кто ты? – спросил я.

– Последний человек, которого ты увидишь в своей жизни, – сказал он.

Не на такой ответ я рассчитывал. Я хотел услышать имя, услышать его мысли. Эта тактика отлично срабатывала на каждом допросе. Но не тут.

Он поднял пистолет и начал медленно накручивать на него толстый серый глушитель.

– Последние слова? – спросил он.

– Да, – сказал я. – Мы одни в этом лесу, только мы вдвоем в заброшенном доме. Зачем тебе глушитель?

Он посмотрел на глушитель, будто осознав бессмысленность этого предмета, а потом пожал плечами.

– Привычка, – сказал он и поднял пистолет.

Я прыгнул за большой гранитный островок в кухне и услышал кашляющий звук выстрела. Он медленно пошел на меня, не переставая снова и снова нажимать на спусковой крючок, а я тем временем рыскал по нижним шкафчикам кухни. Я там хранил всю неиспользуемую посуду. Что мне сейчас поможет? Поварешка? Дуршлаг? Сушилка для салатных листьев? Когда я в последний раз сушил салатные листья?

Не переставая слышать приглушенные выстрелы, я нащупал рукой пачку муки. Появилась надежда. Я поднялся и кинул мукой в человека с пистолетом, надеясь остановить череду выстрелов. Пуля попала в летящую пачку, и мука превратилась облако. Именно эта секунда была мне так нужна.

Я бросился в сторону, надеясь, что мучное облако достаточно меня скрывает, кинулся к нижней книжной полке у противоположной стены, вытащил том «Братьев Карамазовых» и открыл его. Внутри был мой пистолет (да ✓). Я вытащил его и направил туда, где еще клубилась в воздухе мука, на кашляющего киллера.

И на второго мужчину, который появился в дверях. Почему я никого из них не слышу?

Я поочередно направлял пистолет то на одного, то на другого.

– Не двигаться! – услышал я свой крик. – Не двигаться!

Они посмотрели друг на друга. Я мог только догадываться, о чем они думают: «Этот дурень полагает, что уложит нас обоих из одного пистолета?» Мой зашкаливающий пульс стучал в висках, ладони вспотели.

Они медленно приближались ко мне.

– Я всю обойму потратил, – сказал первый, – возьмешь его?

– Согласен, – сказал второй.

Они так похожи. Одинаковая стрижка, одинаковая тихая прерывистая манера речи, изнутри бурлящая жестокостью.

– Супер, – сказал первый и обратился ко мне: – Классно придумал с мукой. И с пистолетом. Молодец, находчивый.

Он положил пистолет на гранит, наклонил голову и похлопал в ладоши.

Свет погас. Когда я раньше гасил свет хлопком в ладоши, то знать не знал, что однажды это спасет мне жизнь. Я бросился к стене. Немного удачи – и я смогу выпрыгнуть наружу через одно из разбитых окон. Я услышал торопливое движение позади. Последовало несколько выстрелов, а потом снова кто-то хлопнул в ладоши, и свет зажегся.

Мы трое стояли застыв: я – за секунду до прыжка, первый киллер – вперив в меня злобный взгляд, а второй – выставив руки вперед и направив на меня пистолет. Время остановилось, как в детской игре, когда кто-то сказал: «Раз, два, три, морская фигура замри», но потом я понял, что оно просто замедлилось от предчувствия, что через секунду в меня выпустят пулю.

В этот момент послышался свистящий шорох, и что-то маленькое и красное появилось на шее второго киллера. Он опустил пистолет, поднял другую руку и вытащил из шеи крошечную стрелу, затем взглянул на сообщника, пытаясь сказать что-то, и рухнул на пол без сознания.

Раздался рев мотора, и в кухню ворвался черный внедорожник, разбив стеклянную стену. Второй киллер, который все еще стоял на ногах, отпрыгнул в сторону за тысячную долю секунды до столкновения с машиной. Дверца внедорожника открылась, и Мерав посмотрела на меня с водительского сиденья.

– Садись.

Я встал на ноги, подняв облако пыли и песка.

– Вау, – сказал я, – вот это было появ…

– Заткнись и садись! – закричала она. – Сколько раз в день, по-твоему, мне надо тебя спасать?

Краем глаза я увидел, как первый киллер начинает подниматься среди обломков. Я ринулся к машине. Не успел я закрыть дверцу, как Мерав нажала на педаль газа, и мы рванули вперед. Я инстинктивно закрыл лицо руками, когда мы пробили противоположную стеклянную стену. Мерав едва моргнула.

Мы мчались по проселочной дороге, ведущей от дома. Позади я увидел, как зажглись фары другой машины. Они знали, что я приду. Это была заранее приготовленная ловушка. Не знаю уж, должно ли это внушить мне страх или польстить. Правда? Вы тут все ради меня собрались? Что вы, не стоило…

Мерав вела машину на высокой скорости, ругаясь каждый раз, когда дорога петляла, кидая нас из стороны в сторону. Между этими петляниями я смог наконец надеть ремень безопасности.

– Скоро будет резкий поворот, – сказал я, – а после него есть…

– Заткнись.

– Эта дорога не размечена, я просто не хочу, чтоб мы упали со скалы, потому что…

– Я умею водить, заткнись.

Я с беспокойством смотрел на дорогу, извивавшуюся в свете фар. Мерав, напряженная, переключала передачи, периодически поджимая губы, наклонившись вперед и вперив взгляд перед собой. Я снова посмотрел назад и увидел, что дорогу поглотила тьма. Преследователей не было видно.

– Кажется, оторвались. – Я глубоко выдохнул. – Невероятно, как ты умудряешься…

– Кажется ему, ага, – сказала она, в очередной раз резко выкрутив руль, – оторвались от них где, на однополосной дороге без развилок? Если ты сейчас же не заткнешься, я остановлю машину и мы подождем их тут.

Уже нельзя доброе слово сказать?

– Ладно тебе, Мерав, я всего лишь хотел…

Она нажала на педаль тормоза, и мы остановились. В воцарившейся тишине я услышал, что за нами едут.

– Мерав?

Она смотрела на меня глазами агнца. Сзади я слышал шум приближающейся машины. Чуть поодаль, в сумерках, можно было видеть огни, болтающиеся туда-сюда.

– Мерав, я понял, можешь ехать.

Да, это определенно фары. И они движутся. Быстро. Видимо, через несколько секунд будут тут. Наше преимущество, то есть преимущество, которое у нас было…

– Мерав?

Она продолжала молча смотреть на меня. Мне казалось, что я уже вижу отблески фар вдалеке, выше по дороге.

Я вжался спиной в сиденье, положил руки на колени и посмотрел перед собой:

– Я молчу.

– Отлично, – сказала Мерав, и мы снова помчались. За нами, гораздо ближе, чем хотелось бы, выскочил черный внедорожник, огромный, ревущий и рвущийся вперед. Мерав снова смотрела вперед, и все, что мне оставалось делать, – это пытаться описать эту гонку словами.

На самом деле невозможно описать гонку машин. У кинозрителей адреналин появляется, когда они смотрят на всякие подрезания, проскакивания оживленных перекрестков на красный свет, перестрелки и прочие нелепые трюки, противоречащие законам физики, как, например, езда задом наперед, по лестницам, на двух колесах. Я не утверждаю, что ехать на невероятной скорости по извилистой проселочной дороге в темном лесу, когда черная машина киллера летит за тобой, – это скучно. Я говорю только, что описывать это – неблагодарная работа. К тому же чувства слегка притупляются, когда пытаешься спасти свою жизнь.

Но в целом это выглядит так:

Поверьте, в жизни все было намного круче.

13

Сейчас большая столовая пустовала, и я сидел один, с поникшими плечами, бесцельно блуждая взглядом по стенам. Когда адреналин упал и безумный марафон превратился в обычную поездку обратно в гольф-клуб, мои мысли омрачились, как будто на них сошло маленькое облако. По дороге мы едва обменялись парой фраз. Мерав сказала: «Видимо, правду говорят: если ты параноик, это не значит, что за тобой никто не гонится». Спустя несколько минут я изрек: «Откуда, черт возьми, у тебя базука?» Но она не ответила. Может, я это только подумал.

Мерав вернулась в столовую и села напротив. Она поставила на стол две бутылки и стеклянный стакан.

– Есть виски и водка, – сказала она. – Льда нет, но я подумала, что тебе наверняка захочется выпить чего покрепче после последних событий.

– Я больше не пью алкоголь. Уже выпил столько, что на две жизни хватит. Я завязал. Водички было бы неплохо…

– А, – произнесла она немного растерянно, – то есть ты не хочешь?

– Хочу, хочу, – ответил я, – но не буду. Водички…

– Было бы неплохо, поняла, поняла, – сказала она.

Она взяла бутылки и стакан и ушла. Звук ее шагов отражался эхом среди высоких стен, как затухающее тиканье часов, которое усилилось, когда она возвращалась со стаканом воды. Она поставила его передо мной с легким стуком.

Я поднял стакан и опустошил его за несколько глотков. Что я чувствую сейчас? Злость? Смятение? Желание сбежать?

– Ты тут в безопасности, – сказала Мерав, пытаясь поймать мой взгляд, – ты же знаешь, правда?

– Откуда у тебя базука? – спросил я.

– У нас есть небольшой склад оружия, – сказала она. – Не бог весть что, несколько пистолетов, несколько эм-шестнадцать. Много патронов. А еще базука. Я на всякий случай закинула ее в машину.

– Как ты узнала, где я живу?

– Я не узнала. В машине, которую ты взял, есть GPS. Я нутром почуяла, что лучше поехать за тобой, чтобы удостовериться, что ты в порядке. Только не говори, что злишься на меня за это. Посмотри на меня, ну.

Я поднял на нее глаза. Я не злюсь на тебя. Если уж злиться, то только на самого себя. За то, что смалодушничал, что поехал туда за своим чертовым блокнотом, будто только внутри его я существую. За то, что подумал, что это безопасно. За то, что проигнорировал предупреждение: «Посмотри хорошенько вокруг, потому что больше ты не увидишь этот дом. Не возвращайся сюда, что бы ни случилось».

– Они в самом деле хотели убить меня, – размышлял я вслух, слыша удивление в своем голосе. – Это все правда. Все правда.

– Да, – кивнула она, – теперь даже я не могу надеяться, что ошибалась.

Но кто? За что? И почему именно меня? Это банда читателей мыслей, которая решила убить остальных? А может, все куда более прозаично и вообще не связано с нашей способностью? Может, мы видим только читателей мыслей, которых они убивают, а на самом деле речь о куда более широкой группе людей, обладающей каким-то другим общим качеством? И что там делает Даниэла? Как она связана со всем этим? Боже, это ведь Даниэла!

– Если хочешь, можем поискать другое место для тебя, – продолжила Мерав, – где ты мог бы побыть один. Какой-нибудь укромный домик или что-то подобное. Но мне и правда кажется, что тебе лучше остаться с нами. Ты не первый, кому трудно находиться здесь вместе с другими. Мы все привыкли жить в одиночестве…

– Это все потому, что я отвык, – сказал я, – разучился говорить с людьми, когда приходится упражняться в каком-то… я даже не знаю, как это назвать.

Мерав откинулась назад на спинку стула:

– Ты когда-нибудь бывал за границей?

– Был в Лас-Вегасе. А что? – ответил я.

Она сунула руки в карманы и улыбнулась:

– А, да, ты же в покер играешь. Тебе никогда не хотелось попутешествовать?

– Не-а.

– Мне какое-то время хотелось, лет до двадцати. Я несколько лет каталась по миру. Кочевала из страны в страну, в основном на мотоцикле, иногда арендовала лодку или легкий самолет. Одно время даже думала стать гонщицей.

– Не могу себе представить более неподходящую профессию для читателя мыслей, – сказал я. – Кто-то обгоняет тебя слева, и его мысль заставляет тебя выкрутить руль в неверном направлении и врезаться в стену.

– Я была помоложе. Тогда я чувствовала людей вокруг, но четкие мысли слышала, только если человек стоял совсем рядом со мной. Есть вид гонок, в котором машины соревнуются не друг с другом, а против секундомера, каждый сам по себе. Во время заезда я была абсолютно сфокусирована, выдавала отличное время. А вот до и после гонки я бродила, впитывала стратегии других водителей, слушала, какие у них проблемы с машинами, училась.

– А зрители?

– На таких гонках зрителей очень мало. Ты наверняка ходил на закрытые игры в покер. В Японии есть много таких гонок на время, часть из них почти никому не известна. Даже на крупных маршрутах иногда бывают разминочные соревнования, без зрителей. На определенном этапе, когда мое имя уже немного примелькалось в гоночной тусовке, я начала проверять автомобили для других водителей или для спонсоров. Примерно через полгода я завязала с этим. Мои чувства стали слишком обостряться. Но навык остался до сих пор. Сам видел, как лихо я тебя везла.

– Итак, ты стала путешествовать по миру. Почему? Что это дает?

– Разные языки. Добрая половина читателей мыслей, которых я знала, путешествовали по миру.

– Но мысли – это не предложения, – пробормотал я. – Если ты не понимаешь языка, это не значит, что не будешь слышать мысли. Необработанные куски все равно превратятся внутри тебя во что-то на твоем языке.

– Верно, – сказала она, – но язык и место очень влияют на строение мысли, на какой-то ее внутренний ритм, ее пласты. Когда эскимос думает «снег», это поначалу воспринимается немного иначе, чем когда американец думает «снег». Мысль на чужом языке передастся тебе вместе со смутным пониманием ее чуждости.

– Да, – кивнул я, – со мной было такое. Во время моей первой поездки, в самые первые дни я ясно чувствовал, что какие-то мысли не мои, потому что они звучат странно, чуждо.

– Вот-вот. И язык как раз влияет на то, как они устроены.

– Но это быстро проходило, – добавил я. – К этому привыкаешь, и плюс-минус через неделю разница пропадает.

– Верно, – кивнула она. – И тогда я переезжала в новую страну. Мне надо было больше недели, чтобы привыкнуть. Иногда месяц, иногда даже больше. И когда моя способность отличать чужие мысли исчезала, я ехала дальше, надеясь, что в следующей стране снова почувствую эту разницу. Это одна из причин, по которой люди в принципе путешествуют по миру: возможность почувствовать себя чужим позволяет посмотреть на самые банальные вещи по-новому. Кляксы на стенах вдоль шоссе становятся вдруг высокохудожественными граффити, грубость людей на улице превращается в «темперамент», а цвет уличных адресных табличек обретает исключительность. Даже мысли, их запах, их вкус – все другое.

Я подпер голову ладонью.

– Так и что? – спросил я.

– В итоге очень утомляешься, – сказала она. – Бегать с места на место, чтобы получить очередную крупицу чуждости. На самом деле мы ведь еще хотим принадлежать чему-то. Наши отличия со временем ослабевают, потому что душа делает все, чтобы почувствовать себя частью чего-то большего. Теперь здесь твой дом, нужно время, чтобы привыкнуть, но мне кажется, стоит дать ему шанс.

– Но что мы будем делать? – спросил я. – Кто они? Как мы узнаем, против чего мы боремся?

– Всему свое время, – умиротворяюще произнесла она, словно дрессировщик, пытающийся утихомирить дикого львенка. – Давай начнем с того, что пойдем поспим. Я с утра поговорю с Шапиро, вы с ним побеседуете, может, тебе это поможет. А потом сядем и подумаем, что делать дальше.

Мы встали из-за стола, она проводила меня в комнату – на тот случай, если я забыл, где она. Пол качался подо мной, будто во сне. Усталость, которая до этого момента топталась в сторонке, вдруг плотно окутала, одолела меня.

Потом, когда я лежал на спине, все еще в одежде, за мгновение до того, как закрыть глаза, я кое-что понял, и это осознание прогнало сон. Нет никакого блокнота, нет никакого дома из стекла, есть только я, кочующий с места на место. Сейчас я здесь, и я не могу жаловаться на то, что без блокнота не знаю, что думаю.

Я сел на кровати и огляделся вокруг. Комната была небольшая, не то что мой дом, но стены тоже казались почти прозрачными. Из окна я мог видеть огромное поле для гольфа, простирающееся вдаль, и это расстояние подавляло меня. На столе я разглядел очертания небольшой стопки вещей. Глазам понадобилось несколько секунд, чтобы привыкнуть к темноте, и я понял, что это мои вещи. Те самые, что были на мне, когда ко мне явилась Даниэла. Они лежали сложенные и приведенные кем-то в порядок. Я испытал чувство благодарности.

Я должен остаться здесь. Может быть, именно в этом месте я смогу немного приблизиться к себе, стать ведущим, а не ведомым.

Еще я должен остаться, чтобы меня не убили.

Ну, две вполне веские причины.

Я положил руки на вещи того, кто был мной три месяца назад, и снова посмотрел в окно, вдаль. Мои пальцы нащупали что-то твердое в кармане джинсов. Когда я вытащил этот предмет наружу, мне потребовалась буквально секунда, чтобы разглядеть его контуры в темноте, а пальцы мгновенно узнали эту шероховатость. Мой блокнот.

14

Весьма иронично, что именно из-за желания Даниэлы всем понравиться ее переводили из одной приемной семьи в другую. Когда она умела улавливать лишь сильные чувства и осколки эмоций, она пыталась проговаривать все, что приходило ей в голову, и обнаружила, что каждый раз произносит вслух то, что окружающие держали в тайне.

Иногда ее воспринимали просто как очень бестактного ребенка, который кричит, что король голый.

Но когда ребенок снова и снова кричит, что король голый, – а у короля есть тайная папка с видео на компьютере, его королева наносит много визитов соседнему королю, дворец был построен после того, как король передал мешок драгоценностей из королевской казны клеркам, выдающим разрешение на строительство, а принцесса ворует рубины из короны, чтобы покупать волшебные растения, употребляемые ею в компании случайных простолюдинов, – то в итоге кому-нибудь обязательно придет в голову мысль, что этот ребенок – проблема.

Когда Даниэла познакомилась со мной, она почувствовала, что снова может говорить все, что у нее на сердце, и дала свободу каждому обрывку мыслей, роившихся в ее голове, невольно позволив мне быть собой. При этом мне не нужно было ни за что извиняться и говорить вслух такие вещи, о которых я и подумать не смел.

Как у любого человека, у каждого из нас имелись глубоко зарытые залежи тайн, и наши разговоры были скреплены двусторонним соглашением на проведение археологических раскопок. Не везде разрешалось копать, иногда мы находили кусочек драгоценной керамики и отбрасывали его в сторону, думая, что это не более чем современный мусор, но самое главное – у нас было соглашение. Друг – это человек, который, обнаружив глиняный кувшин в твоем культурном слое, понимает по твоей интонации, стоит ли откупоривать его или лучше вернуть на место.

Но прежде всего, и уж простите, если это недостаточно глубокомысленно для вас, нам просто было хорошо вместе. Мы обстреливали друг друга из водяных пистолетиков среди деревьев в жаркие дни израильского лета, подолгу резались в таки на закате (и даже после, если один из нас не забывал принести фонарик), часами пытались разжечь костер при помощи увеличительного стекла, чтобы потом яростно спорить, кто должен был принести маршмеллоу, пытались изучать созвездия на небе, глазея на него со старой библиотечной книгой в руках.

В первые два года мы встречались почти каждый день около того утеса, где познакомились. Этот уголок рощи стал нашим царством. Мы смотрели с утеса на туристов, которые иногда проходили по долине, пытаясь проверить, слышим ли их мысли, проводили целые часы в молчании – я читал, она размышляла и срывала травинки; или, наоборот, болтали о всякой ерунде, бросая ничего не значащие фразы только ради того, чтобы услышать ответ.

Как-то раз мы расчистили от камней маленький пятачок на земле, выпололи все колючки и устроили там собственную лесную поляну. Спустя два года в нескольких метрах от нее у нас был построен настоящий деревянный домик, спроектированный с педантичностью (моей) по всем правилам техники безопасности и построенный с бурлящей энергией (ее). Даниэла уходила из дома и возвращалась без проблем, умела врать как надо. Ее приемная семья была уверена, что она прилежно учится (благодаря нашим совместным урокам), много общается с друзьями и сторонится незнакомцев. Моя мама знала, что я брожу по роще, не желая даже приближаться к зданию школы, видела во мне благоразумного и мечтательного юношу, который каждый день уходит почитать и поучиться, и всегда возвращается вовремя. Она никогда не проверяла, лежу ли я в постели, после того как выключил свет в своей комнате, поэтому несколько раз в неделю по вечерам я прокрадывался наружу и отправлялся в наш деревянный домик, чтобы побыть там хотя бы одному.

Я старался появляться в одно и то же время. Даниэла приходила когда ей вздумается, без всякого предупреждения или уговора. Мы общались между собой при помощи маленьких записочек, которые оставляли в деревянном домике под белесым камушком. Нам никогда не приходило в голову друг другу звонить, мы будто смирились с тем, что нас на самом деле не существует вне лесного царства. «Приходил утром, приду снова в девять вечера примерно на час, а завтра буду после полудня», – писал я. Если записка лежала текстом вверх, когда я приходил, я знал, что Даниэла была тут и прочла ее.

Каждые несколько месяцев она воодушевленно рассказывала, что начала изучать что-нибудь новое.

– Астрология, – говорила она. – Через несколько месяцев смогу рассказать твое будущее.

Танцы, – говорила она в другой раз, вскидывая голову. – Ты знаешь, что такое «пор де бра»?

Карате, – сказала она однажды, и ее глаза заблестели. – Ну-ка, попробуй меня атаковать.

– Не хочу я тебя атаковать, – отнекивался я, – все в порядке, я тебе верю. Ты сама научилась карате. Верю.

– Атакуй, атакуй. Представь, что у тебя нож в руке.

– Если к тебе подойдет кто-то с ножом в руке, ты услышишь его мысли еще до того, как он приблизится.

– Боишься? Боишься, что девчонка тебя завалит? Давай, нападай на меня с ножом. Вот, представь, что эта палка – нож.

– Даниэла, не хочу я на тебя нападать. Что за странности!

– Да атакуй уже!

Ну ладно.

Я с рыком кинулся на нее и напал. Она ударила меня, нанесла один точный удар по колену, а потом еще один прямо между ног. Когда я упал на землю, она добила меня резким ударом по горлу.

– Это не карате, – проскрипел я с земли, – это просто взбучка.

Она стояла подбоченясь и широко улыбалась.

– Я победила, – сказала она. – Вставай, вставай.

Беседы, которые мы раньше вели, лежа на спине и глядя в небо, происходили теперь в нашем деревянном домике. Я иногда приносил переваренные макароны, которые собственноручно готовил дома, она приносила крекеры и салаты с невероятными названиями. Мало-помалу мы взрослели. Уже иногда заказывали пиццу из пиццерии моего или ее поселка, давая курьеру инструкции оставить ее в специальном ящике, который мы сколотили и установили рядом с поворотом на смотровую площадку неподалеку. Мы издалека наблюдали, как озадаченный курьер кладет пиццу в импровизированный почтовый ящик, смотрит вокруг и удаляется в недоумении, а потом один из нас ее забирал.

– Тебе надо решить, кто ты, чего ты хочешь, – сказал я ей как-то раз.

– Глупости, – сказала она. – Я не буду загонять себя в рамки, даже если бы был один шанс на миллион, что у меня получится. Я смотрю на людей, которые думают, что знают о себе что-то, и не замечают той пелены, которую сами себе накидывают на глаза. «Я нетерпеливый», «я трус», «я авантюрист», «я осторожный», «я важный», «я не важный»… Любое определение отнимает у тебя кусочек свободы, сбивает с пути. В нас и так полно предрассудков насчет самих себя. Как только я попытаюсь объяснить, кто я есть, такое обобщение сразу станет неверным, потому что не подойдет к определенным ситуациям. Я предпочитаю подходить к каждой жизненной развилке в тишине и с ощущением полной свободы. У меня нет внутренней потребности понять, кто я. Это все равно что смотреть на пол в туннеле, который ведет в бесконечность. И, кроме того, мне не нужно знать, кто я, если я знаю, чего я хочу, – сказала она, откусывая от длинной палки лакрицы. – А что, ты не хотел бы воплотить свои мечты?

– В смысле?

– Знаешь, в чем секрет воплощения мечты?

– Прикладывать усилия, верить и не сдаваться? – спросил я.

– Может быть, – сказала она. – В том числе. Но и тогда не факт, что получится. Надо быть реалистом. Не все мечты можно воплотить.

– Так в чем же секрет воплощения мечты?

– Надо иметь больше чем одну мечту, – прошептала она.

Значительная часть наших разговоров касалась того, кем мы хотим стать в будущем, когда уже не сможем отсиживаться в деревянном домике и надеяться, что остальной мир проплывет мимо нас. В этих разговорах формировалась моя мечта о доме, о настоящем доме в лесу, с огромными окнами, далеко от всех. У каждого будет свой уголок, чтобы побыть в своем мире. Мы установим генератор и проведем телефонную линию, чтобы сидеть в интернете и исследовать мир, и найдем таких же, как мы, и пригласим их жить вместе с нами.

Даниэла называла меня «затворник» и «слабак» и говорила, что отправится путешествовать, как только сможет. И не важно, что другие будут думать, даже если их мысли станут частью ее. Она предпочитает жить снаружи, а не «прятаться, как маленький забитый кролик».

– Тогда что ты здесь делаешь? – спросил я ее.

– Я тут из-за тебя, – сказала она, и я решил, что она наполовину шутит, но все-таки наполовину говорит серьезно.

Она читала в основном о знаменитых менталистах, иллюзионистах, о техниках отвлечения внимания, о секретных кодах. Сначала я думал, что она пытается найти других настоящих читателей мыслей в истории, лучше понять, как вести себя, но это было всего лишь начало обсессии. Девочку, которая снова и снова страдала оттого, что говорит правду, привлекали сложные и захватывающие способы создания иллюзий, и она решила разузнать о них все, что могла. На определенном этапе это превратилось в забаву, в которую и я нырнул с головой.

– Что сейчас читаешь? – спросил я как-то раз.

– Не знаю, – сказала она, – книжку некоего Самри Болдуина, волшебника конца девятнадцатого века, который называл себя Белым Махатмой. Он описывает свои путешествия в Индию и рассказывает, как там чиновники обманывают людей, объясняет их трюки. Понимаешь? Нет ничего нового под луной, все опираются на опыт предшественников. И вообще, в мире существует всего несколько сотен типажей, а людей миллионы, и каждый – всего лишь комбинация этих типов. Магии надо учиться с азов.

– Ты слышал когда-нибудь о понятии «шизофония»? – спросила она меня как-то раз во время одного из наших бесконечных споров.

В тот вечер погода была ясная и приятная, и мы решили снова посидеть на нашей лесной лужайке.

– Шизофрения? – ухмыльнулся я, дожевывая кусок пиццы. – Кто-нибудь наверняка скажет, что мы с тобой страдаем именно ею.

– Нет, не шизофрения. Шизофония, – сказала она тихо, подняв глаза на медленно плывущие облака. – Шизофония – это несоответствие того, что ты слышишь, тому, что видишь и переживаешь. До того как изобрели способы записывать звуки, люди не могли слышать то, что не находилось в непосредственной близости от них. Если слышишь птичку, значит она сидит на дереве где-то неподалеку; если слышишь, как кто-то говорит, значит он находится где-то рядом. Но после того, как изобрели звукозапись и начали транслировать звуки на дальние расстояния по радио, нашему мозгу пришлось адаптироваться к голосам несуществующих птиц и к голосу диктора, которого мы не видим. Произошел рассинхрон между тем, что мы слышим, и тем, что мы видим. Впервые наши впечатления стали создаваться при посредстве не всех органов чувств одновременно, а одного только слуха. Род человеческий начал воспринимать мир иначе.

– И как это связано с нами?

– Мысли – это то, что всегда было в рассинхроне. Люди никогда не переживали их напрямую, всегда имелось несоответствие. Они читали книги, написанные сотни лет назад, и не чувствовали ничего особенного, но на самом деле это был тот же рассинхрон: чьи-то мысли настигали читателя, но он не видел того, кто их порождал, не мог до него дотронуться. Кроме шизофонии, в мире есть еще шизокогниция – рассинхрон мыслей. Люди привыкли к нему, и им кажется это естественным положением вещей. Но может, именно мы с тобой более естественны, потому что слышим мысли без этого рассинхрона – напрямую, без посредников, без временного зазора. А все остальные, кто читает застывшие буквы, улавливают мысли с опозданием на четыре секунды или на тысячу лет, – может, они и есть странные.

– Не понимаю, что…

– Я хочу воспринимать мысли именно так. Напрямую. И я знаю, знаю, что могу в них потеряться. Но я хочу воспринимать мысли так, как, может быть, и было задумано изначально – или как будет в конце, когда мы все по-настоящему объединимся, когда человечество станет одним целым.

– Хочешь – на здоровье, но мир никогда не станет таким, как мы хотим, – ответил я с некоторым высокомерием.

– Может, для тебя и не станет, потому что ты не слишком сильно этого хочешь, – подколола она меня, – а я не собираюсь меняться, подстраиваясь под мир. Пусть мир подстраивается под меня.

Как я уже говорил, добрую половину времени мы проводили в совместном уединении. Я читал в одном углу, а она, наша шизофоничка, сидела с плеером и в наушниках в другом. Или она читала в деревянном домике, а я сидел и мечтал снаружи у входа. Хороший друг – не тот, кто способен развлекать, смешить или даже слушать, а тот, с кем ты чувствуешь близость к самому себе, когда вы вместе. Я был режиссером своей жизни, играл свои жизненные роли – например, когда находился с матерью, или когда отец появлялся на пороге, или когда я сидел один в комнате. Но, видимо, те роли, которые я играл, когда мы были вдвоем с Даниэлой, и были самыми правдивыми.

15

Я проснулся утром на следующий день и обнаружил, что простыни снова опутали меня, и я все еще в одежде, в которой вернулся вчера вечером. Я медленно выпростал себя из белого кокона и умылся в маленькой раковине. В зеркале отразилось небритое лицо. Я не брился с тех пор, как вышел из больницы, или даже, точнее сказать, с той самой вечеринки. Кто меня брил все то время, пока я лежал в больнице? Кому-то хотелось это делать?

Я не знал, который час, но полагал, что проснулся поздно. И действительно, в импровизированной столовой уже было мало народу. Мишель Мендель, ухоженный и в сером костюме, сидел за боковым столиком вместе с женщиной с волосами пепельного цвета и мужчиной, моим ровесником, которого я не знал. За столиком на другом конце комнаты сидела блондинка, которая вчера приехала на желтом «феррари». На ней была свободная розовая рубашка, волосы перехвачены оранжевой резинкой и собраны в высокий хвостик. Она смотрела, нахмурив брови, в экран ноутбука, стоявшего перед ней. Мерав и Сиван ходили от столика к столику и собирали оставшиеся тарелки.

– Привет, – помахала рукой Мерав, – доброе утро. Лучше себя чувствуешь?

– Нет, но появились силы, чтобы это скрывать, – улыбнулся я.

А что я, по сути, должен чувствовать? И существует ли вообще понятие «должен чувствовать»? Мишель помахал мне рукой и знаком пригласил сесть с ними. Я подсел за столик Мишеля, пепельноволосой женщины, которая внимательно рассматривала свои небольшие кисти рук, сложенные на столе, и незнакомца.

– Я тебе приготовлю что-нибудь по-быстрому, – сказала Мерав. – С завтрашнего дня будешь вместе со всеми дежурить на кухне и помогать остальным, ясно?

Я кивнул и посмотрел вокруг.

– Мы слышали о том, что́ тебе пришлось пережить, – сказал Мишель. – Неприятно, друг. Неприятно. Но хотя бы теперь мы знаем, что все это не выдумки.

– Ты узнал кого-нибудь из тех, кто тебя там поджидал? – спросил незнакомый мужчина.

– Нет… – сказал я и посмотрел в его лицо. – Думаю, вам обо мне уже все рассказали, но нам еще не довелось познакомиться лично.

– А, да, извините. – Он мотнул головой с улыбкой. – Бони. Бони Миллер. Я тут благодаря Мишелю.

– Когда Шапиро обратился ко мне и предложил приехать сюда, я передал это сообщение всем членам нашего Объединения, – сказал Мишель, самодовольно улыбаясь. – Бони – член Объединения, но у Шапиро не числится. В основном читатели мыслей, которые приходят к нам, не приходят к Шапиро, и наоборот. Есть, может, пять-шесть человек, которые состоят в обеих группах.

О боже, подумал я, даже у читателей мыслей есть место, куда они ходят, и место, куда они ни ногой.

– Я не знал, что в мире наберется достаточно читателей мыслей, чтобы придумать свою внутреннюю политику, – попытался я пошутить, – наше положение лучше, чем я представлял.

– Нет-нет, – Мишель отрицательно помахал рукой, – боже сохрани, никакой политики. Просто тот, кто приходит в Объединение, считает, что лучше получать помощь от тех, кто понимает, что ты чувствуешь, а не от обычных людей вроде Шапиро. Я, конечно, не принижаю его благих намерений, но призываю людей оставаться, скажем так, с семьей.

– Да, конечно, – сказал я. Никакой политики, ага.

– Конечно, во время чрезвычайных ситуаций мы все в одной лодке. У Объединения есть свои ресурсы, однако это место и правда отлично защищено, и, пока мы не поймем, кто против нас и что с этим делать, думаю, что приглашение Шапиро абсолютно… эмм… легитимное.

Мишель посмотрел в окно, на травяные луга, словно задумчивый пророк.

Я взглянул на женщину, сидевшую рядом с ним. Ее волосы, вблизи казавшиеся скорее черными, с белыми и пепельными прядями, были небрежно собраны на затылке. Глаза опущены, руки напряженно сцеплены в замок, а большие пальцы медленно вращались, поглаживая друг друга.

– Кажется, нас еще не представили, – обратился я к ней.

Она подняла на меня голубые ясные глаза, но было не понятно, видит она меня или нет.

– Да, конечно, – сказал Мишель, – это моя жена Марта.

– Очень приятно, – протянул я руку.

Марта, по-прежнему глядя мне в лицо, слабо ответила на рукопожатие.

– Очень приятно, – произнесла она мягким голосом с английским акцентом, – прошу прощения, что не участвовала в беседе, я сейчас погружена в свои мысли.

Мишель обнял ее за плечи и поцеловал в лоб.

– Вся эта ситуация немного выбивает из колеи, – сказал он тихо. – Мы здесь и правда в осаде. Не всем это просто дается.

Марта едва улыбнулась ему и снова сосредоточилась на своих руках.

– Так трудно быть вдали от дома, – едва слышно произнесла она и добавила: – На карте не хватает одного флажка, вы заметили?

Я посмотрел на большую карту. Флажок девятой лунки, видимо, упал; теперь там торчали, ощетинившись на нас, только восемь маленьких палочек.

– Как ты это заметила? – спросил Бони.

– Я… в последнее время подолгу смотрю на эту карту, – ответила Марта слабым голосом, будто извиняясь. Она прикусила верхнюю губу, виновато улыбнулась мне и снова погрузилась в свои мысли.

– Нам надо выяснить, кто эти люди, и атаковать их прежде, чем они атакуют нас, – резко сказал Бони, поигрывавший маленьким пакетиком сахара. – Сидеть здесь и ждать, как утки…

– Никто не сидит и не ждет, – возразила Мерав, подойдя к нашему столу. Она поставила передо мной несколько тарелок и стакан и сухо перечислила, показывая пальцем: – Хлеб, салат, омлет, нутелла, яблочный сок. Сегодня еще были хлопья, но закончились. Новеньким я обычно выдаю половинку грейпфрута или яблока, но сейчас у нас не хватает фруктов. Кажется, кто-то из жильцов постоянно подворовывает апельсины, поэтому мы экономим до следующей доставки. Извини.

Она обратилась к Бони:

– Ничего мы не сидим и не ждем. У каждого есть связи во внешнем мире, и, поверь мне, немало людей сейчас работает над этим вопросом. Полиция и разведка очень любят читателей мыслей, нам определенно есть с кем поговорить и у них, и в армии. Каждый здесь, включая Мишеля, пытается выяснить, кто стоит за всем этим. У Шапиро тоже имеются свои связи.

– Кстати о Шапиро, – сказал Бони. – Когда ты организуешь мне встречу с ним? Я, наверно, единственный, кто никогда его не видел.

– Он не всегда здесь, – ответила Мерав, – он очень занят, учитывая всю эту ситуацию.

– Да уж, конечно, – сказал Мишель.

– В любом случае, – Мерав проигнорировала его колкость, – сейчас мы собираем людей и самоорганизуемся. У каждого приезжающего свои преимущества. Михаль, например, – она кивнула в сторону блондинки с ноутбуком, – может помочь нам в интернете, да и у этого парнишки, – она погладила меня по плечу, – есть связи в полиции, и он может ими воспользоваться. Верно?

– Верно, – ответил я. – Есть еще нутелла? И как насчет сыра или…

– Только нутелла, – сказала она. – Спасибо, Мерав, это именно то, что мне сейчас нужно. А еще спасибо за то, что спасла мне жизнь.

– Спасибо, Мерав, это именно то, что мне сейчас нужно, – сказал я. – А еще спасибо за то, что спасла мне жизнь.

– Не за что, для этого и нужны друзья, – отмахнулась она, а затем нагнулась и прошептала мне на ухо: – Когда позавтракаешь, хочу тебе кое-что показать.

Я кивнул и начал намазывать нутеллу (да ✓✓✓✓✓✓✓).

– Кстати, – сказал Мишель, – Рафи ушел.

– Когда? – спросила Мерав.

Мишель пожал плечами.

– Понятия не имею, – ответил он, – ночью, видимо. Обычно он сюда первый приходит, раньше всех…

– Я иногда вижу его, когда выхожу на утреннюю пробежку, – сказал Бони, – он так рано просыпается, чтобы иметь возможность подольше побрюзжать, видимо.

– О, хорошо сказано, – похвалил его Мишель, – хотя он тоже натерпелся в жизни. В любом случае я заметил, что его нет, и поднялся в его комнату проверить, как он там. Нет ни его, ни вещей.

– Кто такой Рафи? – спросил я.

– Идеальное сочетание старой сплетницы и сумасшедшего конспиратора в обличье ворчливого и лицемерного хиппи, – тихо сказал Бони. Мишель с осуждением посмотрел на него, и он добавил: – Ладно, ладно, простите. Но он вечно ходил тут и всех допрашивал, сводил Мерав с ума своими расспросами, ему надо было знать все про каждый чих, но при этом он постоянно говорил, что предпочел бы быть снаружи, а не тут, с нами.

Краем глаза я видел, что блондинка на секунду подняла глаза от экрана ноутбука, прислушалась к разговору, а затем вернулась к своим делам.

– Так он ушел ночью? – спросила Мерав. – Серьезно? Он не сказал мне ничего.

– Не думаю, что он похож на ворчливого хиппи, – осторожно заметил Мишель, – но он и правда все время говорил, что не хочет здесь оставаться. Он скучал по своему серфингу.

– Мужчина в возрасте, с большой бородой, в коротких шортах и тростью с языками пламени? – спросил я.

– Да, – сказал Мишель, – похоже на Рафи. У него были разные трости, но он часто ходил с той, что с языками пламени.

– Он был… серфер? – поинтересовался я.

Мишель, Бони и даже Мерав разразились смехом. Марта улыбнулась вслед за ними, с опозданием, как скромный ребенок, который пытается участвовать в беседе популярных одноклассников.

– Рафи нравилось ловить кайф от чужих мыслей, – сказала Мерав, – он принимал психоделики и отправлялся в людные места за впечатлениями. Он говорил, что так вступает в связь с миром…

– С мировой душой, – поправил ее Мишель.

– Да… – продолжила Мерав. – Он называл это «серфингом». Главная причина, по которой ему не нравилось здесь, – это то, что тут нельзя серфить. Не слышно ничьих мыслей. Он что, правда ушел?

– Кажется, да, – ответил Бони.

– Ладно, по всей видимости, ты последний, кто видел его вчера, – она повернулась ко мне, – он жил в комнате рядом с твоей, так что у тебя будет теперь тихо хотя бы с одного бока, пока не приедет кто-нибудь еще.

– Странно, что он ушел так вот посреди ночи, – сказал Мишель, – у него тут не было машины. Хотите сказать, что он отправился пешком?

– Да ладно тебе, «странно» – это вообще про Рафи.

Прошло несколько секунд в тишине, и за это время я вспомнил о еде, стоявшей передо мной. Я поднес кусок хлеба ко рту.

– Хорошо. – Мишель поднялся. – Мы пойдем немного отдохнем и почитаем. Да, дорогая?

Марта медленно кивнула ему и не торопясь поднялась вслед за ним.

– Пойду-ка познакомлюсь с блондиночкой, – сказал Бони Миллер, после того как пара удалилась, – выглядит многообещающе.

Он встал со своего места, нагнулся ко мне и прошептал в ухо:

– Мы тут все умрем, ты же понимаешь, да?

– Прости, что? – спросил я, немного удивившись.

– Вся эта история, ну, – пожал он плечами, криво улыбнувшись. – Никогда не знаешь, что скрывается под землей, даже тут.

Он резко поднялся, будто пытаясь стряхнуть плохие мысли:

– Михаль вроде, да? Так ее зовут?

– Да, – подтвердил я.

– Ладно, пока, – сказал он и пошел к ней.

Я посмотрел на него и вспомнил про Даниэлу. Сейчас мне все напоминает о Даниэле. Я смотрел на его удаляющуюся спину и заметил, что его осанка стала как бы небрежной – такая непроизвольно появляется у мужчин, когда они подходят к незнакомой женщине. Голос Даниэлы засмеялся у меня в голове.

– В четверг будет вечеринка, – сказала она мне, – дома у Эйнат.

– Кто такая Эйнат? – спросил я.

– Моя подружка из класса, – ответила она.

– Но ты же не ходишь в школу, – упорствовал я.

– Так-то не хожу, – сказала она, – но у меня есть класс, и там происходит всякое. Например, вечеринки. Давай сходим.

– О чем ты говоришь? – раздраженно произнес я. – Мы не можем пойти на вечеринку. Там же будут люди. Много людей. Я с трудом владею собой, даже если рядом со мной только двое.

– Мы будем вместе, – сказала она, – все будет хорошо.

– Об этом даже речи быть не может, никоим образом, сумасшествие с твоей стороны даже задумываться о таком, – сказал я. – Конец обсуждения.

Очевидно же, что мы в итоге пошли, да?

На пороге дома, где была вечеринка, Даниэла заявила:

– Что бы ни случилось – не уходим. Один ведет другого.

Я кивнул.

Мы пришли на вечеринку, и я почувствовал, как волна мыслей захлестнула меня. Сквозь какофонию чужих желаний я мог чувствовать ее руку, дрожащую в моей, и невольно сжал ее крепче. Мы шли между гостями, дыша синхронно, повинуясь ритму, не сговариваясь, и они расступались перед нами. Шаг, еще шаг, еще шаг. Когда мне внезапно хотелось отойти в сторону и прислониться к стене, исчезнуть, ее рука продолжала вести меня вперед. Когда что-то в ней вдруг дергалось, хотело повернуть назад, убежать, моя рука удерживала ее, возвращала в реальность ее настоящих мыслей.

Я чувствовал чей-то пот, чье-то теплое дыхание, ощущал запахи, окружавшие каждого из них. Я чувствовал девочку, парализованную страхом в углу комнаты, только бы на нее не смотрели, только бы с ней никто не заговорил, и чувствовал юношу, который блевал над унитазом на втором этаже, его спазмы и слезы на глазах, его злость на себя, чувствовал популярную девочку, которая заставляла себя хихикать, слишком беспокоилась о своей осанке, о том, как она держит стакан, о том, как сидит платье на ее плечах, ее блуждающий, прыгающий внутренний взгляд, ее боязнь потерять контроль над происходящим, чувствовал натирающие ботинки, потные подмышки, сердце, трепещущее оттого, что тот, ради кого она сюда пришла, заговорил с ней, подавляемые приступы кашля, языки, прижатые к нёбу во время размышлений о следующем небрежном остроумном предложении, бабочки внизу живота, бурлящие гормоны, желание выделиться, желание исчезнуть. И ее рука, немного вспотевшая, немного липкая, лежала, изогнувшись, внутри и вокруг моей руки, ее длинные, сильные, бледные пальцы толкали меня на следующий шаг, и еще, и еще.

Когда мы дошли до центра комнаты, я услышал музыку. Не ту, что играла в динамиках. Она была более медленная и туманная, звучала приглушенно из-за мыслей, но я мог ее слышать, словно раскатистые басы под ногами. Медленно-медленно мы повернулись друг к другу. «Слушай музыку», – прошептал я ей, а она мне, и мы вдвоем улыбнулись этой синхронности. Мы почувствовали, как люди вокруг заметили нас, и замелькали мысли о том, что мы странные, и особенные, и непонятные, но она смотрела на меня, а я на нее, и мы начали двигаться в такт музыке.

Когда я сбивался с ритма, она вела меня; когда она начинала двигаться иначе, я вел ее. Музыка слышалась тем отчетливее, чем дольше мы танцевали. Шум вокруг уже не так захватывал нас. Это именно я танцевал, каждый шаг был моим, каждое легкое движение, сближение и отдаление – мои. И вдруг я подумал, что тоже так хочу, где он, пусть потанцует со мной, и вдруг я почувствовал ритм в животе, и в руке, и в ноге, и увидел, как еще одна пара появилась рядом с нами, и еще, и еще, и обратил внимание, что Даниэла улыбается, и знал, что это именно ее улыбка. Даже если эта улыбка порождена мыслью кого-то другого, она – ее, потому что именно благодаря нам эта мысль вообще появилась в головах окружающих.

Чужие мысли никуда не исчезли, но это было не важно, потому что они накатывали волнами в ритме нашей музыки. Движения тел вокруг отражали мои движения, звуки усиливались и затихали, отдавались эхом во всех нас, сосредоточивались в моей голове, но уже не мешали. И когда песня сменилась и ритм ускорился, наши ноги задвигались в одном темпе, и моя улыбка была именно моя, и то, как наши глаза закрылись, было нашим общим решением, и все вокруг нас гремело, стучало, усиливалось, но не заглушало меня, не могло заглушить меня, потому что одна чистая, ясная и острая мысль мигала у меня в голове, и я знал, что она моя. Они танцуют, потому что мы начали танцевать. Они чувствуют, потому что мы начали чувствовать. Они делают, потому что мы сделали. Мы их ведем, в них вошли наши мысли.

16

За секунду до того, как вернуться в свою комнату, я остановился, держась за ручку двери, потому что приглушенный скрип привлек мое внимание. Я поднял глаза. Дверь комнаты Рафи шевелилась от едва ощутимого ветерка. Я подождал, она снова заскрипела. Я тихо шагнул к ней и протянул руку, чтобы закрыть ее. Из дверной щели донесся резкий запах.

Тяжелый запах мужского дезодоранта, смешанного с потом. Я заглянул внутрь. Комната была пуста. Ни следа того, кто жил в ней до последней ночи, остался только запах. Я вошел и открыл одно из окон, впустив чистый воздух. Если сюда заселится новый читатель мыслей, ему вряд ли понравится это амбре.

Когда я повернулся к выходу, мое внимание привлекла внутренняя сторона двери. На маленькой вешалке, ввинченной в нее, висело длинное светло-голубое пальто. Из-под него торчал кончик трости с нарисованными языками пламени.

Я подошел и отодвинул пальто. Да, это и правда была та самая трость, которую я видел вчера. Я снова оглядел комнату, пытаясь обнаружить еще что-нибудь забытое. Стол чистый и пустой. Кровать, хоть и в беспорядке, однако явно ничего не скрывает между складок белого постельного белья. Шкаф – я открыл его быстрым движением – тоже пуст. Я нагнулся и посмотрел под кроватью.

Нет сомнений, что из всех предметов, которые стоило бы взять, отправляясь в долгий путь из ворот гольф-клуба обратно в мир, пальто и трость должны стоять во главе списка. Что заставило его оставить именно эти две вещи? Здесь что-то неладно.

– Что ищешь? – услышал я голос за спиной.

Я быстро выпрямился. Мерав стояла в дверном проеме и смотрела на меня, подняв бровь.

– Это же бывшая комната Рафи, да? – спросил я.

– Да, – сказала она, – а что?

Она стояла, прислонившись к дверному косяку, надувая и лопая пузырик из жвачки, затем скатывала пальцами шарик и отправляла его снова в рот. Я пытался понять, когда она спала и сколько. Она выглядела вполне бодрой, хоть и немного задумчивой. Казалось, что ситуация, в которой мы очутились, в некотором роде забавляет ее, и она пытается найти разгадку, будто решение очередного каверзного вопроса из сканворда. Копна волос делала ее похожей на маленького льва. Жвачка, которую она снова и снова скатывала пальцами, стала уже бесцветной.

– Он оставил тут свою трость, – указал я рукой на дверь, – и еще пальто.

Мерав посмотрела на них и повернулась ко мне.

– О’кей, и что? – сказала.

– Он ушел без своей трости? – спросил я. – Немного странно, нет?

Она коротко рассмеялась:

– У Рафи хранились десятки тростей. Они ему на самом деле не нужны, понимаешь, они были его якорем. Когда ему надо было вернуться из своего серфинга в мир, они ему помогали. Когда он приехал сюда, он привез штук пять с собой.

– Но ведь именно эта его любимая?

Она посмотрела на меня с интересом и спросила:

– На что ты намекаешь?

– Не знаю, – смутился я. – Что-то тут не вяжется, нет?

Она сделала мне знак рукой выйти и закрыла за нами дверь.

– Ты ищешь загадки там, где их нет, – сказала она. – Он постоянно говорил, что его все достало и что «завтра меня тут не будет». Ну, забыл пальто и трость. Забыл. Ему не нужна трость, чтобы ходить, и, насколько я знаю его, даже если бы он про них вспомнил, прежде чем дошел до ворот, все равно бы не вернулся. У него есть другие трости, целая коллекция…

– О’кей, – поджал я губы, – если ты так считаешь…

– Нам хватает проблем, не надо придумывать новые загадки, – сказала Мерав, – но, если хочешь, проверим потом камеры и посмотрим, когда и как он вышел.

– Договорились, – ответил я, направляясь в свою комнату, но она рукой задержала меня.

– Подожди, – сказала она, – я хочу тебе показать кое-что.

– Что? – спросил я.

– Пойдем.

Я шел за ней по коридору, стараясь попадать в ритм ее шагов. Мы повернули и спустились по небольшой лестнице, пересекли пустую комнату, в центре которой стоял покрытый пылью стол для пинг-понга, и вошли в следующую комнату, а потом – снова коридор и маленькая лестница, ведущая к запертой на замок двери.

– Куда мы идем? – спросил я.

– Сейчас увидишь, – сказала она. – Кстати, мы тебе оставили небольшой сюрприз в комнате, ты нашел? – спросила она, звеня связкой ключей, которую вытащила из кармана.

Я посмотрел на нее, застигнутый врасплох.

– Да, – ответил я. – Спасибо. Я не ожидал.

– Не за что, – сказала она. – Нати порылся по больничным шкафам. У них там все в полном порядке, с наклейками. Полчаса – и он нашел твои вещи.

Она выбрала нужный ключ и с победной улыбкой взмахнула им в воздухе. Это она положила блокнот в карман или Даниэла? Думаю, Мерав считала маленькой победой то, что удалось достать блокнот. Интересно, разозлится ли она, когда узнает, что я порвал все листы на мелкие кусочки и что ее сюрприз сейчас лежит на дне мусорной корзины в моей комнате?

Мерав открыла дверь, и слабый флуоресцентный свет осветил короткий бетонный коридор длиной в несколько метров. На другом его конце был металлический люк, вмонтированный в пол. Мерав подняла его, и люк выразил свой протест громким скрипом.

Запах, который я почувствовал из отверстия, пробудил во мне желание отшатнуться и убежать. Никогда не знаешь, что скрывается под землей.

– Подвал для пыток? – спросил я.

– Почти, – сказала она. – Пойдем, покажу.

Через отверстие в полу мы увидели первые ступеньки металлической лестницы, исчезающие в темноте. Я уставился в бездну, и на секунду мне показалось, что я слышу, как Даниэла шепчет мне на ухо: «Айгенграу».

Айгенграу. Если закрыть глаза в абсолютно темной комнате, без окон, без единого источника света, то увидишь не черный цвет. Это другой цвет, айгенграу. Очень темный серый, цвет «ничего». Глаз не способен увидеть настоящий, истинный черный цвет, потому что, даже когда света вообще нет, в сетчатке все равно происходят некие процессы, посылающие сигналы в мозг. Айгенграу – это статический шум зрения. Люди вроде Сиван полагают, что мы от природы не можем увидеть чистый черный цвет, даже когда света нет совсем, а люди вроде меня считают, что мы никогда не можем знать наверняка, является ли то, что мы видим, реальностью, или это «обман зрения». Даниэла в свое время сказала: иронично, что людям нужен свет, чтобы увидеть черноту.

Пока я смотрел, Мерав шагнула на лестницу, спустилась первая и, когда оказалась в самом низу, нажала на выключатель, и дыра наполнилась светом. Я тоже спустился, остановился рядом с ней и осмотрелся.

– Что это? – спросил я.

В обе стороны простирался длинный широкий коридор, сделанный из бетона и выкрашенный в желтый цвет, который разбавляли белые двери. Коридор тянулся и тянулся, сворачивая в сторону, так что конца не было видно. Было прохладно, в воздухе стоял запах пыли и железа. Вдоль потолка были проложены трубы, выкрашенные в разные оттенки зеленого, черного и красного, большие желтые лампочки свисали с потолка каждые несколько метров. Большинство из них работало, три-четыре перегорели. Пол был покрыт зеленоватым, сильно выцветшим и истертым линолеумом. На фоне грязной желтизны стен выделялись несколько красных огнетушителей.

– Ты спрашивал про базуку, – сказала Мерав, – так вот, она отсюда.

– В смысле? – спросил я. – Это военная база? Подземная?

– Прошло много времени с тех пор, как кто-то здесь был, но, как видишь, часть систем еще действует, – сказала Мерав. – Есть электричество и вода в некоторых кранах. А еще несколько складов с оружием, и это пространство полностью находится под землей, так что в нужный момент мы сможем сюда спуститься.

– Как вы это нашли?

– Мы заранее знали, что здесь база. То есть Шапиро знал. Он выкупил эту землю у армии, через частный тендер или через связи, что-то такое. Не знаю, насколько это все законно, и не хочу знать. Он смог заполучить это место и построить над ним то, что он называет «гостиницей». Значительная часть подземных сооружений недоступна. Пожар разрушил там все. Но много что уцелело. Комнаты с кроватями, столовая, склады с оружием, даже два больших зала, которые, видимо, предназначались для инструктажа или типа того. Не очень много людей знает про «Альбатрос», и еще меньше – о базе под землей. Если на дом нападут, мы сможем спуститься сюда. У нас тут есть оружие, водопровод, и еще одну комнату мы на всякий случай набили консервами и питьевой водой, когда все это началось.

– Зачем ты мне все это показываешь? – спросил я.

– Официальная причина – это то, что ты связан с законом, работаешь на полицию. Шапиро решил, что ты один из тех, кому стоит знать об этом месте, чтобы, если что, ты мог отвести сюда людей. А настоящая причина в том, что мне нужен кто-то, на кого я могу положиться, и ты пока единственный.

– Почему?

– Ты единственный, кого пытались убить, и я видела это своими глазами. Остальные могут быть соучастниками тех, кто пытается это сделать. В момент истины, если понадобится, ты или я должны будем отвести всех сюда.

– Эмм… о’кей, – сказал я, – спасибо за доверие.

– И кроме того, – добавила она, – с того момента, когда ты увидел, что у нас есть оружие, стало понятно: ты попытаешься разузнать, что происходит, а я предпочитаю, чтоб ты знал и молчал, а не задавал неудобные вопросы остальным.

– Тогда… спасибо и за недоверие.

Я пошел по коридору, мои ботинки скрипели по полу. В каждой двери было маленькое прозрачное пластиковое окошко. Я привстал на цыпочки и заглянул в одну из комнат. Двухэтажная металлическая кровать без матрасов, маленький кран над раковиной, несколько листов бумаги небрежно сложены стопкой в углу. Я попытался открыть дверь, но она была заперта.

– Тут почти все заперто, – сказала Мерав. – Мы взломали несколько комнат, которые хотели использовать.

– Что тут было? – спросил я, пытаясь заглянуть через окошко в следующей двери.

– Долгая история, – проговорила она, уставившись на свои ботинки, и добавила: – Может, в другой раз расскажу подробнее. Скажем так, перед такими территориями обычно устанавливают предупреждающую табличку.

– Так… секретная база?

– Тут немного оружия и несколько комнат, похожих на классы или лаборатории.

– Амуниция?

– Ничего такого здесь не было, когда мы пришли, – подытожила она. – Несколько столов, несколько шкафов с пустыми бланками. Короче говоря, сюда надо бежать в случае опасности. Ты же запомнил, как сюда пройти?

– Честно говоря, нет, – ответил я.

Мерав вздохнула:

– Ладно, потом напишу тебе инструкцию, все предельно просто, если пройти этот путь раза два-три. Есть замаскированный вход рядом с пятой лункой, снаружи, но лучше, чтоб ты знал, как можно пройти через здание. Если в какой-то момент услышишь сирену, то бери всех, кого увидишь рядом, и бегите сюда. А дальше разберемся. Ключи я тебе потом принесу.

– Оке-ей… – протянул я.

– А пока никому не рассказывай. Особенно старичкам типа Мишеля или Аарона. Ладно?

– Ладно, – ответил я тихо. Мне, в общем-то, нетрудно.

Мерав подождала, пока я вернусь на лестницу, а потом погасила свет. Мы поднялись по ступенькам и пошли обратно тем же запутанным путем.

– Скажи, – спросила она, – ты правда думал, что ты единственный читатель мыслей в мире? Когда мы сюда ехали, ты, кажется, очень удивился, узнав про остальных.

– Я был знаком с еще одной читательницей мыслей, – сказал я, – но не думал, что есть другие. Может, единицы.

– Я ее знаю?

– Вряд ли, – сказал я.

Она задумчиво пробормотала что-то невнятное. Мы шли молча еще несколько секунд.

– Так что делать сейчас? – спросил я, пытаясь запомнить все повороты и комнаты, мимо которых мы проходили.

– Лично я пойду пить кофе, – заявила Мерав, – заварю себе покрепче…

– Я попробую созвониться со своим контактом в полиции. Может быть, у него появились новости.

– Валяй, вперед, – сказала она.

– Эмм… можно снова одолжить твой телефон? – спросил я.

– Амнон? – произнес я. – Есть что-нибудь новенькое для меня?

Мы стояли в комнате для пинг-понга. Мерав смотрела на меня, продолжая жевать свою безвкусную жвачку.

– Друг, послушай… – Я слабо слышал голос Амнона, будто издалека.

– Вы не могли бы отойти куда-то, где есть связь? – попросил я. – Я вас с трудом слышу. Я вчера был дома, и там были…

– Больше не звони на этот номер, – сказал он тихо. – Тут Интерпол. Два агента, они тебя ищут. Я не могу больше быть с тобой на связи. Делай, что считаешь нужным.

И он отключился.

– О’кей, это было коротко, – хмыкнула Мерав. – Что он сказал?

– Думаю, что у меня больше нет контакта в полиции, – ответил я.

Мерав забрала телефон из моей руки.

– Интерпол? – спросила она.

– Да… Как ты узнала?

– Жаль, – сказала она, смотря в свой телефон. – Еще один номер, которым я не смогу пользоваться.

– Мерав, что происходит? – спросил я.

Я почувствовал напряжение внизу живота, мышцы словно сжались в комок.

– Они – кто бы это ни был – начинают обрубать нам внешние связи, – сказала Мерав, сунула руку в карман и достала еще одну жвачку. Старую бросила высокой и точной дугой в прямоугольное мусорное ведро в дальнем углу комнаты. Она медленно вскрыла новую жвачку и положила в рот.

– Но кто они? – спросил я. – Я знаю, что одного из них, видимо, зовут Гади, но кто они? И почему все это происходит?

Она пожала плечами:

– Выясним, не волнуйся.

Мерав пошла к двери комнаты, а я остался стоять, подавленный. Когда она увидела, что я не иду за ней, то остановилась в дверном проеме и повернулась:

– Ладно, давай пойдем к нему.

– К кому?

– К Шапиро, – сказала она и вышла из комнаты.

17

– Тебе надо обогнуть здание и пойти по лужайке с другой стороны. Можешь идти прямо по траве или по размеченным тропинкам, без разницы. Когда дойдешь до пятой лунки – то есть до флажка с цифрой пять, – поверни на север. Оттуда иди прямо в заросли деревьев.

Солнце находилось почти в зените, но прохладный ветерок сделал прогулку терпимой и даже приятной. Стоял сильный запах травы, будто тут несколько минут назад прошла газонокосилка, небо было ясное и высокое. Позади меня, рядом с домом, под несколькими тентами сидели другие жильцы. Мишель читал, как обычно при полном параде и в темных солнечных очках, Марта сидела рядом с ним и задумчиво смотрела на горизонт.

Даниэль и Бони сидели неподалеку от них. Даниэль в белой футболке, а Бони в майке, обнажавшей накачанные руки и плечи. Они сгрудились под тенью тента, согнувшись над маленьким столом, – должно быть, играли партию в нарды. Я видел, как Бони что-то быстро говорит, Даниэль поднимает голову, смотрит на него с легким высокомерием, а затем качает головой и отвечает что-то, кидая кости.

Сиван, в широкой шляпе с большими полями, расслабленно лежала в сторонке в удобном шезлонге. Рядом с ней, на стуле, взятом из столовой, сидел человек, которого я не знал, мне еще не доводилось встречать его. Это был мужчина лет пятидесяти, крупнотелый, бородатый и в белой кепке, одетый в сине-коричневую футболку и бежевые шорты. Он отвернулся в сторону, опершись о спинку стула, его влажные волосы были зачесаны назад, взгляд черных глаз, тонущих под густыми бровями, блуждал по сторонам, когда он разговаривал – видимо, с Сиван, – что-то долго и детально объясняя. Маленькая зубочистка у него во рту плясала туда-сюда. Я не понимал: Сиван спит, прикрывшись шляпой, или действительно слушает, но, кажется, бородатого это не особенно волновало. Я стоял около флажка рядом с пятой лункой и смотрел на них несколько минут. Потом повернул и пошел в направлении деревьев.

«В какой-то момент увидишь на земле бетонный квадрат с железной сеткой. Скорее всего, он будет прикрыт кустами и листьями, упавшими с деревьев вокруг. Это одна из вентиляционных шахт подземной базы, через нее можно тоже войти туда. Другим мы обычно говорим, что это аварийный вход на склад, что не так уж далеко от реальности. В общем, около бетонного квадрата должна начинаться тропинка, ведущая к атмосферному шлюзу. Иногда ее не видно из-за листьев. Иди по тропинке, пока не дойдешь до большого строения».

Идти в тени деревьев было еще приятнее. Подошвы моих ботинок с приятным шуршащим звуком наступали на подушку из сухих листьев. Длинные лучи света просачивались сквозь ветки, рассеивая золотые монетки по земле и заставляя пылинки пускаться в пляс. Абсолютная и приветливая тишина обволакивала меня, как хороший друг, кладущий руку тебе на плечо спустя недели, что вы не виделись. Среди деревьев я вернулся в свое естественное состояние. Нет никаких читателей мыслей, нет скрытых угроз, нет коварных женщин, врывающихся к тебе домой посреди ночи, нет никаких блокнотов и подсчетов галочек. Есть только прохладный воздух, шорох под ногами и лучи света.

Блуждающие мысли приходили и уходили, одна рождалась из другой, как мыльные пузыри. В какой-то момент я посмотрел на эту цепочку и попробовал выстроить ее заново в обратном направлении, искал исходную мысль. Иногда обнаруживаешь, что пришел к какой-то мысли, и тебе становится интересно – а как это получилось? Что к чему привело в этой цепочке рассуждений? У тебя остается смутное воспоминание о мысли, с которой все началось, воспоминание о чувстве, которое было здесь всего несколько секунд назад, и ты принимаешься раскручивать размышления в обратную сторону… Про это я вспомнил, потому что подумал вот об этом, про это я подумал, потому что оно связано вот с этим, – и так до тех пор, пока не дойдешь до того, что успокаивает сознание, снимает ментальный зуд.

Этот процесс может быть изнурительным. Когда спрашиваешь себя не «почему я вдруг вспомнил этого актера?», а «почему мне сейчас грустно?» или «почему ее слова оставили такую рану на сердце?» – это уже не мысль, которую ты пытаешься поймать за хвост, а целый клубок чувств. Любая гипотеза, откуда этот клубок взялся на твоем пути, может звучать правдоподобно. Таких гипотез можно придумать массу, но ты все еще надеешься, что можно распутать этот клубок и понять, как он возник и что именно надо вырвать с корнем, чтобы успокоиться, какую дилемму разрешить, чтобы вернуть радость, что надо исправить, чтобы все снова стало гладким и чистым.

Если мысль незначительная и получается ее раскрутить, я чувствую, будто спас утопающего. Иногда я оплакиваю все те мелкие мысли, которые назавтра забуду, и те, которые я без боя предал забвению. Когда я думаю о том, сколько таких мыслей было у меня в жизни, а потом умножаю это число на количество всех людей в мире, то насчитываю миллиарды одноразовых мыслей, которые навеки исчезают, и никто никогда о них не узнает, и тогда во мне пробуждается странное волнение. Это непостижимо, меня поражает эта непостижимость, понимание, что каждый – это целый мир, до краев полный и даже переливающийся через край, что многое в нас исчезает навсегда еще при жизни, и этого больше, чем всех живых созданий, исчезающих во вселенной. И что же, по сути, останется от этого неуловимого богатства, что остается от всех нас?

Я чуть не пропустил бетонный квадрат.

Он был в десяти метрах правее меня, между деревьями; и, если бы я не остановился, чтобы оглядеться вокруг, сомневаюсь, что заметил бы его. Тропинка рядом оказалась всего лишь тоненькой песчаной полоской, проступавшей сквозь листья. Появление среди деревьев этой тропинки, творения рук человеческих, вернуло меня в реальный мир. Мечтательность испарилась, и вместо нее появилась привычная торопливость – скоро я увижу большой склад, тот самый «атмосферный шлюз», найду профессора Шапиро, потом вернусь в свою комнату, в свою жизнь, состарюсь, умру. Вся моя жизнь, по сути, – это обратный отсчет. Звук моих шагов стал мне казаться тиканьем часов.

«Когда дойдешь до атмосферного шлюза, обойди его справа. Вскоре увидишь хижину Шапиро или почувствуешь его мысли. Он знает, что ты придешь, он покажет тебе дерево».

Склад оказался большим, больше, чем я ожидал. Высокий красно-коричневый облупившийся ангар возвышался надо мной, в его передней части находилась большая двойная деревянная дверь, запертая на замок с длинной дужкой. Я поднял глаза, чтобы рассмотреть покатую крышу, которая виднелась за кронами деревьев. Наверняка у этого ангара раньше было иное предназначение, нежели склад еды и оборудования для че-эмов. Может, он использовался как ангар для самолетов, танков или другой армейской техники. Я повернул направо и начал его обходить. Деревья и кусты росли вплотную к его стенам, иногда покрывали их полностью, но все же можно было разглядеть то место, где стена склада соединялась со стеной, окружавшей территорию гольф-клуба «Альбатрос».

Вплотную к этой стене стоял домик из коричневого шероховатого дерева, с одним окном и деревянной дверью, выкрашенной в белый цвет. За секунду до того, как я заметил домик, я увидел дерево. Несмотря на определенное сходство, это не было то одинокое дерево, которое я видел в больнице, о котором думал Нати, когда хотел приглушить мысли. Нынешняя картинка была крупнее, более четкая, с бо́льшим количеством деталей. Дерево в профессиональном разрешении.

Его наклонный ствол исчезал в густой шапке листвы, которая шевелилась на едва ощутимом ветерке. Маленькие зеленоватые листочки, каждый четко и легко различимый, были окрашены закатным светом невидимого солнца и мерцали золотисто-желтым. Само дерево стояло на небольшой возвышенности, окруженной низкой белой каменной стеной, вокруг которой до горизонта простирался бесконечный луг, а может, иссушенная земля.

Дерево становилось яснее и четче по мере того, как я приближался к хижине. Шапиро ждал меня, собирая свои мысли в эту картинку. Когда я открыл дверь и приблизился к нему, мне показалось, что я слышу музыку. Я попытался опознать эти звуки, эти поющие голоса, они слышались мне знакомыми и чужими одновременно. Только через несколько секунд я понял. За картинкой с деревом пряталось чувство, безымянное спокойствие, пробудившее во мне воспоминания о тех моментах, когда я его испытывал, отчего во мне заиграли красивые напевы, которые я тогда слышал. Я вошел в домик.

Мне было девятнадцать, когда я понял, что никогда не узнаю всей правды о мире. Я помню конкретный момент, конкретное место, где я сидел, и тот страх, который обуял меня вместе с этим пониманием – пониманием, что всегда что-нибудь останется в тени, всегда будет сомнение, всегда что-то основывается на более раннем предположении. На абсолютную правду не хватит времени, не хватит когнитивных способностей, не хватит логики. Правда всегда – лишь частична. Даже та, которую мне скажут в этой комнате, напомнил я себе.

Темный деревянный пол, блестящий от лака, стул, маленький стол, на нем кувшин воды и пустой стакан; большое кресло, зеленое, похожее на те, что стояли в столовой гольф-клуба. За креслом висела зеленовато-серая занавеска, тяжелая и толстая, скрывавшая все остальное пространство. За этой занавеской жил своей жизнью профессор Шапиро. Наверное. Я закрыл за собой дверь и посмотрел на него, сидящего в большом кресле.

Он был высокий и худой, длинные предплечья торчали из рукавов свободной светло-желтой рубашки. Из-под слишком коротких брюк виднелись тонкие щиколотки. Он сидел, положив ногу на ногу, закрыв глаза, его руки свободно лежали на подлокотниках, тонкая едва заметная улыбка играла на губах.

Волосы у него были жидкие и седые, лицо изрезано морщинами, но чистое, расслабленное и приятное на вид. На переносице отпечатались две прямоугольные впадинки, по которым можно было понять, что большую часть времени профессор носит очки. Глубокие и четкие морщины очерчивали круги под его закрытыми глазами, мелкие плутоватые морщинки веером расходились из их уголков. Он сидел ровно, глубоко погрузившись в кресло, и по меньшей мере трехдневная щетина покрывала его лицо.

В первые секунды я подумал: уж не мертв ли он? Может, это я сам, воображая дерево, думаю, что это его мысль? Признаюсь, это чувство не до конца меня покинуло, даже когда спустя время я вышел из домика и закрыл за собой дверь.

– Здравствуйте, – осторожно произнес я.

Мне показалось, что я заметил почти невидимое движение на лице профессора Шапиро, но на самом деле я лишь подумал внутри себя: здравствуйте.

– Здравствуйте, – повторил я.

Каждый раз уходит много времени, подумал я, на то, чтобы люди поняли, что я им говорю «здравствуйте».

– Это же вы, да? – спросил я. – Я же вас слышу?

Да, так гораздо удобнее, когда одна сторона думает, а вторая говорит. Очень приятно познакомиться. Значит, так это будет происходить?

– Значит, так это будет происходить? – спросил я.

Да, это весьма удобно, судя по моему опыту. Очень быстро привыкаешь. Как я себя чувствую? Как провожу здесь время?

– Я тут недавно, – ответил я. – Старался понять, что происходит, выяснял, кто против кого, и пытался не быть убитым. Пока что у меня получается, более или менее, только последнее.

Да, перед нами нелегкое испытание, но, к счастью, секретность этого места защищает нас. Череда последних событий вызывает беспокойство. Я знаю, что в частности с тобой случилось неприятное происшествие прошлой ночью.

Последовательность событий прошлой ночи снова возникла во мне – засада, люди, которых я не слышу. Выстрелы, дурацкая гонка. Череда этих картинок определенно возникла не под влиянием мыслей профессора. Это было мое.

– Да, – сказал я. – Я доказательство того, что речь не идет о «несчастных случаях», а кто-то действительно пытается уничтожить нас. И что этот кто-то, видимо, сам читатель мыслей.

Почему?

– Что – почему? – спросил я. – Почему он пытается нас уничтожить? Почему я доказательство?

Почему ты решил поехать домой вчера? Ты был здесь в надежном месте, впервые в жизни с людьми, с которыми можно нормально общаться. Мне интересно, почему ты сбежал.

– Я сам не до конца понимаю, почему решил вернуться, просто все было так в новинку, так непривычно. Я подумал, что хочу вернуться к прежней жизни. Снова стать собой.

Стать собой. Что это значит?

– Вопрос на миллион долларов, разве нет? Именно за этим к вам и приходят – чтобы получить простые ответы на такие вопросы.

Я будто бы сомневаюсь. Или даже злюсь.

– Я не верю в чудеса, и не верю в простые решения. Я тружусь всю жизнь, пытаясь очертить границы вокруг себя, только чтобы обнаружить, что они постоянно сдвигаются. Всё без толку.

Я прав. Нет никакого «простого решения». То, чем мы тут занимаемся, – это всего-навсего попытка твердо встать ногами на землю. Сделать первый шаг. Дальнейший путь каждый прокладывает себе сам и должен следовать по нему один.

– Я уже иду по этому пути, и сейчас мне надо понять, кто пытается уничтожить меня, и дать ему бой. Для этого мы с вами разговариваем, разве нет?

Нет. Оставим это Мерав. Она заботится о том, что снаружи. Со мной разговаривают о том, что внутри.

– При всем уважении, и простите, прозвучит резко, но мне кажется, мы тратим наше время впустую.

Можно прожить целую жизнь и одержать много побед снаружи, но так и не навести порядок внутри, а комбинация внутреннего и внешнего – это… это совсем иное. Уж не думал ли ты, что я просто возьму и расскажу тебе сейчас, кто за вами охотится и как его победить?

– Эмм…

Нет, это как раз и было бы простым решением. Мы в осаде, наш враг неизвестен, но я здесь не для этого. Я тут затем, чтобы стало понятнее, кто с кем воюет и за что.

– Как я уже сказал, я всю жизнь занимаюсь тем, что пытаюсь это понять. И вы не дадите мне ответ за одну встречу.

Я не гуру. Я набор инструментов.

– Набор каких инструментов?

Есть простые, а есть сложные. Они нужны, чтобы уметь определять чужие мысли по их оттенку, научиться жить в мире, который пытается прорваться в тебя, понимать, когда ты – настоящий.

– Все, кто здесь находится, уже знают об этих «инструментах». А мы все равно прячемся по своим домам, в этом месте, на самом краю.

Уединение не гарантирует, что ты в нем настоящий, добровольное заточение – это не залог достижения правды, и бунт против чего-то не всегда является важным высказыванием. Наша внутренняя сущность состоит не только из отличий и границ.

– Наша внутренняя сущность состоит из ценностей, убеждений, желаний и того, что мы любим. К сожалению, мне нужно быть одному, чтобы найти это все. Можно не подсчитывать галочки, не рисовать границы, но какие-то линии все же должны быть очерчены.

Не совсем. Это лишь один из многих способов, который не всегда работает. Часто не у нас есть идеи или ценности, а мы есть у ценностей и идей. Мы подвержены им и принимаем их, принадлежим им, а не придумываем или производим их. Они всегда приходят извне и прилипают к нам.

– И как же определить, что именно движет нами изнутри?

Это не тот вопрос, на который можно ответить за день, не тот вопрос, на который можно ответить за тысячу дней, это вопрос, который меняет обличье, трансформирует, реагирует на твои решения, питается от тебя. Это проблема, которую надо заново решать каждый день, снова и снова.

– Нет, нет. Так только хуже. Так можно отчаяться.

Нет, не отчаяться. Я нарратив, который я рассказываю сам себе, и он строится на тех высказываниях, в которые я предпочитаю верить:

«Я не могу знать, кто я»;

«Борьба, которая не заканчивается, безнадежна и бессмысленна»;

«Мне надо все зафиксировать, чтобы понять».

Такие установки порождают убеждения, которые питают сами себя. Это не значит, что они верны. Это всего лишь нарратив. Если осознать это, то полдела сделано.

– О’кей, так как это сделать?

Я уже знаю ответ. Я тот, кто спрашивает, и тот, кто отвечает. А также тот, кто предпочитает не отвечать. Поэтому мы разговариваем вот так: один говорит, а другой думает, и оба ощущаются тобой как «я».

– Ну конечно, – судя по голосу, я разозлился, – и как же мне обрести этого дурацкого себя?

Ты не обретаешь себя, ты себя создаешь.

– Вы серьезно? И когда же, наконец, это произойдет? Когда?!

Сейчас. Никогда. Ты уже все понял.

– Что?

Глаз не видит себя. Человек может проникнуть взглядом до глубин, но не видит места, на котором стоит. Нам не остается ничего, кроме как верить и чувствовать. Остальное приложится.

Ярость охватила меня, и я заорал:

– Мне не нужны красивые фразочки от гуру! Мне нужно увидеть и понять! И все! Не поверить, а увидеть себя! В прямом смысле!

Хорошо.

Профессор Шапиро открыл глаза, и я вдруг увидел себя. Я видел себя, тяжело дышащего, усталого и злого, растерянного и запутавшегося, видел себя в гневе и смелого, непреклонного, хрупкого, видел себя спокойного и милого, старающегося понравиться, улыбчивого, видел себя полного и пустого, обрывочного и целостного, видел себя, как я замахал руками в воздухе, открыл дверь, выбежал наружу и захлопнул ее за собой.

Закрытая дверь вновь превратилась в одинокое зеленое, позолоченное закатом дерево, и я наблюдал его, пока не отошел на достаточное расстояние, пока снова не остался один. Передо мной была пятая лунка, позади огромный склад, и я чувствовал усталость, нескончаемую усталость во всем теле.

Я сел на землю, покрытую листвой, и понял, что тихо плачу, не от грусти или злобы, а от простого понимания, что в идеях профессора есть доля правды, ничтожно маленькая, ускользающая и прозрачная, которая на мгновение промелькнула, а потом растворилась и исчезла.

18

Я проснулся на земле, в нескольких метрах от края площадки для гольфа. Я не помнил, как заснул, помнил лишь, как прилег на землю и посмотрел на небо сквозь ветки деревьев. Я поднялся и резко сел, будто укушенный, потом прыжком встал на ноги и стряхнул с себя налипшие листья.

Партия в нарды между Даниэлем и Бони все еще продолжалась, Сиван по-прежнему лежала со шляпой на лице. Возвращение обратно к зданию казалось возвращением в реальный мир. С того момента светские беседы уже не пугали меня так сильно. Вплетая себя в разговор, я чувствовал, что с каждым из собеседников говорит мое новое отражение. Я будто подстраивал свои впадины к их выступам, между делом пытаясь разузнать, слышал ли кто-то об организации, о кодовом слове, может – даже о месте под названием «белый экран». Но никто не понимал, о чем я говорю.

Последней из всех нас прибыла Михаль, блондинка, которая приехала вчера на дорогой машине. Молодая, высокая, стройная, покрытая маленькими татуировками и на первый взгляд абсолютно беззаботная. Если она не сидела, уставившись в ноутбук, значит курила на парковке. Она занималась анимацией и созданием сайтов. Фрилансер. «Нужно всего-то три часа в день. Три часа в день – и у меня все в шоколаде. На свою машину я заработала за три часа работы в день», – сказала она мне как-то во время одного из перекуров.

Зрелый мужчина с бородой, которого я ранее видел с Сиван, находился тут несколько дней. По случайности нам не довелось встретиться раньше. Его звали Хагай Мизрахи, он представился частным сыщиком.

– Все это меня не удивляет, – сказал он. – Есть люди, которые хотели бы уничтожить всех читателей мыслей. Одних только мужей и жен, которых я поймал на измене, наберется на маленькую армию.

– Так ты в основном ловишь неверных супругов? – спросил я.

Он улыбнулся – то ли радостно, то ли грустно:

– Я говорю по телефону с одной стороной, потом организую личную встречу с другой. Несколько вопросов – и я знаю все, даже если они мне ничего не говорят.

Сиван, как уже было сказано, весь день лежала в тени тента. Широкополая шляпа прикрывала ее лицо, кремовое платье в горошек непринужденно облегало стройную фигуру. Немного раздраженный, я сел рядом с ней на стул, на котором ранее сидел Хагай. От ее присутствия у меня появлялось странное ощущение в животе, будто что-то в нем немного сжимается. Я несколько минут подбирал слова, чтобы заговорить с ней, пока не убедился, что она на самом деле спит.

Даниэль и Бони все еще были заняты игрой в нарды.

– Привет, – сказал Даниэль, не отрывая глаз от доски. – Где был?

– Встречался с Шапиро, – ответил я.

– Серьезно? – Бони взглянул на меня, удивленно подняв брови. – Я пытаюсь уже несколько дней встретиться с ним…

– Я… я не…

Бони взял кости и бросил их, не пытаясь скрыть, что расстроен.

– Не ожидал, что тут есть любимчики, – сказал он. – Не то чтобы у меня к тебе претензии, просто Мерав знает, что я хочу встретиться с ним, навести порядок в голове, задать несколько вопросов.

– Предполагаю, из-за того, что произошло со мной ночью, он хотел удостовериться, что я в норме, – попытался я объяснить. – Может, он освободится в течение дня и найдет время для тебя.

– Да забей, – оборвал он меня, – пути Мерав неисповедимы. Может, когда-нибудь мы поймем, кто она и чего на самом деле хочет.

Даниэль поднял глаза и улыбнулся мне, пытаясь сменить тему и снять напряжение:

– Не принимай его всерьез. Мы все тут слегка на нервах.

– Ты-то сам выглядишь относительно спокойно.

Он смущенно указал на провод от наушника, свисающий из его уха:

– Иллюзия. Только благодаря музыке я могу сосредоточиться. Даже на этой игре. И вообще, когда я не могу писать музыку, я делаюсь раздраженным… А тут у меня не вполне получается работать… Мне нужен какой-то якорь.

– Да, всем нам тут нужен якорь… – начал было я, но Бони меня перебил:

– Как я понял, ты на полицию работаешь?

– Иногда допросы веду.

– Ты прошел обучение и все такое, или они просто полагаются на то, что ты можешь слышать мысли подозреваемых? – Он подвинул фишки на доске.

– Думаю, и то и другое, – сказал я.

– Тебя учили определять, когда кто-то врет? – спросил он. – Это могло бы пригодиться в нынешней ситуации.

– В нынешней ситуации?

– Мы не можем слышать мысли друг друга, так что это может быть полезно – понять, когда кто-то врет…

– Думаю, мы все здесь на одной стороне, – пробормотал Даниэль.

Бони бросил на него быстрый взгляд и пожал плечами.

– Да, видимо, – сказал он. – Твой ход.

– А чем ты занимаешься? – Я сменил тему.

Бони вдруг улыбнулся и приосанился, будто напоминая себе, что надо быть любезным.

– Я работаю с клиентами, техподдержка, телефонные опросы, – сказал он.

– Техподдержка кого?

– Всех. Мне отправляют брошюры, которые нужно изучить, и я отвечаю на звонки. Это называется «первичная консультация». Если у меня нет ответа, то клиента переводят на кого-то в самой фирме. Но в восьмидесяти процентах случаев я могу решить проблему сам. Между нами говоря, в основном речь о недалеких людях, и если ты знаешь, как с ними говорить и не терять хладнокровие перед лицом глупости, работа легче легкого.

– Работаешь из дома?

– Само собой, – ухмыльнулся он, – у меня дома четыре линии, настоящий коммутатор, который я сам сделал.

– И на это можно жить?

Он снова бросил кости.

– Если работаешь одновременно на девять фирм, как я, то можно очень хорошо зарабатывать. Единственная опасность – забыть, что кто-то висит на линии ожидания. – Он рассмеялся. – Но дома сейчас небезопасно, поэтому я в отпуске. Уверен, что они там и без меня справятся.

Они сыграли молча несколько раундов, пока Даниэль не заметил:

– Ладно, хватит.

– Погоди, – сказал Бони, – давай хотя бы закончим. Я ставлю все.

– Запиши, сколько ты выиграл. Хочу побыть один в своей комнате, – сказал Даниэль, то ли извиняясь, то ли говоря сам с собой.

Он поднялся, поправил наушник и молча ушел.

Бони посидел несколько секунд, уставившись на доску, а потом сложил и захлопнул ее.

– Я что-то не так сказал? – спросил он меня.

– Да вроде нет, – ответил я.

– Ну ладно.

Он встал и тоже направился к дому, оставив меня предаваться размышлениям.

Кажется, тут никто не привык общаться с другими людьми, подумал я. Так что я в хорошей компании.

Мужчина, голый по пояс, в сандалиях и шортах-бермудах, быстро шел в мою сторону. Он выглядел как бизнесмен в отпуске.

– Ты же в покер играешь, да? – Он то ли спрашивал, то ли утверждал, подходя ко мне, шлепая сандалиями. – Михаэль Гроссман, честь имею. Предприниматель и бизнесмен. – Он помолчал и поспешно добавил: – При мне нет карт, но я потом принесу.

Я подстроился под его внутренний ритм.

– Карты – это лишь вещь, – сказал я с улыбкой. – Сентиментального игрока всегда побеждает тот, у кого есть стратегия, верно?

– Вот это, – он чуть не ткнул в меня сигарой, – именно то, что я называю «использование возможностей». Покер. Вот как надо работать.

Он говорил, глядя мне прямо в глаза, сигарой акцентируя точки в предложениях или слова, которые ему казалось важным подчеркнуть.

– У меня не такая сильная способность, как у большинства здесь. Но я чувствую себя счастливчиком. Я умею вести дела, умею понимать, чего хотят от меня и что обо мне думают. Какая-то невероятная интуиция: сидишь с кем-то в комнате и буквально нутром чуешь, как заставить его тебя полюбить, заставить вложиться в тебя, отдать тебе кусочек себя, своих денег. Если кто-то дает тебе свои деньги, значит ты запал ему в самое нутро, стал ему ближе друга.

Я слышу только в общих чертах, это мое преимущество, – продолжал Михаэль. – В комнате, полной людей, я не различаю отдельные мысли, а только, так сказать, чувствую атмосферу. Чего еще надо для счастья? В этом смысле мне повезло. Я знаю, что вам гораздо труднее: вы слышите самые мельчайшие мысли, мучаетесь от разных подробностей. У меня иначе. Мне нравится быть в потоке, нравится чувствовать волны, исходящие от людей. Опьянение. Желание. Страх. Смех… Слушай, люди – это стадо. Люди – это бараны. Когда я это понял, то как будто прозрел, а потом и денежки потекли. Сажаешь простаков в комнату, показываешь им рекламу, сцену из фильма, а потом даешь высказаться. В итоге ты их чувствуешь и точно знаешь, что кому сказать. У меня красивая комната в большом офисном здании в центре города, там я провожу тренинги. Работаю с широкими массами, не с одиночками. Семь групп в день. С массами, брат. Вот так и притекают денежки. Одиночки сами справятся. Хочешь выпить? Я привез несколько прекрасных бутылок, чтобы не было скучно. Хочешь? Я принесу, принесу на всех.

Он быстро пошлепал от нас.

– Бизнесмен хренов! – Это Михаль пробормотала за моей спиной.

Я повернулся к ней, думая, какую именно часть беседы она слышала. Она вперила злобный взгляд в спину удаляющегося Гроссмана.

– В смысле? – спросил я.

– Готова поспорить на деньги, что он просто разводит людей. Или раньше разводил, – сказала Михаль. – Он стремный какой-то. Слишком много болтает о предпринимательстве, бизнесе и всякой ерунде. Кто слишком много болтает, тот что-то скрывает.

– Ладно, пока не доказано обратное… – начал было я.

– …Пока не доказано обратное, все лгуны, – сказал Бони, который успел вернуться и дружелюбно всем улыбался.

Я вошел в дом. Казалось, что Мерав была везде одновременно: расставляла стулья, назначала дежурных по кухне, писала сообщения на большой маркерной доске в углу столовой, внезапно исчезала на полчаса в одной из тайных комнат в лабиринте здания. У нас не получалось толком поговорить. После полудня мы все собрались по ее приглашению на «кофе с пирогом»: на маленьком столе стояли два кекса и несколько пачек печенья.

Бони, Михаль, Мишель и Марта, Хагай и Михаэль взяли по кусочку кекса, расселись и молча жевали. Кажется, что все уже подустали от праздных разговоров и знакомства. Михаль сидела в больших наушниках за столиком в стороне, согнувшись над ноутбуком. Мишель и Марта ели за другим столиком, молча, не обмениваясь ни словом. Мишель смотрел в одну точку, а Марта вытащила из внутреннего кармана маленький пакетик, кажется, сахара и добавила немного в свою чашку с кофе. Остальные сидели по отдельности, залипая в телефоны.

Мерав вошла, посмотрела кругом, а затем скривилась и повернулась, чтобы отправиться на очередную секретную мини-миссию.

– Мерав! – окликнул я ее.

– Привет, – сказала она и тихо добавила: – Как прошло с Шапиро?

– Странно, – подытожил я, – разочаровывающий опыт.

– Людям обычно трудно с ним подружиться до третьей-четвертой встречи, – сказала она, обегая взглядом комнату. – Почему никто ни с кем не разговаривает?

– Мы устали, – ответил я за всех, – а насчет Шапиро – думаю, что даже вторая встреча – это слишком для меня. Может, устроишь встречу Бони? Как я понял, он очень хочет.

– Шапиро уже уехал. Бони с ним встретится, когда придет время, – проворчала Мерав. – Он все равно хочет его просто подразнить. Мишелю неохота самому встречаться с Шапиро, потому он и подсылает Бони играть в эти игры.

– А мне показалось, что Бонни действительно хотел бы поговорить с Шапиро, – сказал я. – Что касается меня, я должен отдохнуть и успокоиться после первой встречи.

– О’кей, – ответила она, не вполне понятно, на что именно.

– Э, а что с Сетью? – воскликнула Михаль.

– Что происходит? – услышал я голос Бони.

– И у меня тоже, – сказал Михаэль, махая своим телефоном. – Вдруг пропала связь.

– Ладно, ладно, успокойтесь. – Мерав подняла руку. – Видимо, проблемы на крыше.

– На крыше?

– Мы очень далеко, поэтому у нас на крыше стоит маленькая сотовая антенна и тарелка для спутникового интернета, – сказала Мерав.

– И все разом упало? – засомневался Хагай.

– Так вот почему у меня все так тормозит, – проворчала Михаль, – потому что кое-кто пожадничал на нормальную связь.

– Нам кажется, что спутниковый интернет более надежен и его хватает на всех, если в игрушки не играть, – ответила ей Мерав, подняв бровь. – У антенны и тарелки общий электрощиток, вот и все. Наверняка вылетели пробки. Бони, сможешь подняться и глянуть?

– Да, без проблем, – сказал Бони.

Мерав вынула ключ из связки и бросила ему широкой дугой. Он поймал и пошел к двери.

– Ты помнишь, как пройти на крышу? – весело спросил я. – Поразительно. Я каждый раз заново открываю путь до своей комнаты.

– В мой первый день здесь сломалась антенна. Я там три часа просидел. Я не просто знаю дорогу на крышу, я знаю все системы, которые там, наверху, вдоль и поперек, – сказал Бони и вышел.

Когда я снова повернулся к Мерав, ее уже не было.

19

– Ну и что нам сейчас делать, – спросила Михаль, – сидеть и ждать?

– Шапиро пытается подключить своих людей, чтобы понять, что происходит, – сказала Мерав, видимо повторяя эти слова уже бог весть в какой раз. – А пока мы тут под защитой. У нас свой генератор, стена с датчиками, регулярная доставка еды, и территория вокруг дома открытая, так что можно увидеть или почувствовать всех, кто приближается. Кроме того, ночью мы включаем датчики, и любое…

– Да-да, любое живое существо крупнее кошки активирует датчики, это мы уже слышали, – сказала Михаль.

– Может, стоит еще на кухне поставить камеру, и мы наконец поймаем того, кто ворует апельсины из холодильника, – отнюдь не тонко намекнула Мерав.

– А что с интернетом? И мобильной связью? – упрямилась Михаль.

Бони вытер рот и положил свой кусок пиццы на тарелку.

– Электрощиток наверху сгорел. Напрочь. Я еще раз поднимался туда с Даниэлем и Михаэлем, и мы вместе посмотрели. Надо его заменить, вот и все. Нечего волноваться.

– Мы уже заказали новый, – сказала Мерав, – его скоро доставят.

– Насколько скоро? – спросил Михаэль, откинувшись назад на спинку стула, одна рука на подлокотнике, в другой кусок пиццы с луком.

– Через несколько дней, видимо, – ответила Мерав.

– Подожди, подожди, и что, до этого времени мы без связи? – спросила Михаль.

– Наши средства связи повреждены, – признала Мерав, – но мы не в осаде, ничего подобного. Если очень нужно, можно доехать до заправки на трассе. Там есть связь и старый телефон-автомат. Оттуда я заказала пиццу.

Мерав заботится о том, что снаружи, подумалось мне.

– Туда ехать почти двадцать минут, – резко ответил Михаэль, – у нас что, нет даже проводного телефона?

– Бони? – спросила Мерав.

– Вся наша связь проходит через крышу, в том числе коммутатор проводного телефона, его тоже повредило. Система освещения на крыше тоже не работает, но мы все равно ею не пользуемся, так что это не важно, – сказал Бони и добавил: – Тем временем мы как утки на стрельбище, как я и говорил. Зачем убивать читателей мыслей по одному, если можно убедить их собраться в одном месте?

С краю стола прокашлялся Мишель. Он сидел, закинув ногу на ногу, Марта устроилась на стуле рядом с ним, положив голову ему на плечо и закрыв глаза.

– У нас в комнате есть спутниковый телефон, – сказал он, – в экстренных случаях можно воспользоваться им.

– Спасибо. Большое спасибо, – сказала Мерав. Звучало так, будто она именно это имела в виду.

Мы сидели за одним большим импровизированным столом – мы соорудили его, поставив рядом все имеющиеся столики, – и ели пиццу, которую курьер оставил рядом с воротами. Было слишком много бутылок с напитками и слишком мало оливок на пицце. Мы беспечно болтали и не знали, что это последний раз, когда мы вместе сидим за одним столом.

– Но кого мы, по сути, боимся? – спросила Сиван. – Кто-нибудь что-нибудь знает? Кто-то понимает, что происходит?

– Будь осторожна, – с издевкой произнес Бони, – ты задаешь слишком много вопросов, как Рафи…

– Ничего не происходит, – ответил ей Михаэль, – несколько отдельных случаев, которые повергли господина Шапиро в истерику.

– Это не так, – возразил я, – кто-то пытается нас уничтожить.

– Позвольте усомниться, мистер кома, – сказал Михаэль. – То, что твоя бывшая пыталась довести тебя до сердечного приступа, не значит, что перед нами всемирный заговор с целью уничтожить читателей мыслей.

– А как же те, кто поджидал меня дома вчера? – спросил я, разозлившись.

– Опять-таки – вызывает беспокойство, и, конечно же, неприятно для тебя, но это необязательно заговор против всех нас, – сказал Михаэль. – Слушай, в мире существует всего несколько десятков людей, которые вообще знают о существовании читателей мыслей, я уж молчу о том, что это за люди…

– Так если все в порядке, почему ты здесь? – хриплым голосом спросил Аарон Иври со скрещенными на груди руками.

– Перерыв, отпуск, – ответил Михаэль. – Возможность побыть с единомышленниками. Человеку нужно иногда менять обстановку. Думаю, я тут не один такой.

Хагай Мизрахи, частный сыщик, поднял руку с бутылкой колы.

– Я тоже, – сказал он, – приехал немного развеяться. Я всерьез не думаю, что нас пытаются уничтожить.

– Правда? – Мерав воткнула в него острый взгляд. – Отпуск? Так вот что это для вас?

Хагай взглянул на нее с улыбкой:

– Понятное дело, есть вероятность, что что-то действительно происходит, но, честно говоря, я не особо верю, что нахожусь в опасности. Немногие знают о моей способности, даже мои клиенты по большей части не догадываются. Возможность побыть с другими, посидеть, поговорить, поиграть в нарды, поесть пиццы, как нормальные люди, – это немалое искушение само по себе. Нам надо создать что-то вроде постоянной коммуны.

– Вот уж действительно жаль, что мы не позвали вас всех сюда раньше, – саркастически заметила Мерав, – надо было устроить какой-нибудь ретрит[9] на выходных. Или подожди-ка, может быть, мы звали?

– Тебе надо вступить в Объединение, – сонно сказал Мишель с другого конца стола, – мы организуем такие встречи примерно раз в четыре месяца. У нас есть небольшая гостиница, даже две гостиницы рядом, специально для читателей мыслей, которым необходимо уединиться. У нас хоть и нет датчиков и лунок для гольфа, – он подмигнул Мерав, – но зато тихо и спокойно.

Хагай наклонился к Мерав и добавил:

– Понятное дело, если что-то случится, мы все тут будем делать все, что нужно. У меня лично есть маленький пистолет, который всегда при мне, и он может пригодиться, я уверен. Но ты не должна предъявлять претензии к тем, кто на двадцать процентов хочет защитить себя и на восемьдесят – познакомиться с другими читателями. Не удивлюсь, если почти все здесь собрались, чтобы сбежать от этого проклятия, от слышания мыслей…

Тишина воцарилась за столом. Все вдруг принялись сосредоточенно жевать, потупив взоры.

– Но… но это же ужасно – воспринимать это так! Почему «проклятие»? – возмутилась Сиван. – У нас своя миссия в мире. Наша чувствительность, то, что мы улавливаем мысли, – это наше благословение. Нам самим решать, прятаться ли от мира в своей раковине, как улитка, или понять, как впустить мир в себя сквозь трещины в нашем сознании, чтобы сделать его лучше.

Я увидел, как Михаэль закатил глаза, а Мерав прикусила губу, сдерживаясь, чтобы не сказать что-нибудь резкое.

Аарон Иври, все это время тихо сидевший в сторонке, медленно заговорил:

– Девочка моя, мне уже много лет. Я видел мир глазами обычного человека и глазами читателя мыслей и могу сказать тебе, что мы не знаем о людях больше, просто потому что слышим их потаенные мысли. Все, что ты слышишь, проходит сквозь твои фильтры. Даже если будешь стоять рядом с Бэтменом и слушать его мысли, все равно не поймешь, каково это – быть Бэтменом.

– Но дело вообще не в том, – услышал я свой голос, – знаем или не знаем. Это только мешает. Когда слушаешь мысли всех подряд, не можешь ничего достичь сам, потому что каждый раз это не ты. Ты не знаешь, хочешь на самом деле чего-то или нет, потому что, возможно, этого хочет другой.

– Подлинность, – сказала Сиван, и мы посмотрели друг на друга.

– Да, – сказал я.

Михаэль усмехнулся.

– Некоторая часть нашего тела – это не человеческие клетки. Это бактерии, вирусы и прочее. Тогда почему ты так уверен, что твои мысли должны быть чисты? Ты правда думаешь, что уединение и размышления откроют тебе, кто ты есть на самом деле? Ты – это трение о мир, то, как ты отвечаешь ему, то, как вещи извне погружаются в тебя.

– Мы не все тут «чувствуем атмосферу», как ты, – сказал Бони.

Михаэль зло обрушился на него:

– Ну да, я слышу только в общих чертах, и что? Будешь сразу отвергать все, что я говорю? Я не собираюсь оправдываться. Я могу сидеть в комнате, полной людей, и быть с ними на одной волне, а вам приходится сидеть дома и заниматься самокопанием.

– Я всего лишь пытаюсь сказать, что… – начал было оправдываться Бони.

– Знаю я, что ты пытаешься сказать, – повысил голос Михаэль, – давай, давай, иди прячься в свою нору! Я, может, и не способен чувствовать атмосферу в этой комнате, но прекрасно знаю, что обо мне думают. Мать Тереза сидит среди агонизирующих стариков и рассказывает им сказки, а все умиляются. Я помогаю живым людям получить то, что они хотят, помогаю фирмам удовлетворить спрос сотен тысяч людей, но мои слова не берут в расчет, потому что я делаю на этом деньги. Ладно. Вы все боитесь людей, вы все шушукаетесь между собой о том, как люди полны тайн и как ужасно их слышать, какие они плохие, давайте их осчастливим и дадим им шанс. А я вот люблю людей.

Разъяренный, он встал из-за стола и пошел к двери широкими шагами. Все провожали его взглядом.

– Михаэль, – успокаивающе произнесла Сиван, – мы ничего такого не сказали, ты просто…

Он поднял руку, и она замолчала. Он вернулся к столу, посмотрел в лицо каждому из присутствующих, а потом нагнулся и взял еще два куска пиццы.

– Отличная пицца, – сказал он тихо Мерав, – спасибо. Я у себя в комнате поем, – и демонстративно вышел.

– Человек, который использует людей, объясняет нам, как он их любит, – с издевкой проговорила Михаль, а потом повернулась ко мне. – Ты хочешь понять, кто ты? Добро пожаловать в клуб. В котором состоит девяносто процентов человечества. Человек, кожа которого чувствительна к солнцу, выходит на улицу только ночью; человек, у которого от громкой музыки болит голова, надевает беруши. А мы вынуждены держаться подальше от людей. Поверь мне, из всех возможных проблем наша – самая безобидная. А подлинность можно проморгать где угодно и обрести где угодно.

– Человеку в жизни нужна понятная иерархия потребностей, вот и все, – сказал Бони. – Как субординация в армии. Знать, что важнее для тебя, знать, что идет за чем. И тогда все ясно и понятно.

– Заметно, что ты еще не бывал у Шапиро, – улыбнулась Сиван.

– Ей это скажи. – Бони указал на Мерав. – Я каждый день уламываю ее, и все без толку. Он, – Бони указал на меня, – пять минут назад появился, а уже побывал у него.

– Бони, в этом нет никакого большого заговора, – сказала Мерав. – Знаешь что, Шапиро будет здесь снова завтра утром, я поговорю с ним и организую вам встречу.

Бони сморщил нос.

– Уотэвер[10], – сказал он.

– Ладно, это была абсолютно бесполезная и очень изматывающая беседа, – призналась Михаль и встала. – Если интернет завтра не появится, рада буду поболтать утром о том, насколько мы чокнутые, одинокие, злые и не знаем, кто мы есть.

– И о неприкосновенности частной жизни, – добавил Бони.

– А с ней что? – спросил я.

Бони косо посмотрел на меня, поигрывая маленькой резинкой.

– Мы все заботимся о своей подлинности, но не надо забывать о неприкосновенности частной жизни других. Думаете, кто-то из них хотел бы, чтобы мы знали его самые большие тайны только потому, что он прошел мимо нас по улице? На нас лежит ответственность слышать их только тогда, когда они к этому готовы, только когда хотят этого. Именно поэтому надо держаться подальше от людей. Не ради нашего покоя, а ради их права на частную жизнь.

– Частная жизнь давно умерла, – сказала Михаль. – Ты разве не слышал? И это хорошо. Неприкосновенность частной жизни – ложь, отговорка, чтобы делать то, что делать не стоит. Когда все будут знать всё обо всех, по-настоящему, то в мире исчезнет преступность.

– Везде, где есть люди, есть и секреты. – Бони вперил в нее взгляд. – У каждого из нас тоже есть секреты. У тебя, у меня, у Мерав, например, даже у самого Шапиро. Кто мы без секретов? Клоны друг друга. Пустые скучные бутылки без вина. А когда много секретов собирается в одном месте, некая критическая масса секретов, то возникает черная дыра. А черная дыра – это разрушительная сила, а не созидающая.

– Так вот кто пытается нас уничтожить, – усмехнулся Хагай. – Люди, мечтающие защитить свою частную жизнь?

– Естественно, разве не очевидно? – кивнул Бони. – И они не остановятся, пока все мы не исчезнем.

Я медленно брел в свою комнату, задумавшись. Все только и спорят о том, что сильнее влияет на развитие и характер человека – генетика или окружение. Влиять-то они влияют, вот только на что именно? Что такое человек?

Когда я открыл дверь комнаты, то был настолько погружен в свои мысли, что чуть не переступил через записку. Маленькая белая бумажка, она ждала меня на пороге, – видимо, ее пропихнули в щель под дверью. Я поднял ее и почувствовал, как холодок пробегает по моей спине. Я закрыл за собой дверь и сел на кровати с запиской в руке. Это было коротенькое послание, всего одно предложение, написанное синими чернилами, печатными буквами:

Не спрашивай про белый экран, пожалуйста.

Я сидел и несколько долгих минут смотрел на записку. Почему-то самым страшным во всем этом предложении, тем, из-за чего я почувствовал холодок, было это слово – «пожалуйста».

20

– Им не нравится, что я так много знаю про них, – сказала она и заплакала.

Я впервые видел, как Даниэла плачет. Она положила голову мне на грудь и обняла меня. Желтовато-шафрановый листик оторвался от дерева, под которым мы сидели, и упал ей на плечо. Легким движением я смахнул его в сторону.

– Почему я не умею держать рот на замке? – спросила она. – Почему я такая идиотка?

– Ты не идиотка, – попробовал я утешить ее, – ты не виновата, что знаешь и слышишь все это.

– Я могла просто помолчать, – жаловалась она, – но мне обязательно надо сказать последнее слово, показать, что я лучше владею ситуацией. «Ты не посмеешь кричать на меня, когда я поздно возвращаюсь домой, я знаю, что ты делал вчера ночью», «Ты не посмеешь кричать на меня, чтобы я прибралась в комнате, я знаю, что ты снова тайком закладываешь за воротник». Как будто если я знаю что-то, но не произношу вслух, то на самом деле не знаю.

Я попытался ее утешить:

– Мысль, которая попала нам в голову, – была ли она на самом деле?

Даниэла меня проигнорировала.

– Тебе надо постараться больше соблюдать дистанцию, – я попробовал зайти с другой стороны, – слушать меньше секретов, меньше мелькать перед глазами. Видеть и быть невидимой.

– Или просто заткнуться, – сказала Даниэла, – и постепенно накопить денег, чтобы сбежать и жить отдельно от родителей.

В очередной раз я попытался вернуть ее на землю:

– Не думаю, что это хорошая идея; бродить по улицам в семнадцать лет – это очень трудно, даже если не читать мысли. Куда ты пойдешь? Дома у тебя по крайней мере есть свой угол, и большую часть дня ты там одна, так что можешь…

– Может, начать шантажировать их? – рассуждала она вслух. От рыданий, сотрясавших ее несколько минут назад, не осталось и следа.

– Своих родителей? – спросил я. – Ничего тупее не придумала?

– Ладно, ладно, ну, допустим, не их, – сказала она, будто извиняясь, – может, других людей? Сидеть в каком-нибудь кафе, слушать мысли, искать извращенцев, взяточников, тех, кто планирует преступление, а потом выходить с ними на связь и шантажировать?

– Или, например, заявлять в полицию.

– Ты такой зануда иногда, – вздохнула она, – ну подумай, у всех же есть секретики, и никто не любит, когда их раскрывают, так почему бы не подзаработать на этом?

– Эмм… потому что это некрасиво? Потому что придется иметь дело с очень неприятными людьми?

– Ну раз меня по-любому все ненавидят… – Она встала и отряхнула листья с платья.

Я поднял с земли книгу, которую отложил в сторону, пока она рыдала на мне. Кажется, мы переходим к следующему этапу: она отвлекается от домашних проблем при помощи коварного и безнадежного плана, а я возвращаюсь к книге и просто киваю в нужный момент. Я не прочитал и полстраницы, как ее рука легла на книгу, закрыв текст. Ее лицо снова возникло передо мной, на этот раз на нем сияла плутоватая улыбка.

– Придумала, – сказала она.

– Что же? – спросил я.

– Я буду открывать те секреты, которые люди сами желали бы раскрыть, – заявила она.

– И сколько же таких наберется? – поинтересовался я.

– Я буду устраивать сеансы чтения мыслей, – сказала она. – Как Александр, Ури Геллер, или Аннеман… Иначе зачем я о них читаю постоянно?

– Я знаю только Ури Геллера, – ответил я, – и думаю, что ты читаешь о них, чтобы доказать, что мы не одиноки, что были другие, кто умел слышать мысли.

– Если они не слышали мысли и все равно имели успех, почему я не смогу давать представления, как они? Только подумай, а?

– И все-таки, – я пытался говорить спокойно, – у тебя не получится выступать перед публикой. Их мысли тебя парализуют. Ты не сможешь делать ничего, и уж тем более выступать.

– Это все технические детали. – Она мотнула головой. – Разберемся.

Разберемся? Ну-ну.

И все-таки она разобралась.

Она начала с пижамных вечеринок. «Девочки моего возраста, – говорила она, – может, чуть помладше. Это же идеально, нет?» Она выучила несколько карточных фокусов на всякий случай, придумала сценарии для нескольких театрализованных сеансов чтения мыслей. Выходила на улицу по ночам расклеивать объявления около школ и на стендах в элитных поселках. Многообещающее описание, скромное вознаграждение, реклама по сарафанному радио. Методом проб и ошибок она нашла формулу успеха. «Если в комнате не больше семи-восьми участников и они спокойно сидят на расстоянии двух с половиной метров от меня, я слышу жужжание. Раздражающее, неприятное, отвлекающее, но оно не выбивает меня из колеи».

По большей части сеансы проходили в гостиных. Несколько девочек, в идеале четыре-пять, и еще пара родителей, наблюдающих издалека. Они усаживались в круг на полу или на диване, подаваясь вперед от любопытства, а она сидела на стуле, по меньшей мере в двух с половиной метрах от них, закрыв глаза, картинно сложив руки на коленях. Она отказалась от карт и прочих фокусов на очень раннем этапе. Еще один стул стоял рядом с ней, девочки вставали и по очереди садились на него.

На полу между ней и группой девочек были разбросаны карточки со словами, числами и картинками, которые позволяли ей привязывать мысли девочек к заранее определенным понятиям и идеям, а еще чтобы был предлог сидеть на таком большом отдалении от них. Когда одна из них садилась рядом и концентрировалась на той или иной карточке, Даниэла нарочито, с трудом «выдавливала» из себя описание карточки, о которой думала девочка. И никогда не ошибалась, естественно.

На следующем этапе она приглашала их сесть рядом и подумать о каком-нибудь секрете. Имя мальчика, который нравится, момент, когда они списывали на экзамене, учитель, которого они ненавидят или, наоборот, в которого тайно влюблены, первый поцелуй, первая вечеринка с алкоголем, первый фильм для взрослых. «Если не боитесь, давайте испытаем вас на прочность, – говорила она, – подходите, и я расскажу ваш секрет всем».

Тогда же она научилась понимать, когда лучше промолчать. Иногда она произносила вслух то, что не стоило бы произносить, но по большей части жалела участниц. Брала то, что услышала, и смягчала, разбавляла. Потом говорила, что одна из присутствующих постоянно думает о… Две девочки уже целовались, еще одна в кого-то влюблена. Но иногда она невольно выбалтывала настоящую тайну, которая случайно просачивалась в ее сознание. Среди мыслей о «красном сердечке», о «числе тридцать два» или о «кружочке» открывалось ей, что у кого-то булимия, к кому-то постоянно пристает собственный дядя, кто-то втайне режет себя. Потом она оставляла девочек додумывать, выяснять все подробности, а сама уходила, провожаемая любопытными взглядами, с карточками в руке и купюрами в кармане.

Следующий этап – девичники, тоже немноголюдные. Не более восьми девушек, желательно уже немного выпивших, только совсем чуть-чуть, и два с половиной, даже три метра пространства с карточками, отделяющего их от нее. Ценник поднимался, градус беседы тоже, необходимость придерживать язык и тщательно выбирать, какие секреты рассказывать, а какие нет, делалась еще более острой. Но, за исключением пары мелких ошибок вроде раскрытия имени той, что тайно любила жениха своей подруги, или той, что недавно вернулась из туалета, где приняла дозу, представления проходили как по маслу, с нужным количеством смешков, подколов, удивленных вздохов и возгласов изумления.

Даниэле уже не надо было вешать объявления. Слава о ней распространилась, и ее маленькая черная «нокиа» звонила по два раза на дню с очередным предложением о выступлении. «Слушай, на девичнике Мики была одна девушка, ты бы видела, это нечто. У меня есть ее номер, я дам тебе. Вы все рты раскроете, буквально, поверь мне».

– И правда – звучит впечатляюще, – сказал я после очередного эпоса о вчерашнем представлении.

Даниэла лежала рядом на спине на стволе упавшего дерева, опираясь на одну ногу, чтобы не упасть. По обрывкам мыслей, которые она услышала вчера во время представления, можно было догадаться, что мать одной девушки и отец другой – хорошие друзья. Очень-очень хорошие. Слишком хорошие. Даниэла перед уходом послала им жирный намек и теперь вместе со мной с наслаждением воображала, как этот намек был воспринят.

– Я бы хотел быть мухой на стене во время этих твоих представлений, – улыбнулся я.

– Так давай, – предложила она, – сядешь в стороне, скажешь им, что ты мой помощник или вроде того. Не думаю, что ты кому-то помешаешь.

– Они будут мешать мне, – сказал я. – Не уверен, что смогу сесть так, чтобы не запутаться в их мыслях. Ты окружаешь себя маленьким минным полем из карточек. А мне что делать?

– Сделаем тебе тоже маленькое минное поле, – сказала она, – придумаем что-нибудь.

– Нет-нет, – поспешно ответил я, – это не для меня. Лучше останусь дома и буду слушать рассказы о твоих приключениях.

Она вдруг села.

– Мы можем подключить тебя к представлению из дома! – сказала она.

Знакомые интонации. Беглый взгляд на ее лицо подтвердил мои опасения.

– Опять этот твой взгляд, – сказал я, – оу шит![11]

– Все очень просто, будешь сидеть дома и участвовать в моем представлении. Будешь читать их мысли.

– Как именно я буду читать мысли из дома?

– Ты не будешь, мы используем трюки читателей мыслей, – сказала она. – Как все великие тандемы! Как Пиддингтоны, Занциги, Фалькенштейн и Уиллард! Или как Эдди Филдс и Фредди Тешнер!

– Мне должны быть известны все эти имена?

– Это пары иллюзионистов, менталистов. Они выступали вместе и читали мысли один другого. Пиддингтоны были семейной парой, Занциги тоже.

Да, но мы-то не пара, подумал я.

– Не жаль использовать трюки ненастоящих читателей мыслей, когда мы на самом деле их читаем? И что такое вообще «трюки читателей мысли»?

Но Даниэла уже была не со мной. Она ходила туда-сюда, бросая взгляд то на одно дерево, то на другое, разговаривая сама с собой:

– Код Занцигов лучше всего подходит. Трудно воспроизвести, но легко выучить. Код Манчини непонятный, а код Такера слишком сложный. Мы можем заранее закодировать карточки, а еще добавить фишку с датами, это пользуется популярностью.

– Даниэла, ты о чем? – Мои глаза округлились. – Какой Манчини, какой Такер?

Она посмотрела на меня.

– Код. Мы будем использовать код. У нас будут специальные слова, с помощью которых мы сможем общаться так, что зрители не поймут. Я буду читать их мысли, передавать их тебе при помощи кода, а ты озвучишь их по телефону в громкоговоритель. Они с ума сойдут. Нам просто надо придумать код. Возьмем за основу код Занцигов и подстроим его под наши представления.

– Кто такие Занциги?

– Юлиус и Агнес Занциг, – сказала она, – супружеская пара, менталисты, которые давали представления по всему миру в начале двадцатого века. У них был слоган: «Два мозга – одна мысль». Люди были уверены, что они действительно мысли читают. Даже Артур Конан Дойл верил.

– А они не читали?

– Нет. У них был код. За несколько лет до своей смерти Юлиус Занциг признался, что это, по сути, трюк, и опубликовал расшифровку кода.

– И с его помощью можно передавать мысли так, что другие не поймут?

– Там все продумано, можно закодировать что угодно, – сказала она, ее глаза сверкали. – Надо просто чуть-чуть подправить его под нас, выбрать подходящие слова, просчитать вероятности.

– Когда у тебя следующее представление? – Я с удивлением услышал, что спрашиваю с интересом. Ее воодушевление, оказывается, передалось и мне.

– Они у меня почти каждый вечер. Как только будешь готов, сможешь присоединиться.

– И сколько времени мне понадобится, чтобы понять этот код?

– Понять? Час где-то, – она развеселилась, – научиться как следует пользоваться – дольше.

Я не мог не улыбнуться, глядя на нее. Она стояла передо мной, прикусив губу, полная энергии, которая, казалось, вот-вот прорвется наружу, засунув руки в карманы полосатых брюк, перекатываясь с носков на пятки в сдержанном танце надежды.

– О’кей, – сдался я, – давай попробуем.

Код Занцига действительно был прост для понимания, но труден для применения. В английском алфавите двадцать шесть букв, и Занциги выбрали тринадцать кодовых слов, которые зашифровывали буквы. Слово I[12] представляло букву A, слово Go[13] – букву B, слово Can[14] – букву C, слово Look[15] – букву D, то есть у них было специальное слово для каждой из первых тринадцати букв. Добавляя слово Next[16] к сказанному, они перескакивали к следующим тринадцати буквам. Словосочетание Next I означало букву N, Next Go – букву O и так далее. Те же слова в том же порядке представляли и цифры, месяцы года, цвета, валюты… Чтобы знать, что именно обозначают кодовые слова в каждый конкретный раз – слово, число или месяц, – у них были другие кодовые слова, а чтобы все еще больше запутать, имелись невербальные знаки, например покашливание, почесывание носа или разламывание мелка, которым они пользовались во время выступления.

В нашем распоряжении было другое количество букв, но принцип оставался тот же. Чтобы слишком уж не перегружать код, мы решили не использовать некоторые буквы алфавита – те, которые можно выкинуть без потери смысла или заменить похожими. Выбор самих слов был непростым делом. Надо было попытаться подобрать такие, которые легко можно использовать в предложении в разных формах, причем наиболее часто употребляемые слова должны были обозначать наиболее часто употребляемые буквы. Первым испытанием было запомнить все обозначения.

– Мне надо это все записать где-нибудь, – сказал я.

– Исключено, – сказала Даниэла, – настоящие волшебники никогда не записывают, они запоминают.

– Я запомню, но вначале мне надо записать.

– Вырви страницу из какой-нибудь твоей книжки.

– Я не буду рвать книжку, – разозлился я.

– Ну начинается, вырви какую-нибудь из последних страниц.

– Я сбегаю домой и принесу несколько листов бумаги, – сказал я.

– Ладно, ладно, подожди. – Она встала и подошла к своей сумке. Она почти везде с ней ходила, в ней были батончики, баночки (пустые и полные), записочки, клочки бумаги, книги, монеты разных стран, фотографии, которые она вырезала из журналов, сменная одежда…

Она порылась там и вытащила маленький блокнот в голубоватой картонной обложке.

– Вот, – сказала она. – Когда запомнишь, сожги его.

– Слишком уж радикально – сжигать.

– Замолчи и пиши уже.

И я начал писать. Нарисовал табличку в моем новом блокноте:

Идея была проста. Когда мы хотели сказать букву от первой до четырнадцатой, то произносили слово, обозначающее ее. Если хотели сказать букву с пятнадцатой и далее, то добавляли «ведь» или «эмм» перед соответствующим словом. Главное было – следить за тем, чтобы это звучало так, будто мы просто разговариваем, немного запинаясь, повторяя одно и то же по нескольку раз. Иногда мы добавляли «эмм», будто задумавшись. По-настоящему интересным открытием стало то, что труднее всего не запоминать или использовать эти слова в нужных местах, а, наоборот, не говорить их просто так, когда не надо, не ляпнуть «ведь» или «эмм» чисто по привычке.

Очень быстро стало ясно, что при всем уважении к буквам, нам гораздо проще кодировать все в цифрах. Посудите сами: например, Даниэла должна передать мне имя девушки, мысли которой она читала. Ее зовут, скажем, Сигаль. Если кодировать каждую букву по отдельности, то Даниэла должна сказать что-то вроде: «Тебе… эмм… нужно сейчас… Ты можешь угадать имя девушки, которую я вижу перед собой? Ты готов?» «Эмм… нужно» дает «С», «сейчас» дает «И», «можешь» дает «Г», «я» дает «А», «готов» дает «Л». «Сигаль».

Громоздко выходит, не правда ли? Очевидно, что, если так сильно растягивать предложения, это будет выглядеть подозрительно. Поэтому мы дополнительно обозначили цифрами первые десять букв, затем взяли сотню самых популярных мужских и сотню женских имен и присвоили им порядковые номера. Имя «Сигаль» получило номер шестнадцать, и тогда кодовое предложение стало выглядеть так: «Я чувствую, что ты уже почти разгадал имя девушки». «Я» – «1», «чувствую» – «6». Вуаля!

В итоге мы присвоили порядковые номера не только именам, но абсолютно всему, о чем могла зайти речь на сеансах. У каждой категории было свое вводное слово. Для чисел – слово «продолжим» («ладно, продолжим, сколько лет ей, скажи, пожалуйста. Ты можешь сказать нам?»), – значит, ей двадцать четыре. Для имен – слово «далее». («Далее, что ты чувствуешь сейчас?» – номер имени шестьдесят девять, это имя «Тали»). Для цветов – «приступим» («Приступим, что ты можешь рассказать нам о ее платье?» – она в красном платье, цвет под номером четыре). Если надо угадать рисунок на карточке – добавляем «поехали», какой-то предмет – «подумай», страну – «супер».

На самом деле я наслаждался каждым мгновением, несмотря на то что понимал: весьма вероятно, что я откажусь. Совместное творчество захватывало меня, и я предлагал «улучшения» снова и снова. Например, добавить в наш шифр не слово, а особое покашливание («Нет, – сказала Даниэла, – это будет звучать странно») или определить специальное кодовое слово на случай, если Даниэла поймет, что ей грозит опасность, эдакий сигнал SOS («А это зачем? Как ты меня собрался спасать по телефону?»).

Я наизусть повторял, какие предметы изображены на карточках (ваза, сердечко, мячик, звезда…), снова и снова (Ваза! Сердечко! Мячик! Звезда!), заучивал списки имен (Ави, Аарон, Бени, Габи, Гай, Дани). Мы вели целые беседы на нашем новом секретном языке («Тогда начнем? Ты… эмм… чувствуешь… чувствуешь себя нормально?» – «Да, спасибо, две ложки сахара»). Когда понимаешь принцип, то становится удивительно легко произносить одни слова, а общаться совершенно другими.

Мы встречались каждый день, часами тренировались. По ночам я сидел со своим блокнотом, повторял зашифрованные списки, зазубривал, перепроверял, точно ли в нашем списке есть все, что нужно, старался быстро догадаться, какую дату зашифровала мне Даниэла. За два дня до представления мы оба были в предвкушении. Мы обнаружили еще несколько слов, которые можно зашифровать, и добавили их к списку, долго экзаменовали друг друга (в основном я ее), пока не удостоверились, что можем говорить свободно. Даниэле придется зашифровывать информацию, я должен буду расшифровать и изумлять публику, сидя дома со своим блокнотом, для большей надежности. Даниэле же придется говорить со мной, параллельно слушая мысли других людей. Но почему-то ей – да в общем нам обоим – было ясно, что все получится.

Мы расстались еще на одну ночь зубрежки и договорились встретиться назавтра в час дня на генеральную репетицию. Мы не знали, что тем самым перевернули песочные часы, которые отмеряли секунды до нашего горького и болезненного расставания, и что код, который мы вместе придумали, будет использован, чтобы произнести слова, которые разделят нас.

21

Табличка, в которую я записал наш с Даниэлой код, как и все прочие страницы блокнота, валялась теперь, порванная на мелкие квадратики, на дне металлического мусорного ведра в углу комнаты. Я лежал в кровати на спине, закрыв глаза и тщетно пытаясь заснуть, после того как сон, который я уже забыл, разбудил меня посреди жаркой ночи. Может быть, я снова был в лесу с Даниэлой; может, стоял один, а вокруг меня, насколько хватает взгляда, было натянуто огромное полотнище белой ткани – тот самый «белый экран». Я проснулся и на секунду задумался, словно китайский философ Чжуан-цзы, который однажды погрузился в размышления: приснилось ли ему, что он бабочка, или он бабочка, которой приснилось, что она Чжуан-цзы? Может, я все еще в лесу с Даниэлой, а все, что происходит в гольф-клубе, мне лишь снится?

Наконец я сдался. Встал, умыл лицо, налил немного воды в маленький стакан, стоявший около раковины, и медленно выпил, глядя в окно на безмолвную, темную площадку для гольфа. Зеленые холмы простирались до горизонта, и высокие флажки, обозначающие лунки, были похожи на тонкие тихие пугала. Я ждал, что они вдруг зашевелятся, как былинки на ветру, но это были всего лишь столбики, смотрящие на меня из ночи. Я немного поблуждал взглядом и увидел фигуру, сидящую на одном из кресел на краю поля неподалеку от здания. Я попытался понять, кто это, но с моего угла зрения получалось разглядеть только тень от неподвижной головы, смотревшей, как и я, на темное поле.

Фокус сместился, так иногда бывает, и вдруг я увидел свое отражение в темном окне. Внезапное чувство отчужденности охватило меня. Когда я построил свой дом в лесу, решение сделать большую часть стен из зеркального стекла казалось не более чем дизайнерской прихотью, из тех, что ты сначала чувствуешь, а потом придумываешь им рациональные объяснения. Немного важничая, я объяснил это решение себе тем, что хотел, чтобы дом был как я: видно все, что происходит вокруг, но никто не может заглянуть внутрь. В итоге я получил здание, которое днем сливалось с окружающей природой, а ночью показывало мне меня самого в бесконечном количестве отражений.

Теперь отражение вернулось ко мне, а с ним и странное ощущение. Как и до́ма, отражение было полупрозрачным, ускользающим, то появляющимся, то исчезающим в зависимости от угла зрения. Я постоял еще несколько секунд, перемещая фокус то внутрь, то наружу, то в мир, то в себя, и странное послевкусие от увиденного сна вперемешку с последними песчинками сонливости, застрявшими во мне, обострило чувство нереальности.

Я уже не знал, что думать. Записка, которую подсунули мне под дверь, пробудила во мне что-то. Ощущение безопасности, которое здесь вернулось ко мне, вдруг испарилось. На мгновение я задумался, установлена ли камера в коридоре, – тогда можно было бы понять, кто положил записку, а потом я вспомнил, что еще не видел даже те кадры Рафи, которые Мерав обещала мне показать. Хоть я и должен был ей безоговорочно доверять – она спасла меня дважды и раскрыла мне секрет подземной базы, – я все еще чувствовал, что за ее решительностью что-то скрывается. Пути Мерав неисповедимы, подумал я. Наконец я отвел взгляд в сторону. Часы показывали почти пять утра. Я понял, что уже не усну, оделся, спустился вниз и вышел на улицу. Теперь не могло быть сомнений в том, кто там сидит: богатырское телосложение и невероятных размеров борода. Фигура, которая постепенно проявилась среди теней, оказалась Аароном Иври, в серой рубашке, застегнутой на все пуговицы, с руками, сложенными на груди. Он сидел и молча всматривался в ночь. Услышав мои приближающиеся шаги, он поднялся и медленно повернулся ко мне.

– А, – сказал он, – следователь-покерист. Что привело тебя сюда?

– Знать бы самому, – ответил я, – мне что-то неспокойно. Много над чем надо подумать.

– Вы, молодежь, слишком много думаете, – проговорил он, повернувшись обратно и откинувшись назад в маленьком садовом кресле. – Ладно я, мне приходится просыпаться в такой час из-за возраста. Душа чувствует, что времени все меньше, и хочет успеть пожить побольше. Но ты-то чего? Без сна ведь и мысли путаются. Как же тебе в таком состоянии в покер играть, а?

И тогда я вспомнил.

– Мы ведь уже виделись, – сказал я. – В Лас-Вегасе, да?

– Весьма вероятно, – согласился он, – я тоже там бывал в свое время. Ты не единственный читатель мыслей, кому в голову пришла эта идея. То был не самый стабильный период в моей жизни… Мне не раз доводилось ночи напролет сидеть у бара после игры. В то время у меня не было бороды, и мы с тобой тогда порядочно набрались. Я любил выпить, это да, но всегда соблюдал режим сна.

– Я уже не смогу уснуть. Разве что днем, – сказал я, – отрублюсь где-нибудь за столом или стоя в лифте.

Он рассмеялся, а потом резко и глубоко прокашлялся. Мы посидели несколько минут в молчании.

– Ты сказал за ужином, – произнес я наконец, – что тебе доводилось видеть мир глазами обычного человека и глазами читателя мыслей.

– Верно, – отозвался Иври.

– Я подумал, – продолжил я, – что очень мало помню из своего детства, из того периода, когда чтение мыслей еще не было у меня развито. Но ты сказал «обычный человек». В каком возрасте ты начал слышать мысли?

Он скосил на меня взгляд, подняв брови:

– В тридцать один год.

– Вау, – сказал я, – а раньше ты слышал что-то? Обрывки, может, волны, как Михаэль? Как у тебя это началось?

На этот раз он развернулся ко мне всем телом.

– Что значит «как у тебя это началось»? – спросил он. – Ты разве не знаешь?

– Ну я лет в восемь, девять, десять окончательно понял, что слышу не только себя… – сказал я, будто за что-то извиняясь. – Я знаю, как это ощущается, когда оно начинается, я просто…

– Ты же знаешь, с чего вообще все началось? – спросил он удивленно. – Все это?

– Все… все это? Что значит – все это?

Он повернулся обратно и погрузился в раздумья на несколько долгих секунд.

– Ты, кажется, и правда ничего не знаешь, – сказал он наконец, набрал воздуха в грудь и начал рассказывать. Медленно, осторожно, будто взвешивая каждое слово. – Хоть я и просыпаюсь так рано не по своей воле в последние годы, но должен признать, что мне это нравится. Нравится сидеть и смотреть на горизонт, наблюдать, как солнце встает. Это не связано с романтикой рассвета или чем-то таким. Мне просто нравятся события, которые происходят медленно, так, что нельзя ткнуть пальцем в точный момент, когда именно они произошли. В какой-то момент отвлекаешься от своих размышлений, смотришь – а уже утро.

Точно так же не существует одной-единственной песчинки, которая превращает кучку песка в гору, но если будешь их подкладывать по штучке, то в один прекрасный момент, что поделать, перед тобой появится гора. Мне нравится такое, я люблю постепенность – события, которые происходят, а мы это не улавливаем. Реальность течет, а мы привыкли думать скачками. Рассказываем сказки о том моменте, который нас изменил, хотя на самом деле все процессы в нас происходят так же, как рассвет, а тот момент – всего лишь мгновение, когда мы понимаем, что настало утро. Это ведь такое благо, согласен? Мы не осознаем этого в должной мере.

Ты говоришь, что понял только в десять лет. Но ведь это происходило постепенно, фоном. Наступил момент, когда ты осознал, что взволнован вместе с остальными, когда ты хотел того же, чего хотели другие, видел то, что они себе представляют. Потом пришла одна-единственная ясная, прозрачная, сильная мысль, ты увидел ее и понял, что слышишь чужие мысли. Ты утверждаешь: «Это случилось со мной в семь лет, а это в десять, а это в тринадцать», но называешь лишь моменты, когда ты понял, осознал, что настало утро. Однако рассвет разгорался постепенно.

Что до моего поколения, – заключил он, – с нами все случилось гораздо быстрее. У нас тоже были моменты осознания, но наш рассвет разгорался значительно быстрее, слишком, слишком быстро. И многие из нас этого не перенесли, не осознали, потому что все произошло одним махом, за месяц, за три недели.

– Три недели? – спросил я.

– Да, – тихо произнес он, – так и было, мальчик мой. Они сделали это с нами. Ты не знал?

Мои руки похолодели.

– Я не понимаю, – ответил я, но, по сути, все уже понял.

– Не знаю, сколько нас было, – сказал Иври, – несколько десятков, думаю, – по крайней мере в моей группе. Я частично помню наши разговоры, когда мы знакомились по дороге, в автобусе. Среди нас было много солдат, юношей и девушек. Несколько молодых людей, которым только предстоял призыв в армию, секретничали между собой, а еще были взрослые, которые проходили сверхсрочную службу, так вот они тихо сидели в стороне, не вмешивались. Мы считались лучшими из лучших в разных областях. Среди нас были гении математики, выдающиеся спортсмены, несколько человек, прошедших какие-то испытания с хорошим результатом. А были и те, кого специально, чуть ли не пинцетом отобрали, потому что кто-то обратил внимание на их особые качества: способность концентрироваться, амбиции, желание победить, цельность характера или что-нибудь другое. А может, это никак не было связано с нашими достижениями, просто какой-то определенный показатель в нашем анализе крови зажег где-то зеленую лампочку, и нас выбрали.

У меня перед глазами возникли фотографии из домашнего альбома. Мама в тренировочных штанах держит кубок на каком-то подиуме; мама сидит за столом для пикника с другими юношами и девушками, улыбающимися, красивыми, осанистыми; мама, сидящая в углу комнаты за шахматной доской, свет косо падает на нее. Не по этим ли счастливым временам она тоскует, каждый раз думал я, глядя на фотографии.

– Нас отвезли в неизвестное нам место. Какая-то база на отшибе. Даже пересадили в другой автобус, с глухими окнами, закрашенными снаружи. Когда мы приехали, была уже ночь. Все вышли из автобуса, и нас разместили в каком-то бараке, из которого сделали некое подобие аудитории. Мы сидели и ждали почти час, пока не вошел маленький тип с остренькой бородкой. Он говорил тихо, его акцент я не мог определить. Он называл нас «бойцами на передовой» и «первопроходцами», всякими такими словами. До сих пор мы думали, что едем на какой-то специальный курс, но тогда мы поняли, что на нас будут ставить опыты, хотя можно отказаться и вернуться домой. Но на самом деле это была лишь иллюзия выбора: очевидно, что от нас ожидали согласия.

Он был очень мил. Постфактум я понял, какой он манипулятор, этот доктор. Мы не знали, как его зовут, мы не были даже уверены, что он и в самом деле доктор, но нам так его представили. Он ходил все время туда-сюда, не переставая курил тонкие самокрутки и говорил без умолку тихим, уверенным голосом, как будто знает все, вообще все. В своей речи он постоянно перескакивал с таких фраз, которые он обязан был нам сказать, на научные фантазии и перспективы того, что будет происходить. Каждый из нас, конечно, мог отказаться от участия, но, когда эксперимент закончится и мир услышит об этом, все, кто согласится, превратятся чуть ли не в суперменов. Пока будет идти эксперимент, нам придется жить изолированно от мира из соображений безопасности, но мы войдем в историю. Никто из нас не обязан это делать, однако это шанс, который выпадает раз в жизни. Мне было уже больше тридцати, сержант сверхсрочной службы, вот-вот уйду на гражданку, но даже на меня подействовали его чары. Можешь представить, что чувствовали более молодые и зеленые… Он мне потом являлся в кошмарах снова и снова, говорил тихо, объяснял мне, как важно, правильно и необходимо участвовать в эксперименте.

Если ты не прекратишь, то придет злой доктор, подумал я про себя. Если продолжишь так себя вести, я позвоню злому доктору и он сюда придет. И что он сделает? Это не важно, он же доктор.

– Этот эксперимент… – услышал я свой голос. – Вам обещали, что вы будете читать мысли?

– Нет, – ответил Иври, – нам сказали, что вылечат нас от самой тяжелой болезни, которой страдает род человеческий. От того, что больше всего нас тормозит, отрубает нам треть жизни.

– Что же это?

– Сон, – сказал Иври. – В конце эксперимента мы должны были перестать спать. Подумай только, если все сформулировать должным образом, будет даже звучать логично. Только представь, люди бодрствуют, живут весь день полной жизнью, и вдруг кто-то из них начинает вести себя странно. Говорить медленнее, снова и снова пугающе разевать рот, не издавая при этом ни звука, а потом он вдруг выключается. Несколько долгих часов он не отзывается, ничего не делает и просто лежит. А потом опять живет как ни в чем не бывало. Если не воспринимать сон как само собой разумеющееся, то его описание звучит как нечто ужасное, как хроническая болезнь, которая съедает треть нашей жизни. Человек, которому восемьдесят лет, больше четверти века не жил, а просто лежал. Доктор обещал, что после эксперимента нам не нужно будет спать. Мы сможем иногда отдыхать, когда мышцы устанут, придется больше есть, но не нужно будет отключать мозг на шесть, семь, восемь часов каждый день. Теперь подумай, какое это искушение для молодых людей.

– Что было потом?

– Видимо, эксперимент провалился, – сказал Иври, – но у него оказался побочный эффект, на который никто не рассчитывал. Мы начали слышать чужие мысли.

– Что с вами делали?

Он тихо ухмыльнулся:

– Чего только не делали! Мы подписали отказ от претензий, тем самым согласились практически на все. Но кто вообще читает эти бумажки? Нас облучали, давали какие-то таблетки, капли, нам делали уколы. Нас поселили в отдельных маленьких комнатках, свет в которых зажигался и гас по какой-то своей внутренней логике. Многих из тех, кто был со мной в аудитории в тот первый вечер, я никогда больше не видел. Мы ели группами по пять человек в маленькой столовой, а все остальное время находились в своих комнатах. Некоторых из нас действительно лишали сна, другим давали слушать странную, все время повторяющуюся музыку. С нами делали то, что изменило нас, наш мозг, нашу биохимию – видимо, даже нашу ДНК. Это потом передалось и нашим детям, то бишь чтение мыслей. Половину времени я думал, что я в мире грез, а другую половину я и правда находился в мире грез. Нам объясняли, что сон нужен, чтобы чинить поломки в теле, микроскопические мутации, которые постоянно происходят, восстанавливать оборванные химические связи, биологические конструкции, которые расшатываются. Нам также говорили, что, если нас сделают сильнее и изменят нас так, чтобы эти маленькие поломки перестали происходить, механизм, который чинит их каждую ночь, станет ненужным и исчезнет сам по себе. Это было одно из объяснений. Каждую неделю мы слышали что-нибудь новое. Пока в один прекрасный день кто-то из участников во время обеда не встал и не начал вопить. Просто один долгий вопль, который он прерывал только затем, чтобы набрать воздуха. Тогда я начал понимать, что это не просто трудности эксперимента, которые скоро пройдут. Я осознал, что некоторые из нас сошли с ума. По крайней мере, мне так показалось.

– Когда ты понял, что ты…

– Относительно быстро, я полагаю. Кажется, вскоре после того, как сам доктор понял. Нас обследовали каждые два-три дня, проверяли наше физическое и ментальное здоровье, проводили когнитивные тесты, чтобы посмотреть, не сломалось ли в нас что-нибудь. Каждые пару дней у нас происходили встречи с медсестрой, которая нас обследовала, с психологом, с которым мы говорили о том, что чувствуем, с представителем армии, который все время спрашивал, как мы. Все были очень милы, присматривали за нами постоянно, чтобы убедиться, что у нас не едет крыша. И все же крыша ехала. Но это происходило с нами поодиночке; и в принципе, мы не знали ничего друг о друге.

Однажды тестирование перенесли в другое помещение. Я помню, как вошел в овальную, ярко освещенную, белую комнату. Это не было обычным тестированием, никаких привычных арифметических задачек, последовательностей фигур, которые надо воспроизвести, стандартных фраз, которые надо дописать в конце: «Я чувствую то-то и то-то», «Я оцениваю свое состояние так-то и так-то». Только экран, и на нем четыре фигуры: луна, звезда, круг, квадрат. Я и сейчас их ясно вижу, когда тебе рассказываю. Они отпечатались во мне, эти фигуры. Надо было выбирать одну. Снова, и снова, и снова. Каждый раз фигуры появлялись в разной последовательности или они были разного размера, но все, что мне надо было сделать, – это выбрать фигуру.

Сегодня я понимаю, что́ они там измеряли. В соседнем помещении сидел человек и тоже выбирал фигуры. Они хотели проверить, насколько часто я и он выбираем одну и ту же. Они поняли, что избавить нас от сна не вышло, что неспящий солдат, о котором они мечтали, не выйдет из стен лабораторий, но, может быть, получится что-то другое. Солдат, читающий мысли. Ничуть не хуже, правда? Можно чувствовать врага или, например, убедиться, что весь твой взвод понимает задание, действует сообща. Так они думали. Постепенно стало понятно, что ситуация иная: если враг окажется ближе к тебе, чем командир, то ты нападешь на сослуживцев. Однако, если уж у нас получилась группа молодых людей, которые читают мысли, давайте хотя бы их изучим. Может, поймем, как можно их использовать.

Испытания продолжались, и каждый раз, когда я возвращался в свою комнату, я чувствовал, что все меньше и меньше понимаю, почему я выбрал ту или иную фигуру. Я решал действовать им назло и выбирать только круг, но все равно я поступал иначе. Я думал о доме, когда меня вели обратно в комнату, только чтобы осознать, что образ дома, который всплывал у меня в памяти, был не моим, а того солдата, который меня сопровождал. Посещения медсестры были отменены, все диалоги с психологом велись исключительно по видеосвязи. И все время фоном присутствовало какое-то жужжание. Когда оно усиливалось, тело каменело, и я не понимал, что чувствую. Лишь позднее, когда это ощущение проходило, я мог назвать его «страх», «ужас», – но то, что я испытывал, имени не имело.

Все это время я и Аарон смотрели вдаль. Ночь медленно исчезала. Я еще не видел света за линией горизонта, но темнота уже освобождала место для чего-то более мягкого. Я знал, что моя мама читает мысли, это было легко понять. Она – да, папа – нет. Поэтому она жила со мной, а он жил на противоположном конце поселка и звонил, когда бывал пьян. Поэтому она ездила продавать свои цепочки исключительно рано утром. Колесила по пустым рассветным дорогам и встречалась с покупателями либо на безопасном расстоянии, либо немного выпив. Поэтому продукты и книги приносил курьер. А в тот раз, когда ей пришлось зайти со мной в супермаркет и она обнаружила там компанию детей, слонявшихся между полками, она застыла, крепко сжимая мою руку, как якорь, ждала, когда же они уйдут, а они бросали на нее подозрительные взгляды.

Я знал, что она не всегда читала мысли, просто предполагал, что это произошло с ней позже, чем со мной, когда она была уже взрослой. Ни фотографии в ее альбомах, которые я листал снова и снова, ни ее намеки, которые иногда проскальзывали в ее словах, не позволяли думать иначе. Я ошибался. Мое представление о маме было ошибочно.

– Нас становилось все меньше, – продолжал Аарон. – В столовой мы встречали все меньше людей. Может, они хотели нас разделить; может, люди просто сходили с ума, теряли рассудок и пропадали. В конце концов мы всё стали делать в одиночестве. Когда наступало время трапезы, дверь в мою комнату открывалась и я шел в столовую один, без сопровождения. Еда уже лежала на тарелке. Столовая была пуста, мне надо было взять еду и вернуться в комнату. Все указания поступали из громкоговорителя в стене, больше никто не приходил, чтобы поговорить с нами лично. Тогда я осознал, что произошло нечто серьезное, чему нет названия. Закат медленно догорает, но тот момент, когда ты все понимаешь, наступает внезапно.

В один прекрасный день раздался сигнал тревоги, все двери одновременно раскрылись, и коридор наполнился воплями. Все бежали и кричали. Я увидел людей, с которыми приехал на автобусе, как они носятся по коридору и кричат что-то о пожаре, о том, что надо выбираться отсюда, найти выход… Кричат, что с ними что-то сделали, свели с ума, нас свели с ума, кричат, что это не огонь, а галлюцинация, проверка, это не огонь, кто-то бежит от огня, а кто-то бежит в него, другие замирают в ступоре, кто-то врезается в стену, пытаясь пройти сквозь нее. Меня захлестывает паника, и я как-то понимаю, что она не моя. Я вижу, как медсестра пробегает мимо, и вдруг понимаю, что знаю, где выход, потому что она бежит туда, к выходу. Я вижу раненого работника кухни, лежащего в стороне, кажется, со сломанной ногой, и чувствую его боль, падаю на пол и понимаю, что пожар начался в кухне, и что сегодня четверг, и что доктора тут нет, и когда я наконец начинаю бежать, то замечаю, что бегу, потом останавливаюсь, потом снова бегу, мои руки и ноги перестают меня слушаться, и снова, и снова…

Некоторые люди позади меня вопят, что они горят, другие молча лежат на полу, парализованные, смотрят вверх, дергаясь всем телом, как задыхающиеся рыбы на берегу. Я вижу, как наш психолог пробегает мимо меня, бросается в огонь, вытаскивает людей, а потом возвращается, снова и снова. И каждый раз, когда он пробегает мимо, он толкает меня, чтобы я не бежал в огонь за ним, чтобы мои ноги не подчинялись его мыслям. Шесть, семь раз он так пробежал. Он вытащил оттуда Мишеля в обмороке, я видел собственными глазами, а потом одного пилота, который бился у него на руках, а может, и меня тоже, поди знай. Я уже не помню, как именно выбрался оттуда, помню только, что вдруг оказался снаружи, лежа на спине, а по правую руку от меня поднимается столб дыма, большой, черный, и рев пожарных машин, и солнце садится. Вот так это и случилось, мальчик мой, вот так и случилось.

– А что стало с доктором? – спросил я.

Иври глубоко вздохнул.

– Не знаю, – сказал он, – но, скажем так, эксперимент не был последним. Когда доктор понял, что может научить людей слышать мысли, он, видимо, предложил свои услуги другим странам. Мы знаем, что был еще один эксперимент в России; видимо, в США тоже; может, и в Великобритании. Мишель ведет списки уже долгое время. Если он находит двадцатилетнего читателя мыслей в Великобритании, то, скорее всего, его мама или папа участвовали в эксперименте. Поди знай, сколько раз доктор проводил их и в каких местах. Никому не известно, где он сейчас, жив ли вообще. Но читатели мыслей не просто так появились в мире.

Он встал со своего места.

– Прости, что вот так вывалил это все на тебя.

– А что произошло потом? – спросил я, не желая заканчивать разговор, прерывать рассказ.

– Потом нас разделили и пытались нам помочь, – сказал Иври, сунув руку в карман. – Вкололи что-то усыпляющее и отвезли куда-то на север, где пытались вылечить. Когда стало понятно, что ничего сделать нельзя, нам дали некоторую сумму денег, заставили подписать бумагу о неразглашении – как будто нам кто-то поверил бы, раскрой мы рот, – и раскидали по стране. Мы понятия не имеем, где именно находилось то место, где проводился эксперимент, но это не важно. Нам нечего там искать.

Конечно, это важно, подумал я, это же было здесь. Здесь, внизу. Секретная база со сгоревшим крылом. Это определенно было здесь.

Он потрепал меня по плечу.

– Наверное, пойду внутрь, – сказал он, – устал говорить. Смотри на рассвет. Отдыхай. Успокаивайся.

Он сделал несколько шагов, а потом вернулся и добавил:

– Еще кое-что, мальчик мой. Нырни в этот рассказ, осознай его, а потом вынырни и отпусти. У меня самого ушло на это несколько лет, хочу, чтобы ты понял сейчас: не надо злиться, не надо мстить, не надо пытаться выяснить, что произошло. Что было, то было. Сосредоточься на сегодняшнем дне. На том, что происходит сейчас, на рассвете, который разгорается сейчас. Только когда я смог все это отпустить, я наконец вышел из той комнаты. Этот рассказ – всего лишь информация, не более того. Он ничего не меняет и уж тем более не изменит тебя.

И он вернулся в здание.

Я остался сидеть у края поля для гольфа, скрестив руки, вдыхая и выдыхая прохладный воздух. Вдруг я заметил две фигуры, что появились на холме напротив меня, – сначала головы, потом плечи, а потом и все остальное. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы опознать Бони и Даниэля. Только когда Бони помахал мне и я услышал, как он кричит мое имя, я моргнул и понял, что солнце уже взошло.

22

– Не холодновато тут сидеть, а? – спросил Бони.

– Бессонница, – ответил я, – а вы чего не спите?

– Бони меня таскает на утренние пробежки, – сказал Даниэль, все еще запыхавшийся, – думает, что сделает из меня спортсмена за несколько дней.

– А он думает, через несколько дней мы отсюда уедем, – усмехнулся Бони.

Я рассматривал их, вспотевших, в веселом настроении после пробежки. На Бони были голубые потертые беговые кроссовки, на его белой футболке красовался выцветший из-за многочисленных стирок рисунок Дорожного Бегуна из «Looney Tunes», вырывающегося наружу из большого красного кружка. Даниэль был одет в белую майку, на ногах белые кроссовки с зелеными шнурками.

– Но зачем так рано? – спросил я. – И разве на вас не реагируют датчики?

– Я привык рано бегать, чтобы ни с кем не пересекаться, – сказал Бони и вытер лицо футболкой, обнажая загорелый живот. – Даниэлю приходится страдать из-за моих привычек. А что касается датчиков, Мерав дала нам код и доверила включать их по вечерам и гасить утром.

– Правда?

– Для этого я и заставил Даниэля бегать со мной, – проворчал он, – думаешь, она позволила бы мне делать это одному? Нам к тому же приходится бегать по тому маршруту, который она утвердила, чтобы мы всегда были на высоких участках, которые видно из дома. Вот мы и бегаем по холмам, а все потому, что нельзя ходить поодиночке. Мы все под подозрением, видишь ли. Когда не можешь слышать чужие мысли, приходится подозревать всех.

Даниэль смотрел на меня все это время.

– Ты в порядке? – спросил он.

– Да-да, – ответил я, – просто мысли всякие.

– Так пойдем кофе попьем, – сказал Бони. – Мишель и Марта всегда присоединяются к нам на утренний кофе после пробежки. Ты тоже приходи.

Почти все как у людей. Мы сидели там вчетвером: Бони, Даниэль, я и Мишель («Марта устала, она решила остаться в кровати сегодня утром», – сказал он) – и пили крепкий кофе, пока утренний свет растекался и постепенно заполнял большую комнату. Мы сидели рядом с большим открытым окном, через которое в комнату проникал прохладный и чистый воздух, и разговаривали обо всяких пустяках. Бони шутил и рассказывал байки о том, как подслушал какую-нибудь интересную мысль во время утренних пробежек в те редкие разы, когда мимо пробегали другие бегуны. Даниэль дал нам послушать несколько отрывков мелодий, которые он сохранил на своем телефоне, Мишель ворчал на кофе и на бесцельную трату времени, а я рисовал на салфетках маленькие игральные карты, демонстрируя один из интересных раундов в покер, который мне довелось сыграть три года назад. Рассказ Аарона должен был выбить меня из колеи, и, пожалуй, в первые секунды так и было, но среди других людей, рассказывающих веселые истории, смеющихся, умиротворенно пьющих кофе, буря в моей душе улеглась. На вопрос, о существовании которого я даже не подозревал, был получен исчерпывающий ответ. Сомнение, о котором я не догадывался, исчезло. Я словно смотрел на нас со стороны и думал: может быть, мы не потенциальные жертвы жестоких киллеров, а всего лишь друзья, которые пьют кофе утром, в отпуске, в удаленной необычной гостинице, а потом будут лениться все утро, – и это было похоже на правду. Пришла Михаль и села за столик в сторонке, с негодованием стуча по клавишам ноутбука, ругаясь на упавшую сеть. Затем Мерав быстро пробежала по комнате, и Бони прокричал ей, чтобы она сделала оладушки на завтрак, а она прокричала в ответ, не потрудившись повернуться, что он сам может сделать, если хочет.

А потом, ровно в тот момент, когда Мишель начал рассказывать о лондонском читателе мыслей, который жил в туннеле метро и превратил его в собственный город, в окне промелькнула тень. Быстрая тень, заслонившая собой солнце на полсекунды, пробежала через все окно, сверху вниз, и исчезла с коротким звуком удара, который заставил всех нас поднять голову и посмотреть, что произошло. Мишель застыл на полуслове, уставившись в окно. От увиденного он начал резко глотать воздух, вскочил, забормотал: «Нет, нет, нет, нет, нет» – и выбежал наружу.

Мы выбежали за ним.

Вопль Мишеля я услышал еще до того, как увидел тело. «Марта! – кричал он, надрываясь. – Нет, нет, Марта, нет!» Он стоял на коленях рядом с бездыханным телом Марты, уткнувшейся лицом в рыхлую землю. За нами выскочили Сиван и Мерав, растолкав меня, Бони и Даниэля, стоявших рядом, потрясенных. Хагай, Михаэль и остальные выбежали из здания, растерянные, с глазами навыкате от шока. Все, что нам оставалось, – это стоять в стороне, смотреть наверх, на край крыши, с которого спрыгнула Марта, смотреть на Мишеля, который выл, сжав кулаки, стоя на коленях и дрожа с ног до головы, и на Сиван, которая перевернула тело Марты, осмотрела его, приложила ухо к груди, послушала, подождала немного и наконец безмолвно покачала головой в сторону Мерав.

– Нет! – кричал ей Мишель, когда заметил это движение. – Ты не можешь знать наверняка! Вы не знаете наверняка! «Скорую», вызовите «скорую»! Марта, моя Мартале, вызовите «скорую», прошу вас!

Я видел, как Сиван немного затрясло то ли от вида мертвого тела, то ли из-за криков Мишеля. Она посмотрела ему прямо в глаза.

– Мишель… – Мерав попыталась положить руку ему на плечо, но он жестко оттолкнул ее:

– Отстань от меня! Вызови «скорую»! Сделай это, наконец!

– Мишель, она уже не с нами… – тихо сказала Сиван.

– Ты не можешь знать наверняка! – орал он. – Ты врач? Ты не врач! Вызовите «скорую»!

– Вызовите «скорую», – послышался размеренный голос Аарона Иври позади нас, – даже если ее не спасти, они хотя бы заберут тело. Она же не может лежать здесь.

Мерав вздохнула:

– Мишель, где в вашей комнате спутниковый телефон?

Мишель уставился на землю рядом с телом, тяжело дыша. Его рот открывался и закрывался, но он не издавал ни звука.

– Ничего, я найду, – сказал Бони и побежал внутрь.

Конечно, мы не могли находиться рядом, когда приехала «скорая». Мы стояли вдалеке, на небольшом холме у пятой лунки, и смотрели на двух медиков. Мерав находилась ближе, на расстоянии нескольких метров от них, вспоминая, по всей видимости, все приемы, которым обучил ее Шапиро, и собрав все душевные силы, которые только могла, чтобы не отключиться, в то время как перед ней работали двое обычных людей, мысли которых она слышала. Мы молча стояли на холме и наблюдали, как они обследуют то, что когда-то было Мартой, укрывают, выносят носилки из машины и осторожно перекладывают ее на них. Михаль сидела на траве рядом с нами, отрывая маленькие лепестки от какого-то цветка и стараясь не смотреть на все это. Бони сел рядом с ней, и они тихо заговорили, будто находясь в небольшом пузыре, изолирующем их от действительности. Михаэль без остановки ходил туда-сюда позади нас, а Мишель стоял на несколько метров ближе, чем мы все, положив руки в карманы, выпрямив спину, опустив подбородок, и наблюдал за происходящим. Я вдруг понял, что он больше никогда ее не увидит, не сможет даже подойти к ее телу, попрощаться с ней как следует.

– В конце концов, мы все спрыгнем и убьемся, – услышал я вдруг голос Бони позади себя. Он оставил задумчивую Михаль, встал рядом с нами и произнес тихо и грустно то ли нам, то ли себе: – Кто знает, что толкает нас за край…

– У меня душа болит за Мишеля, – пробормотал я в ответ.

– Нам надо беречь друг друга, – сказал Бони, – мы все тут ходим по краю, и никто даже не представляет, насколько близко…

Когда «скорая» уехала, Мерав помахала нам, что можно вернуться. Плечи Мишеля разом поникли, и он пошел обратно к дому, без сил, опустошенный. Михаэль обогнал всех и пошел рядом, положив ему руку на плечо. Мишель никак не отреагировал. Он лишь тихо проговорил:

– Один из них только-только дожевал клубничную жвачку. У меня все время был привкус клубники во рту.

В этих тихих словах я услышал сдерживаемую ярость, злость, что последние секунды с той, кого он любил, были замараны чужими будничными ощущениями.

– Это все из-за меня, – сказал Бони за моей спиной, – я не запер дверь на крышу, после того как мы пытались починить связь.

– Нет, – возразила Сиван, – это из-за меня. Все признаки были налицо. Мне надо было догадаться, что она в депрессии, надо было почувствовать.

– Прекратите! – Мишель остановился и обернулся. – Не смейте никто себя винить. Она… она уже давно такая была. Это не первая попытка. Не смейте себя винить.

Он повернулся, и мы молча пошли в дом. Я глянул назад и увидел Михаль, она все еще сидела, скрестив ноги, на траве около пятой лунки и, отрывая лепестки, смотрела в одну точку на земле. Я подошел к ней и сел рядом. Солнце уже во всю палило и жарило, ослепляющий свет отражался от окон здания. Михаль перестала рвать лепестки и легла навзничь, глядя вверх.

– Я не умею справляться со смертью, – сказала она сухо.

– Ты теряла близких? – спросил я.

– Нет, – ответила она, – и не собираюсь терять. Мы все время с чем-то расстаемся и делаем что-нибудь в последний раз, не зная, что он последний. Я уже две недели не ела йогурт. Так случайно вышло. И иногда я думаю: может, я тоже умру здесь, и выяснится, что две недели назад был последний раз, когда я в своей жизни ела йогурт. Так что я не хочу сближаться с кем-то, чтобы после каждой встречи не думать, был это последний раз или нет.

Я взял ее за руку.

Я прекрасно помню, когда в последний раз видел свою мать. Смерть уже бродила по коридорам дома. Я вернулся домой, чтобы ухаживать за ней. Каждую ночь перед сном мы думали, был ли сегодняшний день последним. В последнюю ночь, может, из-за какого-то необъяснимого предчувствия, она с трудом немного приподнялась в кровати и сказала мне:

– Как бы я хотела, чтобы ты сейчас прочитал мои мысли, получил и впитал все, что я хочу тебе сказать, просто так, без слов, мгновенно, как ты умеешь. Я так боюсь забыть что-нибудь, уйти до того, как договорю, выбрать неверные слова, так боюсь, что ты неправильно меня поймешь.

Я люблю тебя. Больше, чем твоего отца, больше, чем себя. Само слово «любовь» меркнет по сравнению с этим чувством, но приходится использовать его просто потому, что не придумали другого, достаточно сильного слова. Ты поймешь, когда у тебя самого будут дети. Ты думаешь, что понял, что такое любовь, страх и преданность, а потом появляется крикливое и требовательное создание, и ты открываешь новые континенты чувств, о существовании которых даже не подозревал. Ты понимаешь, что все это время жил в Старом Свете, и только сейчас, когда смотришь в бинокль, стоя на краю новой жизни, обнаруживаешь, что за горизонтом есть еще тысячи и тысячи километров чувств и ощущений, которые ты даже представить себе не мог, и то, что ты раньше называл любовью, – это лишь нелепое подобие того, что ты называешь любовью теперь.

Ты застал только тот период моей жизни, когда я не вполне была похожа сама на себя. Все, кто знал меня за год или два до твоего появления, не узнали бы во мне нынешней меня прошлую. Прошлая была выдающаяся спортсменка, очень неплохая танцовщица, большая любительница пофлиртовать. Я постоянно была окружена людьми, обожала сцену: любительские спектакли, импровизация, мероприятия. Я бегала по десять километров три раза в неделю. Когда я сделалась читательницей мыслей, насквозь проницаемой, не имеющей возможности быть с людьми, это было ужасно. С людьми я теряла себя, в одиночестве тоже теряла себя, но иначе.

Твой отец надеялся спасти меня. Он думал, что если просто будет любить меня достаточно сильно, то и я тоже снова смогу себя полюбить. Поначалу у него неплохо получалось. Но чувства – это не монолитные огромные скалы. Это мозаика, затейливые ковры, сотканные из тончайших нитей, и нельзя полностью властвовать над ними, над тем, что он транслировал и что я воспринимала. Все время возникали небольшие помехи, непослушные лишние мысли, не значащие ничего, но разбухавшие во мне и превращающиеся в огромные валуны на дороге. Мы слышим мысли, но не понимаем, когда они – главная дорога, а когда – съезд на пыльную тропинку. До меня постоянно доносились обрывки мыслей, в которых были сомнения, злоба, разочарование, тоска по прошлому и все прочее, что люди игнорируют в обычной семейной жизни, потому что это несущественный мусор, не более чем крошки, – и все время, пока я их слышала, у наших отношений не было шанса.

Ты спас меня. Не только потому, что тебя я не слышала. Ты позволил мне найти себя в мире. Если раньше я ходила и думала, что́ во мне сейчас мое, а что́ – эхо внешнего мира, то вдруг я поняла: мысли о тебе – мои, то, что я делаю ради тебя, – мое. Ты превратил меня в стрелу, в пулю, в лазерный луч. Я могла ехать с тобой по улице, вести тебя за руку, даже пойти на рынок продавать украшения и знать, что все, что я делаю, – это ради тебя, а остальное – лишь чужие мысли.

Но при этом мне пришлось потерять еще немного прежней себя. Я сделала это добровольно, с радостью, с болью и слезами. И я бы хотела, чтобы ты понял обо мне две вещи.

Первая: я не злюсь, и я рада, что пошла по тому пути, по которому пошла, потому что на этом пути был ты.

И вторая: если ты хочешь спастись, понять себя, ты должен найти того, кто превратит тебя в пулю, в стрелу. Найти того, кто будет привязан к твоему сердцу, как никто другой. Это первый шаг к тому, чтобы найти себя. В тебе живет чувство, которого ни у кого другого в мире нет. Из этой точки ты сможешь начать.

Я также прекрасно помню, когда в последний раз видел отца. Мамы уже не было на свете несколько лет, и он решил уехать. В коротком телефонном разговоре мы договорились встретиться поздно вечером, и я ждал его за столиком для пикников на окраине парковки в роще недалеко от Иерусалима. Ночь спустилась, вокруг не было ни души, и тут я почувствовал его, его опасения, они усиливались и приближались вместе с его машиной на дороге. Я удивился, потому что был уверен, что он и на этот раз явится пьяный, но он пришел безо всякой защиты.

Годами ранее, по детской глупости, я думал, что горький пьяница – это и есть мой настоящий отец, а сдержанный голос в телефонной трубке – притворщик, кто-то, кто пытается изображать стоика, который совершенно не умеет общаться с людьми. Только когда я вырос, я понял: человек на другом конце провода с трудом извлекал из себя слова, потому что за долгие годы привык не говорить, а действовать – обниматься, танцевать, заменять лампочку, строить забор, за него говорили его жесты, движения, поступки. Человек, который приходил по ночам домой, топил себя в алкоголе ради меня, ради того, чтобы не беспокоить меня чувствами, чтобы быть как можно более блеклым и позволить мне быть собой. Он знал о моей способности – может, даже ушел из дома из-за нее. Напиться было единственным, по его мнению, способом быть со мной настоящим, не транслируя мне свои мысли. Он поступал так ради шанса, одного из тысячи, что я приду к нему, буду кричать, – может, обниму или рассмеюсь, и он поймет, что я сделал это сам, что я подбежал к нему не из-за его тоски, а по своей воле.

Все мое детство он скрывался под толстым одеялом дешевого алкоголя, который он раньше ненавидел и презирал, о чем не раз вздыхала мама. Он думал, что так полностью скрывает свои мысли, но на самом деле лишь слегка приглушал их. Я помню слова, которые вытаскивал из него алкоголь, помню его вину, страх… Но я помню и большую любовь, которую он пытался скрыть, но которая все равно проступала подо всем этим. Туманные, бесформенные, ускользающие чувства, которые он не мог выразить словами.

В тот раз он сел за столик напротив меня и молчал, ни капли алкоголя в его крови. Не нужно было говорить, мы оба это знали. Все, что он думал, я чувствовал в себе. Может, он тренировался, прежде чем приехать, направлял мысли так, как он хотел, чтобы я их услышал. Это не умаляло той правды, которая исходила от него. Невозможно полностью контролировать такие вещи. Он рассказал мне обо всем, безо всяких фильтров и без фарса.

О своих детских проблемах, о долгих занятиях на электрической гитаре в подвале, о том, как встретился с мамой и как понял, что любит ее. Он плакал передо мной, и я, конечно, тоже начал плакать, когда он вспоминал – с той приглушенностью, с которой сохраняются в нас события, о важности которых в тот момент, когда они происходят, мы не догадываемся, – об их первых годах вместе. Молодые люди на грани взросления, их разговоры под небом, усеянным звездами, о том, как она его щекотала и как теплы были ее ладони. Он поделился со мной тем, как его мир перевернулся, когда она исчезла на несколько месяцев из его жизни, чтобы вернуться читательницей мыслей, абсолютно проницаемой и полной страха. Он ничего не знал об эксперименте, а она никогда не рассказывала. Ни мне, ни ему.

Я сидел за облупленным деревянным столом и слушал его мысли. Как она могла так просто исчезнуть, как я потерял ее. Мы пытались сохранить нашу любовь, но снова и снова понимали, что даже в самой большой любви нельзя быть абсолютно прозрачными, что я не мог помочь ей, не навредив. Мне пришлось поселиться далеко, иногда появляться, затуманив свое сознание ради нее. А потом, когда появился ты, кричащий младенец с огромными глазами, появилась новая надежда в моей жизни и сразу разбилась, когда мы оба поняли, что у ребенка тот же «дар». Я понял, каково это – любить на расстоянии, понял, как далеко может дотянуться любовь, даже если не видишь, не слышишь, не касаешься, а только отдаешь себя издалека, работаешь, помогаешь и разговариваешь иногда по телефону. Один только вид чужого ребенка на улице пронизывал стрелой мое сердце, потому что я не могу научить сына тому, чему мечтал научить, не могу злиться на то, на что хотелось злиться, и не могу обнять; боже, как хотелось тебя обнять!

И когда он наконец встал и ушел, не проронив ни слова, после того, как вся наша порванная жизнь собралась во мне, я осознал, что сижу один, в роще, и меня колотит от избытка его чувств и мыслей. Мама рассказала, как любила меня, но именно в этой молчаливой беседе с отцом я смог прочувствовать, что такое любовь. Он уехал, а я остался там, на холоде, на много часов, впервые благодарный судьбе за способность читать мысли, иметь возможность принять в себя такой сверкающий бриллиант, чистое чувство, прямые, ясные и обволакивающие мысли, которые он мне дал.

Потом мы иногда разговаривали по телефону через Атлантику. В основном перед праздниками. Спустя пять лет он погиб в аварии в Калифорнии, когда ехал в машине со своей девушкой, американкой, моложе его на пятнадцать лет, с которой познакомился за полгода до того. Когда мне сообщили эту новость, я заново осознал, что та встреча в роще действительно была последней, но это уже было не важно. К концу той встречи я знал все, что мне надо было знать. То был его подарок. Именно ради него он явился в рощу без единой капли алкоголя в крови. В меня, читателя мыслей, полного сомнений, он осторожно впрыснул несомненность своей любви.

Я не мог пересказать всего этого сидевшей рядом Михаль, сердитой на то, как устроен мир.

– Я знаю, насколько это может быть больно, – сказал я, опускаясь до клише, – но когда все будет позади, пройдет время…

– О чем ты? – подскочила она. – Что значит – «когда все это будет позади»?

– Именно так, – ответил я, – мы тут не навечно.

– Ты не понимаешь, что ли? – сказала она. – Мы тут умрем. Все.

– Да брось…

– Ты правда думаешь, что она спрыгнула? Вот так вот? Сама? – ухмыльнулась Михаль. – Ты не понимаешь, что тут происходит?

– Ты намекаешь, что это… это кто-то из нас? – спросил я.

– Естественно, – процедила она, стряхивая со штанов прилипшие травинки. – И когда не слышишь чужих мыслей, приходится подозревать всех.

Она пошла прочь быстрыми шагами, я встал на ноги и направился за ней. Когда мы вернулись в дом, то обнаружили, что все, кроме Мишеля и Мерав, сидели и молча ели в большой столовой. Михаль подошла к своему обычному столику в углу и снова села за открытый ноутбук, не дав себе труда оглянуться на меня. Я устроился рядом с Хагаем, который молча подал мне тарелку с куском хлеба. Он указал на несколько мисок, стоявших на столе.

– Сыр, варенье, тхина[17], – сказал он.

– Не думаю, что мне хочется есть, – заметил я.

За столиком рядом молча ели Бони и Сиван. Сиван поднесла стакан воды к губам и слегка кивнула мне. Я кивнул в ответ.

– Где Мишель? – спросил я Хагая тихо.

– Видимо, в комнате, – ответил он.

– Нам всем непросто, всем нам, – сказал я, снова опускаясь до клише.

– Это напоминание, – сказал обреченно-отстраненный Хагай, невозмутимо жуя хлеб. – Лучше, когда смерть неслышно подходит сзади, но и нам самим стоит смириться с ее существованием как можно раньше. Осознанно живет только тот, кто достаточно рано понял, что жизнь конечна.

– Ты был с ними знаком раньше, верно? – спросил я. – Были ранние симптомы? Думаешь, что можно было избежать…

– Нет, нет, нет. – Хагай помотал головой и снова откусил хлеб. – Это все не то, чем кажется.

– Что ты имеешь в виду? – спросил я.

Его невозмутимость окончательно испарилась. Он исподтишка посмотрел по сторонам, бросил взгляд на Сиван и Бони.

– Не здесь, – сказал он, – я тебе потом объясню.

Везде, где есть люди, есть и секреты.

– Смотрите, – услышал я вдруг голос Сиван. – Карта.

Я поднял голову. На стене все еще висела карта территории.

– Что – карта? – спросил я.

– Не хватает еще одного флажка, – сказала она плоским и странным голосом, – их только… только семь.

Мы все посмотрели на карту. Около лунок, обозначенных на карте, все еще торчали маленькие флажки. Кроме девятой и восьмой. На месте флажков зияли две черные дыры.

23

Так себе выдалось утро. Мы разошлись по своим комнатам. Не нужно читать мысли, чтобы понять: после встречи с внезапной смертью каждый хочет побыть наедине с собой. Я думал о Мишеле, о той тоске, которая будет сопровождать его всю оставшуюся жизнь. Хоть мы и не всегда это осознаем, но по большей части мы тоскуем не по тому, что было, а по тому, что может произойти, – мы называем это надеждой, мечтой или предчувствием. Но смерть называет тоску ее подлинным именем – сожалением о том, что ушло и никогда не вернется.

В глубине души мы чувствуем, что ничего нельзя сделать; церемонии, слова утешения, повторяющиеся, как мантры, клише, которые мы произносим, все эти протоколы траура и оплакивания – не что иное, как попытки избежать признания в том, что мы понятия не имеем, что делать дальше.

Мне надо было чем-то занять себя в течение часа. После наших перешептываний за столом Хагай велел мне прийти к нему в комнату «где-то через час», может, чтобы убедиться, что к тому моменту все точно будут сидеть по своим комнатам, а может, потому что ему тоже нужно было время, чтобы прийти в себя, а может, совсем по другой причине. Я слышал, как этажом выше кто-то ходит туда-сюда. Казалось, что это шаги мужчины, но разве можно их как-то отличить? Я лежал на кровати, позволив мыслям блуждать. Способность мозга к бесконтрольному блужданию оказалась сейчас очень кстати, потому что я смог отключиться от мыслей о Марте и прервал поток ассоциаций.

Но мои мысли все равно ходили по кругу. Они взмывали вверх, от ночной тишины, одиночества, усталости, Сиван, Мерав, уединения в этом фальшивом гольф-клубе к далеким звездам в моем окне, на которые я смотрел всего лишь несколько часов назад. И как всегда, звезды напомнили мне о парадоксе.

Парадокс Ферми – на самом деле никакой не парадокс. Это скорее жирный знак вопроса: если есть жизнь на других звездах, почему мы никогда с ней не сталкивались? Если так много звезд в одном только Млечном Пути, то простые подсчеты говорят нам, что должно существовать бесконечное множество цивилизаций. Как так вышло, что мы ни об одной не слышали? Где они все?

Есть всякого рода ответы и объяснения, но одно из них состоит в том, что эти культуры не выжили. Потому что выжить им было невероятно сложно. На пути видового развития всегда есть тормоз, узкое бутылочное горлышко, этап, который очень трудно пройти. Может быть, мы – каким-то образом – уже его прошли. Может, еще нет. Каждая цивилизация в итоге уничтожает сама себя – из-за войн, истощения ресурсов, изобретения технологий, которых сама не понимает. Идея в том, что существование цивилизации – это круг, который всегда замыкается. Прошлые цивилизации давно исчезли, а будущие – еще не проявили себя.

До́ма, долгими ночами, когда я смотрел сквозь стеклянные стены в усыпанное звездами небо, я представлял, что то самое бутылочное горлышко, то самое непреодолимое препятствие – это не технологии или ядерная война, а идея. Возможно, каждое живое существо, каждый вид сталкивается на каком-то этапе с идеей, с правдой, которая толкает его на самоуничтожение. Возможно, я стану тем, в ком прорастет эта идея. Этот маленький страх не давал мне покоя.

Теперь я размышлял, не появилась ли такая смертоносная идея в голове у Марты. Она боялась рассказать ее другим, потому что это могло привести к всеобщей гибели.

Впрочем, то могла быть маленькая, личная смертоносная идея. Которая внушает тебе, что покой можно обрести, лишь отринув собственное существование, которая уверяет тебя, что лишь твоя тоска – реальность, а все остальное – лишь спектакль. Вот что так притягательно в скорби, в ее пустых обещаниях – она так не похожа на всю эту радостную клоунаду жизни.

Может, потому Марта и спрыгнула с крыши – не из-за толчка чьей-то руки, а из-за мысли, из-за отравляющей жизнь идеи. И по сути – подумал я, резко открыв глаза и посмотрев в потолок, – это идеальное убийство. Довести читателя мыслей до состояния, когда он полностью уверен, что все его мысли действительно принадлежат ему, уверен, что он никого не слышит, а потом заронить в его голову смертельную идею. Дальше читатель мыслей все сделает сам.

Мне обязательно нужно услышать, что скажет Хагай. Я посмотрел на часы. Прошло чуть больше получаса. Думаю, достаточно. Я надел ботинки, поправил рубашку и тихо вышел из комнаты. Коридор был пуст.

Комната Хагая, кажется, была на другом конце, через три двери от меня по правой стороне. Я тихо прошел по коридору и постучал. Нет ответа. Я снова постучал, сильнее, и дверь слегка приоткрылась.

– Хагай? – позвал я, осторожно заглядывая внутрь.

Комната была пуста. Я вошел и огляделся. Ничего подозрительного. Умеренный бардак, кровать не заправлена, майка брошена в угол, пара носков на полу, открытый чемодан лежал в сторонке на маленьком столике. Казалось, хозяин комнаты на минуту вышел и сейчас вернется. Но я чувствовал странное покалывание в кончиках пальцев, и снова что-то сжималось у меня в животе.

Я быстро вышел из комнаты и спустился по лестнице. Беглый взгляд – и я понял, что Хагай не в столовой и не на кухне. Я взбежал по лестнице на самый верхний этаж. Дверь на крышу уже была закрыта, но из несколько маленьких окошек в коридоре было видно поле. Хагая не было нигде. Ни с Мишелем, который сидел снаружи на складном стуле, ни на маленькой парковке напротив входа.

Когда я спустился проверить, не упустил ли что-то – может быть, Хагай снова вернулся в комнату, – то наткнулся на Мерав.

– Ты не видела Хагая? – спросил я.

Она устало посмотрела на меня.

– После завтрака – нет, – сказала она, – а что?

– Не могу его найти, – ответил я. – Он хотел поговорить со мной о чем-то.

– Наверняка спит у себя в комнате, душ принимает или еще чем-нибудь занят, – бросила она раздраженно.

Смерть Марты давила и на нее. Она будто почерствела. Я чувствовал, что ей кажется, будто я напрасно трачу ее время.

– Он не в комнате, – объяснил я, – он просил, чтоб я зашел к нему, но, когда я пришел, его не было и дверь была открыта.

– Может, вышел пройтись, – сказала она.

– Он хотел рассказать что-то о Марте, – добавил я. – Он сказал, что «это все не то, чем кажется».

Если я и ожидал, что это заинтересует Мерав, то напрасно.

– Опять конспирологические теории? – Она начала раздражаться. – Наверняка сидит у кого-нибудь, толкает свои идеи.

Она вытащила из кармана брюк маленькую черную резинку для волос и быстро пошла прочь, собирая волосы в хвост:

– Пойдем, пройдемся по всем комнатам и найдем его.

Повторный заход в комнату Хагая ничего не дал. Он все еще не вернулся. Бони открыл свою дверь:

– Что случилось? У меня такое ощущение, будто что-то случилось.

– Хагай у тебя? – спросил я. – Видел его?

– Нет, – сказал он решительно, – он что, пропал?

– Он не пропал, – резко сказала Мерав, – он просто не у себя.

Бони горько усмехнулся:

– Нет, это невозможно, что здесь творится.

На другом этаже Даниэль открыл нам дверь, заспанный:

– Извините, я заснул. Эти утренние пробежки…

– Ты видел Хагая? – спросила Мерав.

– Нет, – сказал он.

– Я видела его где-то полчаса назад. – Голова Михаль появилась из соседней комнаты. – Работала внизу после завтрака и видела, как он шел на кухню.

– А потом? – спросила Мерав.

Михаль подняла бровь:

– Ничего. Я закончила и поднялась к себе в комнату…

– Он наверняка у Иври, – сказала Мерав, – они давно знакомы.

Его не было и у Иври, который открыл нам дверь, одетый в длинную серую майку и синие шорты. Михаэль Гроссман, который, как выяснилось, жил в комнате надо мной, напрягся, когда мы рассказали ему, что не можем найти Хагая.

– Ладно, есть еще два этажа, – может, он наверху, – сказала Мерав.

– Или внизу, – добавил я.

Она гневно посмотрела на меня.

– О’кей, – сказала она наконец, – сейчас все выясним.

«Все жильцы, все жильцы, пожалуйста, срочно соберитесь в столовой на первом этаже», – отдавался эхом голос Мерав по системе оповещения. Она положила трубку обратно в небольшую нишу в стене, немного подумала и нажала на красновато-коричневую кнопку. Послышался то нарастающий, то затухающий громкий звук сигнализации. Она снова подняла трубку, повторила объявление и закрыла дверцу диспетчерского пульта.

Мишель, сидевший снаружи, очнулся от своих мыслей, встал вошел в здание. По лестнице спешно спускались другие читатели мыслей.

– К чему этот ужасный гудок? – проворчала Михаль.

– На случай, если Хагай отошел далеко от здания, – сказала Мерав. – Его он услышит.

Все собрались и теперь просто ждали. Даниэль нервно перекатывался с носков на пятки, Михаль высоко подняла голову, перескакивая взглядом то на одного, то на другого, словно изучая каждого. Аарон Иври с видом человека, который уже видел все в этой жизни, сложил руки на груди и поджал губы. Не было необходимости читать ничьи мысли в этой комнате.

– Ладно, – сказала Мерав, – разделимся и будем искать его по всей территории.

– Где Михаэль? – спросила Сиван.

В удивлении мы посмотрели друг на друга.

– Он был здесь минуту назад, – сказал я. – Мы… мы же видели его?

– Да, но сейчас его тут нет, – произнес Даниэль.

Я заметил, как Сиван посмотрела в сторону, на карту гольф-клуба. На ней все еще было семь флажков. Тяжелый ком внизу живота продолжал расти. Может быть, я сглупил? Может, сделал большую ошибку, доверившись Даниэле? Я думал, она на моей стороне, а на самом деле… Я не рассказал о ней никому, был уверен, что я умнее остальных, а теперь…

– Ладно, поищем и его, – сказала Мерав. – Наверняка сидит в комнате. Михаль и Аарон, пройдите по остальным комнатам в…

– Нет, нет, нет! – закричал Бони. – Не разделяемся! Вы что, фильмов не смотрели? Не разделяемся!

Зачем убивать читателей мыслей по одному, если можно убедить их собраться в одном месте, подумал я про себя.

– Ну начинается… – протянула Мерав.

– Никаких «ну начинается», – сказала Михаль, – он прав. Пойдем искать все вместе. Если он просто заснул где-нибудь на холме, то ничего страшного, найдем его на несколько минут позже.

– А если он мертв, то это ничего не изменит, – заявил Бони.

– С чего вдруг… – начала было раздражаться Мерав, но взяла себя в руки и глубоко вдохнула. – Ладно, не будем разделяться. Идем все вместе. Проверим комнаты, а потом сделаем кружок вокруг дома.

Мы все вместе пошли к лестнице. Но Мишель остался стоять. Он развернулся и двинулся к задней двери.

– Мишель! – крикнул я. – Идем с нами!

– Оставьте меня в покое, – процедил он, направляясь на лужайку за домом, к своему стулу.

Я побежал за ним. Нельзя оставлять его там сидеть одного. Ему надо быть со всеми. Или хотя бы с еще одним человеком, пока мы не поймем, что происходит. Пока не разберемся.

– Эй, мы договорились не разделяться! – прокричала мне вслед Михаль.

– Я только приведу Мишеля, – сказал я, – мы сейчас придем.

Она отвернулась, не желая спорить. Я вышел из дома. Мишель быстрыми шагами подошел к своему стулу и сел на него. Лицо его было напряженным. Я приблизился к нему сзади.

– Мишель, нам все еще непонятно, что здесь происходит, поэтому лучше держаться вместе.

К моему удивлению, он улыбнулся. Еле заметной улыбкой отчаянья. Потом он снова посмотрел на холм и произнес:

– Это все не важно. Мы все тут умрем, как Бони и сказал, и всё по моей вине. Все это по моей вине.

Я встал рядом с ним.

– Мишель, о чем ты говоришь? – спросил я осторожно.

Со стороны выглядело так, будто он вот-вот взорвется. Его скорбное лицо то и дело искажалось от едва сдерживаемой ярости. Он помолчал несколько долгих секунд, наконец вздохнул и посмотрел на меня.

– Это так иронично, – сказал он, – я всю жизнь заботился о том, чтобы все знали, чем я занимаюсь, сколько я вложил и как много сделал. Чтобы наше маленькое сообщество знало имя Мишеля Менделя. А теперь меня будут помнить из-за этого. Из-за этой ошибки, одной глупой ошибки.

– Что случилось?

– Она не должна была умереть, – прошептал он то ли мне, то ли себе. – Все не так должно было быть.

– Ты… ты думаешь, что кто-то ее убил? – спросил я осторожно.

Он повернул ко мне лицо, его глаза блестели.

– Да. Конечно. Я даже знаю, кто ее убил, – сказал он.

– Кто ее убил? – спросил я.

И он начал тихо плакать.

– Я, – ответил он, – я.

24

Отправившись на нашу последнюю встречу перед выступлением, я вдруг понял, что вышел из дома слишком рано и решил, вопреки своему обыкновению, пойти длинным путем, прогуляться по лесу. Примерно в середине пути я обнаружил велосипед.

Синий взрослый велосипед, не такой тонкий и изящный, как у профессиональных велогонщиков, стоял у дерева, привязанный к нему длинной черной цепью. Случайное, на первый взгляд, открытие превратилось в угрозу. Я напряженно огляделся вокруг. Кто оставил его тут? Где его хозяин? Велосипед стоял не у дороги, а в глубине рощи. Владелец, по всей видимости, бродит сейчас между деревьями. Где он? Где?

Когда я пришел на наше место, Даниэла уже в нетерпении ждала меня. Она сразу поняла, что что-то не так.

– Что случилось? – спросила она.

– Мы не одни, – произнес я траурным голосом.

Она посмотрела по сторонам.

– Где? – спросила она.

– Не знаю, – выдохнул я. – Я… я нашел велосипед недалеко отсюда. Кто-то припарковал тут велосипед. Даниэла, здесь кто-то есть – может, только сейчас пришел, а может, ходит тут уже давно. Нам казалось, что здесь безопасно, что мы одни, – а вдруг все это время тут кто-то был, вот прямо здесь, тогда, значит, я, вернее, мы на самом деле думали как он, не зная…

Даниэла протянула ко мне руку.

– Успокойся, – сказала она, – успокойся, успокойся…

– Нет-нет, – продолжал я, чуть не плача, – нам казалось, что тут безопасно. Но нигде не безопасно! Может быть, он в нескольких метрах от нас – или дальше, это не важно. Все, что мы хотели или думали, – может, то были на самом деле не наши мысли, а его. И сейчас он затаился и смотрит на нас… – Я огляделся по сторонам, рисуя в своем воображении злосчастного велосипедиста, как он спрятался меж деревьев, накрытый камуфляжным армейским одеялом, с раскрашенным лицом, с огромным биноклем у глаз, глядит на нас и злорадствует.

– Перестань, нет тут никого, – сказала Даниэла, – мы бы увидели, почувствовали.

– Двести метров отсюда, – я всплеснул руками, – в двухстах метрах отсюда стоит чей-то велосипед. Как ты думаешь, где этот человек сейчас?

Даниэла смотрела, как я размахивал трясущимися от волнения руками, а потом помотала головой, подошла ко мне и отвела мою руку назад, указывая ею в определенном направлении.

– Велосипед стоит там, – сказала она тихо.

– Откуда ты знаешь? – Я уставился на нее.

– Это мой велосипед, – пояснила она. – Теперь ты успокоился?

Я мигом расслабился и сел на землю.

– Но зачем? – спросил я. – Зачем он тебе здесь?

– Может, чтобы ты вопросов не задавал? – сказала Даниэла.

– Действительно, чего это я? А какие вопросы мне можно задавать? Это же всего лишь велосипед.

Я встал перед ней. Значит, мы все-таки одни.

– Зачем тебе вообще велосипед? – снова спросил я. – Ты же близко живешь, удобнее прийти пешком, чем ехать на велосипеде в горку через лес.

– Именно таких вопросов я бы хотела избежать, – сказала Даниэла.

– Ладно, ладно, – я поднял руки, – не буду спрашивать, не буду надоедать. Но ты можешь ставить его здесь, если хочешь, зачем так далеко его бросать?

– Ладно.

– Просто странно, что ты прячешь от меня велосипед. Можно подумать, что это бог весть какой секрет. То, что у тебя есть велосипед.

– Я ушла из дома, – вдруг выпалила она. Она переводила взгляд то на меня, то в землю, снова и снова.

– Так, это уже серьезно. А почему ты мне не рассказала?

– Потому что хотела дождаться, когда все будет готово. Всего-то пару месяцев, новое жилище все еще строится.

– Какое новое жилище? – спросил я.

– Пойдем, – ответила она, – покажу тебе.

Мы вернулись туда, где стоял велосипед.

– Я поняла, что больше не могу оставаться с ними. Если останусь, то они попросят, чтобы меня отправили в другую семью. Далеко отсюда, далеко от тебя… Далеко от всего, – сказала она. – Так что я просто исчезла.

– Куда?

Она отвязала велосипед, села на него и указала мне на раму.

– Поехали, покажу.

– Не уверен, что это хорошая идея, – засомневался я.

– Ладно, – сказала она, – тогда беги за мной.

Я посмотрел на велосипед, колеблясь:

– Хорошо, только в этот раз. И езжай медленно!

– По такой дороге быстро и не получится, – улыбнулась она.

Мы ехали среди деревьев, колеса шуршали по тропинке. Ехали среди плантаций, вдоль борозд на полях, которые давно никто не вспахивал, дважды или трижды сворачивали на козьи тропы, чтобы сократить дорогу, но очень быстро с них съезжали. Наш путь пролегал по местам, где не было ни души. Спустя полчаса я вдруг понял, что Даниэла ездила так каждый день, когда мы виделись, туда и обратно. Потом мы снова оказались в лесу. Наконец мы подъехали к небольшому утесу над водопадом, который с шумом низвергался в маленькое озерцо. Даниэла дала мне знак спускаться, прислонила велосипед к отвесной скале и схватилась за толстую веревку, висевшую среди ползучих растений, покрывавших камень. Она полезла наверх, ловко работая руками и ногами. Я последовал за ней и очень быстро запыхался; грубая веревка натирала мне ступни.

Когда я добрался до верха, Даниэла протянула мне руку и подтащила к себе. Я рухнул на колени, усталый и изможденный больше, чем хотел в том признаться.

– Долго еще? – спросил я, пытаясь отдышаться.

– Нет, – сказала Даниэла, встав надо мной, и махнула рукой. – Та-да!

Я взглянул, куда она показывала. За листвой, как следует спрятанный, стоял небольшой белый фургон.

– Это твой новый дом?

– Заходи, заходи, – сказала она, – посмотри, какая красота!

Она распахнула дверь фургона, и мы вошли внутрь. Свет, проникая сквозь листву, закрывавшую окна, освещал комнатку, тесную, но чистую. Даниэла встала посреди нее, раскинув руки.

– Правда же, выглядит больше, чем снаружи? – спросила она. – Правда? Стоило все сущие копейки, – продолжила она, – и я хотела тебя привести, только когда все будет готово, но если уж ты тут… Вот, – показала она на матрас, лежавший на полу в углу, – это кровать, представь, конечно, что она побольше и что тут кровать, ну то есть настоящая. Там кухня. Газ есть, а когда подключу электричество и наполню водяной бак, то будет еще и вода. Бак где-то на пятьдесят литров, спокойно хватит дня на два, даже на три, если не очень транжирить. Это шкаф, и там еще есть место для хранения. Это лампочки, они на батарейках, так что уже сейчас работают, смотри, хоп! Свет! Здорово, правда? Душ заработает, когда все подключим, но это так, мелочи, пока можно принимать душ в водопаде.

– В водопаде?

– Конечно, – улыбнулась она. – Слушай, здесь – настоящая жизнь. Тут ни души. Иногда ходят туристы, да и то только днем, когда меня тут нет, так что это не важно. Я просыпаюсь утром, принимаю душ в водопаде, готовлю кофе на газе, раскрываю складной стул и пью, кайф невероятный. Самый красивый вид, который можно представить, и воздух такой чистый.

– Даниэла, ты уверена насчет всего этого? Выглядит маленьким и тесным и…

– Ну, сколько мы тут проживем, в самом деле? Будем тут спать, завтракать, ужинать. Но это только на первое время. Когда еще немного поработаем над представлением и накопим больше денег, сможем купить машину, прицепить к ней фургон и отправиться в путешествие.

– Подожди, подожди, – попытался я остановить ее.

– Нет, послушай, – она прыгала от восторга, – все это на первое время, совсем ненадолго. Через два года, если будем делать все как надо, мы сможем купить лодку, даже маленькую яхту со всем необходимым, а потом уплывем. В море никого нет, мы будем там совсем одни, как ты и любишь. Сможем повидать мир, давать представления, жить.

– Даниэла, о чем ты говоришь? Ты хочешь, чтоб я переехал сюда к тебе?

Она посмотрела на меня с улыбкой.

– Я хотела позвать тебя, когда все будет готово, – сказала она, – но ты просто дорисуй остальное в воображении! Покрасим все в красивые цвета, там можно поставить несколько полок для твоих книг, матрас заменим, конечно, на что-нибудь побольше, чтобы хватило нам обоим…

– Даниэла…

– Ну сколько ты еще думаешь жить с матерью? Пора выйти в мир! И не надо бояться людей, мы будем только вдвоем, просыпаться вместе утром, пить кофе, ездить по стране в фургоне, а потом и по миру. Я все просчитала, говорю тебе, через два года у нас будет лодка, собственная лодка.

– Даниэла, я не уверен, что сейчас время…

Она подошла, положила руку мне на плечо и посмотрела прямо в глаза:

– Я не хотела, чтобы ты увидел это все сейчас, я думала показать через несколько месяцев, когда доделаю фургон, как следует подготовлю тебя, как следует…

– Меня?..

– Я знаю тебя, на тебя нельзя такое сразу вываливать. Тебе нравится твоя рутина… Но все будет просто великолепно, я уверена, великолепно. И гораздо серьезнее, чем встречаться раз в два дня. Все это более… настоящее.

Я хотел что-то сказать, остановить ее, пока не поздно, но она заткнула мне рот поцелуем. Долгим, глубоким, страстным. Поцелуем, который поворачивал время вспять и придавал новый смысл годам, проведенным вместе, обнаруживал мое невежество, мою глупость, мою слепоту.

Потом она сказала:

– Ладно, я правда не хотела говорить тебе это так, но раз уж мы здесь… Если ты готов, давай жить тут. Будет классно, вместе мы ведь способны на многое. Пожалуйста, переезжай, если готов. Мы ведь способны на многое!

Я посмотрел на нее стеклянным взглядом и не сказал ни слова.

Она рассмеялась и снова повторила:

– Если ты готов, давай жить тут. Будет классно, вместе мы ведь способны на многое. Пожалуйста, переезжай, если готов. Мы ведь способны на многое!

И тут я понял. Это был код. Мой мозг судорожно пытался расшифровать предложение – то, чему я учился последние недели. «Готов» – Л, «мы ведь способны» – Ю, «пожалуйста» – Б, и снова «готов», «ведь способны». То есть…

– «Люблю»? – спросил я. – Что любишь?

Она кивнула:

– Ну тебя, конечно. Тебя.

Краснея, она ждала моего ответа. Несмотря на неловкую паузу, она не убирала рук с моих плеч, уверенная, что я строю в ответ зашифрованное предложение, в то время как все, о чем я мог думать – это «о нет».

– Даниэла, – наконец выдавил я из себя, – я… я…

Она удивленно отпрянула:

– Что?

– Мне жаль, – пробормотал я, – я думаю, что, наверное… наверное, я что-то не так сказал, наверное… но я не чувствую того же… – Под взглядом ее широко раскрытых глаз я пытался промямлить лучшее, на что был способен. – Ты правда мой самый близкий в мире друг, даже единственный, и я… я очень тебя люблю, но… то есть как друга, не в смысле…

Она топнула ногой, и снова. И снова. И снова. А потом резко ударила кулаком в стену фургона так, что он задрожал. Глубоко дыша, она повернулась ко мне. Мне был знаком этот взгляд. Она должна была объяснить мне кое-что важное.

– Ты любишь меня, – сказала она напористо, – может быть, ты еще этого не понял, но ты меня совершенно точно любишь. Серьезно! Мы встречаемся почти каждый день уже несколько лет, мы самые близкие в мире люди. Это правда, истинная правда, нельзя это отрицать. Нельзя отрицать нашу привязанность, нашу связь, наше влечение!

Я стоял, обезоруженный ее аргументами. Я ведь не люблю ее, я еще никого и ничего не любил, вообще. Все, что я тогда знал о любви, было основано на американских ситкомах, песнях с густыми басами и книгах, которые я читал тайком от матери. Женщины в моей жизни были воображаемыми, одномерными и появлялись с удручающей медлительностью, ряд за рядом ленивых пикселей на экране моего компьютера, влюбленные в меня без памяти, обожающие меня в тех нелепых сценариях, которые я рисовал себе, когда подолгу мечтательно смотрел на экран. Мной владел юношеский максимализм, я хотел менять девушек как перчатки, быть обожаемым, желанным здесь и сейчас и в то же время хотел быть один до конца своих дней.

Я сотни раз возвращался в памяти к этому моменту. Какой была бы моя жизнь, если бы я тогда согласился? Если бы дал шанс этому безумию и мы сделались всемирно известными читателями мыслей? Если бы через год или два я понял, что правда люблю ее, и провел всю жизнь с Даниэлой, нежась по ночам в случайных портах? Возможно, бытовые заботы все сильнее и сильнее давили бы нашу связь, которую я выбрал для себя ради перспективы жить рядом с ее теплым телом; я бы скукожился, стал злым и раздраженным существом, обиженным на весь свет, и в один прекрасный день свалился бы, пьяный, за борт нашей яхты…

– Мы можем стать якорем друг для друга, – сказала она, будто бы объясняя пятилетнему ребенку, – для этого нам нужно быть вместе. Я буду твоим якорем, а ты моим. Я знаю, что люблю тебя, и знаю, что ты любишь меня. Мне тоже понадобилось какое-то время, чтобы понять это, тебе еще только предстоит понять, но, если пройдем этот путь вместе, ты сумеешь осознать, что это настоящее, это – то самое. Мы сможем посмотреть мир вместе. Да что там смотреть, мы покорим мир вместе! Ты единственный человек, который принимает меня такой, какая я есть, со всеми моими причудами, такого не бывает без любви.

Я не мог сказать правду, конечно же, потому что сам ее не знал. Взрослеющий нетерпеливый юноша внутри меня просто хотел всех женщин на свете, и мысль об одной конкретной – Даниэле, например, – не воплощала мечту, а погребала ее под собой. Я красиво говорил о любви, думал, что желаю ее, был уверен, что, когда она придет, я пойму, что это она. Однако правда была в том, что я видел в любви нечто, что загонит меня в рамки. Рассуждая высокопарно о том, чего ищу, – в том числе в разговорах с Даниэлой, полных искренности и лицемерия, – я на самом деле совсем не стремился это найти. Я понимал, что не смогу получить все, пройти по всем тропинкам сразу, но тем не менее не хотел выбирать какую-то одну, потому что видел в этом ограниченность.

– Кого же мне еще было принимать? – спросил я тихо и увидел, как она отпрянула, будто пораженная электрическим током.

– Что?

– Кого мне еще было принимать, а? Я не могу по-настоящему разговаривать ни с кем, не могу по-настоящему ни с кем сближаться, ты единственный человек, которого я не слышу, который не изменяет меня, не влияет на меня. Естественно, я проводил с тобой все время, понятно, что принимал тебя такой, какая ты есть. Ты очень мне нравишься, – (ее улыбка искривилась от омерзения, когда я произнес слово «нравишься»), – но это не любовь.

– Ты просто боишься что-то менять, – сказала она.

Я уже устал от этих объяснений.

– Может быть, но это не важно. Я люблю свою жизнь такой, какая она есть. Мне нравится мой дом, мне нравится знать, когда и где я могу быть уверен в своих мыслях, и мне нравится, что я знаком с половиной людей в поселке и способен отличить их мысли от своих.

– Повернись лицом к миру! Начни жить! Выйди из своей маленькой раковины!

– Думаешь, я могу себе позволить исчезнуть, как ты?! – кричал я. – Я!.. У меня другой путь! Вот, смотри, – я вытащил из кармана блокнот и торопливо начал его листать, – я пытаюсь зафиксировать себя изнутри. Так я понимаю, что́ люблю и что́ ненавижу, какие идеи и мысли на самом деле мои. Посмотри, посмотри!

Я начал показывать таблицы, списки. «Да» и «нет», зачеркнутые галочки. Само перелистывание успокаивало меня.

– Мое самое любимое блюдо – хлеб с яичницей, предпочитаю колу апельсиновому соку, но яблочный сок люблю больше их обоих, вот список моих любимых книг, вот тут фильмы, от плохих к хорошим, самое красивое музыкальное произведение, которое я когда-либо слышал, – концерт для скрипки ми-минор Мендельсона…

– Серьезно? – сказала она наконец, когда кинула мне его обратно. – Ты думаешь, что несколько таблиц и списков объяснят тебе, кто ты? Думаешь, это так работает?

– Это только начало, – запальчиво ответил я, – у тебя свои планы, а у меня свои. А ты, ты и в самом деле думаешь, что если будешь три раза в неделю читать мысли на пижамных вечеринках до конца своих дней, то сможешь «повернуться лицом к миру»? Тебе это надоест так же, как тебе все надоедает рано или поздно.

– Спасибо за психологическую консультацию.

– Как тебе надоели твои приемные родители, и как тебе надоел дом, и как тебе надоела половина книг, что я тебе приносил, и – если быть честными – как надоем тебе и я.

Она схватилась на голову.

– Вау, а ты ведь и правда не знаешь, что такое любовь, – сказала она то ли мне, то ли себе и подняла на меня взгляд, полный ненависти. – Идиот, – продолжала она, – ты думаешь, что действительно живешь в твоем пузыре? И из-за того, что ты живешь с мамой и иногда уходишь посидеть один в лесу, ты «остаешься собой»? Вот же идиот! Знаешь, сколько раз ты говорил мне что-нибудь, на самом деле повторяя за своей матерью? Знаешь, сколько раз я видела, как ты менял мнение о чем-то только потому, что прочитал что-нибудь и стал специалистом в собственных глазах? Ты не в вакууме живешь, никто не живет в вакууме! На самом деле ты уже давно не ты, потому что, хочешь или нет, ты соприкасаешься с миром: с родителями, с телевизором, с твоими дурацкими форумами в интернете – и все это меняет тебя. Даже если ты не услышишь больше ни одной мысли за всю свою жизнь, твой блокнот никогда не зафиксирует тебя настоящего. Это не более чем грубый подсчет.

– О, а ты у нас такая неподдельная и настоящая, да? Если я буду с тобой, то стану собой? – спросил я с насмешкой. Ее пренебрежительный тон вывел меня из себя.

– Мы сможем вместе понять…

– Что, неужели я достоин того, чтобы быть твоим вторым пилотом? Достоин обожать тебя? Отказаться от того, что я на самом деле хочу, ради тебя?

Ее плечи опустились, взгляд потух.

– Вау, – сказала она, – ты настолько зациклен на себе, что и правда не можешь никого любить. Все для тебя чужаки, все представляют угрозу. Тебе не только весь мир угрожает, тебе даже я угрожаю, вообще всё на свете.

– Мне надо стать собой, прежде чем кого-то полюбить, – в отчаянии ответил я.

– Наоборот, идиот, – я не понял, она плачет или смеется, – тебя во многом определяет твой выбор – кого ты любишь.

Мне надоело. Разговор зашел в тупик. Моя неискушенная душа, которая тонула в знаках вопроса, вдруг обнаружила в себе восклицательный знак и швырнула им в Даниэлу, только чтобы бросить что-нибудь колкое и причинить боль.

– А еще меня определяет тот, кого я не люблю, – сказал я, – и я не люблю тебя!

Даниэла смолкла, глядя на обшарпанный пол своего фургона. Наконец она глубоко вдохнула и заключила:

– Да, в этом можно не сомневаться.

Я тут же пожалел о своих словах. Я не хотел ранить тебя, подумал я, ты важна для меня, ты дорога мне, ты большая часть моей жизни, моего мира. Меня…

Но Даниэла не слышала всех этих мыслей, и прежде чем я успел произнести их…

– Уходи, – сказала она.

– Даниэла…

– У! Хо! Ди! – закричала она, вытолкнула меня наружу и захлопнула за мной дверь фургона.

Я услышал поворот ключа в замке и понял, что это конец. Она больше никогда не придет, мы никогда не будем давать представлений, я никогда больше ее не увижу. Я вернулся домой пешком. Наш последний разговор эхом перекатывался у меня в голове. Поступок Даниэлы заронил зернышко новой мысли. Я еще этого не понимал, но чувствовал, как зернышко медленно прорастает во мне.

Вернувшись домой, я учуял запах ужина: мама приготовила домашнюю пиццу, как обычно по вторникам. Потный и уставший, я сел на мягкий диван и окунулся в уют родного дома, растворившись в этом чувстве. Мама сказала мне что-то из кухни, но я не расслышал, а она снова забормотала что-то себе под нос за работой. Диван принял меня в свои объятия. Я откинул голову назад: привычный потолок, привычные звуки маминой возни на кухне. Не вставая с дивана, я мог на слух определить каждое ее движение, скрип каждого ящика. Тем временем внутри меня проклевывались и зрели вопросы.

Можно ли есть что-то другое по вторникам? Интересно, как скрипят другие ящики? Этот звук и это чувство будут всю жизнь ассоциироваться у меня со словами «открывающийся ящик»? Неужели все ужины будут воскрешать в памяти вкус маминой еды? От чего нужно отказаться, чтобы получить что-то новое?

Думаю, что тогда я впервые увидел в своем воображении дом, в котором я хотел уединиться. Стены из зеркального стекла, клумбы с цветами, территория, защищенная крепкой стеной, спрятанная, частная. Но зов мамы поднял меня с дивана и привел на ужин, однако это зернышко, желание очистить себя от всего наносного, обособиться, уже проросло во мне. Спустя полгода я ушел из дома.

25

– В каком смысле? – спросил я. – Мишель, ты сидел с нами внизу, пил кофе, когда она поднялась на крышу. Почему ты так говоришь?

– Пусть я ее и не толкал, – ответил он, – но она погибла из-за меня. Из-за меня. Из-за того, что я больше думал о себе, чем о ней.

– Нет-нет, перестань, – сказал я, – не вини себя. Ты не виноват в…

– Ты не понимаешь, – возразил он, – я совершил ошибку. А теперь она мертва. Она мертва, а мы все в опасности. Я хотел всех перехитрить, понимаешь?

Он крепко вцепился в спинку складного стула, так что костяшки пальцев побелели. Его подбородок дрожал.

– Нет, – ответил я, – я не понимаю. Объясни.

Он глубоко вдохнул:

– Пожалуйста, не суди меня. Все было ради любви.

Я помолчал и кивнул.

– Марта не была моей первой женой, ты, может быть, в курсе, – начал он свой рассказ. – Мою первую жену звали Роза, любовь всей моей жизни, без всякого сомнения. Мы встретились, когда нам было двенадцать лет, еще до того, как наши семьи переехали в Израиль, и с тех пор не расставались. Не читая никаких мыслей, я мог разговаривать с ней при помощи одного лишь взгляда. Она понимала меня, и я понимал ее. Необыкновенный симбиоз, синергия. Это было невероятно, абсолютно невероятно.

Но когда случилось то, что случилось, и я начал слышать чужие мысли, стало, конечно, гораздо труднее. Она считывала меня одним образом, верным, а я считывал ее иначе, бесцеремонно и непорядочно, подслушивая ее мысли. Нельзя быть настолько прозрачным для других, ведь мы даже сами себя не видим насквозь. Может, мы бы преодолели это, может, нет. Нам не довелось узнать. Роза умерла при родах нашей дочери. Ее зовут Ротем, она тоже получила эту способность, но, скорее, как Михаэль, чувствует в основном общую атмосферу, ее не заполняют конкретные мысли, как нас. Поначалу я думал, что, возможно, она просто медленно развивается, но потом понял, что она такая и есть, и слава богу. Ротем долгие годы работала администратором в моей гостинице, то есть в гостинице нашего Объединения. Она могла работать и с обычными людьми, могла понимать, чего они хотят, не утопая в их мыслях, а еще могла принимать читателей мыслей, приезжающих к нам на постой, потому что они ее не слышали.

Ротем сейчас в Нью-Йорке, все еще работает администратором, но в обычной гостинице, для обычных людей. Она далеко пойдет, я уверен, не может быть иначе. Пару лет назад я вдруг понял, что держу ее в коконе из ваты, и что когда она выйдет в большой мир, то испытает ужасный шок; ее захлестнут сильные чувства, и она поймет, что значит быть человеком, каково жить во внешнем мире. Я отпустил ее, она вышла в большой мир и отлично справилась. Всех поражает ее «интуиция»; конечно, иногда ей приходится брать «больничный», уезжать на какое-нибудь тихое озеро за городом, чтобы успокоиться, но она гораздо лучше справляется, чем я бы справился сам. Какая удача, что ее способность ограничена. Думаю, я не хотел бы, чтобы Ротем испытала все то, что испытал я, когда начал слышать мысли. В любом случае никто не знает про ее способность, вот что важно. Никто. Она в безопасности, и потому она не здесь. Никто не в курсе даже, что она моя дочь. И все-таки я волнуюсь за нее. Позавчера я думал, не лучше ли позвать ее сюда, к нам. Сейчас я понимаю, что, пожалуй, не надо.

Как ты понимаешь, я остался один. Я даже не мечтал найти кого-то после Розы. Такая любовь случается раз в жизни. Но после того, как уехала Ротем, спустя двадцать лет после кончины Розы, у меня вдруг появилось время, а с ним и голод. Я изголодался по теплу. Поэтому я обратился к интернету. Прошло много времени с тех пор, как я туда заходил. Интернет-сайт Объединения я создал много лет назад, я вообще не уверен, что он все еще существует. Ротем следила за новым сайтом, сайтом нашей гостиницы. Она объяснила мне, как знакомиться с людьми. Я, может, и выгляжу старым и оторванным от жизни, но довольно быстро учусь, если нужно. Меня не просто так взяли в этот эксперимент, я был блестящим офицером разведки, схватываю все на лету даже сейчас, когда все внутри уже скрипит. Я знакомился с людьми, разговаривал, сидел на форумах, у меня были аккаунты во всех возможных соцсетях. Я даже устроил несколько свиданий по видеосвязи. В целом все очень мило. Но не более того.

А потом появилась Марта. И через пять минут после того, как мы начали переписываться, я почувствовал, что она особенная. А спустя пять минут после того, как мы увидели друг друга на видео, при ужасном освещении, на размытой картинке, которая постоянно зависала, я уже понимал, что это совсем иной случай. Энергия, жизнерадостность, оттого что мы перестали быть двумя вдовцами, которые отчаянно ищут кусочек тепла, и стали лишь двумя людьми, вне возраста, вне ярлыков, которым нравится смешить друг друга, делиться впечатлениями, предлагать и получать возможность выговориться. Мы говорили каждый день, а потом дважды в день, и все было великолепно. Но потом она предложила встретиться. Конечно, что может быть естественнее. Мне надо было бы рассказать ей, объяснить, что нам нельзя видеться, если мы хотим сохранить то нормальное и простое, что у нас есть.

Оглянувшись, я увидел Мерав, выходящую из-за здания, за ней тихо шли остальные. Она заметила меня и Мишеля и направилась к нам.

– Так вот, на первый взгляд проблемы нет. Это же Марта. Она легкая, понимающая и не зацикливается на мелочах. Если нельзя видеться, то, мол, ничего страшного, продолжим так, это мило, пусть так, ничего страшного. Главное, чтобы всем было хорошо. Но для меня это было словно кость в горле, я злился на судьбу. Земля снова шаталась подо мной. Я ужинал с ней, сидя за компьютером, со свечами и вином, с жарки́м, приготовленным по рецепту, который она мне послала, и все время думал о том, что все это ненастоящее. Так что, когда поступило это предложение, я не смог удержаться от соблазна.

Мерав и остальные стояли за спиной Мишеля и тоже слушали. Я повернулся к Мерав, поднял брови, как бы спрашивая: «Ну что?» – а она просто кивнула и подняла большой палец, мол, что все хорошо. Остальные тоже молча кивнули. Я искал глазами Сиван, но ее, Хагая и Михаэля не было видно.

– Всего лишь один имейл, – продолжал Мишель, не подозревая о присутствии других. – Письмо через форму обратной связи на сайте Объединения. Отправил его некто, представившийся «Mister CanD». Эдакий господин Конфетка[18]. Это должно было навести на подозрения, такое дурацкое имя. Но меня слишком заинтересовало содержание письма, так что на имя я не обратил внимания. Он писал, что он читатель мыслей, был вынужден покинуть дом и перестать общаться со своими братьями. Он из большой семьи, у него восемь братьев, он самый младший, и он просто не мог больше выносить семейные праздники и мероприятия. Я предположил, что кто-то из его родителей получил способность до того, как он родился, но после рождения братьев, поэтому только он слышит мысли. Стоило расспросить его, узнать больше. Но я думал, что это не важно. То, что он писал дальше, поразило меня. Он писал, что разработал препарат из природных компонентов, без побочных эффектов, который позволяет тому, кто его принимает, заглушать свои мысли. Половина чайной ложки на стакан воды, размешать, выпить – и никто твои мысли не слышит. Он назвал это «белый экран».

Вместо того чтобы попробовать отключить сам механизм, он понял, как заглушить чужие мысли. Поговорил с братьями, дал им порошок, и проблема решилась. Они принимают его перед тем, как с ним встретиться, и на двенадцать, двадцать, тридцать шесть часов – зависит от дозировки – могут быть уверены, что он не услышит их, а он может быть уверен, что их мысли не заполнят его. И он решил написать мне, предложил производить это вещество и продавать, распространять его среди других читателей мыслей.

Послушай, я на самом деле не такой уж наивный. После того, что со мной сделали, после эксперимента, перестаешь быть наивным до конца своих дней, поверь мне. Каждые пару лет появляются бизнес-предложения, которые должны «сделать мою жизнь нормальной». Специальная шапочка для че-эмов, блокирующая чужие мысли, распродажи частных островов, чего только не было. Но в тот раз предложение поступило на удивление вовремя. Марта, существовавшая лишь на экране моего монитора, ждала личной встречи, и я сказал себе: «О’кей, может, проверим?»

Я попросил его прислать мне немного вещества для лабораторного анализа. Он согласился. Курьер на миниатюрном мотоцикле, внушительный тип с огромной бородой, привез мне маленький мешочек с бело-серым порошком, ложки две, не больше. «Белый экран». Я отправил половину мешочка в надежную лабораторию. Через несколько дней мне сообщили, что они определили большинство компонентов, но есть и кое-что неопознанное. Меня это не удивило. В основном я хотел знать, нет ли чего-то ядовитого, они сказали, что нет, все ингредиенты природные и безвредные.

Тогда я рассказал все Марте. Спросил ее, хочет ли она рискнуть, попробовать. Понятное дело, она согласилась. Она даже не воспринимала это как риск, для нее это было просто приключение. Однажды она приехала ко мне после полудня, в заранее условленное время. Вошла в дом, когда меня там не было, взяла пакетик «белого экрана», который я оставил на столе в кухне, развела водой и выпила. Я в это время наблюдал за ней по видео, чтобы вызвать «скорую», если что. Я заранее подготовил средство, вызывающее рвоту, на случай если ей станет дурно. Мы были уверены, что все предусмотрели. Спустя полчаса пришел я. Помню, что, когда я вошел в дверь, она встретила меня со смехом и улыбкой, а потом обняла. Я не слышал ее мыслей, ничего, вообще ни капли. Этот волшебный порошок сработал.

Он вытащил белый носовой платок из внутреннего кармана, медленно промокнул уголки глаз и положил платок обратно. За ним стояла Мерав и слушала, скрестив руки на груди. Даниэль стоял рядом с ней, заложив обе руки за голову, Михаль – около него, выдвинув подбородок и прикусив верхнюю губу.

– «Белый экран», – понял я вдруг. – Это ты положил мне записку под дверь.

– Я не думал, что это связано, – тихо произнес Мишель. – Я думал, ты случайно услышал какое-то кодовое слово, а теперь, если будешь болтать…

– …Поймут, что Марта на самом деле не читает мысли, – так же тихо закончила фразу Мерав.

Мишель лишь сцепил пальцы и продолжил:

– Ты знаешь, каково это – быть способным обнимать кого-то, тихо, не слыша мыслей, по-настоящему? Больше тридцати лет прошло с тех пор, как я в последний раз так кого-то обнимал, обнимал свою вторую половинку. Не могу описать тебе, насколько это важно было для меня, для нее, для нас. Словно другой мир. Внутри этой тишины по-настоящему соединяешься с другим, по-настоящему видишь другого человека. Я сразу заказал еще этого вещества, конечно, для нее и для тех читателей мыслей, которым хотел его раздать. Мы начали переписываться с господином Конфеткой почти каждый день. Приехал еще один мотоциклист, уже другой человек, и привез целую коробку. Раз в день, по утрам, Марта принимала четверть чайной ложки, и этого хватало на сутки. Все было нормально.

Но потом что-то разладилось. Этот Конфетка начал предлагать и просить странные вещи. Сначала хотел, чтобы я просто был его специальным агентом и продавал порошок другим читателям мыслей, это было логично. Потом попросил продать ему мой список читателей мыслей, чтобы самому выйти с ними на связь. Пойми, я ведь уже годами веду этот список. Начинал с имен нескольких людей, которые были со мной в эксперименте и которых я запомнил, потом долгие годы проводил расследование. Это совершенно конфиденциальная информация, данные людей, которые очень беспокоятся о своей безопасности, которые не хотели бы, чтобы кто-то появлялся вдруг у них на пороге. Но он настаивал, обещал мне, что все будет только по согласованию, и у меня не возникло подозрений, что происходит что-то не то…

Потом Конфетка начал мыслить глобально. Хотел продавать установки для городских систем водоснабжения, которые бы «нейтрализовали» всех жителей. Это позволит читателям мыслей жить в городах с обычными соседями. Еще хотел создать сеть дилеров, которые будут поставлять порошок под видом витаминов во все магазины с товарами для здорового питания. Постепенно его планы становились все более наполеоновскими и все менее приемлемыми. Когда он написал – как бы в шутку – о том, чтобы запустить вещество в городскую систему водоснабжения, я понял, что имею дело с человеком преступного склада. Но это была всего лишь переписка. Настоящей проблемой было само вещество.

Он мне, конечно же, наврал. У вещества оказались побочные эффекты. Изменения происходили относительно медленно, но уже спустя неделю я мог бы их заметить, если бы не был так сосредоточен на себе. Это вещество изменило Марту, ее поведение, ее характер. Мне стыдно признаться, но первым на это обратил внимание Хагай, не я. «Что с ней случилось, – спросил он меня, – почему она вдруг стала такая тихая?» Из активной, смешливой, жизнерадостной женщины она постепенно превратилась в тень самой себя. Перестала смеяться, ее движения замедлились. Она превратилась в тихого, грустного, погруженного в себя человека. Это была уже не та женщина, которая обнимала меня, с которой я ужинал по видеосвязи. Она стала другой, потухшей, утратившей надежду, потерявшей вкус к жизни.

Когда я наконец понял, было слишком поздно. Я попросил Хагая выяснить, кто же такой этот господин Конфетка, пусть разведает, кто стоит за всем этим. Но поиски заводили в тупик. Единственное, что удалось обнаружить, – это то, что вещество, которое я посылал в лабораторию, на самом деле в нее не попало. Результаты, которые я получил, те самые результаты, которые успокоили и подбодрили меня, были фальшивые. Мы и понятия не имели, что это за порошок.

Я решил оборвать все связи. Я изводил себя из-за того, что эгоистично заставил Марту принимать «белый экран», приходил в ужас оттого, что отправил некоторых людей из своего списка к господину Конфетка, что существует свидетельство нашей переписки. Но этим дело не кончилось. Когда Марта попыталась прекратить прием этого порошка, проявились физические побочные эффекты. Начались приступы, ее трясло, она теряла самоконтроль, у нее начались галлюцинации, в которых она видела, как калечит сама себя. Это был кошмар, это было жутко. В итоге пришлось вернуться к приему порошка. И все, мы оказались в руках у этого Конфетки.

Когда начались убийства, я не думал, что тут существует связь. Не верил, что речь вообще идет об убийствах. Мы с Мартой сюда приехали не для того, чтобы избежать нападения, с чего вдруг? Мы надеялись, что проведем здесь несколько дней, а потом все успокоятся, поймут, что боялись напрасно, а мы попросим Шапиро вылечить Марту. Он не нравится мне особо, это верно, ни он, ни эта его Мерав…

Мерав горько улыбнулась за нашей спиной. Он не слышал ее слов, сказанных недавно, не подозревал, что она рядом, а может, знал, но ему было все равно.

– Я думал, что Шапиро может нам помочь исследовать это вещество, понять, как облегчить ломку. А пока Марта продолжала принимать небольшие дозы, тот минимум, который нужен, чтобы никто не слышал ее мыслей.

Только вот дни шли, приезжали новые и новые люди. Марта продолжала угасать, тонула, погружалась глубже и глубже, а я наконец осознал, что убийства действительно происходят и за всем этим стоит Конфетка. Я не был уверен до конца. Ждал «дымящегося пистолета», неопровержимого доказательства. И тогда я рассказал бы вам все, абсолютно все. Я не хотел рассказывать, пока не был уверен. Потому что это добило бы нас, убило бы мое доброе имя, превратило Марту в чужака, окончательно разрушило бы нашу пару. Я слишком любил ее, чтобы допустить это. По крайней мере, я сам себе так говорил. Может быть, на самом деле я слишком сильно любил себя. Откуда человеку знать, каковы его истинные мотивы? Свои мысли же не прочтешь…

Твой приезд должен был стать тем самым «дымящимся пистолетом». Уничтожают не случайных читателей мыслей, а конкретно тех, кто был связан с законом. Ты работаешь на следствие, еще та девушка, тайный агент, Эрика, фокусник Ланс тоже помогал французской полиции. Кроме меня, об их профессии очень мало кто знал. Тем не менее убийцы как-то разнюхали. Понятия не имею как. Ланс и Эрика были в моих списках, но откуда их преследователи смогли узнать, чем они занимаются? И все же я продолжал сомневаться. Потому что мог оставаться уважаемым Мишелем Менделем, Мишелем Менделем – председателем Объединения.

– О боже, какая тупость… – тихо пробормотала Михаль позади нас.

– Михаль! – тихо шикнул на нее Даниэль.

– Что? Ну что? – ответила ему Михаль. – Все думают так же, скажешь, нет? Даже он сам так думает.

Мишель повернулся и вдруг заметил, что все стоят и слушают. На секунду показалось, что он вот-вот встанет и уйдет, но вместо этого он глубоко вздохнул и продолжил, глядя то на одного, то на другого и разговаривая то ли с нами, то ли сам с собой:

– Я годами помогал всем. Годами. Всю свою жизнь посвятил этому. А теперь все, что обо мне будут помнить, – это что я слишком долго молчал, что мог бы все и раньше понять. Вы бы поступили так же. Вряд ли стали бы жертвовать всем из-за подозрения, всего лишь из-за небольшой вероятности, что тут существует какая-то связь. Кто мог подумать, что список будет использован так? Что за нами проследят и начнут уничтожать? Кто вообще мог вообразить? В поте лица я составлял его, имя за именем, не прося даже малейшей помощи у тех, у кого рыльце в пушку. А теперь все разрушено – любовь, доброе имя, все. Жаль, что она умерла, а не я. Как мне теперь людям на глаза показываться? Всю жизнь я пытаюсь помогать че-эмам выйти из подземелья, повидать мир, делаю так, чтобы им не надо было прятаться, чтобы они могли проявить себя. А теперь мне самому придется прятаться от других че-эмов.

Он повернулся к Мерав:

– Когда ты сказала, что Хагай исчез, я все понял. Он, Марта и я – мы знали про господина Конфетку. Хагай поклялся, что все расскажет, только когда я ему позволю, но после того, как Марта погибла, все клятвы отменились. Нет, никто ее не толкал, я уверен. Крупица за крупицей этот порошок менял ее. Вещество должно было вот-вот закончиться. Уже завтра нам пришлось бы либо выйти наружу, либо рассказать Конфетке и его подельникам, где мы находимся, чтобы получить еще. Она понимала это и уже давно потеряла желание открывать глаза по утрам. Мне следовало беречь ее, беречь ее лучше.

Мишель плакал, не пытаясь остановить поток слез.

– Да уж, – сказал Аарон Иври, – все мы прикладываем минимум усилий, чтобы казаться самим себе хорошими, и максимум усилий ради собственного комфорта.

– Она была такая жизнерадостная, – продолжил Мишель, – такая светлая, совсем другая. Вы вообще ее не знали. Думаете, я бы влюбился в обычную женщину? Думаете, хотел втягивать ее во все это? Думаете, я на самом деле знал, к чему это приведет? Поначалу все было иначе. Спустя столько времени вдали друг от друга мы наконец могли быть вместе. Каждое утро я травил ее ради тишины в собственной голове. Но я не знал…

Я думал, что все чудесно. Что этот порошок поможет воссоединять семьи, поможет создать райский островок нормальности для каждого из нас. А теперь все запомнят лишь эту оплошность, эти считаные секунды, когда я обманывал себя. Будто я ничего больше в жизни и не совершил. Все, что я говорил и делал когда-либо, будет уничтожено только потому, что я не оказался ангелом. Каждый, кто захочет убедить че-эмов прятаться от мира, будет приводить меня как пример продажности… Будь проклят тот день, когда я получил эту дрянь, когда повелся на эти обещания.

– Мишель, – понял я вдруг, – ты заказывал еще этот порошок? Сюда? Вы раскрыли им наше местоположение ради порошка?

Он посмотрел на меня. На его щеках были видны следы слез.

– Нет, – сказал он, – нет. Мы бы ушли, уехали домой. Мы бы этого не сделали.

– Тогда мы в безопасности?

У него вырвался короткий горький смешок, похожий на кашель.

– Ты шутишь? Не понимаешь, что все это значит?

– Что это значит?

– С этим веществом нельзя понять, кто читает мысли, а кто нет, – произнес Мишель надломленным голосом. – Кто-то из них уже здесь. Один, может быть, больше. Господи, что я наделал, что же я наделал…

26

Мерав подошла к Мишелю и положила руку ему на плечо.

– Все хорошо, – сказала она, – нет здесь никаких киллеров, все в порядке. Мы зря волновались. Хагай просто случайно заперся в холодильной комнате. Как выяснилось, это он подворовывал апельсины. А дверь захлопнулась. Он в порядке, с ним ничего страшного не произошло. Сиван приглядывает за ним, пока он приходит в себя.

– А Михаэль? – спросил я.

– Михаэль уехал, – ответила она и показала назад, на маленькую парковку. – Как видишь, его машины нет. Когда мы были на верхнем этаже, мы видели, что его машина стояла на подъездной дороге, около ворот. Он просто сбежал. Пришел к выводу, что что-то случилось с Хагаем, и сбежал. Вот и все.

Так что же получается, Михаэль, по сути, просто уехал, Хагай просто хотел рассказать мне про «белый экран» Марты, но застрял в холодильнике, Марта действительно спрыгнула, бедняжка, и никто ее не толкал. Может, и Эрику просто ограбили? Может, она просто оказалась слишком беспечна? А тот фокусник, француз, забыл, как его зовут, – может, и правда заснул, а что до Авруми – у Авруми был личностный кризис, и он погряз в алкоголе и наркотиках… Может, Даниэла вытащила меня на ту вечеринку, а потом подослала киллеров, чтобы слегка меня припугнуть, такая маленькая месть. И все наши опасения – это просто…

– Ах да, и если тебя это беспокоило, – обратилась ко мне Мерав, вытаскивая из кармана маленькую палочку, – вот флажок от девятой лунки. Он упал с карты. Мы его нашли в углу у стены. Второй тоже наверняка куда-нибудь закатился.

Она снова повернулась к Мишелю:

– То, что случилось с Мартой, – это ужасно, это кошмар, но сейчас у нас нет оснований полагать, что…

– Тут есть кто-то, – настаивал Мишель, – один из нас не читатель мыслей.

Может быть, Мерав пытается скрыть от нас правду? Использует нас, хочет, чтобы мы сидели тут, пока обчищают наши дома, или сама хочет нас уничтожить, обрубив связь с внешним миром? Может быть, это она посылала Мишелю «белый экран»? Что, если Марта всегда такая была, и Мишель попросил Хагая столкнуть ее с крыши, а Шапиро – Шапиро с ними в сговоре, решил заманить нас сюда, чтобы Аарон Иври рассказывал нам сказки; и по сути все, кто здесь, все, кроме меня, не читатели мыслей, а просто принимают этот порошок, и че-эм только я один, ну, может, еще Мерав, она же спасла меня, значит она на моей стороне; или это все тоже подстроено, а на самом деле Мерав…

У меня нет точки отсчета. Меня мотает туда-сюда без якоря, без аксиом, у меня нет тихой гавани, из которой можно отправиться в путь. Сомнение парализует, убивает. Когда не слышишь чужих мыслей, приходится подозревать всех.

Нет, запротестовал я, все на самом деле не так. Подозревать всех и вся – это плохой путь, я не так вижу людей, мир вокруг. Подозрение распыляет мое внимание, а мне надо стать стрелой, пулей. Мне надо остановить этот поезд мыслей, найти станцию, понять, откуда можно начать…

Вдалеке послышался шум мотора.

– Эй, – раздался голос Михаль, – а чья это машина?

Мерав повернула голову.

– Это Михаэль. – Она посмотрела на нас, слегка улыбнувшись. – Никак решил вернуться.

– Вернуться? – спросил Мишель все еще слабым голосом.

– Передумал, – сказал стоявший перед Мишелем Аарон.

– Да, – сказал Мишель, – похоже на него.

Сиван вышла из дома и подошла к нам. Хагай тяжело ступал за ней, она подождала его, положила руку ему между лопаток, подбадривая, уверяя, что он уже практически в порядке.

– Нет, – сказала Мерав, задумавшись, – как раз-таки не похоже на него. Совсем не похоже. Почему он вернулся?

Она прищурилась, и мы все пристально следили за машиной, которая мчалась по дороге к дому.

Машина Михаэля с визгом затормозила. Мы стояли возле угла дома, между парковкой и полем для гольфа. Воздух будто стал другим, натянулся, уплотнился. Я видел, как у Мерав напряглась шея, у Бони сузились глаза, взгляд Сиван перескакивал с одного на другого.

– Что случилось? – спросила она.

Михаэль вышел из машины. Он махал руками и кричал что-то невнятное. Он бежал к нам, напуганный, взбудораженный. Наконец он остановился рядом с нами, тяжело дыша оперся руками на колени и выпалил:

– Люди… Снаружи… есть… люди.

– Что? – сказал Даниэль. – Где?

Михаэль показал рукой:

– Там, снаружи. Вокруг территории. Я почувствовал их, когда подъезжал к воротам, метров за пятьдесят до ворот. Они очень нервные, с нетерпением ждут чего-то.

– Чего ждут? – спросила Мерав.

Михаэль посмотрел на нее взглядом загнанного зверя.

– Не знаю, – произнес он дрожащим голосом. – Они вокруг, не только около ворот, они окружают всю территорию. Я пытался проехать вдоль стены, проверить, где я перестану чувствовать их, их ожидание, но не нашел такого места. Я думаю, что нас окружили.

Внезапно я почувствовал страх. Белый и холодный, он заставлял мой желудок сжиматься, а легкие – работать быстрее. Ноги стали ватными, а потом напряглись, я ощутил холодок в горле, будто резко вдохнул прохладный воздух. Михаэль выглядел всерьез напуганным, почти в панике. Мерав нервно стреляла глазами по сторонам.

Я почувствовал, что мне необходимо бежать, исчезнуть, скрыться, но мне не успеть – все может кончиться здесь и сейчас, за секунду. Даниэль вдруг оступился, его ноги заплелись странным узлом, и Бони поймал его. Он тоже казался обеспокоенным. По всем нам будто бы прошла дрожь, все, о чем я мог думать, – это поскорее добраться до здания, спрятаться в комнату и запереться там или скрыться на подземной базе и ждать, когда она уйдет.

Она?

Мерав резко подняла голову, Сиван открыла рот, чтобы сказать что-то, но не издала ни звука. Я смотрел на них, а они на меня. Они тоже поняли. Это был не наш страх.

Сиван подняла руку и указала на площадку для гольфа.

– Там, – сказала она, – там.

Посреди огромной площадки для гольфа показалась фигура профессора Шапиро. Он бежал к нам, широко размахивая своими длинными тонкими конечностями. Он поднялся на один из холмов, остановился, чтобы перевести дух, и тут увидел нас. Одинокое дерево внезапно появилось в моей голове. Даниэль и Мишель ахнули – может, из-за того, что тоже увидели дерево. Бони удивленно фыркнул. Даже в такой ситуации Шапиро пытался совладать со своими мыслями, отвести их от страха и желания убежать, чтобы не парализовать нас. Но сделать это, убегая от преследователей, практически невозможно.

Он продолжил бежать, и я снова почувствовал, как пульсируют мои ноги, что-то снизу меня толкнуло, а может, его толкнуло, уже трудно было понять. Что-то явно происходило, постепенно и методично выстраивалось вокруг нас и только сейчас приоткрыло свое лицо. Если бы я был моложе, то мог бы, наверное, повернуться, принять бой, сразиться, но в моем нынешнем состоянии единственная надежда была только на то, чтобы добраться до здания, дотащить свои старые кости, сбежать, сбежать – как я сбежал от Бени Липкина, как я сбежал с базы, пока языки пламени облизывали мое тело, исторгая из меня вопли боли.

Я посмотрел на Мишеля, увидел за ним Аарона Иври и догадался по их лицам: они поняли, что это за пожар, о котором все мы сейчас думаем. Они не удивились. Они знали, что за человек сейчас бежит к нам – человек, которого я сейчас чувствую внутри себя, чья сущность мелькает иногда среди листьев того одинокого дерева, которое он-я все еще пытался транслировать нам. Стараясь скрыть от нас то, что происходит внутри его, и дать нам возможность действовать, Шапиро пытался успокоить свои мысли. Но для этого ему нужно было сосредоточиться на ощущениях в теле, на сокращении мышц ног и рук, на дыхании. По мере того как он приближался, мы всё сильнее ощущали в себе его движения. Даниэль уже трясся всем телом, стараясь владеть собой, а я чувствовал, как я, Мерав и Сиван дышим вместе, в одном ритме. Мне нужен какой-то якорь, что-то, что вернет меня к себе.

За бегущим Шапиро показалась фигура в длинном пальто. Лицо скрыто под фуражкой, но я все равно узнал ее. Даниэла.

Даже с такого расстояния она увидела меня, а я увидел ее, и наши взгляды встретились. Она чуть-чуть опустила подбородок, почти неуловимо. Движение, которое то ли было, то ли не было. А потом она встала на одно колено и подняла длинную двустволку, направив ее на убегающего Шапиро.

– Нет! – вырвалось у Бони.

Мерав издала нервный хрип, и сквозь туман своих мыслей и мыслей Шапиро я увидел, как она вытащила пистолет и направила прямой, уверенной рукой на Даниэлу. Мое тело все меньше подчинялось мне и все больше повторяло движения Шапиро. Я с трудом пошевелил рукой, схватил Мерав за кисть и потянул вниз.

– Что… ты… делаешь? – процедила Мерав.

– Я… доверяю… ей…

Даниэла продолжала целиться в бегущего Шапиро, медлила, видимо не подозревая о схватке между мной и Мерав. Наконец она нажала на спусковой крючок, и я почувствовал укол в спину.

– Нет!!! – закричал Бони.

Хриплый стон вырвался из моего горла, я увидел, как согнулись спины у Мерав и Сиван и как Аарон, Мишель, Хагай и Даниэль упали на землю, повторив движения Шапиро, рухнувшего на траву недалеко от нас. Я тоже упал на колени, как Шапиро, раскинув руки, а затем почувствовал удар в грудь и мокрую от росы траву на щеке. Я с трудом поднял голову и посмотрел на Даниэлу, которая встала на ноги, держа ружье, как охотник, позирующий для фотографа. Она снова кивнула мне, на этот раз я был в этом уверен. Мысли Шапиро исчезли, ужас растворился, и все, что мне было нужно, – это уверенный взгляд Даниэлы.

Я так и знал.

Еще до того, как все остальные пришли в себя и вернулись в свои мысли, я вскочил на ноги и выхватил пистолет из руки Мерав. Два быстрых шага, и я стоял перед Бони. Он был единственный, кто не упал, единственный, кто мог говорить, кто остался стоять со сжатыми кулаками и прямой спиной, когда Шапиро рухнул на землю. Я направил пистолет прямо ему в лицо.

– Ты на самом деле не читатель мыслей, – сказал я.

Бони посмотрел на меня, изумленный, сбитый с толку. На секунду показалось, что он хочет что-то сказать, но потом он тоже заметил, что все лежат вокруг и только-только начинают потихоньку вставать на ноги. Он слегка улыбнулся и медленно поднял руки. Я опустил пистолет и изо всех сил ударил его кулаком. Он упал на землю без сознания.

Я так и знал.

27

Мы усадили Шапиро, прислонив к стене. Он крепко спал. Даниэла объяснила, что снотворное, которое было в стреле, не опасно, но он, видимо, не проснется в ближайшие двенадцать часов. В углу большой комнаты мы положили Бони, который все еще был без сознания. Мерав принесла графин с водой и немного печенья из кухни. Мы все сидели за большим столом, составленным из нескольких столов поменьше, будто за обычным ужином. Мы с Даниэлой едва перекинулись парой слов. Только пока шли к дому – Даниэль и Михаль несли на руках Шапиро, я тащил Бони, – она бросила мне бегло: «Ты в порядке?» – «Да, а ты?» – ответил я. Она кивнула и вошла внутрь.

– Я должна была выстрелить в него, иначе вас бы всех парализовало, – сказала Даниэла, наливая себе стакан воды. – Еще мне нужно было, чтобы он подошел к вам достаточно близко, чтобы вы ясно увидели, кто читает мысли, а кто нет. Я знала только про Гади, то есть Бони, но вдруг был кто-то еще? К тому же вы бы мне не поверили.

– Снаружи люди, – сообщил Михаэль, – много. Я чувствовал их.

– Да, это его приятели, – пояснила Даниэла, – ждут от него сигнала, что мы нейтрализовали Шапиро. Я сейчас выйду и попробую их как-нибудь увести отсюда. Скажу им, что планы поменялись, или что-нибудь еще придумаю.

Она глотнула воды и поставила стакан на стол. Михаэль медленно кивал, Даниэль тер ладони друг о друга, а Мерав просто вперила в нее немигающий подозрительный взгляд.

– Ты Даниэла, – сказала Мерав наконец, – я знаю тебя. Ты была тут когда-то давно. Встречалась с Шапиро.

– Я тоже тебя знаю, – сказал Мишель, – ты и у меня была.

– Да, – ответила Даниэла, – мне доводилось пользоваться вашими услугами. Шапиро помог мне навести порядок в голове, а ваша гостиница просто великолепна, господин Мендель. Гади тоже бывал у вас.

– Нам он представился как Бони, – холодно произнесла Мерав.

– Да, я знаю… – сказала Даниэла.

– Не помешало бы объяснить, – продолжила Мерав, – как ты связана со всем этим, что тут происходит и почему мы вообще должны тебе верить, при всем уважении к твоему бывшему. – Она указала на меня большим пальцем.

Даниэла посмотрела на меня и улыбнулась:

– Бывший? Я бы не сказала, что он мой бывший. Приятель, назовем это так…

Ее улыбка была красивее, чем я помнил. Голос мягче. Даже ее манера сидеть лишь отдаленно напоминала ту девочку, которая когда-то сидела рядом со мной на стволе дерева. Это она изменилась за эти годы или я изменил ее в своих воспоминаниях, чтобы убедить себя, что принял правильное решение, отказав ей? Она снова взяла стакан, наклонила голову, поджала губы. Приятели – это слишком несерьезно для нас, подумал я. «Почти бывшие», может быть? Упущенная возможность? Дружба, растаявшая на солнце? Она села перед нами, вздохнула и начала рассказывать, и тоска по ней, о существовании которой я вообще не подозревал, застила для меня все, что она говорила.

– Я много путешествовала по разным странам, – сказала Даниэла, – не раз переезжала за все эти годы. Накопила достаточно денег и купила себе лодку, маленькую яхту, как и хотела. Научилась ею управлять и с тех пор плаваю по миру.

Я ясно представил себе, как она следует тому жизненному плану, который сама себе нарисовала, как стоит на палубе своей яхты. Она продолжила рассказ, и я мог отчетливо слышать и видеть: вот стоит она, и…

Желтые огни с берега мерцали на поверхности воды. Она стояла на палубе своей яхты, одной рукой держась за перила, в другой – бокал с каким-то напитком. Очередная ночь на воде под звездами. В воздухе не витали ничьи мысли, и легкое покачивание волн резонировало с ее естественным внутренним ритмом, успокаивало.

Она спустилась с палубы по лестнице, в помещение, которое любила называть «моя квартира» – кухня, спальня и кабинет одновременно. Там движение волн уже ощущалось слабее, почти не чувствовалось. Она долго работала, чтобы купить эту лодку, маленькую уютную яхту, на которой можно было убежать от цивилизации и в то же время быть рядом с ней, покачиваясь на волнах. Проведя несметное количество сеансов чтения мыслей в маленьких клубах, она наконец исполнила обещание, данное себе. Она ни на секунду в себе не сомневалась. Она включила экран ноутбука и убедилась, что не утратила связь с внешним миром. Часы показывали далеко за полночь, но в ее нынешнем часовом поясе солнце недавно село.

За эти годы она, видимо, прошла все этапы становления среднестатистического читателя мыслей, если таковой существует. Завела собаку, потом кота, потом поняла, что не очень-то любит животных и на самом деле хочет жить одна. Побывала у профессора Шапиро и научилась лучше владеть собой, посетила гостиницу Объединения читателей мыслей, надеясь встретить там какого-нибудь симпатичного че-эма, много путешествовала. Поначалу стремилась туда, где потише, но постепенно стала появляться во все более и более оживленных местах, искала баланс, позволяла мыслям наводнять себя, но в то же время старалась крепко держаться за руль. Терялась то тут, то там, а потом заново себя находила.

Послышался слабый сигнал, и несколько слов выскочили на экране: «Добрый вечер. Ты там?»

Она отхлебнула из банки, стоявшей рядом. Банки колы, которая уже почти выдохлась…

Нет, она не из тех, кто будет пить колу посреди ночи. Лучше так:

…некрепкого пива, которое уже нагрелось и почти выдохлось, пока она ждала сообщения. Он был в тысячах километров от нее, и ей не нужен был алкоголь, чтобы приглушить мысли, но все же она открыла эту банку. Может, просто по привычке, а может, была какая-то причина. В любом случае попытки определить точное количество алкоголя, чтобы притупить ощущения, остались далеко в прошлом. После немалого количества проб и ошибок она нашла свой «коктейль» – смесь веществ, которая словно набрасывала на ее сознание мягкое одеяло, когда она была среди людей. Часть ингредиентов было просто раздобыть, а часть, как бы это сказать, несколько сложнее. Так она познакомилась с Гади.

«Да, – быстро напечатала она, – я тут. Как дела?»

«Длинный денек выдался, – появились слова, – куча людей приходили за акамолем[19], но все они – не ты».

Гади работал фармацевтом. Милый, очаровательный фармацевт, с помощью которого она надеялась раздобыть несколько ингредиентов для своего коктейля и который очень быстро дал понять, что ни в коем случае не станет ей помогать. Но разговоры между ними продолжались. По интернету, конечно. Несколько строчек в чате переросли в электронные письма, а они – в долгие ночные разговоры.

Она думала, что бы ответить. Допила остатки пива. «Я соскучилась», – хотела она написать. Но какой смысл в этом слове, если они всего лишь переписываются? Какой смысл в переписке, которой никогда не суждено превратиться в нечто большее? Какой смысл скучать по тому, с кем никогда не встретишься?

Еще одна строчка всплыла на экране. Быстрые биты, которые пробежали сотни километров по кабелям и по воздуху только ради того, чтобы появиться на ее экране. «Я соскучился», – написал он.

Даниэла посмотрела на Бони, который без сознания лежал в стороне. Она тонко и грустно улыбнулась, а затем снова повернулась к нам.

– Не знаю, какое впечатление он производил на вас тут, но, когда я с ним познакомилась, его еще звали Гади, и тот Гади, которого я знала, был необыкновенный. Сильный и остроумный, внимательный. Идеалист. Чуткий, подмечал мельчайшие детали, умел читать между строк, угадывал мои мысли издалека и говорил именно то, что мне хотелось услышать. Мне доводилось проникать в мысли многих мужчин, в скольких из них разочаровалась – и не сосчитать, все они были себе на уме, это становилось очевидным, едва только я подходила поближе, но с Гади такого не было. Я чувствовала его, по большей части слышала его, и он действительно воспринимал меня такой, какая я есть.

Гади не боялся, что я узнаю какую-нибудь его тайну или найду изъян в его любви, и это было самым поразительным в нем. Его больше беспокоило другое: что с ним я буду не собой, а той, которую он хотел бы видеть во мне, что я изменюсь из-за него. Поэтому он попробовал решить эту проблему.

Я увидел, как Мишель подался вперед. Он набрал воздуха и сказал:

– Это вы. Порошок, вещество – это придумали вы.

Она сидела в машине и ждала. В его машине. Он приехал пораньше, припарковался рядом с причалом и спрятал ключи в обычном месте. Они так делали восьмой раз, это уже превратилось в привычку, в рутину. Он паркует машину около причала после полудня, она едет в ней к нему поздней ночью, поднимается на пятый этаж спящего многоквартирного дома и стучит в дверь.

После их вчерашней ссоры она удивилась, когда днем получила от него сообщение. «Машина там же, где всегда, – писал он, – приезжай, тебя ждет сюрприз».

Он всегда писал про сюрприз. Это ее уже не впечатляло. Во время их телефонной ссоры она накричала на него: «Перестань, ты можешь навредить себе, оно того не стоит!» Он и слушать не хотел. По его мнению, это был единственный путь доказать, выразить свою любовь. «Разобраться с передатчиком» – так он это называл.

Все началось, когда он с ужасом узнал, что́ она обычно кладет в свой коктейль, тот, при помощи которого она приглушает мысли окружающих в своей голове, чтобы не так мешали. Он встречался с ней раз или два, когда она была под влиянием коктейля, и утверждал, что та девушка не похожа на ту, с которой он переписывался и вел долгие разговоры по ночам.

– Что там у тебя вообще, – спросил он, – кроме пароксетина и имипрамина?[20]

– Чуть-чуть водки, – ответила она, – чуть-чуть каннабиса, еще кое-чего понемножку.

– Еще кое-чего, значит, – повторил он за ней, раздраженно-весело.

– По мелочи, – сказала она.

– А если я это приму? – задумался он. – Как думаешь, ты будешь слышать мои мысли?

– А что, хочешь попробовать? – спросила она весело.

– Ради тебя? – удивил он ее. – Вполне возможно.

Спустя неделю он сказал, что хочет найти другое решение. Он ищет не то, что притупит ее способность слышать мысли, но заглушит его мысли так, чтобы он «не появлялся на ее радарах». Он объявил, что не хочет, чтобы она продолжала травиться, лучше он применит свои познания в фармакологии, чтобы найти нужную формулу. Она заметила, что тогда он будет травиться вместо нее, но он уверял, что будет осторожен и не станет принимать ничего токсичного и опасного.

– Если я правильно понял, как твой коктейль работает, – сказал он, – то нетрудно будет подобрать вещества с обратным действием, абсолютно безопасные, которые заглушат мои мысли.

– Мой коктейль не «работает», – говорила она, – он всего лишь приглушает звучание мыслей в моей голове. Милый, многие люди поумнее тебя уже пробовали решить эту проблему. Не твоя забота исправлять все это.

– Многие люди – возможно, – улыбнулся он ей с экрана, – но поумнее? Не уверен.

Ее телефон зазвонил, она глубоко вздохнула и почувствовала сомнение…

Нет, Даниэла не настолько все драматизирует, она не будет ждать и сомневаться, она просто…

Ее телефон зазвонил, и она быстро ответила:

– Привет.

– Привет, – произнес его мягкий и приятный голос, – поднимайся, любимая.

– Гади… Не стоит продолжать. Я не хочу, чтобы ты вредил себе, это…

– Поднимись, просто поднимись, – сказал он и отключился.

Она вздохнула. Каждый раз, когда она приходила, он открывал дверь и напряженно смотрел на нее. Она слышит его сейчас? Она слышит его мысли?

Раньше она всегда слышала. Иногда еще до того, как подойти к двери. Испытывала страх, желание добиться своего, даже одержимость. Она не сомневалась в искренности его намерений, ощущала их сама, от первого лица. Но каждый раз, когда он приглашал ее к себе на проверку очередной экспериментальной смеси веществ, она чувствовала напряжение, непреодолимое желание – не только сделать так, чтобы между ними наступила тишина и появилась настоящая близость, но и добиться своего, решить задачу, оказаться способным разгадать загадку, а может, еще защитить себя, не быть прозрачным ни для кого. Даже для нее.

И каждый раз, когда она говорила, что все еще слышит, он поспешно выпроваживал ее, разочарованный и смущенный. Иногда отправлял ей по почте подробный опросник, просил ее детально описать, что и как она чувствовала, чтобы понять, где прокол.

Она встала перед дверью его квартиры и тихо постучала. Она не слышала, как кто-то приближается к двери, не уловила никаких мыслей, подняла было руку, чтобы постучать снова, погромче. Но не успела: дверь резко открылась. Он стоял перед ней, выпрямив спину, спокойный, в белой рубашке, которая так шла ему, мягко улыбался, и взгляд его лучился добротой и уверенностью. Наконец-то он выглядел так, как она представляла его себе, слушая его голос, обволакивающий ее во время их разговоров.

– Гади? – спросила она.

Он широко улыбнулся. Она не слышит ни единой мысли. Ее сердце распахнулось навстречу его тихой уверенности.

– У меня получилось, – сказал он. – Заходи.

Он жестом пригласил ее внутрь, и она вошла. Небольшой стол с двумя свечами стоял в центре комнаты. Он подошел к столу и налил воды в два бокала. Воздух дрожал вокруг него, вокруг ее мужчины.

– Как? – спросила она, когда к ней вернулся дар речи.

Он подал ей бокал.

– Надо было чуть-чуть изменить исходные посылки, – сказал он, – посмотреть на вещи иначе, под новым углом. Вдруг я понял кое-что, чего не замечал все это время. И вот мы здесь.

– Я ничего не слышу, – удивилась она, – это как будто…

– Будто между нами тонкий прозрачный экран, который задерживает то, что нужно задержать, и пропускает только то, что надо, – тихо произнес Гади, – я назвал это «белый экран».

Она отставила стакан в сторону и посмотрела на него.

– «Белый экран», – сказала она и крепко обняла его.

Даниэла быстро провела пальцем под глазом, то ли смахивая ресничку, то ли вытирая слезу, и сделала еще несколько глотков воды.

– Но это новое вещество изменило его, – продолжала она, – он казался таким безобидным, в смысле порошок, беловато-серый такой, как блестящий пепел, только и всего. Надо развести половину чайной ложки в стакане воды и выпить. Думаю, в его комнате вы найдете пакет, которого ему хватало на время, что он здесь. Но Гади очень сильно изменился. Он стал другим человеком у меня на глазах.

– Интересная история, – раздался голос откуда-то сбоку, – или, может, эту отговорку ты сама себе придумала?

Мы повернулись на голос. Это был Бони, он все это время сидел на полу, там, где мы его положили, и улыбался.

Я схватил пистолет и направил на него:

– Не двигайся.

Он медленно поднял руки, все еще улыбаясь.

– Не переживай, – сказал он, – я не собираюсь на вас бросаться.

На несколько секунд мы все застыли, словно модели для художников. Я – нацелив на Бони пистолет, он – сидя на полу и улыбаясь, все остальные – уставившись на нас обоих, кроме Даниэлы, которая продолжала смотреть на стакан перед собой. Я медленно поднялся со своего места и встал напротив него, крепко держа пистолет в руке и целясь ему прямо в грудь.

– Ты знаешь, что ты был именно таким, – сказала Даниэла, – это я стала для тебя отговоркой, раз уж на то пошло. Ты размахивал мной, как флагом, делая вид, что делаешь все ради любви, но я уже стала не более чем инструментом для тебя – читательницей мыслей, «ради которой» ты создал это вещество, а потом – солдатом в твоей маленькой частной армии. Будто я хотела этого. Ведь если бы я попыталась уйти, ты бы убил меня.

– Ты представляешь это все так, будто ты сама невинность, – ответил он с издевкой, – но давай продолжай, расскажи всем, какой я ужасный. Жаль прерывать твою чудесную историю.

Даниэла бросила на него взгляд и продолжила.

Она вошла в квартиру, уставшая после трех представлений подряд. Зал, в котором она выступала последний месяц, находился в подвале небольшого бара. Под землей она не слышала гомона мыслей тех, кто приходил выпить, не слышала музыки и могла сосредоточиться на мыслях немногочисленной публики, которая сидела перед ней на складных стульях, не более двадцати человек зараз. Но зал плохо проветривался, и она чувствовала, что на нее буквально налипает запах сигарет и пота, накапливается слоями после каждого представления. Когда она вернулась домой, все, чего ей хотелось, – это принять душ и лечь в постель. Она осторожно пробиралась в абсолютной темноте квартиры и нащупывала выключатель.

– Ты вернулась поздно, – послышался голос, и она отпрыгнула в страхе.

Ее взгляд смог различить смутный силуэт Гади, сидевшего в кресле в углу.

– Ты меня напугал, – сказала она, выдохнув.

– Замечательно, – отозвался Гади, – значит, ты все еще не слышишь мои мысли, любимая.

В его голосе не было тепла. Это слово – «любимая» – прозвучало так, будто он тренировался перед зеркалом, будто впервые понял, как использовать его в речи. Лю-би-ма-я.

– Я думала, ты вернешься с конгресса только завтра, – сказала она, стараясь, чтобы ее голос звучал непринужденно, – видимо, я ошиблась. Как все прошло?

– Я вернулся пораньше, – ответил он, – там нечего делать, а вот у нас с тобой есть одно дельце.

– У нас?

Его шутки стали грубыми, его расчетливость пугала. Что-то внутри ее шептало, что новый Гади превратился в жестокого манипулятора. Он подсел на порошок, принимал его, даже когда ее не было рядом, просто так. Может, и с конгресса уехал, потому что кончились запасы. Поначалу он пытался скрывать свою зависимость, но что-то чуждое в нем прорывалось наружу. Что-то ядовитое. И со временем он все меньше и меньше сдерживал себя.

– Сколько читателей мыслей есть в мире? – спросил он.

– Не знаю, – сказала она. – Мы уже говорили об этом. Я почти ни с кем не знакома, кроме друга детства, о котором я тебе рассказывала, и Мишеля Менделя… Было несколько экспериментов, и если исходить из предположения, что способность передалась следующему поколению…

– Нам надо их разыскать, – решительно заявил он, – понять, где они живут, чем занимаются. Мы можем им помочь. Они смогут создавать семьи, станут частью общества.

– Гади, милый…

– Нам надо исправить мир, заглушить его, – сказал он, и ни слова из того, что он говорил, уже не было правдой, она знала это. – Мы сделаем так, что читатели мыслей станут жить как все, а еще поможем обычным людям защитить свою частную жизнь. Мы должны распространить «белый экран» как можно дальше, среди большего количества людей. Только подумай, читатели мыслей смогут жить в деревнях, даже в городах. Мы сделаем это вместе. Ты поможешь мне, мы выйдем на связь с Объединением, о котором ты говорила, найдем читателей мыслей, они присоединятся к нам. Они будут распространять дальше…

– Гади, ты слишком торопишься, мы все еще не понимаем, какие есть побочные эффекты, мы…

– Ты поможешь мне, – заявил он безапелляционно, – нет никаких побочных эффектов.

Она вдруг поняла, что ей страшно. Страшно не только потому, что она не слышала его мыслей. Она вдруг поняла, что будет дальше. Он стал человеком хаоса, требующим слепого подчинения. Это уже был не Гади, это был кто-то другой, кто-то злобный, человек, который ни перед чем не остановится. И если она попытается уйти…

– Твое вещество никогда не разрешат к использованию без проверки во всех…

– Я поеду в гостиницу, – сообщил он, проигнорировав ее, – про которую ты рассказывала. Хочу познакомиться с этим Мишелем. Прикинусь читателем мыслей и попробую добыть информацию об остальных. Если они меня не будут слышать, то поверят, что я один из них. У вас же нет официального «удостоверения читателя мысли».

Он рассмеялся. Это был злобный, колючий смех…

– Ты поедешь со мной, – сказал он. – Возьмем две комнаты. Будем вести себя, точно мы незнакомы, будем разыскивать их по отдельности.

– Зачем? – вырвалось у нее. – Зачем я тебе нужна? Езжай один, я останусь здесь приглядывать за домом, продолжу выступать…

– Приглядывать за домом? Выступать? – Он рассмеялся. – Эта лавочка прикрыта. С этого момента ты следуешь за мной. Везде, куда я иду, мы идем вместе. Мы команда, я хочу, чтобы ты всегда была рядом.

Он улыбнулся – его белоснежная улыбка словно парила в темноте.

– Ты поняла, любимая?

– Я помню, он уже тогда представился как Бони, – сказал Мишель. – Значит, все, что тут происходит, придумал он? Заранее планировал приехать сюда к нам?

– Нет, – ответила Даниэла, – сомневаюсь, что он настолько все продумал. Он просто хотел войти в доверие, чтобы можно было попросить тебя познакомить его с другими читателями мыслей. Но в какой-то момент он забросил это дело. Он мыслил масштабно, гораздо более масштабно. Хотел отравить колодцы с водой, сделать целые районы и города «тихими». Но это тоже был всего лишь один этап плана. Он хотел, чтобы вещество дошло до каждого мужчины, женщины и ребенка, хотел создать армию зависимых потребителей, потому что после одного или двух приемов уже нельзя соскочить, ты видел, как это было у Марты, Мишель.

– Так ему нужны были сообщники?

– Он хотел создать картель, – категорично заявила Даниэла.

– Да, так это работает, – сказал Бони со своего места на полу. – Чтобы производить, распространять и перевозить вещество через границу, нужен механизм. Я многое могу сделать сам, но отладить такой сложный механизм требует слишком много времени.

– Заглушить мир? Создать картель? – засомневался я. – На какие шиши? Создать такое…

– Он обратился к криминалу, – тихо сказала Даниэла.

– К заинтересованным бизнесменам, – поправил ее Бони. Он сел поудобнее и теперь смотрел мне прямо в глаза. – И ты, естественно, был нашей первой проблемой.

Она посмотрела на то, что он вложил ей в руку. Он, наверное, шутит. Этого не может быть.

– Он заряжен? – спросила она.

– Конечно, а как ты думала, – ответил Гади.

– Я не могу это сделать, – сказала Даниэла, – ты не можешь просить меня об этом.

– Это не просьба, а приказ, – произнес он безразличным тоном, – и ты сделаешь то, что я говорю. Думаешь, я сам не могу пустить ему пулю в лоб? Это дело принципа. Кроме того, он знает тебя, без проблем позволит тебе войти в дом и ничего не заподозрит.

– Но…

– Хватит спорить! – сорвался он. – Ты знаешь, что будет, если его позовут допрашивать одного из наших курьеров? Знаешь?

Курьеры, вот в чем причина. После всех этих «деловых встреч» в задних комнатах и на огороженных виллах должен был наконец случиться прорыв. Гади заключил соглашение с несколькими представителями криминального мира – он будет бесплатно поставлять им вещество, которое сделает их «неслышимыми» для читателей мыслей, а они помогут ему с распространением. Никто из тех, с кем он говорил, не знал о существовании читателей мыслей и о том, что они работают на серьезных должностях – в полиции, в Интерполе, в службах разведки. Бони убедил их, что проблема серьезная, и предложил решение. Вещество начало стремительно распространяться в криминальной среде, а оттуда попало в руки к террористическим организациям как средство маскировки мыслей ключевых исполнителей. Это был первый этап плана.

– А я тебе объясню, – сказал Гади. – Если полиции случайно попадется кто-то из наших курьеров или агентов и твоего дружка вызовут его допрашивать, все рухнет. Если он услышит мысли, вся система вскроется, а если не услышит, потому что курьер примет перед этим вещество, то все равно в полиции поймут, что тут что-то не так. Одна пуля решит все наши проблемы. Нельзя оставлять хвосты.

– Но если с ним что-то случится, это тоже вызовет подозрения, – попыталась возразить Даниэла. – Если они обнаружат, что его убили, то поймут, что это связано с читателями мыслей.

Гади немного наклонил голову, задумавшись.

– Вместо того чтобы убивать, давай его задампингуем, – продолжила она, стараясь казаться хладнокровной и расчетливой. Как хорошо, что он не слышит ее мысли.

– Задампингуем?

– Да, чужими мыслями. Я отведу его на какую-нибудь вечеринку или в многолюдное место. Он там отрубится, потому что не справится с таким объемом мыслей одновременно, уж тем более без алкоголя или еще чего-нибудь такого.

– И это его убьет?

Она так надеялась, что нет.

– Может быть. Даже если нет, он выйдет из игры. Пролежит без сознания несколько месяцев, а то и лет.

Поверил ли он ей? Она не могла замарать руки кровью вдобавок ко всему тому, что Гади заставлял ее делать. Дампинг – это опасно, да, но если он выживет, если он справится, то, может, потом она сумеет помочь ему исчезнуть, или удастся вывезти его куда-нибудь тайком.

Гади посмотрел на нее.

– Ты все еще его любишь? – спросил он. Это слово прозвучало в его устах как ругательство.

Она все еще любила меня?

– Нет. – Она уверенно посмотрела на него.

Он скривил губы в отвратительнейшей улыбке.

– Ладно, попробуем сделать, как ты говоришь, – сказал он. – Лучше оставлять вопросительные знаки, а не восклицательные. Но я буду внимательно следить за тобой, очень-очень внимательно. Если попытаешься намекнуть ему или спасти, я узнаю. Если ты не вырубишь его, я вырублю тебя. Поняла?

28

– Ты, видимо, все еще ей нравишься, – сказал Бони, – я почти ревную. Но в итоге все сработало. Наши посылки перемещались без помех, курьера выпустили через день после ареста.

– Итак, вы начали распространять вещество. Что было потом? – спросил я.

– Потом начались проблемы, – сказала Даниэла. – Наши подельники выяснили, что вещество вызывает привыкание и что оно меняет личность того, кто его принимает.

– Мы чуть не уничтожили несколько террористических организаций, – задумчиво произнес Бони. – Их полевые командиры внезапно впали в депрессию, отгородились от всех, стали подолгу пропадать, не выходили на связь. Мы сделали их слишком мягкотелыми.

Он подмигнул мне. Я еще больше вытянул руку, приблизив к нему пистолет. Он заулыбался еще шире.

– Те, кто поджидал меня дома, – это бандиты, которые принимали «белый экран»? – спросил я.

– Нет… – ответил Гади-Бони. – Те, кто тебя поджидал дома, – люди из Интерпола, которые принимали «белый экран». Удивительно, как человек меняется, превращаясь из защитника закона в наемного убийцу, только чтобы добыть несколько доз. Люди из преступного мира, принимавшие «белый экран», превращались в трусов, в слюнтяев, не способных спустить курок. Некоторые посмотрят на себя в зеркало, а потом выходят на задний двор и пускают себе пулю в лоб. Главарям не нравилось все это, очень не нравилось.

– Так что произошло с веществом? – спросила Мерав.

– Всем плевать уже было на него, – сказала Даниэла, – кроме Гади. Он все еще хотел «заглушить мир», но у него не осталось покупателей.

– Но теперь они знали, что существуют читатели мыслей, которые, возможно, проникли в их среду, – догадался я, – и им нужны были имена.

– И тогда он снова обратился ко мне, – сказал Мишель, с силой скрестив пальцы, так, что их кончики побелели.

– Да, – сказала Даниэла, – тогда он обратился к тебе. Он узнал о твоих сложностях с Мартой, о том, что она не читает мысли, и понял, что это его шанс. Он снова вернулся к старому плану, который пылился на полке, – распространять вещество через читателей мыслей. Для этого ему нужен был ты. Точнее, твой список.

– Ты ведь так предан своей цели, – заметил Бони, – так неэгоистичен. Просто находка.

– Подождите, подождите, – вмешалась Сиван, – я что-то пропустила? Марта не была читательницей мыслей?

– Нет, – сухо произнес Мишель.

– Она просто принимала вещество? – уточнила Сиван.

– Да.

– И поэтому она была в депрессии все время? Ее так вещество изменило?

– Да.

– Ого… – сказала Сиван, – какого чер… Ого…

– Так или иначе, – продолжила Даниэла, – после долгой переписки и после того, как Марта начала принимать вещество, Гади смог достать список членов Объединения, хотя бы тех, кого Мишель согласился ему дать. Еще немного поисков, и у него было несколько имен читателей мыслей, чьи должности превратили их в его цели. Следующим этапом стало их уничтожение.

– Значит, все эти планомерные убийства начались, только когда я был в коме? – спросил я.

– Да, – сказала Даниэла. – И Гади, как специалист по читателям мыслей в глазах криминальных авторитетов, стал чем-то вроде главного советника по уничтожению. Он давал им наводки, советовал, как и когда напасть. Ему нравилось организовывать убийства так, чтобы они выглядели как несчастные случаи, ну, как с тобой, это было его главное требование. Он подчеркивал, как важно, чтобы ни одно убийство не выглядело таковым в глазах следователей, чтобы те ничего не заподозрили. Все читатели мыслей были из разных организаций, из разных стран, так что никому не приходило в голову связывать эти случаи.

– Лучше оставлять вопросительные знаки, чем восклицательные, – тихо проговорил Бони в сторону.

– Но мы все-таки связали, – сказала Мерав, – Шапиро и я, потому что были знакомы с этими людьми. Мы поняли, что что-то происходит.

– Да, – подтвердила Даниэла. – И когда это произошло, Гади понял, что у него есть шанс добыть еще имена.

– Еще имена? – переспросил я.

– В конечном итоге план «заглушить мир» ради читателей мыслей превратился в план уничтожить всех читателей мыслей в мире. Новые боссы Гади, может, и сказали, что хотят избавиться только от тех, кто работает на полицию или другие структуры, но, думаю, он понимал, что они захотят минимизировать риски и уничтожить нас всех. Не то чтобы его это волновало. Ему нравилось быть «боссом», обладать властью. Я уже даже не знаю, в кого он превратился… Важно то, что он пытался добыть как можно больше имен. Читатели мыслей обычно прячутся, живут не на виду. Их крайне трудно найти. Список Мишеля очень помог. Но то, что Гади было на самом деле нужно, – это список Шапиро.

– Почему? – поинтересовался Даниэль. – Что было в списке Шапиро?

– Гораздо больше имен, – тихо ответил Мишель, – гораздо, гораздо больше.

Мы посмотрели друг на друга.

– Сколько именно? – спросила Михаль.

– Ой, они ведь не знают, – сказал Бони. – Мерав, солнышко, объясни им.

– О чем он говорит? – спросила Михаль.

Мерав посмотрела на нас и выдохнула.

– Шапиро был одним из тех, кто проводил эксперимент, превративший людей в читателей мыслей, – сказала она. – Он был психологом. База, на которой все это происходило, находится под этим зданием. Куда мы должны бежать в случае опасности.

Все начали говорить хором. Комнату заполнили раздраженные голоса. Мерав подняла руку.

– Все, что я вам рассказывала о нем, – это правда, – заверила она, – с одной лишь оговоркой: он не случайно узнал о существовании читателей мыслей, а прошел все стадии кризиса и прозрения, когда понял, что случилось во время эксперимента. Он посвятил свою жизнь тому, чтобы исправить то, что они натворили. Отказался от семьи, от карьеры, задействовал все свои связи, убедил армию отдать ему эту территорию, чтобы никто не узнал о произошедшем, и построил тут гольф-клуб в качестве прикрытия. До сих пор половину денег, на которые существует это место, дают военные.

– Про́клятые деньги, – обрубил Мишель.

– И ты знал об этом? – спросил разозленный Михаэль Мишеля.

Бони весело поглядывал на нас.

– Вы все знаете, что у нас с Шапиро натянутые отношения, – сказал Мишель, – я не хотел видеть его и не хотел иметь с ним дел. Он был частью той машины, что сделала со мной это… Но он еще и спас мне жизнь тогда, во время пожара. Он подвергал себя опасности и возвращался внутрь снова и снова, чтобы вытаскивать нас, потому что знал: когда вокруг столько мыслей, мы не можем спастись сами. Он заставил меня поклясться, что я не расскажу, кто он, и поклялся мне, что будет делать все, чтобы искупить вину. Я всю жизнь живу в неоплатном долгу перед тем, кого не могу простить. И то, что произошло тут в последние недели, – он повернулся к Мерав, – ничего не изменит. Я все еще не хочу иметь с ним никаких дел. Не хочу говорить о нем ни хорошо, ни дурно. И когда он очнется, я не хочу видеть его.

– Шапиро… – догадался я. – Его список куда более полный, потому что у него есть первоначальный список участников эксперимента… Первое поколение читателей мыслей…

– Да, – сказала Мерав, – и от него он отталкивался, когда пытался отыскать их или их потомков…

– А потом подсылал тебя к ним, чтобы уговорить приехать сюда…

– Да.

– У него были также имена тех, кто участвовал в последующих экспериментах, – сказала Даниэла. – Он сохранил старые связи и использовал их, чтобы добывать информацию о других попытках воспроизвести изначальный эксперимент и создать новых читателей мыслей. Это стало делом его жизни.

Мы все замолчали. Михаль и Даниэль посмотрели друг на друга, а потом на Шапиро, который все еще сидел, прислоненный к стене позади них.

– В любом случае, – продолжала Даниэла, – когда было объявлено чрезвычайное положение и Мерав и Шапиро начали собирать здесь читателей мыслей, Гади решил, что это еще один шанс. Его целью было встретиться с Шапиро, якобы он читатель мыслей и хочет посоветоваться, а потом добыть его список. Он уже был в списках Объединения, был на связи с Мишелем, поэтому мог приехать, не вызывая подозрений.

– Поэтому он меня с ума сводил? – спросила Мерав. – Поэтому он каждый раз просил о встрече с Шапиро?

– Эй, я вообще-то тут сижу! – возмутился Бони.

– Заткнись! – Мерав даже не потрудилась повернуться к нему.

– Да, – сказала Даниэла, – это и было его целью. Добыть у Шапиро полный список – либо он сам это сделает, либо я, кому первому представится случай. Я должна была обеспечивать ему связь с внешним миром и помогать здесь.

– Ты все время была здесь? – спросила Михаль. – Где ты пряталась?

– Мне нужно было иметь возможность свободно заходить и выходить, а еще чувствовать, когда Шапиро возвращается в свой домик. Большую часть времени он находился не здесь, а снаружи, пытался понять, кто хочет вас убить, – сказала Даниэла.

– Атмосферный шлюз, – догадалась Мерав. – Я знала, что это место недостаточно защищено. Я говорила Шапиро…

– Вот как вы это называете, – сказала Даниэла. – Мы с Гади называли его просто «склад». В отличие от главных ворот, туда было гораздо проще попасть, и было где спрятаться. Днем я могла выходить наружу, а ночью свободно ходить по территории.

– Но датчики?! – спросил Даниэль и сразу закрыл глаза, догадавшись. – А…

– Да, – ответила Даниэла, – он получил код от центрального пульта и обычно выключал их на ночь. А когда ты ждал его снаружи, чтобы отправиться на утреннюю пробежку, он заставлял тебя думать, что выключает их.

– Спасибо, друг! – воскликнул Бони. – Твое доверие так много значит для меня!

– Вы должны были делать все вместе, – разозлилась Мерав на Даниэля, – в этом и был смысл давать вам обоим код!

Даниэль потупил взгляд.

– Не надо самому вызывать доверие, достаточно сблизиться с тем, кто вызывает доверие. – Бони решил поучить нас жизни. – Пиявки пользуются преимуществами тех животных, к которым присасываются, – скоростью, силой, доверием. Я приехал с Мишелем и легко стал своим. Так же и с Даниэлем.

– Мерав, отстань от него, – сказала Михаль, – никто не думал, что кто-то из нас попытается всех уничтожить.

– Гади не пытался никого уничтожить, – возразила Даниэла, – он пришел за списком. Мы оба тут только ради этого списка.

– Списка, который должен стать расстрельным, – уточнил я. – Вот я, например. Когда я вернулся домой, в меня реально стреляли, то был не дампинг, не авария, а именно пальба…

– Я уже не могла это остановить, – сказала Даниэла, – я пулей помчалась к тебе домой, когда узнала… Я чуть не опоздала…

– Та красная стрела была твоя? – спросил я.

– Да, – ответила Даниэла, – это то же вещество, которым я выстрелила в Шапиро… Я думала выстрелить и во второго, а потом забрать тебя и спрятать где-нибудь.

– Какая красная стрела? – спросила озадаченная Мерав.

– Ах, Даниэла, – сказал Бони ядовито, – ты была ветром в моих крыльях, а стала палкой в моих колесах. Неудивительно, что тебя никто не мог выносить.

Даниэла лишь оскалилась ему в ответ.

– А потом приехала Мерав, – продолжал я.

– Да, – сказала Даниэла, – они собирались застрелить тебя, уничтожить тело, а потом сжечь весь дом, поставить знак вопроса: «Что же на самом деле произошло?»

– Зачем? – спросила Мерав. – Мы ведь уже поняли, что за всем этим кто-то стоит…

– Дело принципа, – сказал Бони.

– Может, просто заткнешься?! – заорала на него Мерав.

– Но ты же сама спросила, нет? Ответ очень прост. Вы плохо понимали, что происходит. Даже сейчас вы не полностью уверены. «Даниэла за нас? Даниэла за Бони? Марта спрыгнула? Марту столкнули?» Небольшой знак вопроса всегда остается, и его надо подпитывать. Еще три часа назад половина людей в этой комнате думала, что ты преувеличиваешь и на самом деле ничего не происходит. Ведь вы, читатели мыслей, всю жизнь сомневаетесь в себе: «Это моя мысль или нет?», «Я правда этого хочу или кто-то другой хочет?». Самый простой способ свести вас с ума, выбить из колеи – это оставить вас один на один с вашей самой большой слабостью: хроническим сомнением, постоянной неуверенностью.

А ты, любовь моя, – обратился он к Даниэле, – меня очень разочаровала. Ты так часто говорила мне, что хотела бы стать последней в мире читательницей мыслей. А теперь понятно, что все это был блеф.

– Я хотела, чтобы ты мне доверял, – пояснила она ему и повернулась к нам. – Я делала это только для того, чтобы он не подозревал меня, вот и все.

– Они тебя все равно подозревают, – сказал Бони, – ты же понимаешь, да? Это у них в крови. Они не верят даже сами себе.

Мерав поднялась со стула, подошла к Бони и встала над ним. Я тоже подошел ближе, продолжая целиться в него.

– Ты мелкая сволочь, – прошипела Мерав, – и твоя игра окончена. Мы тебя свяжем и выкинем отсюда прямо в полицейский участок. Молись, чтобы твои дружки не прикончили тебя в тюрьме за то, что ты просчитался.

– Ой, Мерави, – усмехнулся Бони, – твои бы слова да Богу в уши. Видишь, я не пытаюсь сбежать. Я лежу тут и уже четверть часа слушаю, как вы скрипите мозгами, стараясь хоть что-нибудь понять. Я пытался сбежать? Напасть на вас? Боже сохрани! Я лежал тут и ждал, как паинька. А знаешь почему?

– Почему? – спросила Михаль.

Бони улыбнулся своей самой очаровательной улыбкой:

– Потому что самое главное в жизни – это хронометраж. И мне очень хотелось посмотреть, как вы будете поливать меня грязью, а потом падать передо мной на колени и умолять о прощении. Что может быть лучше, чем дать кому-то ложную надежду, а потом ее забрать?

– Назови мне хоть одну причину не пустить тебе пулю в лоб прямо сейчас? – вспылил я.

– Назову даже две, – сказал Бони, посмотрев мне прямо в глаза. – Во-первых, ты не хочешь. Я тоже, кстати, не хочу, есть специальные люди, которые делают это легко и естественно. Во-вторых, примерно через полминуты твой пистолет будет у меня в руке.

Я направил пистолет ему прямо в лицо. Мне, наверное, следовало его пощадить, пощадить влюбленного юношу, который превратил себя в чудовище, пощадить человека, чьими благими намерениями вымощена дорога в ад. Мне следовало бы его бояться, бояться его улыбки, теперь кажущейся мне жестокой и злобной, бояться его уверенности и смирения, с которым он сидел перед нами, рассчитывая на какую-то силу, которая его спасет. Но я чувствовал гнев. Нетерпеливый гнев, желание ломать и крушить. Желание играть мышцами, быть частью огромной и непобедимой армии, быть сильным и властным, больше, чем…

И тут меня осенило.

Улыбка Бони стала еще шире.

– О, первый понял, – сказал он.

– О чем он говорит? – спросила Мерав.

– Они вошли, – выпалил я, – вы же чувствуете? Они приближаются.

– Очень хорошо, – сказал Бони, медленно вставая на ноги. – Моя встреча с Шапиро должна была состояться в девять тридцать. Даниэла должна была вывести его к ним в десять. Но вот чего Даниэла не знала: мы заранее договорились, что, если этого не произойдет до определенного времени, они идут на штурм. Понимаешь ли, любовь моя, я тебе уже давно не доверяю.

Мы все уставились друг на друга. Не было нужды смотреть в окно. Мы чувствовали нарастающее жужжание.

– Я этого не вынесу, – произнес Даниэль тихим голосом, – я умру. Мы все тут умрем.

Краем глаза я заметил, как Даниэла напряглась. Ее кулаки сжались. Надо увести всех отсюда, понял я.

Я почувствовал, как пистолет трясется в моей руке.

– Отведи всех вниз! – крикнул я Мерав. – Немедленно! Всех вниз!

– Куда вниз?! – прокричал Михаэль.

– Немедленно!!! – завопил я.

Мерав бросилась бежать.

– Все за мной! – закричала она, и все побежали за ней.

Бони прыгнул ко мне и попытался выхватить пистолет.

– Нет! – крикнул я.

Мы начали бороться. Он был сильный, двигался быстро, резко и все время улыбался, все время, во все свои тридцать два зуба. Краем глаза я заметил, что Мерав, Михаэль, Даниэль, Михаль, Аарон выходят один за другим… А где Даниэла?

Даниэла налетела на Бони сзади, пытаясь помешать ему отнять у меня пистолет. Жужжание в голове усиливалось, но оставалось пока что лишь смутным шумом. Они вот-вот приблизятся, и я отключусь – совсем, окончательно. Мне надо сосредоточиться, остаться в сознании, быть ведущим, а не ведомым, ведущим, а не ведомым. Бони скинул с себя Даниэлу, а затем оглушил меня ударом по голове, сильно, кулаком. Жужжание становилось все громче. У меня подкосились колени.

Пистолет выскользнул у из рук и оказался на полу. Я протянул было руку, но Бони легонько оттолкнул меня ногой, нагнулся и поднял пистолет.

– АААААА! – услышал я вопль Даниэлы.

Она снова накинулась на него, ее трясло от напряжения, она отчаянно пыталась не отключиться. Он выстрелил в нее, она отлетела назад и упала на спину, обмякнув всем телом.

Краем глаза я увидел тоненький ручеек крови. Даниэла, растерянная, смотрела на меня, тяжело дыша.

– Подумать только, я тебя когда-то любил, – процедил Бони.

29

– В некотором роде я твой должник, – сказал мне Бони. Он ходил по комнате, а я стоял на коленях, с трудом опираясь на руки, пытаясь не раствориться окончательно в усиливающемся жужжании. – Спасибо, что расколол меня, а то пришлось бы еще несколько минут притворяться, терпеть вас. – Он сел на корточки рядом со мной, непринужденно держа в руке пистолет, вытащил из кармана маленький флажок, который когда-то торчал из карты на месте восьмой лунки, и начал крутить его между пальцами. – Узнаешь? – спросил он, а потом положил его мне на голову, как будто помечая как свою собственность.

Флажок соскользнул вниз, а Бони встал надо мной.

– Сборище жалких нытиков. Жалуетесь, что весь остальной мир проникает в вас, хотя все ровно наоборот, это вы ковыряетесь в наших душах. Вечно скулите: «Кто я, что я, кто я, что я?» Только и делаете, что загоняетесь. Думаете, все остальные знают, кто они? А ты, между нами говоря, хуже всех. Я много слышал про тебя, и про блокнот, и про самокопание. Хочешь, расскажу тебе, кто ты? За секунду до того, как ты отрубишься?

Я не мог даже головы поднять. Чувства во мне уже переливались через край. Людей было слишком много, я уже сейчас это понимал, в разы больше, чем на той вечеринке, где меня оставила Даниэла. Но они находились еще далеко. Я чувствовал упорство и желание выслужиться перед кем-то неизвестным, чувствовал подавляемый гнев и нетерпение, желание поскорее все это закончить, что бы это ни было, желание вернуться куда-то, сотни ощущений и версий дома. Я чувствовал необходимость быть тут и желание быть в другом месте одновременно. Но я не мог реагировать ни на одно из этих чувств, мое тело меня уже не слушалось.

– Так вот что я тебе скажу, – послышался голос Бони, – ты пустое место. Ноль. Я не критикую, если что. Мы все – пустое место. Мы все – ноль. Человек – это луковица: если счистить шелуху, ничего не останется.

– Есть… – попытался я сказать, – зерно… которое нужно…

Бони прервал меня:

– Зерно? Ну так давай, покажи мне его. Пусть оно поставит тебя на ноги. Пусть поможет хотя бы закончить предложение. Где же оно, твое зерно? Да просто нет его. Есть шелуха, много шелухи. А мой наркотик, он как сыворотка правды – снимает с людей шелуху, раскрывает их.

– Он… меняет… их…

– Согласимся не соглашаться, ладно? – подытожил он.

Скука, в приближающейся группе много скуки. Скука, которая появилась после долгих и долгих часов, когда делаешь то, чего делать не хочешь, против чего бунтует твое естество. Гнев и апатия смешиваются, и ты просто безразлично наблюдаешь за всем, что происходит с тобой, будто со стороны, будто тебе до этого и дела нет. Я чувствовал, как во множестве воображаемых комнат за закрытыми дверями прячется сознание людей, которым приходится делать то, что они совсем не хотят делать.

Никто из тех, кто приближался к дому, не считал себя плохим человеком. Одних поневоле втянули во все это, другим нужно отдохнуть от самого себя, а кто-то просто делает то, что должен. В моей голове роились тысячи самооправданий, тысячи витиеватых, слепых, скользких объяснений.

– В тот момент, когда я догадался, в чем ваша проблема, – сказал Бони, – когда я увидел, что вы не уверены вообще ни в чем, я понял, что надо идти до конца. Вы ведь так и будете думать: действительно ли кто-то что-то сделал или это просто случайность? Потому я и обрубил связь на крыше. Я не виноват, что Марта воспользовалась открытой дверью, чтобы спрыгнуть, это просто удачное совпадение. А когда Марта умерла, мне надо было всего лишь заставить вас думать, что произошло убийство, и тем самым превратить вашу жизнь в кошмар. Сказать кое-что одному, заронить кое-какую идею в другого, и вы все уже в истерике.

– Зачем? – с трудом выговорил я.

Я уже не понимал, кому задаю этот вопрос, ему или мирозданию, а возможно, он прозвучал в голове тех, кто находился снаружи.

– Не знаю, – ответил он с почти детской наивностью. – Мне приятен хаос. В хаосе гораздо легче управлять людьми. В мире слепых одноглазый – царь и бог, а в мире запутавшихся тот, кто знает, что происходит, – император.

Мои глаза были устремлены вперед, но ничего не видели, и я хотел, мне претило, я злился и боялся, был непреклонен, пытался исчезнуть, улыбался, сжимал челюсти. Бони снова сел на корточки, на этот раз вплотную ко мне, и прошептал мне прямо в ухо, потому что знал: сейчас я пойму, что он со мной разговаривает, только если почувствую его дыхание на своей коже.

– Я мистер Хайд и никогда не был доктором Джекиллом, что бы она ни говорила. Это, в конце концов, два домика из одних и тех же досок, просто по-разному уложенных. Снаружи они вроде бы не похожи, но внутри одно и то же – пустота.

Нет, не пустота, подумал я, и на мгновение мне показалось, что у меня есть мысль, за которую можно зацепиться, когда они все придут, но это ощущение быстро прошло. Дверь открылась, они начали заходить, нескончаемый поток людей, и все, что я мог думать, это нет, нельзя позволить этому случиться, нельзя позволить им видеть, какой у них тут высокий потолок, а где все, где эти читатели мыслей, о которых все говорили, я никогда не верил, что они существуют, это россказни о тех, кто это там лежит в углу, они все еще живые, чего это с ней, она выглядит как будто запах подмышек этого, который рядом со мной, невыносимо, просто всего лишь один тут, остался только один читатель мыслей, и он уже совсем плох, чтоэтоникогонеосталосьгдевсект

которые я держал в их руках, опустились вслед за ним. Я смотрел на Бони, заглянул в его бегающие глаза. Я чувствовал комариный укус на шее громилы, стоявшего в двух метрах от меня, и слишком тесный ремень худого юноши в углу комнаты, и всё вместе. Я посмотрел вокруг и увидел, как все поворачивают голову вслед за мной, а потом я направил худого юношу в углу к диспетчерскому пульту, поднял его руку, взял его пальцами микрофон. «Можете выходить, – произнес я его хриплым, удивленным голосом. – Все кончено, можно выходить».

Прошла долгая минута, затем я услышал позади себя голос Мерав. Мы все повернулись к ней, она отскочила назад, выпучив глаза от удивления.

– Все в порядке, – сказал я, и голос вышел из множества глоток, из глоток всех, кто был в комнате. – Это я.

Она протиснулась между ними и добралась до меня, положила руку на мое плечо.

– Это ты? Теперь все здесь – это ты?

– Да, – сказали мы, наш голос прокатился раскатистым эхом. – Тебе есть чем его связать?

Мерав посмотрела на Бони, который к этому моменту уже лежал на полу, положив руки на голову.

– Да, – ответила она и вытащила из кармана наручники. – Этого пока хватит.

Она подошла к нему, отвела его руки за спину и надела на них наручники.

– Возьми у нас оружие, – сказали мы.

Она забрала оружие. Она поняла, что сейчас произойдет, видела, что нас уже начинает трясти.

– Оружие у меня. Все хорошо. Ты в порядке?

– Да, – ответил я, и мы упали в обморок, все рухнули вниз, образовав ковер из тел, и все почернело.

30

Я открыл глаза и увидел голубое небо.

– Они, кажется, закончили со вторым этажом, – услышал я голос. Надо мной склонилось красивое лицо Сиван. Она улыбнулась.

– Он очнулся! – сказала она. Мерав и Даниэль тоже склонились надо мной. – Как ты себя чувствуешь? – спросила Сиван. – Помнишь, где ты? Помнишь, что случилось?

– Да… – пробормотал я, – помню… помню все… где… где я?

Я приподнялся на локтях и осмотрелся. Мы снова собрались на холме около пятой лунки, подальше от края поля. Складные стулья стояли в ряд, на них сидели Михаль, Михаэль, Аарон и Мишель и смотрели вдаль, на дом. Михаль приложила к глазам маленький бинокль, а Михаэль держал в руке большое ведерко попкорна.

– Агент в очках симпатичный, – сказала Михаль, – надутый, но видно, что умный.

Я повернулся и тоже посмотрел на здание вдалеке, которое было сейчас окружено желтыми полицейскими лентами.

– Они все еще собирают улики, – сказала Мерав, – но, кажется, через несколько часов мы сможем вернуться.

– Или придется спать прямо тут, – сказал Михаэль и протянул руку, чтобы взять у Михаль бинокль.

– Может, просто вернемся домой, раз вся эта ерунда закончилась? – спросила Михаль и оттолкнула его руку.

– Закончилась?

– Видимо, да, – сказала Сиван. – Бони и его шайку уже задержали. Они еще нескоро вернутся. Полицейские нашли в комнате Бони пакет с веществом, которое он принимал, пока был здесь, и отправили на экспертизу.

– А Шапиро?

Мерав засмеялась:

– Все еще спит. В комнате Мишеля, по иронии.

Я взглянул на Мишеля. Он сидел и молча смотрел на здание.

– Подожди-ка, – сказала Мерав. Она встала, вытащила сотовый и нажала на кнопку, а потом приложила к уху. – Да, да, проснулся, он здесь. На. – Она протянула мне телефон.

– Связь появилась?

– Появилась, появилась, – ответила Михаль, запуская руку в ведерко с попкорном за моей спиной, – и Сеть тоже. Медленная, как черепаха, но хоть такая. Надо было лишь нажать на выключатель пульта управления на крыше. Чертов Бони!

Я взял трубку:

– Алло?

– Как я понимаю, ты у нас герой, – услышал я голос генерал-майора. – Как-нибудь тебе придется объяснить мне, каким образом ты вырубил так много людей одним ударом.

– Да уж… – пробормотал я. – Они… они уже проснулись?

– Большинство – да, – сказал генерал-майор, – мы все еще их допрашиваем. По большей части мелкие сошки, но есть парочка, через которых можно выйти на главу всей пирамиды, если хорошенько их потрясти. Теперь у нас тут куча бумажной волокиты, но зато есть шанс накрыть несколько серьезных организаций. Это не может не радовать.

– Предложите им сделку?

– Может быть, посмотрим. Может, просто посадим в комнату рядом с тобой и добудем всю нужную информацию… Конечно, если ты готов вернуться.

– Мне… мне надо еще немного времени, – замялся я.

– Нет проблем, не волнуйся, нам тоже нужно время, чтобы всех обработать. Я еще с тобой свяжусь.

Мерав протянула мне бинокль и забрала телефон.

– Теперь ему надо отдохнуть, – заявила она генерал-майору, а я тем временем приставил бинокль к глазам и навел его на здание, пытаясь рассмотреть, что там происходит. По меньшей мере десять полицейских в перчатках бродили туда-сюда, активно жестикулировали, куда-то показывали. Я не слышал ни их самих, ни их мыслей. Мы были достаточно далеко.

Сиван села рядом со мной и положила руку мне на плечо.

– Так ты в порядке? Точно?

– Что с Даниэлой? – спросил я.

Она улыбнулась:

– Ее первую забрали. Она сейчас на аппаратах в больнице, но, кажется, выживет. Бони промахнулся на несколько сантиметров мимо сердца. Это очень большая удача.

Я вздохнул с облегчением.

– И с тобой тоже все будет в порядке, – сказала Сиван, – мы найдем, где тебе жить, пока не починишь свой старый дом.

Я кивнул и снова навел бинокль на здание. Двое агентов стояли рядом с машиной Михаль и внимательно ее изучали. Один агент зачем-то проверял подоконники в столовой.

– Между вами действительно особая связь, если после того, что она с тобой сделала, ты поверил ей, – сказала Сиван.

– Что? – Я посмотрел на нее растерянно. – А, Даниэла. Да-да, мы… мы старые друзья. Я изначально знал, что она делает все не по своей воле, что она сама в опасности и пытается спасти меня. Что она на моей, на нашей стороне.

– Но откуда? – спросила Сиван. – Откуда ты знал?

– Потом объясню, – улыбнулся я.

31

Я не знал, что кто-то стоит за дверью. Это был первый намек. Я не услышал, как кто-то подходит к двери, и среагировал только на резкий стук. Не совру, если скажу, что не прошло и десяти минут с того момента, как я открыл ей дверь, и до того момента, как она с улыбкой направила на меня пистолет. В этом было что-то почти нормальное, почти естественное. Было сказано все, что нужно, и мы перешли к этому необходимому этапу – огнестрельное оружие в руке той, что была когда-то самым близким мне человеком. Много лет назад или, может быть, за мгновение до того, как она вытащила пистолет. Пожалуй, оба варианта верны.

Я встал с дивана, подошел к двери и раскрыл ее настежь. Я догадался, кто стоит за ней, и это действительно была она. Стояла, наклонив голову в знакомой манере, ее зеленые глаза мерцали на свету, пробивавшемся из-за моей спины, руки в карманах коричневого бомбера. Ее волосы – цвета «грязный блонд», а не «наивный рыжий», как в нашей юности, – лежали на плечах. Взгляд легко блуждал с моего удивленного лица на дом и обратно.

– Балаган, – сказала Даниэла, – ну что за балаган. Нетрудно было бы догадаться, что ты обустроишь свой дом так эклектично. Никакого единообразия. Как будто тут восемь разных людей живут.

– И тебе привет, – отозвался я. – Как ты меня нашла?

Она едва заметно улыбнулась. Конечно, так она и расскажет.

– Может, все-таки пригласишь меня внутрь?

Я жестом пригласил ее войти. Во мне разразился настоящий шторм, бурлящие волны сотен вопросов обрушивались на побережье моих мыслей, словно цунами. Но мой внутренний актер не подал виду и решил играть свою роль. В конце концов, ему давненько не доводилось участвовать в таких спектаклях.

Она вошла и огляделась.

– Кухня, видимо, там, – и указала рукой, полуспрашивая, полуутверждая, – здесь гостиная, а пространство между ними – это… что?

– Все остальное, – ответил я. – Одно из преимуществ жизни отшельника – можно делать что хочешь, и никто не будет задавать вопросов.

– Типа меня?

– Например, да.

– Но я не абы кто, – сказала она, глядя мне прямо в глаза, – у нас общее прошлое, между нами есть связь. Мы умеем говорить на одном языке.

Я сел на диван:

– Так чем обязан?

Она села рядом, стараясь не смотреть на меня. Вместо этого она принялась рассматривать маленькие картинки на стене напротив и заправила волосы за ухо тем самым легким движением, которое было мне хорошо знакомо. Потом она поправила воротник бомбера и сделала глубокий вдох.

– Мне нужно, чтоб ты исчез, – сказала она. – Надо, чтоб ты вышел из игры.

Ее слова, безусловно, были значимы, как и то, что, когда она заправила волосы за ухо, я увидел маленький наушник. Затем она повернулась ко мне, едва улыбнувшись. Зачем тебе наушник, подумал я. Когда она поправила воротник бомбера, я разглядел маленький микрофон, почти невидимый. Она была не одна. Кто-то слушает нас. Кто-то дает ей указания.

– Какой игры? – спросил я.

– Жизненной, – ответила она.

– Я не понимаю, – сказал я и кивнул, сигнализируя, что я понимаю, еще как понимаю. Мы действительно умеем говорить на одном языке. Она хочет, чтобы мы говорили на нашем языке, при помощи кода, который давным-давно придумали. Это необходимо, потому что кто-то слушает нас, она не может говорить открыто. – О чем ты говоришь? Зачем ты пришла?

Она прикрыла глаза и задумалась, видимо выстраивая фразу.

– Ладно, хватит болтать. Ведь нужно закончить все это поскорее. Так вот, – сказала она, и вдруг в ее руке оказался пистолет. – Сидишь себе дома, никого не трогаешь, и вдруг появляюсь… эмм… я. Я и этот малыш. Теперь мы с ним решаем, что тебе… эмм… нужно делать.

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы расшифровать. Было непросто. «Ведь нужно» – С, «эмм… я» – П, просто «я» – А, «эмм… нужно» – С. СПАС. Она меня спасает. Или себя. По крайней мере, так она говорит.

– Ты серьезно? – спросил я.

Свободной рукой она порылась в кармане куртки, вытащила что-то и бросила мне. Черная повязка.

– Возьми. Завяжи глаза. Но сначала посмотри хорошенько вокруг, потому что больше ты не увидишь этот дом. Не возвращайся сюда, что бы ни случилось.

Кажется, дело плохо. Это не было закодированное предложение, это было ровно то, что она имела в виду. Я надел повязку на глаза. Надо что-то предпринять, разговорить ее. Дать ей предлог сказать еще что-нибудь, объяснить мне, что происходит.

– Даниэла, что тебе нужно от меня? – спросил я.

– Что мне нужно? Скоро узнаешь. Почувствуешь, так сказать, на собственной шкуре. Эмм… пожалуйста, заткнись, у нас мало времени. Понял?

Понял ли я? Пытался понять. «Нужно» – В, «почувствуешь» – Е, «эмм… пожалуйста» – это… ну, вспоминай, вспоминай… вспомнил! Р! ВЕРь. Она хотела, чтобы я доверился ей. Это ничего мне не дало.

Я почувствовал, как она берет меня за локоть и ведет наружу. Все происходило слишком быстро. Я пытался вспомнить, что я взял, а что оставил. Телефон лежал на рабочем столе, в кармане пальто были паспорт и кошелек, но оно висело на вешалке за дверью, а с собой у меня только несколько монет в кармане брюк и, может, клочок бумаги, какой-то старый чек. Все, что было мной в этом доме – пластинки, наброски, мой блокнот, компьютер, – все это вот-вот останется позади.

– Подожди, – выпалил я, – мне нужен мой блокнот. Пожалуйста, хотя бы блокнот! В ящике письменного стола, в центре комнаты, вон там. – Я указал в направлении, где, по моим предположениям, был стол.

Прошло несколько секунд, прежде чем она ответила. То ли размышляла, то ли ждала указаний через наушник.

– Даже не пытайся шевелиться, – предупредила она, – ты все еще у меня под прицелом.

– Я не сомневаюсь. Не беспокойся.

– Такая синяя потрепанная книжечка?

– Ага.

Узнала ли она его?

Я слышал, как она листает блокнот, и мне захотелось закричать. Потом почувствовал ее дыхание на своем ухе и услышал шепот:

– Не нужен он тебе, балда. Я тебе уже говорила.

Она снова взяла меня за локоть, и мы пошли к выходу.

– Даниэла, Даниэла, – бормотал я, – пожалуйста, хотя бы это, хотя бы блокнот, пожалуйста.

– Он тебе не нужен, – повторила она.

Страшно все еще не было. Я не думал, что мне грозит опасность. Повторюсь, все происходило слишком быстро и к тому же выглядело логичным и естественным. Будто разговор, который прекратился десять–пятнадцать лет назад, продолжился сейчас ровно с того места, где мы остановились. Почему-то мне казалось закономерным, практически ожидаемым то, что меня выдергивают из собственного дома с повязкой на глазах, молча ведут по тропинке и заталкивают, по всей видимости, на заднее сиденье машины.

Я не задавал вопросов, не пытался сбежать. Я просто сидел и силился понять, что происходит, думал, куда она меня везет, ждал, что она скажет. Ждал следующей фразы, которая бы мне все объяснила, дала разгадку. Так сидел я, не шевелясь, и покорно трясся вместе с машиной на ухабах лесной дороги. Когда мы выехали на шоссе, тряска прекратилась и воцарилось мерное жужжание.

– Куда мы едем? – спросил я наконец.

Она не ответила.

– Даниэла, скажи хоть что-нибудь.

– Ты можешь заткнуться? – сказала она раздраженно. – Я бы очень хотела, чтоб ты сейчас просто заткнулся. Ясно?

Это было еще одно закодированное предложение. Знак вопроса в конце будто просил меня подтвердить, что я понял. «Можешь» – Г, «я» – А, «хотела» – Д, «сейчас» – И. ГАДИ. Это имя. Она дала мне имя того, кто управляет ею. Гади.

– Ясно, – ответил я.

– На́ вот, музыку послушай, – процедила она.

Спустя секунду или две машина наполнилась звуками. Я сразу узнал концерт для скрипки ми-минор Мендельсона. Она помнит. Она специально поставила эту музыку. Она специально разговаривала грубо, чтобы это слышал тот, кто сидит с другой стороны наушника, но на самом деле она посылала мне успокаивающие сигналы. Я немного расслабился. Мы ехали молча. Музыка давно доиграла, когда мы наконец остановились. Дверца раскрылась, и Даниэла резко, почти жестоко выдернула меня наружу, и это было не похоже на ту мягкость, которая исходила от нее во время поездки. Видимо, кто-то смотрит на нас сейчас. Вот мы и вернулись в реальность или, возможно, в пьесу – что бы это ни было.

Было холодно, я начал чувствовать знакомое покалывание, шепот, который то появлялся, то стихал. И страх. Отрывочные мысли появлялись во мне и исчезали, мы уже были не одни. На секунду мне показалось, что я зря ей поверил и сейчас произойдет что-то очень плохое. Она вела меня быстро, на моих глазах все еще была повязка. Пронизывающий до костей холод и случайные мысли заставляли меня дрожать. Наконец мы остановились.

– Где мы? – спросил я.

Она помолчала несколько секунд, а затем я услышал мягкий звонок. Лифт. Дверь открылась, и мы вошли.

– Мне жаль, – сказала она.

Я почувствовал, что мы поехали вверх. Она сказала, что спасает меня. Она просила ей верить. Она дала мне имя.

– Что ты делаешь? – спросил я. – Куда ты меня ведешь? Что происходит?

Она молчала.

– Ты не можешь бросить меня тут! Почему ты это делаешь?!

– Успокойся, пожалуйста, доверься мне. Как себя чувствуешь? – спросила она тихо. – Ты правда готов, ты ведь готов мне поверить сейчас? Все будет… эмм… о’кей. Это скоро закончится. Тогда все и поймешь. Эмм… пожалуйста, попытайся успокоиться. Ты способен хотя бы попытаться?

Жужжание у меня в голове нарастало и нарастало. Мне уже трудно было расшифровать код. «Пожалуйста», «чувствуешь», «готов»…

Б-Е-Л-Ы-И-Э-К-Р-Н.

– Что это значит? – вырвалось у меня.

«Белый экран»? О чем она говорит?

…Мысли об одежде, потенциальных партнерах, раздумья, какой напиток выбрать, сожаление, наслаждение красивым видом, боязнь говорить на публику, сильное желание выслужиться перед начальством, воображаемые картины отпуска за границей. Альпы, Индия, Непал, мерцающие экраны мониторов, глубокое отвращение, большая симпатия, смутное опасение сказать что-нибудь не то…

Меня вырубает. Она вырубает меня.

– Нет, – тихо произнес я, зная, что она тоже слышит все это, – пожалуйста, нет. Умоляю. Я не смогу.

– Ведь я знаю, что ты сильный. Эмм… пожалуйста, поверь, ты справишься. Это ведь нужно нам обоим. Ты ведь сможешь? Прямо сейчас.

Я резко вдохнул. П-Р-С-Т-И. Прости.

– Вперед, – сказала она.

По голосу я понял, что ей тоже тяжело. Дверь лифта открылась…

∞

Нас сейчас гораздо больше, мы стали одной большой семьей. По последним подсчетам, набирается двадцать пять постоянных жильцов и еще двенадцать временных, которые приезжают и уезжают. Часть приехала из опасения, что на свободе остался кто-то, кто пытается их убить, но для большинства «Альбатрос» – это место, где они могут жить с людьми, которые понимают их, и впервые в жизни стать частью сообщества. Некоторые приезжают с животными, с вопросами, идеями, с потребностью в близости, а мы пытаемся помочь им и дать чувство дома.

∞

Спустя несколько месяцев после описанных событий Даниэль и Михаль объявили, что они пара. Они поженились где-то год назад и решили уехать. Сейчас живут на каком-то греческом острове и приезжают раз в год. Никто до сих пор не решился спросить, какая у Михаль теперь фамилия.

∞

Михаэль – один из временных жильцов. Он приезжает и уезжает, в его голове всегда полно бизнес-идей, которые он всем пытается продать. После того что случилось, он начал сотрудничать с полицией: приходит на многолюдные мероприятия и помогает выявить нарушителей порядка, хулиганов или террористов. Он любит всем рассказывать, какая у него секретная работа. Рафи, серфер, тоже иногда приезжает погостить. Это человек с большим сердцем, но уж очень взрывной, склонный к необдуманным решениям. Кроме той трости, которую он забыл, когда решил уйти глубокой ночью, у меня хранятся еще две, а также шелковый халат и кожаный кошелек с двумя сотнями долларов, оставленные им во время разных визитов.

∞

Аарон Иври, Хагай и Мишель втроем написали книгу об эксперименте, озаглавив ее «Дурные мысли». Они умудрились продать свои мемуары крупному издательству. Многочисленные письма читателей очень злят их, потому что людям кажется, что они написали роман в жанре научной фантастики, а не свою биографию. В итоге Аарон Иври решил плыть по течению и написал два романа-продолжения. «Полная выдумка, – смеется он, рассказывая о них, – но нам и в первый раз никто не поверил». Сейчас он пишет четвертую книгу.

∞

Мерав тоже приезжает и уезжает, путешествует по миру, продолжает искать читателей мыслей по списку и без него. Почти каждого, кого она находит, она привозит в «Альбатрос» погостить и устраивает ему хотя бы одну встречу с Шапиро. Думаю, она параллельно ищет того доктора, пытается узнать, куда он исчез, хотя и не признается в этом.

∞

Мишель живет в комнате один, иногда к нему приезжает его дочь Ротем. Он говорит, что не собирается искать новую любовь, но я не раз был свидетелем того, как он и еще какая-нибудь читательница мыслей сидят на холме и беседуют, любуясь закатом. Он научился прилично играть в гольф, но вот беда – играть не с кем. Однако его это не останавливает.

∞

Даниэла выздоровела и теперь пытается помочь Бони-Гади снова стать самим собой. Он провел почти год в рехабе[21] в какой-то специальной деревне. Она утверждает, что он стал прежним Гади. Со шрамами на душе, с чувством вины и более ранимый, но все равно тем, кого она любила. Она хочет реанимировать их совместную жизнь. Даниэла приезжает ко мне раз в несколько месяцев на бокал вина и душевный разговор. Однажды мы с ней даже устроили вместе представление для жильцов.

∞

Говорят, что нужна целая деревня, чтобы вырастить ребенка. Это, видимо, правда. В определенном смысле можно сказать, что жильцы «Альбатроса» – это и есть наша деревня. Мы с Сиван поженились полтора года назад, а полгода назад родился наш малыш, и теперь вся «деревня» помогает нам его растить. Все дежурят по очереди. Кто-то днем, кто-то ночью. Иначе никак. Мы оба души в нем не чаем, он заменяет нам весь мир, заново открывает для нас вселенную, нас самих; глядя его глазами, мы совсем иначе видим многие вещи. Но мы бы не справились одни, без Мишеля, Аарона, иногда еще Михаэля, а также всех остальных жильцов. Это любопытный, улыбчивый и жизнерадостный ребенок, мы любим его больше всего на свете, о существовании таких сильных чувств я даже не подозревал.

Но он вообще никогда не спит.

Примечания

1

Имеется в виду север Израиля.

2

От англ. dump – мусорная куча, свалка.

3

Terra incognita (лат.) – неизвестная земля.

4

Стек – количество фишек у игрока в покер на момент раздачи.

5

Алия – репатриация евреев в Израиль. Началась задолго до появления Еврейского государства и обычно происходила волнообразно. Различают несколько крупных волн алии. Вторая волна происходила в 1904–1914 годах на фоне погромов в Российской империи и начала Первой мировой войны.

6

В Израиле есть также женское имя Инбаль.

7

Общепринятый еврейский тост «За жизнь!».

8

Имеется в виду юг Израиля.

9

От англ. retreat – уединение, удаление от общества, как правило, группы людей для духовной практики.

10

Whatever (англ.) – зд.: забей, не важно.

11

Oh, shit! (англ.) – Вот черт!

12

Я (англ.).

13

Идти (англ.).

14

Могу (англ.).

15

Смотреть (англ.).

16

Следующий (англ.).

17

Тхина – популярный соус на Ближнем Востоке, перетёртые в пасту семена кунжута со специями и лимонным соком.

18

CanD звучит как «candy», конфетка (англ.).

19

Акамоль – израильский болеутоляющий и жаропонижающий препарат на основе парацетамола.

20

Пароксетин, имипрамин – антидепрессанты.

21

Рехаба – клиника, в которой больных излечивают от разного рода зависимостей (преимущественно наркотической).

Content

Йоав Блум
Что другие думают во мне

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

Примечания