Джоди Чапмен

Другая жизнь

Грегу и Роману, Реми и Вэлу

Ты никогда не задумывалась о том, что жизнь – это череда воспоминаний, прерываемая лишь мимолетным «сейчас», которое проносится до того стремительно, что порой и заметить не успеешь?

Теннесси Уильямс

Jodie Chapman

Another life

Copyright © 2021 JB Creative Ltd

Published in the Russian language by arrangement with Madeleine Milburn Ltd and The Vaп Lear Agency

Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2021

Правовую поддержку издательства обеспечивает юридическая фирма «Корпус Права»

© Издание на русском языке, перевод на русский язык. Издательство «Синдбад», 2022

* * *

Джоди Чапмен родилась и выросла в Англии. В течении двенадцати лет работала свадебным фотографом, после успешного дебюта в 2021 году романом «Другая жизнь» целиком посвятила себя писательскому труду. В апреле 2023 года планируется выход ее второй книги «О, сестра».

Джоди живет в небольшой деревушке в графстве Кент с мужем, тремя сыновьями и кошкой Энни Холл.

Незабываемая историяо любви во всех ее проявлениях.

Woman'sWeekly

Пронзительная история, полная ностальгии, невысказанной тоски и мучительного сожаления о совершаемых в жизни ошибках.

Бет Морри

О том, что происходит, когда на пути любви встает жизнь.

Daily Mail

Часть 1

2018

В первый раз ничего не вышло.

* * *

Утром, в канун Рождества, мой младший брат выбросился из окна своей манхэттенской квартиры. Пролетев семь этажей, он упал прямо в контейнер, засыпанный четырехфутовым слоем снега. Этот самый сугроб его и спас, изрядно смягчив падение. Метель не прекращалась всю ночь, и к утру снег, не успев заледенеть, был еще мягким. По той же самой причине брата нашли только три часа спустя, когда уборщица вошла в пустую квартиру и обнаружила, что окно распахнуто настежь. Семь этажей, четыре фута снега, три часа неподвижности и неба перед глазами. Не самая выигрышная комбинация, как ни крути.

Мне позвонили ближе к вечеру, незадолго до того, как в Лондоне начинается час пик. День прошел за бесконечными совещаниями в душных переговорных, напрочь лишенных окон. Надежды успеть на поезд раньше восьми у меня не осталось, и я уже представлял, какой скандал ожидает меня дома. Но тут в стеклянную перегородку постучали, и Джеки поманила меня к себе. «Ник, беда», – сказала она, когда я высунулся в коридор, и протянула мне телефон. Я схватил его, не обратив внимания на дверь, со всего размаха ударившую меня по плечу.

Когда я двенадцать часов спустя вошел к брату в палату и увидел его, окруженного мониторами, перед глазами тут же возникла картина из детства: вот мы с ним, совсем еще мальчишки, играем в доктора и больного – наматываем на запястья красные шерстяные нитки, которые стащили из маминой сумочки со швейными принадлежностями, и прикрепляем их к картонным коробкам. Мы старательно воспроизводим больничные звуки: протяжный, низкий писк приборов, неутешительные прогнозы врача, рыдания жены больного. И вот, спустя почти тридцать лет, мы вновь затеяли эту игру. Только на этот раз приборы пищат взаправду и никто не плачет.

– Ну и видок у тебя, – сказал он.

Я кивнул.

– А Тилли где?

Сэл отвернулся к окну.

– Мы расстались.

Мне сказали, что он раздробил себе всю нижнюю часть позвоночника. И теперь парализован от пояса до самых кончиков пальцев. Выжил чудом. Ходить уже никогда не сможет. Доктор произносил эти слова бойко, будто вызубренный перед походом в магазин список продуктов.

Но каждое из них пулей вонзалось мне в сердце.

Когда Сэла наконец выписали, я перевез его домой, на Манхэттен, и обустроил ему в гостиной новую спальню. Отсюда открывался лучший вид во всей квартире – не на кирпичные стены и не на убогие окошки в чужую жизнь. Мне вспомнилось, как он любил подолгу смотреть на небо, когда мы были маленькими. Как мы проводили летние деньки на полях за домом, лежа в высокой траве и наблюдая за самолетами, как порой, сидя в машине, наблюдаешь за каплями дождя на оконном стекле, делая ставки, какая из них стечет вниз первой.

Выяснилось, что если слегка развернуть новую кровать, то в окно, между высотками, Сэлу будет виден кусочек неба. Я так и сделал.

Я пропустил обратный рейс и пробыл в Нью-Йорке почти четыре месяца. Иногда мы с Сэлом смотрели телевизор, иногда – играли в карты, а порой просто сидели и молчали, будто ожидая чего-то. Я никуда не выходил из квартиры, пока не придет уборщица и не подменит меня. Первые дни я подумывал отказаться от ее услуг, но Глория быстро стала моим спасательным кругом, шансом глотнуть свежего воздуха и увидеть хоть что-то кроме стремительного увядания моего брата.

Я приноровился просчитывать все заранее. Приучил себя плотно закрывать все окна в доме, а если уж открыл одно, всегда стоять рядом. Риски пожара от этого возрастали, но все равно они были существенно ниже, чем вероятность рецидива. Я выбросил бритву и, впервые почти за десять лет, отрастил бороду. А еще избавился от ремней, надежно спрятал ножи, приучил себя терпеть головные боли. Полагаться на волю случая в моем положении не приходилось.

Я забрал у Сэла мобильник – теперь он лежал либо на полке в комнате, либо на кухне. Он просил его редко, но я все равно следил за тем, чтобы телефон не разряжался – на случай, если он вдруг передумает.

По меньшей мере раз в день трубка разрывалась от звонков Тилли. Сэла они, казалось, нисколько не интересовали, и через несколько недель, когда мобильник в очередной раз зазвонил, я и вовсе отключил звук. На экране появилась ее фотография – кокетливо оголенное плечо, драматичный взгляд несчастной инженю – зная Тилли, нетрудно было догадаться, что она сама выбирала этот снимок. Я смотрел на нее и кипел от ненависти, борясь с желанием разбить экран вдребезги. Но терпеливо дождался, пока вызов завершится.

Однажды вечером, под конец особенно напряженного дня, за который мы с братом не перекинулись ни единым словом, я схватил с кухонного стола вибрирующую трубку, отошел подальше от двери в гостиную и нажал «ответить».

– Чего тебе?

– Mon amour[1]. Сальваторе, милый мой, бедняжечка! – Ее голос с заметным акцентом как острый нож вспорол тишину, которой вот уже месяц полнилась квартира.

– Это его брат.

– А… – Она замялась на мгновение. – А Сальваторе рядом?

– Он не хочет с тобой разговаривать, Матильда, – ответил я. Она терпеть не могла свое имя, и я прекрасно знал об этом.

– Передай ему, что я очень скучаю.

Мне безумно захотелось выкинуть мобильник в окно, чтобы голос Тилли потонул в снегу.

– Еще что-нибудь?

– Передай, что… что я не могу без него… – Ее четки звонко стукнули о динамик, и мне живо представилось, как она, прижав телефон к плечу, поправляет волосы, глядя в зеркало. – И что я порвала с Четом, потому что никого не смогу полюбить так же сильно, как моего Сальваторе. Обязательно передай, ладно, котик?

– Матильда?

– А?

– Не звони сюда больше, пожалуйста, – сказал я и со всей силы швырнул трубку об пол, тихо выругавшись. А после застыл, ожидая оклика. Но его так и не последовало.

* * *

С приходом тепла и сам город, казалось, смягчился и оттаял. На деревьях вдоль асфальтовых авеню набухли почки, а прохожие сбросили наконец пальто и дутые куртки. По ту сторону окна все с облегчением встречали весну. А по эту мы с Глорией продолжали свое неусыпное бдение.

В начале апреля в нашем с братом общении наметился сдвиг. Произошло это по моей вине, точнее, из-за моей нелепой тяги к единению.

В букинистическом отделе книжного на углу 12-й улицы и Бродвея я наткнулся на небольшой сборник стихов Лонгфелло. Домой я бежал со всех ног – мне не терпелось поделиться с Сэлом своей находкой.

– Вот это помнишь? – спросил я, передав ему книгу и ткнув пальцем в заглавие одного из стихов в самом верху страницы. «Детский час». – Помнишь, как папа его чуть ли не в лицах разыгрывал? Нас потом еще долго бессонница мучила!

Сэл взглянул на заглавие и ничего не ответил.

– Ну? Что скажешь? – Казалось, мой восторг был единственным лучиком света в комнате.

– На что тебе сдались эти бесконечные воспоминания?

На ужин я приготовил тосты с фасолью. За зиму я поднаторел в кулинарии, решив посвятить время вынужденного заточения поварским экспериментам, а заодно хоть как-то разнообразить череду мрачных дней. Так, я освоил довольно хитрый рецепт рататуя (по очевидным причинам я готовил его из овощной нарезки, купленной в магазине) и научился делать суфле как заправский кондитер. Но в тот вечер я, взяв пример с брата, решил особо не заморачиваться. Выразить свой гнев словами я не мог и потому показал его делом, с громким стуком опустив поднос с тостами на надкроватный столик.

Сэл поднял на меня изумленный взгляд, и я вдруг стал сам себе бесконечно противен.

Однажды ночью я проснулся от его плача и, пошатываясь со сна, поспешил в гостиную. Сэл, приподнявшись на локтях, смотрел на свои безжизненные ноги и рыдал как младенец. Когда я обнял его, кожа у него была холодная и влажная, а футболка – насквозь мокрая.

– Я так больше не могу, – задыхаясь от рыданий и всхлипывая, словно маленький мальчик, сказал он. – Не могу больше смотреть на нее. Стоит мне только зажмуриться – и она тотчас же тут, перед глазами! И всегда молчит, а мне бы так хотелось, чтобы она заговорила! Чтобы я снова услышал ее голос! Где она?

Я знал: он спрашивает вовсе не о Тилли.

– Без понятия, Сэл.

– Мы с ней еще увидимся?

Я пожал плечами:

– Может быть. А может, и нет. Не знаю.

Сэл всегда отличался пытливостью. Когда мы еще были подростками, тетя Стелла устроила нас к себе в офис на подработку. Работала она в страховой компании, где нам первым делом велели заносить данные о новых клиентах в электронную базу.

Стажировать нас поручили женщине по имени Мэнди с заунывным, как погребальная песнь, голосом. У нее была густая копна волос, явно переживших химическую завивку, а еще она носила круглые, как бутылочные крышки, очки. Всякий раз, когда она готовила кофе, наливая воду из кулера, висевшего на стене, осадок вспенивался и поднимался на поверхность. Получив такое вот угощение в свой первый рабочий день, Сэл сделал вид, будто его вот-вот стошнит.

– Лучше убрать эту гадость, – скривившись, сказал он.

– Да нет, мне и так нравится, – ответила Мэнди, причмокнув губами. – Похоже на капучино!

Пока мы вбивали информацию в базу, Мэнди сидела рядом и давала нам указания, шумно потягивая кофе. Не старше сорока, нам она тогда казалась настоящей старухой. На этой должности она проработала уже не одно десятилетие и явно была очень ею довольна. Ее хомячьи щечки подрагивали от восторга – так сильно ее радовала мелочная власть над нами, которой ее наделили.

– Вписываете имя, выбираете из выпадающего списка звание или титул, нажимаете на кнопку «далее». Потом вбиваете адрес, добавляете индекс в одноименное поле, ставите галочку в маленьком квадратике и опять жмете «далее». После этого…

– Но для чего? – поинтересовался Сэл.

– Как для чего?

– Для чего этот самый квадратик, в котором надо поставить галочку?

Мэнди нахмурилась. Вид у нее сделался крайне сосредоточенный – как у человека, который мучительно обдумывает ответ.

– Так положено.

– Нажатие включает какую-то опцию? – уточнил Сэл, нетерпеливо постукивая пальцами по столу. – Или как? Что дает этот квадратик? И галочка? Точнее, зачем ее ставить? И что будет, если этого не сделать?

Мэнди беспокойно заерзала в кресле – ей явно не нравилось, что разговор принял такой неожиданный оборот.

– Это не важно. Просто так надо. В этом квадратике всегда ставят галочку.

Сэл старательно избегал моего взгляда. Шумно, разочарованно выдохнув, он вновь развернулся к монитору.

– Ладно, проехали. Но, как по мне, нам бы неплохо знать, что тут к чему и зачем.

После той стажировки Сэл ни разу не работал в офисе. Но поток «зачем» да «почему» так и не иссяк.

– Расскажи мне о ней, – попросил он теперь, смяв в руке край одеяла. – Я уже начинаю забывать подробности, и это невыносимо. Расскажи все, что помнишь.

Я слегка отстранился.

– Не понимаю, чего ты от меня хочешь.

– Правды. Я хочу правды. Пожалуйста.

Я сглотнул ком, подступивший к горлу.

– Помнится, не так давно я заводил разговор о папе…

– О нем я говорить не хочу. Да и ты не горишь желанием. Почему о самом главном ты всегда молчишь?

Я посмотрел в окно, на улицу, по которой плясал желтый свет фар. В полумраке мерцали неоновые вывески. По ту сторону плотно закрытых окон жизнь продолжалась.

Сэл потер глаза костяшками пальцев.

– Мне нужно с ней увидеться. Нет больше сил ждать. – Он кивнул на свои ноги, укутанные одеялом: – Погляди на меня, ну что мне еще остается?

– Ты же знаешь, она очень тебя любила, – сказал я, помолчав. Я сидел на краю кровати и смотрел на ночной город, освещенный тысячей лампочек. – Ты ни в чем не виноват. В жизни всякое бывает.

Сэл посмотрел на меня как на полного идиота.

– Неужели спустя столько лет ты так ничего и не понял? – спросил он. – Это я во всем виноват. Я один.

Если бы я только знал, что это наш последний разговор, непременно обнял бы Сэла, прижал к себе эти изуродованные ноги и ранимое сердце. Непременно убедил бы его, что еще не все потеряно, наплел бы всякой чуши и обязательно повесил бы замки на все до единого шкафчики в доме.

* * *

Но вышло иначе.

* * *

Я уснул, свернувшись калачиком у него в ногах, а утром, когда в назначенный час, как обычно, пришла Глория, принял душ и решил пройти несколько кварталов до кондитерской на Спринг-стрит и купить любимые пирожные Сэла. Перед выходом я прошел через гостиную – брат крепко спал, утреннее солнце золотило его светлые волосы.

На нью-йоркских улочках зной уже набирал силу. Я перешел на другую сторону дороги, в тенек, и поравнялся с двумя девушками лет девятнадцати, одетыми в летние платья. Одна из них смеялась над шуткой спутницы, и я невольно обернулся им вслед, подумав о том, что в жизни горе всегда идет рука об руку с красотой, и тут уже ничего не поделаешь.

На обратном пути у меня зазвонил телефон. Это было где-то в девятом часу.

Выяснилось, что ко мне подъехал курьер, вот только наотрез отказался подниматься на седьмой этаж за подписью получателя. Глория, зная, что он привез мне важные документы с работы, быстро проверила окна и спустилась вниз, чтобы забрать их. По ее словам, она отсутствовала минут шесть, не больше.

За это время мой младший брат скатился с кровати, протащил свое изувеченное тело по ковровому покрытию пола на тесную кухоньку, открыл шкафчик под раковиной, взял бутылку с остатками жгучего моющего средства, открутил крышку и выпил все до капли.

Я часто вспоминаю тот роковой день. Свой дурацкий восторг от сборника стихов и общих воспоминаний, лицо брата, когда я раздраженно поставил перед ним поднос, и то, что последним, чем я попотчевал его в этой жизни, были тосты с фасолью, черт бы их побрал.

* * *

Знаю, многие любят Нью-Йорк.

Он живет в каждом из нас, в рождественских фильмах, увиденных в детстве, в строках Боба Дилана и других ныне покойных битников, в Сэле, который приехал в этот город отдохнуть и остался навсегда, и во всех тех, кто поговаривает о возвращении. Даже те, кто никогда здесь не бывал, говорят о Нью-Йорке так, будто знают его как свои пять пальцев. Признаться, и я мечтал, что однажды сюда приеду, что мы тут же отправимся гулять у ратуши и будем держаться на улице за руки, что я полюблю это место, ведь его так любила она. В моих мечтах о Нью-Йорке она всегда была рядом, а я чувствовал себя победителем.

Вот только приехать сюда мне пришлось ради спасения брата, а уехать – с его телом в гробу. Я не оправдал возложенных на меня надежд, а город обманул мои.

Знаю, многие любят Нью-Йорк.

А я его ненавижу.

Анна

2003

Мы познакомились в начале лета. Она носила платья на узких бретельках, которые вреза́лись в плечи, а я украдкой любовался ее фигурой. Каждый раз я затевал с самим собой мысленную игру. Повторял про себя мантру: «Не пялься на грудь, не пялься на грудь» – и старался не сводить глаз с ее губ. Почему-то на них я мог смотреть без всякой неловкости. Но эта ее фигурка, очерченная тонкой тканью платья…

Знаю, мне стоило бы упомянуть про цветение. Сказать, что тогда оно подходило к концу и все кругом было усыпано лепестками, поэтому-то я и запомнил, что лето только начиналось. Но кого я обманываю? Я запомнил лишь платье и фигурку под ним.

Китс, пошел ты к черту. Все мужчины одинаковы. Цветение не остается у нас в памяти.

Конец восьмидесятых

Говорят, что память недолговечна.

Когда событие только случается, мозг фиксирует все детали, но потом, с годами, картинка блекнет, пока от нее не остается один только контур. А вот с мамой получилось наоборот. Сперва, когда она только исчезла, ее не стало и в моей памяти. Видимо, мозг по вполне понятным причинам – самосохранения ради, или вроде того, – вытеснил все воспоминания о ней, но когда я стал старше, они время от времени возвращались, причем шквалом. Будто бы их спрятали в надежном месте до поры до времени, пока я не подрасту настолько, чтобы выдержать всю эту боль.

Некоторые из них были непосредственно связаны с чувствами. Стоило мне только услышать некую песню или пройти по определенной улице, и ко мне, будто по щелчку, возвращалось воспоминание. Тогда я замирал, чтобы его не спугнуть, в надежде, что воображение дорисует все остальное.

Чаще всего вспоминались касания или звуки.

Попробую объяснить.

Я помню прикосновение ее пальцев – шершавых на ощупь, точно бинт. Руки у нее были вечно сухие от воды, мыла и бесконечной возни с грязной посудой (а все из-за нас), а вокруг ногтей топорщились крошечные лоскутки обкусанной кожи. Иногда она брала мое лицо в ладони, и пальцы скользили по моей коже чуть ли не со скрежетом.

Сэл мне как-то рассказывал, что ярче всего он помнит, как играл ее волосами.

Она временами садилась в бледно-зеленое кресло, украшенное птицами и цветами, – они с папой купили его в «Хэрродс» на деньги, подаренные им на свадьбу, – и распускала свои золотистые локоны. А мы с Сэлом, притворившись парикмахерами, по очереди причесывали ее и украшали ей голову заколками.

– Ну, мальчики, уж постарайтесь на славу! – говорила она, опускаясь в кресло. – Сделайте из меня писаную красотку!

Волосы у нее были густые и теплые, но после каждого прикосновения расчески на пол неизменно летели золотистые нити. Я жалею, что тогда не срезал у нее прядку и не спрятал в конверт, как часто делают родители, когда впервые подстригают свое дитя. На память.

* * *

Звуки.

Как-то раз она сидела в центре города на скамейке и наблюдала, как мы лазаем по детской площадке. Бетонные плиты поблескивали после утреннего дождя. Я полез на рукоход, но перекладины оказались влажными и скользкими, и я упал и подвернул лодыжку. Я лежал на земле, схватившись за больную ногу, а мама бросилась ко мне. Трудно описать тот звук, с каким ее кожаные туфли торопливо ступали по влажной земле: какой-то влажный, лощеный стук. Лет десять спустя я шел по школьному двору, и мимо меня пробежала девочка. Видимо, в такой же обуви, и в тот день тоже шел дождь, потому что из-под подошв у нее доносился точно такой же звук.

Помню, что тогда я поднес кулак к губам, и рот наполнился леденящим вкусом крови.

* * *

Папа.

Каждый год на Рождество он сажал нас в машину и катал по округе, чтобы мы полюбовались праздничным убранством соседних домов и улочек. Мама наливала нам с собой полный термос горячего шоколада, и мы медленно скользили по улицам, сжимая в руках эмалированные кружки, выглядывая в окна и что-то воркуя себе под нос. У нас тогда было туго с деньгами, и папа не видел смысла в том, чтобы целую субботу распутывать нескончаемые праздничные гирлянды, вместо того чтобы сыграть в гольф или посмотреть его по телевизору.

– С улицы они все равно выглядят лучше всего, – заметил он однажды. – Так зачем тратить время и деньги на то, чтобы услаждать соседей, когда можно самим прокатиться по району и полюбоваться на их украшения совершенно бесплатно?

Пожалуй, в какой-то логике ему не откажешь.

Муниципальные дома всегда были украшены по высшему разряду и не шли с остальными ни в какое сравнение.

– И откуда они только деньги берут, – обычно ворчал папа, а потом кивал на гигантского надувного Санту с восторженным: – Мальчишки, смотрите!

Но самый красивый дом мы оставляли напоследок. Стоял он в тупике, в конце 60-й улицы, длинной, прямой, окруженной с обеих сторон приземистыми особнячками. В самом дальнем углу, стоило только завернуть на улицу, в глаза сразу бросалось большое бунгало. Именно оно каждый год сильнее прочих радовало своим убранством. По легенде там жила пожилая бездетная пара, которая каждый декабрь щедро украшала свой дом, чтобы привлечь окрестных детишек. Супругам, дескать, хотелось, чтобы их помнили, пусть даже и чужие дети.

– Ну что, Сэл, готов? – спрашивал папа и включал поворотник. Сэл в этот миг не помнил себя от радости. Не знаю, оттого ли, что мы подъезжали к дому, или потому, что папа его выделял.

У дома тянулась вверх огромная, с телеграфный столб, ель, увешанная электрическими гирляндами, которые сверкали и перемигивались. Посреди лужайки стоял привычный рождественский вертеп, окруженный толпой зеленых и красных эльфов в башмаках с загнутыми кверху носами. Над гаражом высился огромный Санта-Клаус верхом на груженных подарками и украшенных колокольчиками санях с запряженным в них быстроногим оленем Рудольфом. Тропинки украшали карамельные тросточки, вход охранял снеговик, а все до единого окна подсвечивались электрическими гирляндами разных форм и расцветок. По фасаду дома проходила яркая белая гирлянда – она очерчивала контуры дома, дверей и окон. Если смотреть на такую несколько секунд неотрывно, а потом крепко зажмуриться, то перед глазами проступят очертания дома. Всякий раз, когда мы с Сэлом брались рисовать на бумаге домики, у нас неизменно получалось то самое бунгало в конце тупика, опутанное сверкающей сетью гирлянд. Интересно, забыл ли он об этом – или нет, как и я.

Еще я помню маму, сидящую рядом с папой. Он обнимает ее одной рукой, а другой придерживает руль. Они сидят на кожаном диванчике, какие часто встречались в автомобилях пятидесятых годов. Мамина голова покоится у папы на плече. Воротник у него поднят, и он покачивает головой в такт рождественским песням, которые крутят по радио. Кожа его еще не изрезана морщинами.

Вот только винтажного автомобиля у нас никогда не было, как и кожаного диванчика – так сказал папа, когда я впоследствии его обо всем этом расспрашивал. Быть может, эта картинка врезалась мне в память, когда я увидел обложку какого-то музыкального альбома или старый фильм, а то и вовсе сон. Но я помню эту сцену во всех подробностях и готов поклясться на Библии, что я вовсе ее не придумал, я помню ее так же отчетливо, как скрип шин на снегу и аромат, разливавшийся в воздухе, стоило только открыть подарочную коробку шоколадных конфет рождественским утром.

И я всегда буду верить, что все было в точности так, как подсказывает память.

2003

Когда мы с Анной познакомились, она встречалась с парнем. Во всяком случае, поначалу. Насколько я помню, на лето он улетел в Австралию, но это была туманная история, а подробностей я у нее никогда не спрашивал. Как-то раз девчонки в комнате для персонала завели разговор о том, что ни разу не видели их вместе. Одна даже сказала, что сомневается в его существовании. Но Лиза, подружка Анны, быстро заткнула всем рты.

– Они расстались, – пояснила она, но рассказывать о причинах наотрез отказалась. – Но он и впрямь существует.

Анна была не из тех, кого заботит чужое мнение. Я сразу обратил на это внимание. Как и на то, как она мне представилась в мой первый рабочий день. Даже в неприглядной форме работников кинотеатра она невольно цепляла взгляд. Девчонки звали ее дурнушкой; лицо у нее и впрямь было необычное, а в его угловатых чертах угадывались дерзость и сила, но напрочь отсутствовало изящество. Я в жизни таких лиц не видел, и пускай всякий раз, когда Анна выходила из комнаты для персонала, там вспыхивали жаркие споры о ее внешности, я в них никогда не участвовал. Меня она ни капельки не смущала.

Мы с ней распахнули двойные двери в кинозал. Не помню, какой тогда шел фильм, но все билеты были раскуплены, а когда начались финальные титры, мы прижались к дверям спинами, дожидаясь, пока поток зрителей не выплеснется наружу.

– Привет, меня зовут Анна, – представилась она и протянула мне руку. – Ты тут новенький, да?

Помнится, я что-то робко промямлил в ответ, сжимая ее ладонь. Мало кто из девятнадцатилетних может похвастаться привычкой пожимать руки при знакомстве, но Анна, как я уже говорил, разительно отличалась от всех. Не помню, как я взял у нее номер телефона, но жизнь ведь и состоит из череды крошечных побед, которые напрочь стираются из памяти.

Во время следующей смены мы снова встретились. Я переступил порог служебной комнаты без окон и увидел, что Анна сидит за столом с книгой и бутылкой воды. Она коротко мне улыбнулась и опустила взгляд на страницу. Следом в комнату проскользнул парень по имени Дейв и начал во всех красках описывать девушку, которую он только что обслужил, а заодно и все то, что бы он с ней сделал, будь у него такая возможность. Анна и бровью не повела, и тогда он сменил тактику, заявив, что читать книги в век интернета – это, дескать, пустая трата времени. Анна по-прежнему не обращала на него внимания. Тогда он спросил у меня: «А тебе какие телки нравятся?» – и сообщил, что его самого привлекают рыжеволосые бестии с пышным бюстом, развязные, но ни в коем случае не шлюховатые. Я в ответ лишь пожал плечами и сказал, что как такового типажа у меня нет, но мне нравятся умные девушки. Ах да, сказал он, откинувшись на спинку стула, в библиотеке тоже можно встретить горячую штучку! И отделать ее прямо на стопках книг, да так, чтобы очки слетели! Он хохотнул. Да нет у меня никаких таких фантазий, сказал я. Просто люблю начитанных. Тут Анна подняла на меня взгляд.

«Ты же понимаешь, что она тебе не даст, а? – спрашивали все. – Мы все пытались – пустой номер. Редкостная недотрога».

Анна исповедовала одну из тех религий, адепты которой смотрят на все обыденные радости жизни свысока. Празднование Рождества и дней рождения, попойки, секс до свадьбы – все это было у нее под строжайшим запретом. И ее парень разделял эти убеждения. Кто-то, может, и вовсе назвал бы их религию культом, но я воздержался бы от таких определений. Как-никак – каждому свое. Иногда они подбрасывают мне листовки. На прошлой неделе я поднял одну с коврика у двери, уставился на нее на мгновение, а потом скомкал. Я выжал из этого комка весь воздух, смял его с такой силой, что он стал совсем крошечным, и только потом выбросил в корзину для мусора.

Сперва мы мало разговаривали. В наши обязанности входила проверка билетов, а после каждого сеанса мы должны были заходить в зал и выгребать оттуда мешочки из-под попкорна и стаканчики. Пока мы убирали во мраке, по экрану еще ползли финальные титры. Когда случался аншлаг, к нам на помощь обычно приходила парочка других ребят, чтобы вымести из зала все, что оставили после себя предыдущие зрители, пока их место не заняли новые. Они подпевали финальному саундтреку или затевали партию в бейсбол с метлой и пустыми стаканчиками – а все ради того, чтобы покрасоваться перед девушкой. Анна вознаграждала их усилия разве что редкой улыбкой. Она предпочитала держаться сама по себе.

Но в первые жаркие выходные того лета все изменилось.

Ребята с работы собрались в Истуэлл – посидеть у руин древней церкви, искупаться в озере. Дейв сказал, что Анна тоже туда собирается вместе с Лизой. Возможно, будет еще пара девчонок. Потом он спросил, не хочу ли я присоединиться, и я обещал подумать.

Истуэлл был совсем недалеко, поэтому в воскресенье, где-то в середине дня, я достал холодное пиво, которое прикупил накануне, во время смены, положил его в пакет и пошел по полям к церкви. Обычно на дорогу уходило минут пятнадцать, но в тот день стояла невыносимая жара, от которой голова у меня моментально взмокла. Я решил не спешить. Мимо пронеслась машина: изо всех окон торчали локти, а из динамиков доносилась какая-то популярная песня. Я тут же узнал автомобиль – он принадлежал Лизе – и мне подумалось: интересно, есть ли среди этих торчащих локтей локти Анны.

От церкви, построенной в XV веке, теперь остались одни руины, заброшенные и окруженные могильными плитами, надписей на которых уже было никак не разобрать. Поговаривали, что в ней обитают призраки. Я уже бывал тут в детстве. Мы с Сэлом тогда скакали по могилам, пытаясь распознать имена и даты жизни.

Я услышал их раньше, чем увидел.

Под деревьями стояли две машины, а вся компания разлеглась на траве у озера в полуобнаженном виде и звонко хохотала над какой-то шуткой. Солнце сияло высоко в безоблачном небе, водная гладь блестела, точно стекло.

Кто-то из них заметил меня и помахал, а следом и все остальные обернулись в мою сторону. Я пригладил волосы и неловко кивнул. Но Анны среди них не было.

Лиза громко кричала на Дейва. Она держала открытый тюбик с солнцезащитным кремом, белевшим у нее на руках еще не растертыми полосами. Дейв кинул в нее пучок травы, и тонкие стебельки прилипли к коже. Она отчитывала его и хохотала, прихлебывая «Ред Булл». Остальные тоже смеялись. Но Анны среди них не было.

Я достал банку пива из своего пакета и предложил ее собравшимся. Одна из девушек потянулась за ней и улыбнулась, когда наши пальцы соприкоснулись. Она выпятила грудь и скрестила ноги, а потом снова их выпрямила. Я достал еще банку, на этот раз себе, и пошел к воде.

Я старался не думать, почему она не приехала.

Озеро было большое, окруженное деревьями, а через него переброшен маленький мостик. По центру вода была темной, кишащей водорослями. А ближе к берегу – нежно-голубой, хотя оценить ее глубину со стороны все равно не получалось. По водной глади бежала рябь, и мое отражение подрагивало.

– Прыгай! – велел чей-то голос.

Я обернулся и увидел Анну в стороне от прибрежных зарослей, у каменистого склона. Нижняя часть ее тела скрывалась в толще воды.

Я улыбнулся и вскинул в воздух банку пива.

– Я бы с удовольствием, но, увы…

– Я подожду, – ответила она. – Хотя вообще-то умираю от жажды.

Она оттолкнулась от камней и устремилась ко мне, а я подался вперед и протянул ей банку. Пока она неспешно пила, я наблюдал за ней и невольно заметил, что от воды ее волосы совсем почернели.

– Спасибо, – сказала она, возвращая мне банку. – Тут еще тебе осталось.

Я кивнул на воду:

– Как глубина?

Она улыбнулась и вскинула брови.

– А ты прыгни и сам проверь, – сказала она и, оттолкнувшись от берега, поплыла прочь.

Я поднялся на ноги и уставился на озеро. Я старался смотреть вдаль и не обращать внимания на Анну, плывущую по водной глади на спине, но солнце сверкало на ее коже, нет-нет да и привлекая мой взгляд. На ней было бикини в красно-белую полоску. Глаза она закрыла.

Я допил пиво, бросил банку на берег, стянул футболку и скинул обувь. Анна внимательно наблюдала за тем, как я опустил в воду сперва одну ногу, а потом и вторую.

– Так себе прыжочек, – крикнула она издалека.

Я погрузился в холодную воду, и улыбка моя потускнела. Чтобы подавить рефлекторный крик, я нырнул с головой. Глубина оказалась небольшой, всего несколько но сквозь мутную воду и джунгли из водорослей дна было не разглядеть.

Я поплыл к Анне и вынырнул на поверхность лишь тогда, когда оказался совсем рядом. Она держалась на воде, энергично работая руками и ногами и вскинув подбородок, а на ее губах играла странная улыбка.

– А ты вообще в курсе, что случилось с церковью? Отчего она пришла в такой упадок? – спросила Анна, кивнув на фрагменты стен, возвышавшиеся вдалеке за деревьями.

Я обернулся посмотреть на руины, хотя и так превосходно знал, как они выглядят. В ту минуту больше всего на свете мне хотелось, чтобы лицо перестало гореть.

– Из-за пожара, – наконец ответил я.

Я провел рукой по лицу, стряхивая капли, а потом и по обритой голове. Анна была совсем рядом – буквально рукой подать.

– А ты неразговорчивый, – заметила она, посмотрев на меня.

Над озером пронесся истошный визг, напугавший трех гусей. Они тут же взмыли в воздух и пролетели над нашими головами, а потом исчезли за деревьями у дальнего берега. Мы проводили их взглядом.

Я поднял брови:

– К чему говорить, если не можешь изменить тишину к лучшему?

– А с чего ты взял, что мне это не нравится? – спросила она, легла на спину и поплыла.

– Ан-на! – прокричал с берега мужской голос.

Она помахала рукой.

– Ты нам тут нужна! – послышалось следом, и она показала большой палец.

– Подожди, я скоро вернусь, – пообещала она и проплыла мимо, легонько задев своей ногой мою в незримом мире под нами.

* * *

А в понедельник мы все вместе после работы отправились в местный клуб «Блокбастер». Тогда все кутили чуть ли не каждый вечер. По пятницам, субботам и понедельникам выпивка продавалась со скидкой, а воздух насквозь пропитывался звуками караоке. И сам не понимаю, как нам только хватало энергии работать весь день, а потом еще и веселиться до ночи, но в этом возрасте никто не оглядывается назад. Ведь вся жизнь еще впереди.

Мы сидели на белой банкетке, обтянутой винилом: она – откинувшись назад, я – подавшись вперед, пока все остальные танцевали. Помню, из динамиков доносился какой-то жуткий гаражный мэшап, танцпол переливался огнями, и в темноте я взял Анну за руку. Минуты три мы смотрели друг на друга, а когда песня закончилась, мы уже брели в гору по пути в город.

Когда мы дошли до пустой парковки за зданием «Блокбастера», Анна остановилась и сказала: «Пока ты не сделаешь следующий шаг, я с места не сдвинусь». По прошествии лет мы с ней спорили, кто первым проявил инициативу. «Ты меня поцеловал, – настаивала она. – Я точно помню».

Мы запоминаем все так, как нам самим хочется.

Начало девяностых

Когда ее не стало, из дома вынесли и ее вещи. Еще накануне они все были на месте – а потом пропали. Совсем как она сама.

Мальчишками мы с Сэлом любили играть в прятки. Я вставал у подножия лестницы, закрывал лицо руками и считал до двадцати. Мы тогда жили в старом викторианском доме с высокими потолками и пыльными углами. Когда-то тут жил приходской священник, а потом домом постепенно стало овладевать запустение. Папа работал на нынешнего владельца, выполнял в поместье разные поручения, и тот взамен разрешил нам сюда вселиться, снизив арендную плату. Огромный дом казался нам настоящим дворцом.

Я считал медленно, чтобы Сэл успел спрятаться, а потом поднимался по лестнице. Он всегда выбирал одно и то же местечко, но я все равно каждый раз устраивал целый спектакль, делая вид, будто понятия не имею, где он мог спрятаться: заглядывал за тяжелые шторы, висящие на окне, проверял все отделения и ящички шкафа. Я обыскивал весь этаж, а в самом конце подкрадывался к двери родительской спальни. Распахивал ее и, выгадывая время, обходил комнату, проверяя, что изменилось со вчерашнего дня. Маленькая стопка шитья, новая раскрытая книга на прикроватной тумбочке, забытый стакан воды. Меня зачаровывала шеренга стеклянных флакончиков на туалетном столике: пробивавшиеся сквозь шторы лучи солнца подсвечивали ее, придавая ей сходство с алтарем.

Закончив осмотр, я подходил к тяжелому платяному шкафу и распахивал дверцу. Внутри, притаившись за пышными платьями и юбками, сидел Сэл, с таким усердием сжавшись в комочек, будто и вовсе хотел исчезнуть. Я забирался внутрь, устраивался рядом, закрывал за собой дверь, и мы еще некоторое время лежали вместе на дне шкафа: Сэл – скользя пальцами по ткани нарядов, а я – вдыхая их запахи.

Через несколько недель после ее исчезновения я предложил ему снова сыграть в прятки. Тогда я уже стал слишком взрослым для таких игр, но дни тянулись до того медленно, что приходилось хоть как-то убивать время.

Я досчитал до двадцати, поднялся на второй этаж, но когда открыл дверь в спальню, то увидел, что Сэл стоит у шкафа, вытянув руки по швам. Я подошел ближе и заглянул внутрь. Вместо разноцветья шелков и полиэстера в шкафу зияла черная пустота. А потом я заметил, что и все остальное исчезло. В комнате не осталось ни флаконов, ни книг, ни шитья. Ничего.

Мы забрались в шкаф и плотно закрыли за собой дверцу.

2003

В тот июль мы с Анной виделись буквально каждый день. Помню, стояла такая невыносимая жара, что мы даже не глушили двигатель у нее в машине, когда останавливались, чтобы кондиционер не отключался. Так мы сожгли не одну канистру бензина, не говоря уже о коже на губах.

– Знаешь, а ведь он через месяц вернется, – как-то сказала она. – Во всяком случае, обещал.

Я кивнул и снова ее поцеловал.

После этого все встало на свои места. Мы встречались перед работой или когда у одного смена уже заканчивалась, а другой ненадолго отпрашивался, и спешили к стене за мусорными баками. Помню ее запах – жасминовых духов (если верить надписи на флаконе) и прогорклой картошки фри. Сейчас, оглядываясь назад, я недоумеваю, отчего мы не выбрали местечко получше, но мы были страстными, голодными, юными. Идти недалеко – не приходилось тратить время на дорогу, – к тому же на помойке безлюдно. Больше всего нам тогда хотелось утолить эту жажду друг друга, а остальное не имело значения.

У нас с Лорой таких поцелуев не бывает. Точнее, может, и были поначалу, а теперь уже нет. Но мне и не нужно. В юности человек жаден до всякого опыта. Поцелуи ему в новинку и к тому же не стоят ни гроша. С ноющей спиной и хрустом в суставах с этой жаждой уже ни за что не совладаешь. Но мне и без нее хорошо.

То лето в Европе выдалось на редкость жарким. Поговаривали, что другого такого не случалось чуть ли не пятьсот лет. Уровень воды в Дунае упал настолько, что стали видны снаряды и танки времен Второй мировой, похороненные на речном дне. Они лежали там все это время, спрятавшись под водной толщей, необезвреженные, смертельно опасные, и дожидались, когда их найдут. А ближе к дому от жары начали плавиться автомагистрали.

Зной и поныне напоминает мне о том лете.

* * *

Поначалу мы искали любые предлоги, чтобы только коснуться друг друга. Анна тянулась к бардачку в машине и, опершись на мое колено, находила в нем нужный компакт-диск. Я убирал невидимую прядь с ее щеки. Мы лежали на траве в парке, и она осторожно вставляла мне в ухо наушник и нажимала кнопку «плей» на своем айподе.

Мы провели вместе две ночи. Я знал, что у нее дома установлен строгий комендантский час, а значит, она наверняка заранее предупредила о своем отсутствии, сказав, что заночует у кого-то из друзей. Наверное, и мы с ней были только друзьями. Я уже не первый год пытаюсь в этом разобраться.

Мы лежали в моей постели. На экране черно-белого телевизора, стоявшего у дальней стенки, мелькали кадры из очередной серии «Башен Фолти»; картинка слегка расплывалась – а все из-за сломанной антенны, перемотанной изолентой. Анна подхватывала за героями их реплики – она помнила их все! – и смеялась, а я, откинувшись на подушку, наблюдал за ней.

Отчетливо помню этот момент. Видимо, она почувствовала на себе мой взгляд, потому что тут же пригладила волосы, подобралась ко мне и поцеловала.

– Чего ты хочешь от жизни? – спросила она.

Я откинул с ее лба непослушную прядку.

– Меня еще никто об этом не спрашивал.

– Шутишь?

– Разве что мама, – уточнил я и примолк ненадолго. – В детстве я писал рассказы. Маме нравилось, когда я читал их вслух, и после она всякий раз хлопала и говорила, что у меня настоящий талант. Впрочем, мамы всегда предвзяты.

Анна улыбнулась:

– Из тебя бы вышел прекрасный писатель.

Ее вера меня удивила. О том, что я пишу, я никому не говорил – а Дэзу и другим любителям позубоскалить тем более, чтобы не давать им лишнего повода для шуток.

– А ты? – спросил я. – Чего ты хочешь?

Она улеглась мне на грудь.

– Мне нравится рисовать, – призналась она. – А еще мне бы очень хотелось однажды вернуться в Нью-Йорк. В прошлом году я уезжала туда на три месяца по программе студенческого обмена. Там просто чудесно! Давай поселимся в Ист-Виллидже да заделаемся парочкой богемных бездельников! – сказала она и поцеловала меня.

Я сбежал вниз покурить перед домом.

– Ты правда оставишь меня одну в своей комнате? – спросила она и заговорщически подмигнула. Правда. Я оставил ее в своей постели, хотя знал, что от одной сигареты мое волнение не утихнет. Мне нравилось думать, что она в моей комнате, в моем личном пространстве. Выкурив сигарету наполовину, я взглянул наверх: она выглядывала в окно. По ее позе – она облокотилась на подоконник, подперев рукой подбородок и широко расставив локти, – я понял, что она стоит голыми коленками на моей подушке, и почувствовал странное волнение. Улыбнулся, а она помахала и исчезла из виду. Я же стоял, докуривал и представлял, как она разглядывает мои вещи и гадает, какой я. Я поднялся и открыл дверь; она лежала на том же месте, где я ее оставил.

Тогда, в ту первую ночь у меня в комнате, в моей постели ничего не было. Мы просто целовались, разговаривали, спали. С наступлением темноты мы переплелись на моей узкой кровати; Анна надела мою любимую футболку.

– И сколько девчонок побывало в этой постели? – спросила она, когда в небе забрезжил рассвет.

Я пожал плечами:

– А это важно?

И я рассказал ей о том, как прошлым летом в дверь моей комнаты в общаге постучалась девушка. Она искала моего соседа, но его на месте не оказалось. Он обещал подойти с минуты на минуту, и потому я пригласил ее подождать внутри. А через десять минут она уже была у меня в постели. Когда я пересказывал эту историю приятелям в пабе, они хохотали от души и одобрительно хлопали меня по спине, а потом даже купили мне еще выпить.

Когда я закончил, Анна тряхнула головой и отвернулась к стенке.

Зря я ей это все рассказал.

* * *

А вот вторую ночь ничто не омрачило. Я часто ее вспоминаю.

– А папа твой где? – спросила Анна, когда мы поднимались по лестнице. – Почему я еще ни разу его не видела?

– Его нет дома, – ответил я. – Вечно где-то пропадает.

Мы лежали на моей кровати, откинув одеяло. Окно было распахнуто настежь, но знойный июльский воздух оставался тягучим и неподвижным.

– Я вот подумываю волосы отрезать, – сказала она.

– Зачем?

– И перекраситься в блондинку. Как хичкоковская героиня.

– Совсем с ума сошла, – сказал я, лаская ее бедро.

– А что, я тебе тогда разонравлюсь?

– У тебя очень красивые волосы. Зачем портить такую красоту?

Она накрыла мою ладонь своей.

– Они ведь снова отрастут. Да и потом, они все равно мертвые.

Не помню, как стягивал с нее одежду, но прекрасно помню, как она выглядела, а еще: что в ней не чувствовалось ни капли стеснения. Ее нагота была совершенно особенной, до того не похожей на наготу других девушек, что я смотрел на нее как зачарованный. Даже теперь, стоит только зажмуриться, и она встает перед глазами. Память – опасная игра.

Временами мне казалось, что в мире есть только она и я, и ничего кроме.

Почувствовав приближение кульминации, я посмотрел на Анну и спросил:

– Ты уверена?

Она закрыла глаза и кивнула, но я все понял и тут же остановился.

* * *

– Кстати, про волосы. Ты заметил, что они вовсе не черные? – спросила она после, улегшись у меня на животе.

Было уже часа два, не меньше. Казалось, мы нежились в постели, лаская друг друга, от силы полчаса, но на деле прошло целых три. Но мы все никак не могли насытиться друг другом. Я гладил Анну по спине кончиками пальцев, вырисовывая на коже круги.

– А кажутся черными, – заметил я. Во мраке, царящем в комнате, я попросту не мог различить ее волос – до того они были темные.

– Если присмотреться, то на ярком солнце видно, что они темно-коричневые.

Я притянул ее к себе, повыше, и обнял.

– Мне они нравятся, а уж как назвать этот цвет – не столь важно.

– А ты давно бреешься? – спросила она, устроившись у меня на груди. Мне представилось, как гулко, должно быть, отдается у нее в ушах бешеный стук моего сердца.

Я провел рукой по коротко остриженным волосам.

– Брею голову всякий раз, когда нервничаю. Почему-то стоит только постричься – и становится легче.

Я почувствовал, как ее руки опустились мне на плечи, а пальцы цепко впились в кожу.

И поцеловал ее влажные горячие губы.

Еще не один месяц потом я находил у себя в постели длинные черные нити ее волос.

* * *

Городки наподобие Эшфорда наверняка есть в каждом графстве. Нескончаемая цепь круговых развязок. Цементные джунгли, раскинувшиеся в центре города, главная улица, которая змейкой бежит под гору, чтобы потом слиться с оживленным шоссе, универмаг с вывеской «все за фунт», будто реинкарнация бывшего «Вулвортса», пестрая вереница магазинчиков под стеклянной крышей, которую в конце восьмидесятых, торжественно перерезая ленточку на входе, наверняка величали по меньшей мере оплотом будущего.

Теоретически местечко вполне себе райское. Здесь есть и средние школы, и сетевой универмаг «Джон Льюис», и два кинотеатра, и пивоварня, и дизайнерский аутлет, и пригородные деревеньки – как, к примеру, Уай, – где цены на недвижимость взвинчены за счет легионов внедорожников, выстроившихся вдоль улиц, и групповых занятий йогой на открытом воздухе. Есть тут даже вокзал, с которого можно уехать на континент. Сел в поезд, а вышел уже в Париже.

Но, думаю, в реальности люди, переехав сюда, недоуменно чешут затылок. Пускай тут построили целых три «Макдоналдса» и «Чэмпниз-спа», городок кажется незавершенным, словно бы он еще не нашел себя. Новые районы процветают, а блочные многоэтажки шестидесятых ветшают, пытаясь привлечь к себе хоть чей-то интерес, но тщетно: даже градостроители и те не спешат отправить сюда свои бульдозеры. Дизайнерский аутлет собирает толпу, но расплачиваться за это приходится главной улице, протянувшейся в полумиле отсюда и задушенной кольцевой магистралью на четыре полосы.

По соседству с магистралью, на клочке земли, втиснувшемся между островком травы и парковкой, разбито крошечное кладбище. Точнее, на самом деле это вовсе и не кладбище. Несколько лет назад я прочел о том, что надгробия, которых тут просто пруд пруди, привезли с расположенного неподалеку центрального городского кладбища, когда его решили переделать в зону отдыха. Городской совет распорядился поставить там несколько лавочек, разбить клумбы и переместить могильные плиты на несколько футов, запрятав их в угол. С тех пор они и громоздились в стороне, глядя на здание боулинг-клуба девяностых годов постройки, возвышавшееся по ту сторону оживленного шоссе, в то время как пустые лавочки венчали безымянные могилы. Как-то раз я даже присел на одну из этих лавочек и закурил, слушая шум машин и глядя на завесу смога, сотканную из выхлопных газов. Все здесь казалось мне до безобразия несвязным.

Кстати сказать, о могилах: как-то раз Анна потащила меня на кладбище Байбрук искать надгробие философа Симоны Вейль. Под самый конец обеденного перерыва мы наконец отыскали неподалеку от забора, за которым возвышалось здание мультиплекса, где мы работали, невзрачную квадратную плиту из гранита с выбитыми на нем именем и датами жизни. Мы молча застыли у могилы.

– Она не знала, стоит ли верить в Бога, – проговорила Анна, не сводя глаз с плиты. – Потому что его существование нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть.

Я молча кивнул, решив не упоминать о том, что узнал ее имя лишь потому, что точно так же называлось четырехполосное шоссе, ведущее к супермаркету «Сейнсберис».

Детство наше прошло в деревеньке у самой окраины города. Местечко это было тихое, сельское; с деревьями вдоль дорог и большой лужайкой, на которой местные жители играли в крикет по выходным. Вот только его название знали лишь местные жители – и потому всякий раз, когда меня спрашивали, откуда я, я говорил: «Из Эшфорда».

Поступив в университет, я переехал на север, где тут же обзавелся репутацией «южного неженки», а заодно и человека, который неправильно заваривает чай. «И нечего так гласные растягивать, в слове “бар” всего одна “а”, а не пять». Пожалуй, они были правы. Чай я и впрямь готовлю паршиво.

Я подумывал о том, чтобы остаться тут навсегда. Жизнь в Манчестере обходилась куда дешевле, каждый здесь мог сам решать, как ему жить, и я уже начал было представлять, как устроюсь хоть кем-нибудь в газету и начну строить карьеру. Но в Эшфорде остался Сэл, а я, даже после трех лет в университете, так и не нашел себе места. Да и дожди мне порядком надоели.

В том-то и волшебство Эшфорда. Люди без конца на него жалуются, а некоторые даже уезжают, чтобы начать жизнь с чистого листа, но те, кто остается, находят успокоение в том, что знают здесь все названия улиц, все потайные тропы, все лица в пабе.

Некоторые из нас не созданы для того, чтобы начинать с чистого листа.

* * *

А началось это все довольно непримечательно.

«Это». Ну и словечко. Будто наша семья была предметом. Вещью, изготовленной по заказу. Хрупкой и требующей к себе самого бережного отношения. Но семьи появляются совершенно иначе, ведь так? Они растут и ширятся одна за другой, не всегда преднамеренно. Чье-то тело извергает семя, презерватив рвется, и вот уже вся жизнь устремляется по совершенно новой, доселе неизведанной дороге. А порой и обвивается вокруг тебя бечевкой и тащит за собой, а ты силишься высвободиться и отбрыкаться, но мало кому хватает сил изменить предначертанное.

И все же с семьями и впрямь стоит обращаться как можно бережнее. Ведь они, как мне прекрасно известно, имеют свойство распадаться. Как знать, может, если бы мы мумифицировали себя, плотно обмотавшись почтовой полупрозрачной лентой с крупной красной надписью «ХРУПКИЙ ГРУЗ», какой проклеивают картонные коробки, ни у кого уже не нашлось бы оправданий за слова вроде «Ты все принимаешь слишком близко к сердцу» или «Да как я мог знать, что ты чувствуешь?». Потому что все в самом что ни на есть буквальном смысле читалось бы у нас на лице.

«Хватит уже сыпать загадками, – с укором говорит отцовский голос у меня в голове. – Давай ближе к сути».

Конец восьмидесятых

Раз в две недели, в дни домашних матчей «Арсенала», папа вез нас в Лондон на очередной своей насквозь проржавевшей развалюхе, одной из тех, которые ему всегда доставались. Мы с Сэлом, ни на миг не снимая наушников, сидели сзади и то и дело прибавляли звук в плеере, лишь бы не слышать спортивных новостей, которые передавали по радио. Пока папа еще не успел сесть в машину, мама каждый раз неизменно предупреждала нас о том, что от громких басов у него начинает болеть голова, и просила слушать музыку потише, чтобы никому не портить поездку. Басы всегда выводили его из себя («Ох уж эти вибрации, аж все ходуном ходит!»), как и открытые окна в машине.

Бабушка с дедушкой жили в муниципальном доме в Сток-Ньюингтоне, в приземистой постройке шестидесятых годов с залитым бетоном двориком и решетками на окнах приткнувшейся в ряду себе подобных. Дедушку бесчисленное множество раз грабили по пути из казино, но он ни разу не сопротивлялся, напротив, даже пытался завязать с грабителями беседу. Почему-то он так и не научился носить часы подешевле и не щеголять лишний раз ювелирными изделиями. «Они ведь приносят радость, – хрипло посмеиваясь, любил повторять он. – Так пусть и ребятки немного порадуются».

Эти субботние дни всегда проходили по одному и тому же сценарию. Мы приезжали поздним утром, когда дом уже вовсю пропитывался ароматами жаркого, которое готовила на кухне бабушка. Мама тут же надевала фартук и спешила к плите, чтобы ей помочь, а папа целовал бабушку и устраивался на диване с газетой. Мы с Сэлом садились за кухонный стол и принимались листать каталог магазина «Аргос», мысленно составляя список подарков, которые нам бы хотелось получить на следующие пять дней рождения. Больше всего Сэл мечтал об игрушечном автотреке и как завороженный смотрел на фотографию, на которой какой-то мальчишка играл с роскошной трассой, извивавшейся восьмерками по всему полу. Порой я гадал, что же приковывает к себе его взгляд: сам трек и машинки на нем или лицо мальчишки? Может, он думает, каково это – захотеть что-нибудь и тут же получить.

А иногда мы тайком открывали раздел с лифчиками, чтобы посмотреть на них хоть одним глазком.

Около полудня после карточной партии в клубе возвращался дедушка, окутанный облачком табачного дыма. Не успев снять дубленку и фетровую шляпу, он присаживался на корточки и заключал нас с Сэлом в крепкие объятия, осыпая наши худые щеки влажными поцелуями. Его колючие седые усы вечно оставляли на коже красные следы, которые потом зудели, но когда все проходило, я даже немного скучал по ним.

«Маккоевское племя!» – торжественно восклицал он всякий раз. Я решил, что это, видимо, означает, что он страшно гордится своими внуками.

Часто в эти дни в гости наведывались и Стелла с Биллом. Наш дядя был тихоней в маленьких очках-половинках, неизменно сдвинутых на самый кончик носа. Говорил он мало, а еще имел странную привычку пятиться на выходе из комнаты, слегка пригибая голову, точно дворецкий. На фоне нашей эффектной тетушки Стел с этими ее крашенными в огненно-рыжий волосами, пальто леопардовой расцветки и энергичными движениями дядя Билл выглядел по меньшей мере странно. Прозвучит жутко, но когда спустя несколько лет он умер от рака, этого почти никто и не заметил.

После обеда папа, дедушка и дядя Билл уезжали на стадион Хайбери. Перед выходом они задерживались на кухне, натягивая верхнюю одежду. Причем почти все свободное пространство занимал дедушка в своей огромной дубленке, теплой шляпе с перьями и с неизменной сигарой в зубах. На папе обычно была кепка и кожаная куртка, а единственным намеком на любовь к «Арсеналу» служил его полосатый красно-белый шарф. Зато дядя Билл не упускал возможности принарядиться. Он облачался в форменную футболку с длинными рукавами – из комплекта, идентичного тому, в котором игроки «Арсенала» в 1971 году выиграли чемпионат и Кубок Англии, – а в придачу к ней в красную вязаную шапку, полосатый красно-белый шарф и красное стеганое пальто с эмблемой клуба, гордо вышитой на кармане. У него даже имелась поясная сумка. Изредка папа брал на матч и меня, и всякий раз, когда соперникам удавалось обвести «Арсенал» вокруг пальца, я застывал как завороженный, а мой застенчивый дядюшка превращался в истинного безумца, который кричал на судью и все девяносто минут сидел крепко сжав кулаки.

Пока мужчины были на стадионе, мама, бабушка и Стелла сидели за кухонным столом и готовили угощение к вечернему чаепитию. Они попивали колу из золотистых баночек, а мама со Стеллой по очереди садились на стойку у окна и курили. Всякий раз, когда я вспоминаю их встречи, мне неизбежно вспоминается и эта самая кухня. И по прошествии лет стоит мне только закрыть глаза, и я вижу маму с тетей, которые хохочут над какой-нибудь сальной шуткой и чистят картошку.

– Ну что, Сэл, как жизнь молодая? – как-то раз поинтересовалась Стелла с кухни.

– Хорошо, тетя Стел, спасибо! – ответил брат, который в это время смотрел «Индиану Джонса», развалившись на диване. Одним из главных преимуществ дедушки с бабушкой мы считали их спутниковую тарелку.

– Я тебя просила не называть меня тетей! Я для этого еще молода! Мое имя Стелла, и почему бы вам, мальчикам, не звать меня именно так?

– Пол будет против, Стел, – заметила мама.

– Тогда передай моему братцу, что мне его запреты до…

– Стелла, – строго осадила ее бабушка.

Я лениво сполз с дивана и пошел на кухню – взять себе чего-нибудь попить.

– Ладно-ладно, – сказала Стелла, сидевшая на краю стойки. Она почесала ногу, и я заметил у нее на колготках стрелку, протянувшуюся от лодыжки до колена. – Как всегда, уступлю старшему братцу. Но если честно, мам, по-моему, я вправе решать, как ко мне обращаться окружающим, черт возьми! – Она затушила бычок о дно пепельницы и соскочила на пол. – Ну а у тебя, Нико, как делишки? Никого еще не обрюхатил, а?

– Стелла! – на этот раз не выдержала уже мама.

Я улыбнулся, а щеки тотчас залила краска.

– Нет, – робким шепотом ответил я.

Она рассмеялась.

– А взгляд-то какой виноватый! Меня не обманешь! Помяни мое слово, Лу, у этого парня будет немало секретов. И девчонки за ним будут стадами бегать.

– А может, от него! – крикнул Сэл с дивана.

– Ну все, все, – сказала мама. – Давайте закроем эту тему, пока все не зашло слишком далеко.

– Мне еще и десяти не исполнилось, тетя Стел, – пояснил я. – Девчонки и не знают о моем существовании.

– Погоди немного, – сказала она, многозначительно подмигнув. – Пройдет несколько лет, ты влюбишься, и твоя жизнь превратится в сущий ад. С самыми лучшими оно так всегда и бывает.

– А разве любовь – это не прекрасное чувство? – спросил я.

– Иногда да. Но порой от нее становится невыносимо. Тогда-то и понимаешь, что все взаправду. Когда от любви голова идет кругом, когда тебя мучает голод, но при этом кусок в горло не лезет…

Мама фыркнула:

– Что-то незаметно, чтобы Билл так на тебя действовал.

– А кто сказал, что я о Билле? – парировала тетя, и они с мамой звонко расхохотались. А потом Стелла продолжила: – Взять хотя бы твоих родителей. Ты в курсе, что я их и познакомила? Мы с твоей мамой как-то пошли на районную дискотеку. Но сперва долго прихорашивались у нее дома – помнишь, Лу? А то серебристое платье фламенко, на которое ты целый месяц копила?

Мама просияла:

– Мое любимое! А еще я тогда сделала прическу как у Фэрры Фосетт.

На пороге появился Сэл, и мама обхватила его за плечи и крепко прижала к себе.

– Так вот, на дискотеке парней совсем не было. Точнее сказать, достойных парней. Разве что пара-тройка голубых, но едва ли мы могли их заинтересовать.

– Голубых? – переспросил я.

– Не слушай ты ее, – вклинилась бабушка.

– Иными словами, геев, – пояснила Стелла.

Мама закрыла лицо руками.

– Стелла, не отклоняйся от темы.

– Я предвидела, что твой папа будет от нее без ума, поэтому мы с твоей мамой пораньше ушли с дискотеки, а по пути домой заглянули в «Красного льва». Я подозвала брата, твоя мама пару раз состроила ему глазки, накрашенные голубыми тенями, и мне сразу стало понятно, что они созданы друг для друга. Его нисколько не смутило, что она попросила у него «Чинзано» и лимонад. Его было уже не спасти – пропал человек, поминай как звали. Бармен наверняка решил, что перед ним слабоумный.

Мне нравилось слушать тетю Стеллу. Она умела пересказывать одну и ту же историю так, что каждый раз неизменно казалось, будто ты ее еще не знаешь; и хотя мы с Сэлом уже слышали о знакомстве наших родителей, все равно жадно ловили каждое ее слово в надежде разузнать новые подробности. Что-нибудь такое, о чем можно будет думать всю долгую дорогу домой.

– А расскажи ту историю про Пола и музыкальный автомат, – попросила мама, подперев рукой подбородок. Видно было, что эти рассказы по душе и ей.

Мы с Сэлом навострили уши.

– Про Новый год, что ли? – уточнила Стелла, закурив новую сигарету. – Господи ты боже… Помнишь…

Но тут в замке щелкнул ключ. Мужчины вошли в дом, женщины встали со своих мест, и беседе пришел конец.

* * *

Недавно я был в Сток-Ньюингтоне и прогулялся по Арундел-Гроув. Там по-прежнему теснятся невысокие дома с антеннами на плоских крышах, с кружевными занавесками, раздувающимися от ветра, и с мусорными баками во дворе. Но решеток на окнах уже нет, а по пути к автобусной остановке мне повстречалась целая вереница кафе с нарядными уличными столиками. За одним из них сидел парень с крохотным стаканчиком кофе и ноутбуком и энергично стучал по клавишам, ничуть не опасаясь грабителей.

Уже давно нет ни дедушки с бабушкой, ни прежней жизни. Но воспоминания шагают за мной неотступно.

Июль 2003

– Боже мой, ты только глянь!

Я был уже на середине дорожки, ведущей к дому, сжимая в руке ключ и надеясь, что папа еще на работе или забежал в паб. Когда Анна спросила, почему бы нам сегодня не посидеть у меня, я решил, что она шутит, но мой нервный смешок привел ее в замешательство. А теперь она замешкалась у калитки – по всей видимости, осознав, что напрасно это все предложила.

– Можешь идти, если хочешь, – сказал я, уставившись на ключи.

– Что-что?

– Тебе наверняка есть куда пойти? Если так, я не обижусь.

Она нахмурилась и посмотрела на меня, и я сразу почувствовал нетерпение, которое моментально вспыхивало в ней каждый раз, когда она не понимала, к чему я клоню.

– О чем ты? С какой стати мне уходить?

– Мне показалось, что…

– Я вот что тебе показать хотела, – она кивнула на три высоких, футов в пять, подсолнуха у подъездной дороги. Они легонько покачивались на ветру, красуясь перед нами, будто чувствовали, что ими восхищаются.

Я кивнул, сделав вид, будто с самого начала правильно ее понял.

– Ах да, я уже так к ним привык, что и не замечаю.

Анна молча ждала продолжения.

– Стелла, моя тетя, посадила их в первое лето после маминого ухода, – на последнем слове мой голос предательски дрогнул. Но я торопливо продолжил: – Сказала, что после школы нас должно встречать что-то яркое и нарядное, чтобы радостнее было возвращаться. Предложила либо цветы посадить, либо выкрасить входную дверь в ярко-желтый, но на это наш папа ни за что бы не согласился.

– Красота какая, – сказала Анна, переведя взгляд с цветов на меня. – И как они, делают свое дело?

– В смысле?

– Ты улыбаешься, когда их видишь?

Я уставился на цветочные спинки. В этом году подсолнухи набрались силы и роста. Они уже расцвели в полную мощь, гордо выпрямили крепкие стебли, расправили листья так широко, что почти касались друг друга. А я ведь за все лето впервые обратил на них внимание.

– Ну да, пожалуй. Стелла каждый год их пересаживает. Это уже традиция, которую она свято чтит. – Я подошел поближе к Анне и коснулся темной середины одного из подсолнухов. – Видишь сердцевину? Под конец сезона, когда цветок умирает, она засыхает и превращается в семена. Часть из них Стелла хранит до весны, а потом снова сажает в землю.

– Получается, нынешние подсолнухи – это потомки тех, которые она посадила в самом начале?

Я задумался над ее словами:

– Видимо, местечко тут хорошее, солнечное.

– Подсолнухи мне никогда особо не нравились, – призналась Анна и, вытянув руку, погладила лепестки. – Но я видела их только в вазах да в супермаркетах, в пластиковой обертке. И всегда в них было что-то такое отталкивающее. Но эти – совсем другое дело. Они тут удивительно к месту.

– И представь себе, выживает всегда только три цветка.

– Только три?

– Тетя обычно сажает четыре, но один каждый раз погибает. Мы раньше даже ставки делали, какой из них не вытянет.

Я почувствовал на себе взгляд Анны.

– Нравится мне эта твоя тетя Стелла, – сказала она и нежно толкнула меня в сторону дома.

* * *

– Ну а в твоей постели сколько парней побывало? – спросил я.

Дело было после нашей первой ночи. Я проснулся утром, в то время, когда народ за окном вовсю спешил на работу, осторожно перебрался через спящую Анну, спустился на первый этаж и приготовил сэндвичи с беконом. Когда я вернулся с тарелкой и чашкой чая и открыл дверь, она лежала посреди кровати, закинув на одеяло обнаженную ногу. Она уже не спала, ее черные волосы разметались по моей подушке, а взгляд скользил по комнате. Даже спустя столько лет я до мелочей помню атмосферу, которая тогда царила в моей спальне, а все потому, что Анна в моей постели и по сей день стоит у меня перед глазами.

Ответила она не сразу; сперва вернула мне пустую тарелку и отпила мутноватого чая. Я опустился на край кровати и посмотрел на нее. Она по-прежнему лежала, укутавшись в мое одеяло и приподнявшись на локте.

– Ты и сам знаешь, что ни одного, – заметила она, слизнув пятнышко кетчупа с запястья. – Ты же в курсе моей ситуации.

Я кивнул. Сделал вид, что и впрямь обо всем знаю.

– А о разбитых сердцах говорить совсем не хочется, – добавила Анна, теребя край моей футболки с Тупаком, которую она беззастенчиво надела перед тем, как мы наконец улеглись спать, пока я разглядывал ее тень на стене своей спальни. – Может, лучше будем жить настоящим?

– А можно задать тебе один вопрос?

Она вскинула бровь.

– А что, если бы тебя застали в моей постели?

Она опустила взгляд на свои руки.

– Ничего хорошего.

– Но ведь ничего такого не было.

Анна села.

– Для тебя – да. А в моем мире вот этого всего, – она обвела выразительным взглядом смятую постель, – достаточно, чтобы устроить скандал.

Как жаль, что тогда я своим двадцатидвухлетним умом так и не понял истинного смысла этих слов. Не понял, что тот риск, на который она ради меня идет, – не что иное, как признание в чувствах. Если б я мог вернуться в тот день и убедить себя быть к ее словам внимательнее, может, мы бы и не истратили попусту столько лет. Говорят, что человек славен не словами, а делами, но еще говорят – «если бы молодость знала, если бы старость могла». А ведь начало всем этим дурацким поговоркам дали чьи-то сожаления.

Начало девяностых

Те три раза, когда мне посчастливилось мальчишкой побывать на матчах «Арсенала», глубоко врезались мне в память. И пускай брали меня лишь потому, что в последний момент выяснялось, что кто-то из взрослых не может пойти, а продавать билет уже слишком поздно, да и соперники у «Арсенала» не бог весть какие мощные – скажем, «Норвич» или «Шеффилд Уэнсдей», но всякий раз на подходе к стадиону, когда толпа начинала сгущаться, папа брал меня за руку и протаскивал вперед.

Папа всегда покупал у парнишки, стоящего на углу, номер «Гунера»[2], и потом, когда на середине игры он вместе с другими взрослыми исчезал за пивом, оставив меня в одиночестве, я успевал прочитать журнал от корки до корки. И когда мы шли домой и лакомились картошкой фри, я сыпал цитатами вроде «Неудачи преследуют Райта по пятам» или «Кэмпбелл ни на что не годится, очередной любимчик Грэма, только и всего». Ну и так далее. Уж не знаю, справедливы ли были эти слова, но порой папа в ответ пожимал плечами или даже одаривал меня едва заметной улыбкой.

Завернув за угол, на Арундел-Гроув, мы сразу замечали в окне, за белыми занавесками, лицо Сэла, приникшего к стеклу. Но пока мы шли к дому, пока я со своими взрослыми спутниками с хохотом заходил в прихожую, он успевал отскочить. Я ерошил ему волосы, он недовольно бурчал: «Отвали!» – а потом я во всех подробностях описывал ему события последних трех часов. И переживал их заново.

* * *

Сэл никогда не говорил вслух о том, как ему хочется тоже побывать на матче. А папа ни разу не предложил ему билета.

Лето 2003

Мы были совсем разными. И сам не знаю, почему нас влекло друг к другу. Она терпеть не могла музыку, которая нравилась мне, а я не питал особой слабости к андеграундным гитаристам, которых она просто обожала, – ко всем этим сальным волосатикам в потрепанных конверсах и со шнурками на запястьях. Кино нам тоже нравилось разное, а учитывая, что работали мы в кинотеатре, это несовпадение во вкусах часто давало о себе знать.

В то лето я подрабатывал в аппаратной – заправлял пленку, включал проектор в начале каждого сеанса. Охотников до этой работы было немного: в комнатке чересчур шумно и темно, к тому же у нас в штате хватало подростков, которые воспринимали работу как одну из возможностей потусоваться. А в аппаратной не подурачишься, как, скажем, за стойкой кинобара или за чисткой экрана в кинозале. Работа киномеханика не терпит небрежности, требует умения и внимательности к мелочам.

– Я там работала одно время, – рассказала Анна, когда я поделился с ней своими планами. – Тогда еще показывали «Как важно быть серьезным». Я неправильно склеила пленку, и сцены шли не в том порядке, в каком нужно, но заметили это только через неделю! Помню, мне тогда кто-то сказал: «Все должно быть совсем не так! Либо режиссер перевернул Уайльда с ног на голову, либо вы что-то напутали!» – Она расхохоталась. – После этого меня оттуда выгнали. Но я ни капельки не расстроилась. Шутка ли – по восемь часов сидеть в кромешной тьме! Я себя настоящим вампиром чувствовала, честное слово!

Я во тьме чувствовал себя уютно. Слабые лучики света пробивались в аппаратную из окошек, выходящих в кинозалы, и я видел затылки зрителей – кто-то из них ел попкорн, а кто-то и вовсе задремывал. Им не было никакого дела до моего существования, но их удовольствие во многом зависело именно от меня. Порой невидимость – это сила.

Прежде чем показывать фильм широкой публике, его полагалось отсмотреть целиком и ставить на бумаге галочку каждый раз, когда на экране появится черная, как след от сигареты, метка – сигнал, что пора зарядить следующий фрагмент пленки. Такие вот предварительные просмотры устраивались поздним вечером, после последнего сеанса, а поскольку подростки предпочитают ночной образ жизни, смотреть кино приходили и те, у кого был выходной.

Анна нередко оставалась на такие показы. Если фильма ждали и он обещал стать кассовым, в зале яблоку было негде упасть, а вот артхаусные картины мало кого интересовали. Чаще всего мы смотрели их вдвоем.

В их числе была и картина «Вдали от рая», действие которой разворачивалось в американском захолустье 1950-х годов, – история о домохозяйке и ее супруге, тайном гее. Подавленные чувства, запретная любовь. На мой вкус фильм оказался чересчур мелодраматичным, и, когда в зале зажегся свет, я презрительно фыркнул и сказал:

– Ну вот, целых два часа жизни коту под хвост!

Анна посмотрела на меня с неподдельной обидой.

– Что ты такое говоришь? – воскликнула она. – Фильм просто чудесный!

Как я уже сказал, мы с ней были очень разные. И постоянно спорили, точно пожилая супружеская пара. Она отличалась задиристым нравом, и мы частенько спорили с ней до хрипоты, снова и снова, пока пальцы не льнули к коже, а губы не встречались в поцелуе. Мне даже нравилось, что у нас было мало общих интересов. Получалось, что нас тянет друг к другу скорее инстинктивно, и это притяжение нельзя расписать на бумаге или соотнести с каким-нибудь алгоритмом. Лишь интуитивное ощущение, чувство, знание. То, что случается раз в жизни.

Однажды в кинотеатре устроили вечер классического кино, на котором обещали показать «Новый кинотеатр “Парадизо”». Вечер назначили на среду, а накануне, во вторник, Анна поменялась сменами с кем-то из коллег, чтобы посмотреть со мной эту картину. Как мы и предвидели, больше никто на предпоказ не пришел.

В фильме речь идет о пожилом киномеханике, который работает в кинотеатре на Сицилии, а ему помогает деревенский мальчик. Священник требует перед показом выреза́ть все сцены с обнаженкой и даже поцелуями. Из-за этого фильмы зачастую превращаются в полную нелепицу. А когда киномеханик умирает, мальчик, успевший уже превратиться в мужчину, возвращается в деревню и получает кинопленку, оставленную ему старшим товарищем. Он смотрит ее и плачет. Она вся состоит из вырезанных любовных сцен. Эдакий сувенир из другой жизни.

Когда на экране показывали эту сцену, Анна потянулась ко мне и взяла меня за руку. Я посмотрел на нее и в неверном свете увидел слезы у нее на щеках.

Фильм был красивый. Мальчика звали Сальваторе. Мне это особенно понравилось.

После того как «Кинотеатр “Парадизо”» показали широкой публике, я разобрал киноленту и рассовал части фильма по кофрам. Но перед этим я разложил любовную сцену на склеечном прессе и отрезал пару кадров. Мне хотелось украсть по кусочку каждого поцелуя, но я понимал, что получится заметно, и ограничился только двумя. Отреза́л я осторожно, потом снова склеил ленту, а похищенные поцелуи спрятал в карман.

После окончания моей смены Анна отвезла меня домой, и мы еще немного поласкали друг друга на заднем сиденье. Прежде чем выйти из машины, я сунул руку в карман и достал отрезанные кадры. В ответ на мою просьбу Анна послушно протянула руку, и я, вкладывая в ее ладонь кусочки пленки, внимательно следил за выражением ее лица, чтобы навсегда оставить его в памяти, а потом поспешил мимо подсолнухов к входной двери.

* * *

Спустя пару недель я повел ее знакомиться с друзьями. Дело происходило в обычный воскресный день в самом обычном пабе; погода выдалась знойная, и потому завсегдатаи высыпали на улицу, в пивной сад.

В глубине души я очень боялся этого дня. Я много раз представлял, как пройдет разговор, какими взглядами обменяются присутствующие, как парни воспримут Анну, как воспримет их – и меня! – она, когда все случится. А может, этого дня и вовсе не будет, твердил я себе. Может, я ухитрюсь прожить всю свою жизнь без этой встречи.

Но однажды вечером, когда мы, отработав общую смену, доехали до моего дома и я после двадцати минут ласк и поцелуев вышел из машины, она посмотрела на меня с водительского кресла и сказала: «Хочу познакомиться с твоими друзьями. Устрой нам встречу». А потом ударила по газам и уехала.

Два дня спустя я выполнил ее просьбу.

В паб мы вошли с привычной очередностью. Сперва она, а потом, десять секунд спустя, я. А вдруг внутри сидит кто-то из знакомых, сказала она. Давай я сперва загляну и проверю – на всякий случай. Потом она кивнула мне в окно в знак того, что можно смело заходить внутрь и не бояться стоять рядом с ней.

Мы взяли себе выпить, и Анна вышла следом за мной в пивной сад, куда вели двойные двери. Все уже сидели там – смеялись, курили, неприглядно раскрасневшись от полуденной жары. Когда мы появились в поле их зрения, несколько парней приветственно подняли стаканы с пивом.

– Всем привет! Это Анна! – объявил я, присаживаясь за самый дальний из длинной вереницы столиков. – Анна, а это все.

Она робко улыбнулась и села рядом со мной, подобрав ноги так, что они оказались аккурат вровень с моими.

– Так вот она какая, эта знаменитая Анна! – послышалось сзади, а потом между нами уверенно вклинилась рука. – Очень рад знакомству. Дэз.

Анна пожала руку, вскинув брови.

– О, я тоже о тебе наслышана! Приятно познакомиться. – Она скользнула взглядом по слову «Ибица», вытатуированному у него на кисти – по букве на каждой костяшке. – Незабываемое было путешествие, должно быть.

– Будет, – поправил ее Дэз. – Я только в ноябре поеду.

Анна удивленно округлила глаза:

– Ты не бывал на Ибице, но набил тату заранее? А вдруг там окажется паршиво?

Он пожал плечами.

– Ну уж этого мы никак не допустим, скажите, парни? – Он поднял стакан с пивом, и ребята одобрительно зашумели.

Я решил коротко ввести Анну в курс дела.

– В канун Нового года Дэз напился до чертиков и в приступе хмельной рефлексии решил, что набить тату в честь грядущей поездки – отличный способ задать себе правильный настрой на предстоящее тысячелетие. Недаром говорят – «живи моментом».

– Классика! – воскликнула Анна и чокнулась с Дэзом.

– Вот только за неделю до поездки Дэз сломал ногу, и все уехали без него, – добавил я и подмигнул ему. – В этом году вот опять собираются, чтобы татуировка даром не пропадала.

Анна рассмеялась было, но осеклась, смущенно взглянув на Дэза:

– Извини. Смех тут, наверное, не уместен.

– Еще как уместен, – сказал я, закурив сигарету. – Мы все вдоволь об этом нашутились. Но вообще, Дэз, я верю, что в этот раз у тебя все пройдет замечательно. Не переживай.

– А сам ты не поедешь? – спросила у меня Анна.

Дэз поставил свой стакан на стол и схватил меня за плечи – да с такой силой, будто специально хотел оставить синяки.

– Бедняжка Ник боится летать, правда ведь, сыночек? Да он скорее обоссытся, чем сядет в самолет!

И тут Анна сделала то, чего я никогда не забуду. Не пряча руки под стол, она потянулась ко мне и сжала мою ладонь. Мы уже не раз целовались в укромном полумраке машины, на темных парковках и по неприметным углам. Но сейчас она впервые коснулась меня у всех на виду, и точно так же я себя и ощущал в тот момент. У всех на виду. Совершенно уязвимо.

– Осторожнее, Николас, – заметил Дэз, указав в нашу сторону рукой с зажатой между пальцев сигаретой. – Ты ступил на скользкую дорожку.

– Я так понимаю, у тебя девушки нет? – спросила Анна.

В интонации, с какой она произнесла слово «девушка», было что-то такое, отчего я крепче сжал ее ладонь.

– У меня-то? – переспросил Дэз и хохотнул. – Мужчины – они как пчелы. Зачем привязываться к одному цветку, когда есть целый сад? Главное ведь – получить мед. А если будешь вечно над одним и тем же цветиком кружить, меда тебе не видать.

– Как по мне, параллель с комарами тут больше подойдет, – заметила Анна.

– Что? – удивленно переспросил он.

Анна хлопнула руками в воздухе и смела мертвое насекомое с края стола.

– Прошу прощения, – сказала она. – Продолжай.

Комочек пепла сорвался с кончика сигареты Дэза и упал прямо ему в стакан с пивом, но он этого даже не заметил, потому что не сводил изумленного взгляда с Анны. Челюсть у него отвисла, как у глупой собаки, а Анна с улыбкой подняла на него глаза.

– Да уж, дружище, не завидую я тебе, – сказал Дэз, похлопав меня по спине, и поспешил обратно в паб, к игровым автоматам.

Я видел, что парни ее не понимают. Материться она умела не хуже их всех, но в некоторых компаниях на нее нападала робость, которую со стороны легко было принять за снобизм. Иногда она брала на себя инициативу, направляла разговор, высказывалась с легкостью истинного эксперта в вопросах общения. А порой сидела молча и слушала, не принимая в разговоре участия и только изредка улыбаясь. Не уверен, что она замечала за собой эту противоречивость натуры, которую она сама и являла миру, а может, замечала, но не обращала на нее особого внимания. Впрочем, кто вообще сказал, что я ее видел в истинном свете, а она себя – нет?

Так или иначе, когда наблюдаешь за человеком в большой компании, он предстает тебе совсем другим. Случалось, что она плясала на столе, а на следующий день робко пряталась в тени. Стоило мне подумать, что я ее понял, как она исчезала и превращалась в совершенно нового человека – и мне приходилось начинать все по кругу.

Иначе с Анной было невозможно.

* * *

Долгие годы Стелла заполняла разверзшуюся пустоту, и я ей в этом доверял безоговорочно.

После того, что случилось, именно она продолжила мамину традицию отмечать наши дни рождения в «Макдоналдсе». К тому моменту мы уже давно переросли все эти хеппи-милы, но Стелла была неумолима. Мы с Сэлом садились за один из столиков среди розовато-бежевых стен и ждали, пока она принесет поднос, груженный стаканами с колой и пакетиками с картошкой фри, а потом с аппетитом принимались за еду, слушая тетушкины истории.

Особенно мне нравился рассказ о том, как маму не пустили в один бар в Ист-Энде, куда лицам младше двадцати одного года вход строго-настрого запрещен. Через неделю после знакомства они с папой договорились там встретиться, и мама со Стеллой, которым тогда исполнилось девятнадцать, попробовали проникнуть внутрь, но у входа их развернул вышибала. Стелла попыталась взять его обаянием, но, когда ничего не вышло, высказала все, что о нем думает, нисколько не стесняясь в выражениях. Мама утащила ее за угол, и, когда к тетушке вернулось самообладание, спокойно показала ей прореху в сетчатом заборе, окружавшем пивной сад. Стелла наотрез отказалась проникать на территорию не через входную дверь, а иными путями, а мама приподняла подол платья и пролезла в дыру. После этого, по словам тети, ее было уже не остановить.

Меня грела мысль о том, что она умеет находить выход. И не боится нарушать правила – лишь бы достичь желаемого. Как жаль, что мне не передались эти качества.

Лето 2003

– Твой дружок Дэз – это что-то с чем-то, конечно.

Мы лежали у меня в постели. До этого мы побывали в пабе, а теперь вернулись и включили один из старых выпусков «Дуракам везет». Анна положила голову мне на колени, а я сидел, прислонившись к стене, и старательно делал вид, будто это самый что ни на есть обыденный поворот событий.

– Он это все не нарочно.

– Так в том-то и соль, – заметила она. – Никто из вас и не пытается строить из себя придурка. Как-то само собой получается.

– А помягче нельзя?

– Допустим, нет, и что теперь? – Она погладила меня по ноге.

– Понимаю, со стороны ни за что не скажешь, но он на самом деле славный малый. Это только рядом с девчонками у него включается режим убогого чепушилы.

Она рассмеялась.

– Может, оттого, что питается он одними булочками да пивом? Вид у него такой, будто он овощей в жизни не ел!

Я задумался над ее замечанием.

– Знаешь, может, ты и права. Разве что в подливке к пасте ему мог попасться ненароком какой-нибудь овощ. Вот почему ему нужна женщина рядом.

– То есть?

– Она о нем позаботится, поможет разобраться в себе.

Анна приподнялась:

– По-твоему, в этом и состоит женское предназначение? В том, чтобы заботиться о тех, кто сам о себе позаботиться не в состоянии?

– Я вовсе не это имел в виду, – возразил я, чувствуя, как разговор устремляется совершенно не в то русло, чего мне совсем не хотелось. – Просто ему не хватает любви достойной женщины, – добавил я, поймав себя на том, что мои слова напоминают строки из какого-нибудь задушевного блюза, выпущенного «Мотаун».

– Иными словами, ему нужна мамочка, – заключила Анна и откинула прядь волос на спину.

– Нет, ты снова меня не так поняла.

– «Мужчина, двадцать два года, – начала она, подражая интонациям дикторов, зачитывающих объявления из раздела «Знакомства». – Ест, пьет и несет всякое говно, ищет женщину, которая удовлетворит все его потребности, начиная с домашней еды и заканчивая ежедневным минетом». Как заманчиво, котик, я в деле!

Я промолчал.

– А может, женщинам вовсе не хочется всю жизнь нянчиться с мужиками! – продолжила она. – А хочется связать судьбу с тем, кто твердо стоит на ногах. Неужели это невозможно? Связаться с тем, кто не расхаживает кругами с табличкой «Спаси меня. Да, я скотина. Но это потому, что рядом со мной женщины нет. А то, что ее нет как раз потому, что я скотина, тут вовсе ни при чем!».

– Длинновата надпись для таблички. Лучше подсократить – для удобочитаемости.

Она повернулась и посмотрела на меня, и я вдруг подумал: интересно, а видно ли со стороны, как быстро шарашит пульс под кожей?

– Издеваешься, да?

– Ни капельки. Просто хочу сгладить эту нелепую ситуацию.

Она встала.

– И поэтому издеваешься.

Я миролюбиво вскинул руки:

– Слушай, разговор явно зашел куда-то не туда. Давай отмотаем назад и все проясним спокойно.

Она схватила сумку, лежавшую на том же месте, куда она ее бросила, когда мы вошли в комнату полчаса назад, осыпая друг друга ласками и поцелуями.

– Вы все одинаковые. Ищете себе вторую мамашу. Мало вам одной, что ли? – раскрасневшись, выпалила она.

Ее слова будто застыли в воздухе. Выждав немного, я проговорил:

– Да нет. Вполне достаточно.

Она стала торопливо искать в сумочке ключи.

– Чувствую себя неважно. Надо было сразу ехать домой.

– Давай я тебя провожу.

– Не утруждайся, – сказала она и пулей выскочила за порог.

А через минуту снаружи хлопнула дверь машины. Ненадолго все стихло, потом заревел двигатель – и Анна уехала.

* * *

Через пару дней мы с ней вышли на работу в одну смену. После ссоры мы не обмолвились ни словом, и в кинотеатр я зашел в наушниках, не поднимая глаз. Я видел расписание дежурств и знал, что на этой неделе Анна работает за кассой, и, пока шел через фойе, отчетливо чувствовал на себе ее взгляд.

Когда я выходил из раздевалки, ко мне метнулась рука и притянула к шкафу, стоявшему неподалеку. Анна захлопнула дверь, приникла ко мне всем телом и прижала к стене.

– Прости меня, – прошептала она, целуя мои губы. – Мне так стыдно, что я наговорила тебе всякого… Сам понимаешь…

Да, я понимал.

– А ты всегда само спокойствие! – сказала она. – Даже когда я себя веду как последняя сука, ты все равно покорный и невозмутимый, просто сил никаких нет! У меня аж зла не хватает!

Я ощутил жар ее тела, и что-то внутри вдруг надломилось. Я повалил ее на кучу мешков с зерном для попкорна, чувствуя, как она извивается подо мной. Чувство было приятное. Анна вонзила зубы мне в язык, и, нырнув руками под ее блузку, я явственно ощутил во рту привкус крови.

– Стой, – выдохнула она мне на ухо, и мои руки замерли. Некоторое время я еще лежал на ней, восстанавливая дыхание и унимая безумие, вспыхнувшее в теле.

Когда я наконец поднялся и протянул ей руку, она крепко ее сжала. Какое-то время мы стояли молча, глядя друг на друга и тяжело дыша, а потом принялись оправлять одежду. Анна пригладила волосы, потрогала щеки тыльной стороной ладони.

– Погляди, что ты со мной делаешь, – сказала она вполголоса, будто и не мне вовсе. – Сама себя не узнаю, когда я рядом с тобой.

«Ты меня в могилу сведешь», – мысленно ответил я ей.

Конец восьмидесятых

На моей памяти мама с папой ссорились только дважды.

Первая ссора произошла, когда папа отрастил бороду. До этого – сколько я себя помню – он всегда брился гладко, и я часто видел его у зеркала с белым от крема лицом и помазком с деревянной ручкой и светлыми щетинками. Иногда я задерживался в углу ванной и наблюдал, как он мажется этим самым кремом, придающим ему сходство с Санта-Клаусом, а потом управляется с опасной бритвой проворными и уверенными движениями настоящего профессионала. Он пошагово рассказывал мне о том, что делает, время от времени задавая уточняющие вопросы, чтобы проверить, внимательно ли я его слушаю.

Но потом я стал замечать, что с каждым днем на лице у него остается все меньше и меньше незаросших мест. Пошел в ванную и обнаружил на помазке тонкий слой пыли. После этого я усвоил привычку каждое утро проверять, трогали кисть или нет. И каждый раз она оказывалась в одном и том же месте, а я пытался представить, какой длины папина борода сегодня и скоро ли дорастет до плеч. За ужином, прежде чем отправить в рот очередной кусок, я всякий раз окидывал папу внимательным взглядом. Забавно, как меняется знакомое лицо, если всмотреться попристальнее.

Сперва мама просто отпускала шутливые замечания в своей добродушной манере. «Неужели бритва сломалась?» или «Надо бы пораньше приносить тебе чай по утрам, чтобы оставалось время на бритье». Папа в ответ только ворчал.

Спустя пару недель она сменила тактику. Теперь папино промокшее пальто, которое он, вернувшись домой, небрежно бросал на спинку стула у двери, так и оставалось на ней – никто уже не перевешивал его на плечики. А папины ботинки теперь никто не чистил – ему разве что оставляли на полу крем для обуви, чтобы он сделал все сам. Еду ему теперь накладывали с неизменно гневным стуком ложки. Да и за пивом приходилось ходить самому.

А в один прекрасный день мамино терпение лопнуло. Мы с Сэлом, вернувшись из школы на автобусе, зашли в дом и увидели, как родители кричат друг на друга, а мама швыряет тарелки в стену. Мы застыли на коврике, обводя их взглядом.

Заметив нас, мама закрыла лицо руками и бросилась вверх по лестнице. Папа закатил глаза и исчез в гостиной, прихватив с собой газету. Я скинул рюкзак и медленно зашагал на второй этаж, а Сэл остался наедине с осколками великолепного китайского фарфора.

Проходя мимо маминой комнаты, я прижался ухом к двери и услышал, как она плачет. И то были вовсе не отрывистые, короткие всхлипы, которые издавали мы с Сэлом, упав с велосипеда, а протяжный, гортанный стон.

Я понимал, что стоит мне сделать шаг назад, и половицы скрипнут, а мама подумает, что я подслушивал и ушел, и вместо этого толкнул дверь и скользнул к ней в комнату.

Она сидела на краю кровати, спиной к двери, лицом к окну. Я увидел ее отражение в зеркале на туалетном столике, а в следующий миг она тоже меня заметила и в ужасе зажала рот ладонями, силясь заглушить стоны, рвущиеся из груди.

Я обошел кровать и приблизился к ней. Глаза у нее ввалились и покраснели, а кожа казалась воспаленной. Она не решалась поднять на меня взгляд. По всей видимости, она старалась унять рыдания, и от одной мысли о том, что она пытается натянуть на себя маску, у меня болезненно засвербело в горле. Руки тут же потянулись к ней, я склонился и приник губами к ее затылку.

Она схватила меня за предплечье и притянула ближе, зарылась мне лицом в грудь и беззвучно зарыдала в мой дешевенький полиэстеровый блейзер, купленный ею на рынке несколько месяцев назад. Он был мне велик на один размер, но мама говорила, что я уже очень скоро возмужаю и вырасту.

* * *

А Сэл тем временем собрал все осколки и спрятал их в картонную коробку. Потом взял из своего стакана с канцелярскими принадлежностями черный маркер, написал наверху: «ОСТОРОЖНО» – и оставил коробку на коврике у двери, чтобы мама сама решила, что с ней делать.

* * *

Вторая ссора, которую я помню, произошла, когда папа пригласил Найджела в гости, чтобы вместе посмотреть игру.

Найджел иногда приезжал в Лондон вместе с нами. Садился за бабушкин стол, лакомился печеной картошкой, которую она приготовила, звал ее по имени и вообще вел себя как дома.

«Все так вкусно, просто пальчики оближешь, – говаривал он, когда она ставила перед ним тарелку с десертом. – А к взбитым сливкам у тебя заварного крема не найдется?»

Голова у него была лысая, как яйцо, но этот изъян он попытался замаскировать, отрастив длиннющие усы с закрученными вверх кончиками. Особенно смешно он выглядел, когда ел томатный суп. Стоило ему поднести ко рту миску, чтобы собрать остатки, как кончики усов падали внутрь и пропитывались красноватой жижей. Глядя на это, мы с Сэлом украдкой пинали друг друга под столом и хихикали в рукав.

Нрав у Найджела был паразитический. Интерес к папе просыпался в нем лишь накануне какого-нибудь матча, а все ради того, чтобы урвать себе бесплатный билет или посмотреть выездную игру с нашего дивана. Тогда далеко не у всех дома имелись спортивные телеканалы.

В людях папа разбирался плохо. Он отличался подозрительностью, причем ко всем, но стоило кому-нибудь отвесить ему комплимент, как он начинал стелиться под ноги, точно собака. А Найджел весьма поднаторел в искусстве лести. Когда речь заходила о футбольных новостях, трансферах и подписаниях контрактов, он косил под дурачка, лишь бы угодить папе, которому только в радость было первым просветить приятеля.

Порой он вовлекал в свои спектакли и меня – мог, к примеру, потрепать по щеке и сказать что-нибудь вроде: «Какой ты счастливчик, Ник! Всякий мальчишка мечтает об отце, который, как Пол Мендоса, живет и дышит футболом! У него, поди, и в венах не кровь течет, а сплошная любовь к «Арсеналу», правда же, Пол?» А папа в ответ только улыбался, явно польщенный этими речами.

Мама была настроена куда враждебнее.

– Не нравится он мне, – как-то сказала она папе. – И каким ты рядом с ним становишься, тоже не нравится.

– Так он и не обязан тебе нравиться, – парировал папа. – Два чая, один без сахара, в другой – одну ложку.

На том разговор и закончился.

Но однажды Найджел заявился на порог, когда мама и знать не знала, что он придет. Она проводила его в гостиную, не проронив ни слова, а потом вышла из комнаты и оглушительно хлопнула дверью.

Папа влетел на кухню. Мы с Сэлом застыли на лестнице и, перегнувшись через перила, ловили каждое слово.

– Я вообще пустое место! – воскликнула мама, с грохотом водружая вымытые кастрюли на металлическую сушилку. – Бесправная служанка, да и только!

– Тише, тише, – сказал папа. – Не надо меня позорить.

– Я что, не вправе выбирать, с кем проведу вечер? Неужели так уж сложно заранее со мной посоветоваться?!

– В следующий раз я тебя предупрежу о его появлении, чтобы ты заранее взяла себя в руки.

– В следующий раз?! А может, никакого следующего раза не будет! Может, ты придешь домой и обнаружишь, что я ушла! На поиски лучшей жизни! – На последнем слове ее голос дрогнул.

– Куда ушла-то? В съемную однушку в центре? Да на здоровье. Я уж как-нибудь управлюсь один.

Настал его черед хлопать дверью. Он прошел по коридору с упаковкой из шести банок пива под мышкой, мы проводили его взглядом.

* * *

Сэл все никак не мог понять, отчего мама не закатила скандал.

– Почему она в жопу его не пошлет? – В своем юном возрасте он уже неплохо смыслил в сквернословии.

Я пожал плечами:

– Может, не знает как. А может, любит его.

– Любит?! Да он ведь та еще скотина! Если любовь всегда такая, то мне ее не надо, уж спасибо!

– Ты и впрямь думаешь, что во всех семьях так? – спросил я.

– Не знаю. Но на фиг тогда свадьбы и дети, если у всех так!

Я кивнул.

Иногда папа вставал из-за стола, не проронив ни слова. Вытирал рот салфеткой, задвигал стул на место и выходил из комнаты первым, пока остальные еще ели. Обычно это случалось, когда «Арсенал» проигрывал.

В такие дни мама оставалась за столом и молчала. Я делал вид, что ничего не заметил. Сэл каждый раз откидывался на спинку стула и кричал во всю глотку: «Всегда пожалуйста!» Но папа неизменно углублялся в дом, ни разу не обернувшись. Сэла для него в тот миг будто и не существовало.

– Почему ты ему позволяешь так с собой обращаться? – спрашивал Сэл маму, но та только пожимала плечами и тут же начинала смахивать в мусорное ведро остатки ужина с тарелок.

Как-то раз, когда мама ушла в супермаркет, а мы с Сэлом делали уроки за кухонным столом, в комнату вошел папа.

– Привет, ребята.

«Арсенал» как раз недавно выиграл.

– Что тебе надо? – спросил я.

– Ваша мама еще не вернулась?

– Пока нет, – сообщил Сэл. – Тебе помочь найти чайник?

Папа остановил взгляд на высокой груде грязной посуды со следами супа, оставшейся в раковине после ланча.

– Мама сказала, что все вымоет, когда придет, – быстро уточнил я, но папа засучил рукава, будто собирался шагнуть на ринг.

– Это ни к чему, – сказал он.

Мы с Сэлом переглянулись.

– Знаете, мальчики, когда я служил в армии, нас заставляли начищать сапоги до блеска – так, чтобы капитан видел в них свое отражение. И мою обувь так и норовили своровать, а все потому, что я содержал ее в образцовом состоянии, не то что у других.

Сэл заткнул уши.

– А знаете, в чем еще я не знал себе равных? – Он сделал выразительный жест в сторону раковины. – Я мог всего за шесть минут перемыть посуду, оставшуюся после завтрака целого взвода! На, держи. – Он открыл кран и протянул мне свои наручные часы. – По команде «старт» включай секундомер.

Он настроил температуру воды и выключил кран.

– Старт!

Мы никогда прежде не наблюдали отца за мытьем посуды. Обычно в уголке кухни виднелась мамина спина, в раковине мелькали ее руки в желтых перчатках, а кругом разливался аромат моющего средства. Теперь на этом месте стоял Пол Мендоса, наш папа, который не знал даже, где хранятся столовые приборы, – совсем другой человек.

– Стоп! – скомандовал он, расправившись с последней кастрюлей.

– Одна минута сорок три секунды!

Он поклонился.

– Это еще что: всего-то несколько тарелок да суповая кастрюля. А представьте, каково это, когда их целый эскадрон!

– Чудесно! – сказал Сэл и, соскользнув со стула, поспешил к выходу. – Давай ты теперь каждый день будешь мыть посуду, и чтобы без отговорок!

В двери щелкнул мамин ключ, и через пару мгновений она появилась на пороге, нагруженная тяжелыми сумками.

– Дорогая! Все в порядке? – уточнил папа, уступая ей дорогу. – Что-то ты долго.

– Очереди большие, – пояснила мама, сгружая сумки на кухонную стойку. – Я у касс, наверное, полчаса простояла. – Она устало прилегла на ворох пакетов и закрыла глаза.

– Я бы чаю с удовольствием выпил, – сказал папа.

– А? – Мама открыла глаза. – Да, конечно. Сейчас.

– Да не спеши, – сказал он ей и, достав из одной из сумок газету, направился к двери. – Я подожду, пока ты разберешь покупки.

Насвистывая что-то себе под нос, он зашагал по коридору.

* * *

Мы так и не поняли, отчего она не сумела себя отстоять. И почему Найджела и бороды хватило, чтобы сломить ее окончательно.

2003

Мы сидели в тенистом углу мемориального сада, целовались и обсуждали всякую ерунду. Солнце палило вовсю, а Анна любила жару, но я рассудил, что в тени будет безопаснее. Здесь проще уберечься от чужих глаз. В этот полуденный час в саду собралось немало народа. Встречались тут и стайки подростков, и пенсионеры на лавочках, и влюбленные, льнущие друг к дружке.

Но в нашем уголке никого больше не было. Нас окружали только пышные тропические растения, и стоило улечься на траву, взглянуть на листья пальм на фоне голубого неба, почувствовать спиной жар, идущий от земли, – и тут же казалось, что мы на каком-то далеком острове. А монотонный шум машин, доносящийся с шоссе неподалеку, – это баюкающий плеск прибрежных волн.

– Если бы ты мог отправиться в любую точку мира, куда бы поехал?

– В Италию, – не задумываясь ответил я.

– Я тоже! – Она приподнялась на локте и посмотрела на меня. – Там настоящий рай для писателей, столько вдохновения! А куда именно?

Я пожал плечами.

– Думаю, там и в провинции очень красиво. Но наверное, в Венецию, – ответил я и посмотрел на нее. – Погоди-ка. Ты-то уже в Италии наверняка бывала.

Анна залилась краской:

– В Венеции не была!

– Я уж думал, ты скажешь, что Венеция – это клише.

Она состроила гримаску:

– Ну а как без клише? Даже попытки спрятаться от них и жить свободной жизнью – это тоже вполне себе клише! Мы в жопе хоть так, хоть эдак, ничего не поделаешь!

– Ну ты и хулиганка, а! Я других таких не знаю!

Она рассмеялась и сорвала несколько травинок.

– Девчонка бунтует против религиозного воспитания и потому так и сыплет ругательствами при любом удобном случае. Классическое клише. А тебе бы хотелось, чтобы я не ругалась?

Я покачал головой:

– Мне ты нравишься такой, какая ты есть.

– Славно, – ответила она и снова улеглась на траву, подняв взгляд в небо. – Потому что в противном случае черта с два я бы бросила это дело.

* * *

Мне понадобилась летняя обувь, так что мы отправились в город на ее поиски. Анна всю дорогу шагала чуть впереди, а когда мы зашли в магазин, стала внимательно разглядывать лица покупателей.

– Ты будто мой телохранитель, – шепнул я ей на ухо, а она посмотрела на меня и улыбнулась.

– А тебя что, надо защищать? – спросила она, разглядывая вещи на вешалках. – Вот это тебе очень пойдет, – заявила она, показав мне темно-синюю футболку. – Мне нравится этот цвет на парнях, – заявила она, но потом, словно передумав, повесила футболку на место. – Мы за обувью пришли, помнишь?

Я выбрал какие-то парусиновые туфли и пошел заплатить за покупку, а Анна пообещала, что будет ждать меня у выхода. Поравнявшись со стойкой, на которой висели те самые темно-синие футболки, я обернулся, чтобы убедиться, что Анна меня не видит, отыскал нужный размер и прихватил с собой на кассу.

* * *

Чуть позже мы направились к ее машине. Ноги обжигал жар, пробивавшийся сквозь бетон. В воздухе пахло горячим асфальтом – резко, точно бензином перед самым взрывом.

– Стой, – вдруг сказала она, схватив меня за руку. – А почему бы нам этого не сделать? Почему бы не поехать в Италию?

Я остановился.

– Вдвоем?

– Да! – Она крепче сжала мою руку. – Ну давай! Давай поедем!

– А когда?

– Слышала, в Венеции очень красиво зимой. Да и поспокойнее. – Она улыбнулась. – Как-никак мы против клише.

Я не знал, что на это сказать. Как я мог согласиться, не убедившись сперва, что она не шутит, что вся подготовка, отговорки для родителей, обходные пути – все уже продумано? Как мы это все провернем? Я не знал, что ответить, и потому промолчал.

– Да ладно тебе! – сказала она и потянула меня в город. – Чего это ты так испугался?

Мы зашли в турбюро, а вышли с ворохом брошюр, блестящие страницы которых пестрели гондолами, столиками кофеен, видами закатов. Типичные итальянские мотивы, пояснила мне Анна, уже не заботясь о том, чтобы идти от меня чуть поодаль. Ее, кажется, нисколько не волновало, что нас могут увидеть вместе.

– Ой! – меня вдруг накрыла знакомая волна разочарования, и я остановился как вкопанный. – У меня паспорта нет.

Она посмотрела на меня так, будто я ляпнул несусветную глупость.

– Я лет десять не выезжал за границу, – сказал я в свое оправдание. Пальцы нащупали в кармане зажигалку.

Она быстро обдумала мои слова, потом резко развернулась и зашагала в другую сторону – видимо, вернуть брошюры.

– Ты куда? – спросил я.

– На почту! – бросила она через плечо. – Хватит уже отговорки искать!

Мы нашли на стойке анкету и остановились у фотобудки. Я посмотрел на свое отражение в крошечном зеркальце и провел рукой по бритой голове.

Анна толкнула меня внутрь и усадила на стул.

– Только не улыбайся, запомнил? – сказала она, забрасывая монетки в слот.

– Погоди! – сказал я, когда она отступила и стала задергивать шторку. – У меня есть мелочь! – Но тут полыхнула ослепительная вспышка.

– Так, один кадр запороли, – прокомментировала Анна снаружи. – Осталось еще три.

Я старательно расслабил лицо и попытался придать ему спокойное выражение, хотя внутри у меня все бурлило. Краешком глаза я заметил за занавеской загорелые ноги Анны. Ее ногти, покрытые красным лаком. Я с трудом сдержал улыбку, и тут вспышка полыхнула снова.

* * *

Я помню тот день фрагментами. Как мы лежали на траве в мемориальном саду, шли к ее машине, были на почте, потом переместились ко мне, где улеглись в постель и стали рассматривать брошюры и обсуждать, куда именно поедем. Эти воспоминания живут у меня в голове, будто смонтированное кино. Немного неправдоподобное, слегка клишированное, состоящее лишь из самых удачных кадров. Может, я не слишком точно запомнил слова, прозвучавшие в тот день, но чувства, которые они во мне пробудили, прочно запали в память – а ведь что, по сути, остается у нас от других, если не чувства, которые мы рядом с ними испытывали? Они словно точка в конце предложения. Мутное зеркало, сквозь которое мы силимся разглядеть себя.

Два удачных снимка я прикрепил к документам, третий, не соответствовавший требованиям, Анна отрезала и спрятала в сумочку. А я оставил себе последний. На нем виден профиль Анны – она тянется ко мне из-за шторки и льнет языком к мочке моего уха. Рот мой смеется – от изумления, от шока, от ужаса. Глаза крепко зажмурены, а кожа такая красная, будто вся кровь пробилась на поверхность, будто я не могу поверить в происходящее, будто я счастлив.

Конец девяностых

Когда в жизни ребенка случается травматичное событие, его воспоминания делятся на два лагеря: «до» и «после». Если детство – это пирог, то травма – нож, разрезающий его насквозь. Это написание слова и вычеркивание его. Маленький мозг не в силах постичь всей гнусности случившегося. И только метафоры все проясняют.

Во всяком случае, так было со мной.

После случившегося одна девчонка в начальной школе прислала мне любовную записку. Ее звали Тэмми, и она носила в ушах сережки-звездочки, которые приходилось заклеивать перед каждым уроком физкультуры. Свое послание она написала на розовой бумаге, которая пахла клубникой, а букву «й» украсила сверху цветочком. «Тэмми любит Ника. А Ник любит Тэмми? Не разбивай мне сердце!» А снизу она нарисовала сердечко с трещиной посередине – как иллюстрацию того, что будет, если его разбить.

Записку мне передала на школьной площадке Джоанн Батлер – и тут же ушла к Тэмми и другим девчонкам. Под их пристальным взглядом я медленно развернул записку, прочел ее и, помнится, добравшись до треснувшего сердечка, уставился на него и смотрел на несколько мгновений дольше, чем полагалось бы. Отчего-то меня зацепила эта маленькая прореха в форме молнии, рассекшая целое на две половинки. По прошествии минуты или около того я поднял взгляд и увидел, что все девчонки смеются – все, кроме Тэмми, – и, хотя я вовсе ее не любил, я улыбнулся ей, будто это не так, а она улыбнулась в ответ, и вид у нее сделался самый что ни на есть счастливый. У меня было такое чувство, будто я сделал доброе дело. Потом прозвенел звонок, и я смял записку в крохотный комочек и бросил на землю.

Есть у меня воспоминание из обоих лагерей разом.

В детстве я просто обожал цирк, а все потому, что пересмотрел «Бронко Билли», где Клинт Иствуд кидает ножи в свою возлюбленную, привязанную к колесу. Недаром на девятый свой день рождения я попросил в подарок набор «Обезьянки в цирке» и долгие часы рассаживал их по лавочкам и качелям, крепил за лапки к трапеции и крутил – снова и снова. И сам не знаю, за что я так любил цирк. Но факт остается фактом.

Я грезил о том, что однажды мы отправимся туда все вместе, вот только наша семья была вовсе не из тех, что выбираются куда-нибудь на выходные. Знаете, бывают такие семьи, у которых есть годовой абонемент в Торп-парк или Леголенд, которые договариваются с другими родителями о совместных выездах, не берут с собой ланч в поездку, а заходят в местные ресторанчики и выбирают из ламинированного меню все, что только душе угодно. Они часто собираются в дорогих развлекательных центрах, хохочут от души, устраивают частые паломничества в «Дисней», ходят друг к другу в гости на воскресный обед, играют в мяч в местном парке. Так вот, моя семья не из их числа.

Как-то раз папа поехал в Девон за клюшкой для гольфа, заказанной у поставщика. Она была очень редкой и стоила целое состояние, и потому папа решил не доверять доставку ни продавцу, ни нерадивым почтовым службам, а проехать пару сотен миль и забрать ее лично. Каким-то чудом мама уговорила его взять меня с собой, и мы целых восемь часов провели в машине вдвоем. Я ехал на переднем сиденье, рядом с ним, а в какой-то момент, по пути домой, мне даже разрешили поставить в магнитолу кассету по своему выбору. Я рассказал папе про группу, которую мы слушали, пересказал историю написания одной из песен, которую я читал, и он, как мне показалось, внимательно слушал. Клюшка лежала на заднем сиденье – судя по всему, и впрямь очень, очень хорошая, – а папа улыбался и явно пребывал в отличном настроении – недаром он время от времени ерошил мне волосы.

Мы притормозили перед очередным светофором, и я, выглянув в окно, увидел на деревянном билборде огромный плакат. И сам не знаю, как мне только хватило смелости, но я ляпнул:

– Пап, а ты меня сводишь в цирк?

– Что?

Я указал на плакат – на льва с широко распахнутой пастью, на укротителя и его неправдоподобно густые, изогнутые кверху усы. Он раскинул руки в радушном жесте, будто приглашая нас в гости.

– Туда сводишь?

Папа молчал добрую минуту. На его лице возникло то самое выражение, которое появлялось каждый раз, когда он не знал, что сказать, и попросту тянул время.

– Неужели тебе так уж нравится цирк?

Я кивнул:

– Я давным-давно мечтаю туда попасть!

– Правда? – Он почесал подбородок. – Что ж, сынок. Давай вот как условимся. Когда цирк приедет к нам в город, я тебя обязательно туда свожу.

Я так обрадовался, что даже поблагодарить его не смог.

* * *

А через полгода произошло то самое событие.

Молния раскроила сердце.

* * *

Через девять месяцев я как-то раз прибежал из школы и, швырнув рюкзак на пол, воскликнул:

– Папа!

Он сидел в гостиной, поставив ноги на скамеечку и углубившись в газету, раскрытую на разделе «Спорт».

– Пап, они приезжают через месяц! – сообщил я, задыхаясь; в тот миг мне казалось, что я вот-вот умру.

– А?

– Цирк! Помнишь? Через месяц он будет у нас в городе!

Папа опустил газету пониже и с недоумением посмотрел на меня:

– Напомни-ка, о чем речь.

– Помнишь, мы с тобой в прошлом году ездили в Девон за клюшкой для гольфа? И увидели афишу! Ты пообещал, что сводишь меня! – напомнил я, не в силах сдержать отчаяния.

Его лицо резко изменилось. Сэл стоял на пороге, придерживая дверь, и с сочувствием наблюдал за моими стараниями. Он с самого начала знал, что так все будет. «И все же он пообещал, что отведет меня! – восклицал я, сидя в машине рядом с тетей Стеллой по пути домой. – А он ведь «слов на ветер не кидает»! И постоянно об этом твердит! Правда ведь, тетя Стел?»

Она крепче сжала руль, не сводя глаз с дороги.

И вот теперь я ждал, что папа подтвердит то, что я уже и без него понял: он попросту забыл о своем обещании. Он почесал подбородок и наконец сказал:

– Ну конечно, помню-помню! Не беспокойся, сынок. Я все обсужу со Стеллой и достану билеты. – И он вновь углубился в чтение.

Я торжествующе улыбнулся и посмотрел на Сэла. Вот видишь, читалось в этой улыбке. Я же говорил!

Сэл только закатил глаза и исчез за дверью.

* * *

Несколько недель, вернувшись домой из школы, я регулярно перекапывал стопки бумаг на письменном столе в поисках хоть каких-нибудь улик. И наконец однажды нашел на ворохе квитанций конверт, из которого высунулись три билета на дневное субботнее представление. Места дешевые, но какая к черту разница. Блестящая золотисто-алая рамка на конверте выглядела в моих глазах на миллион долларов, не меньше.

* * *

Настала суббота. Мы с Сэлом проснулись за час до выхода, спустились на кухню и обнаружили там тетю Стеллу, которая уже вовсю варила кашу.

– Привет, тетя Стел, – сказал я, усаживаясь за стол и хватая ложку. – А что ты тут делаешь? Сегодня же выходной.

Она медленно обернулась, посмотрела на наши смущенные лица и выругалась вполголоса.

– Так он вам ничего не сказал, – произнесла она, будто уже обо всем знала.

– Что не сказал? – уточнил Сэл, и в ту же секунду на кухню зашел папа, бережно прижимая к себе клюшку.

– Что ж, Стел, увидимся, – сказал он.

И тут я начал понимать, что происходит.

– Сердце у тебя каменное, право слово, Пол, – сказала она и, сдернув фартук, кивнула на меня: – Ты его глаза вообще видел?

– Пап, мы ведь поедем в цирк?

Он поморщился.

– У меня сегодня турнир, сынок. Его еще несколько месяцев назад запланировали. Меня попросили его организовать, а я слов на ветер не кидаю. Ты не против, а? Да и потом, с тетей Стеллой тебе будет гораздо веселее, – сказал он и взъерошил мне волосы.

Я не в силах был поднять на него взгляд. Как и на Стеллу и Сэла. По лицу разлился жар, и я утер глаза рукавом. Стул неприятно скрипнул по линолеуму.

– Ник, – начала было Стелла, но я увернулся от ее рук и бросился к себе в комнату.

Вжался пылающим лицом в холод подушки, нырнул в привычное убежище, где меня тут же поглотил мрак.

* * *

Разница в возрасте у нас с Сэлом всего два года, и потому даже в самых ранних моих воспоминаниях мы появлялись неразлучным трио. Но, помнится, однажды – мне тогда было лет восемь или около того – мы с мамой провели наедине целый день, только она и я. Она любила порой устраивать такие дни. Начиналось все с того, что она просила «везунчика» – такое обозначение мы выдумали сами – высунуть язык и, сдвинув брови, замечала: «Выглядит не очень. Пожалуй, школу тебе сегодня лучше пропустить. Как ты на это смотришь?» И один из нас оставался дома смотреть телевизор – или отправлялся в парк есть картошку фри – или в Уитстабл, кидать камешки в море. Сам не знаю, зачем мама все это устраивала. Наверное, скучала по нам, пока нас не было.

В тот день мы высадили Сэла у школы и поехали в кино, где как раз показывали «Назад в будущее – 2». Мама заранее приготовила сэндвичи с арахисовым маслом и огурцом и разрезала их на четвертинки, и в кинотеатре я ел их, развернув фольгу, а мама попивала из термоса какой-то домашний коктейль, тайком пронесенный в зал. Сэндвичи оказались очень вкусными, и мы с улыбкой переглядывались в полумраке, пока на экране Марти Макфлай защищал свою маму от Биффа, путешествовал во времени, чтобы только спасти собственную семью и не дать будущему вырваться из-под контроля, – словом, отчаянно пытался сделать так, чтобы жизнь его не рассыпалась в прах.

Вот бы и мне, черт возьми, машину времени.

Лето 2003

– Это что, космический корабль? – спросила Анна просияв.

Мы стояли в углу моего сада. А перед нами возвышался серебристый купол, напоминавший елочную игрушку и венчавший собой круглое кирпичное основание. Внутрь вела низенькая дверца. В саду, разбитом у викторианского дома приходского священника, такая постройка и впрямь выглядела необычно, будто явилась из другого мира.

– Это обсерватория, – пояснил я. – Чтобы наблюдать за звездами. Тут одно время жил ученый – так вот, он там просиживал ночи напролет с телескопом. Крыша, по идее, поднимается. Я давно сюда не захаживал, с самого детства.

– А мне покажешь, что там и как?

– Внутри наверняка все в паутине.

Анна вскинула руки и собрала волосы в высокий хвост, закрепив его резинкой, которую до этого носила на запястье.

– С тобой мне ничего не страшно.

Я осторожно толкнул дверь, и петли протяжно заскрипели, а подгнившее дерево подалось, открыв проем. Нагнувшись, я всмотрелся во мрак.

– Да это прямо портал в иное измерение! – воскликнула Анна, присев на корточки рядом со мной. Ее обнаженное предплечье скользнуло по моему, и я заметил на запястье отпечаток резинки, которой она перевязала волосы.

– Погоди минутку, – попросил я и побежал на веранду, протянувшуюся вдоль задней части дома. Распахнул невзрачный деревянный сундук, достал подушки и мягкие сиденья, положил их на крышку и хорошенько взбил, чтобы избавить от многолетней пыли.

Когда я вернулся к обсерватории, Анна уже забралась внутрь. Я протолкнул подушки в дверь, а потом последовал за ними, опустившись на колени.

Преодолев порог, я выпрямился и подошел к Анне. Солнечный луч, пробивавшийся внутрь сквозь дверной проем, зловеще подсвечивал ее лицо.

– Только не говори, что они у нас будут вместо матраса, Николас, – сказала она, оценивающе посмотрев на подушки.

Мое имя в ее устах производило на меня странное воздействие.

Внутри все было заставлено до того плотно, что места хватало разве что на двоих. Отчего-то мрак придал мне смелости, и я наклонился вперед и поцеловал Анну.

Она слегка отстранилась и потерлась кончиком носа о мой.

– Люблю, когда ты прихватываешь мне язык зубами.

Я притянул ее к себе.

– Погоди, – сказала она, оттолкнув меня. – А как же крыша? Помнишь?

Я достал из кармана зажигалку, щелкнул, и обсерваторию залил оранжевый свет. Я обвел взглядом пространство вокруг и наконец нашел задвижку, тянувшуюся вдоль стены, дернул за нее со всей силы, и она поддалась. Обсерваторию залил свет.

– Если у вас там и впрямь машина времени, может, и мне местечко найдется?

Мы увидели в дверном проеме худощавые ноги в шлепанцах. Анна посмотрела на меня.

– Это мой брат, – пояснил я.

Тем временем Сэл уже пролез внутрь, а Анна прижалась ко мне, чтобы освободить ему место.

– Ты, наверное, Сэл, – сказала она, протягивая руку. – А я Анна.

На лице Сэла появилась широченная улыбка.

– О, я прекрасно знаю, кто ты.

Анна покосилась на меня, а я – на брата. «Только попробуй», – пронеслось у меня в голове.

– Послушай-ка, Анна, – сказал Сэл, устроившись у стены на подушке. – Мне один приятель только что подогнал первосортную травку, и я с удовольствием тебя бы ею угостил.

Мы последовали его примеру и сели рядом, точно две недостающие вершины треугольника. Анна вытянула ноги и положила ступни мне на колени. Я закурил.

– Нет, спасибо, но ты кури, не стесняйся.

– Многое теряешь, – заметил Сэл. – Товар качественный. Чистейший.

– Анна не курит, – пояснил я, затянувшись.

– Так это разные вещи, – возразил Сэл, доставая упаковку папиросной бумаги «Ризла» и пакетик с зеленоватой травой. – Эта гадость, – он кивнул на сигарету в моей руке, – тебя угробит. Как, впрочем, и пиво, если пить его каждый вечер.

– Сэл у нас ходячий парадокс, – пояснил я Анне. – Ярый антитабачник, к переработанным продуктам в жизни не прикоснется, дважды в неделю играет в футбол, но при этом хватается за любой наркотик, что только под руку попадется, и в упор не видит тут никакого противоречия.

– Но до героина-то дело не доходило? – уточнила Анна.

Сэл лизнул бумагу и покачал головой:

– Иглы – это не мое, смелости не хватает.

– А каково это? – спросила Анна. – Что человек чувствует, когда покурит?

Сэл поднес зажигалку к косяку и затянулся как следует. Кончик самокрутки ярко запульсировал.

– Мир сразу становится прекрасным.

Он выдохнул облачко дыма, и мы проводили его взглядом, пока оно поднималось в небо.

– Дай попробовать, – попросила Анна и протянула руку.

Я вскинул брови, а Сэл отдал Анне косяк, и она поднесла его к губам. Потом закашлялась, рассмеялась и отдала его обратно.

– Ну и дела, – прокомментировал я.

Она улыбнулась мне:

– Ну что, старичок, ты в шоке?

– Рядом с тобой никогда не знаешь, с какой Анной придется иметь дело сегодня.

– Я и сама никогда не знаю, какой Анной мне предстоит быть.

Она сделала Сэлу знак снова дать ей самокрутку и затянулась опять, на этот раз глубже. Видимо, товар и впрямь был отменный, потому что подействовал моментально. Анна сбросила сандалии и игриво толкнула меня большими пальцами.

– Не знаю, как ты к нам добралась, но за руль тебе сегодня уже нельзя, – сообщил Сэл.

Но Анна только пожала плечами и зажмурилась:

– Тогда мне придется остаться у вас на ночь.

Сэл подмигнул мне:

– Да на здоровье!

Вдалеке послышался протяжный глухой раскат грома, и мы переглянулись, а потом посмотрели на небо, простершееся над нами на месте поднятой крыши. Ярко-голубое, но этот звук ни с чем не перепутаешь.

– И впрямь обещали дождь, – заметил Сэл.

Мы прислушались, и спустя несколько секунд звук повторился.

– Гроза еще в нескольких милях отсюда, – заметил брат.

А Анна произнесла, не сводя глаз с неба:

– Услышишь гром и вспомнишь обо мне,

Подумаешь: она грозы желала…

– Это ты сама сейчас сочинила? – поинтересовался Сэл, отняв от губ косяк.

– Боже, нет, конечно, – ответила она. – Это стихи Анны Ахматовой, русской поэтессы. Мне они всегда очень нравились.

Сэл снова выдохнул в небо струйку дыма.

– А я все больше по математической части, – сказал он.

Анна состроила гримаску:

– Слова куда гибче! Можно любую точку зрения отстоять, если подыщешь веские аргументы. А цифры все сплошь точные и безжизненные! На них под разными углами и не взглянешь!

– В этом-то и кроется их красота, – пояснил я. – Они неизменны.

– Стало быть, у вас все-таки есть кое-что общее, – заметила Анна, устроившись поудобнее – и поближе ко мне. – В жизни не встречала таких непохожих братьев. Вы правда родственники, а?

– Ну что за вопросы! – возмутился я.

Анна взяла меня за руку и положила ее себе на плечи.

– Ты бы видел вас обоих со стороны. Даже имена у вас совсем разные, как день и ночь!

– Меня называл папа, – рассказал я, стараясь не обращать внимания на оглушительный стук в груди. – Он хотел дать нам типично британские имена, но мама настояла на том, чтобы Сэла назвали именно так. Решила отдать дань итальянскому наследию папы. Кажется, сперва они сошлись на каком-то другом имени, но потом мама одна пошла за документами и поменяла имя на Сальваторе. Смелый поступок, сказать по правде.

– Думаю, он и не заметил, – сказал Сэл.

– Какое красивое имя, – проговорила Анна. – Сальваторе. Спаситель.

– Да уж, иронично, – отозвался Сэл и, потушив косяк, спрятал его в пакетик. – Ну ладно. Я бы еще с вами посидел, но не хочу мешать.

Анна сунула ладонь мне в карман, и волоски у меня на руках вздыбились.

– Анна, очень рад знакомству, – сказал Сэл, и они стукнулись кулаками на прощание.

– Мне уже нравится Сальваторе, – призналась Анна, когда он ушел.

– Да, он очаровашка.

– Зачем ему все это? – спросила она, поглаживая меня по внутренней стороне руки. – Наркотики и прочее.

– Он уже много лет так живет, – сказал я, забарабанив по ноге, чтобы хоть как-то отвлечься от вспыхнувшего внутри пламени. – Думаю, изначально он просто хотел забыться, не оставаться наедине со своими мыслями. Бывают такие люди, знаешь. Им важно во что бы то ни стало заглушить шум в голове. А теперь это уже вошло в привычку.

– Может, и мне ее перенять?

– Только попробуй!

Анна повернулась, в мгновение ока оказалась на мне и сдернула майку через голову. Я стянул резинку с ее волос, и они упали ей на плечи и защекотали мне щеки, когда она склонилась ниже, нежно обхватила мое лицо ладонями и надавила на меня всем телом. Я скользнул рукой вверх по ее обнаженному бедру и начал ласкать ее сквозь ткань шорт. Анну била дрожь.

– Ты и не представляешь, как сильно я тебя хочу, – сказала она мне на ухо. Но прозвучало это так, будто она нарочно заставила себя это сказать, и я схватил ее за запястья и ответил:

– Не надо.

– Я уже вся мокрая, – прошептала она.

– Нет, Анна. Стоп.

– То есть как это? – спросила она, глядя на меня расширенными после травки глазами.

Я погладил ее по щеке.

– Я так не хочу.

– А, поняла! – Она скатилась с моих колен и привстала, приподняв ягодицы, а потом посмотрела на меня через плечо. – А так хочешь?

Я поймал ее за карман, притянул к себе и вновь усадил на колени.

– Поцелуй меня – и все.

Анна отстранилась:

– Ты гей, что ли?

– Что? Нет, конечно! По-моему, когда ты сидела на мне, это было вполне очевидно.

– Тогда в чем проблема?

Я вздохнул:

– А то непонятно. Ты накурилась.

– Ой, не начинай, а.

– Я не собираюсь тебе мораль читать и все в таком духе, – сказал я, помня, как плохо это закончилось в прошлый раз. – Просто я так не хочу, вот и все.

Анна расхохоталась и попыталась сползти с моих колен.

– Теперь понятно. Совсем я забыла об этих твоих любимых играх. Вечно тебе надо все контролировать! И плевать, чего я хочу – и когда!

Я отпустил ее, и она отстранилась.

– Никакие это не игры, – сказал я. – А наши с тобой отношения.

Она села и натянула майку, а потом закрыла лицо руками и то ли усмехнулась, то ли всхлипнула.

– Господи, ну что я за идиотка!

– Слушай, мне жаль, что так вышло, – сказал я, осторожно ее коснувшись. – Ты здесь ни при чем. Точнее сказать, в тебе-то все и дело.

Новый смешок.

– Думаешь, я тебя не хочу? – спросил я, тяжело сглотнув. – Я парень вообще-то, а против природы не попрешь. Но мне важно, чтобы ты тоже была со мной в этом самом моменте, в этой самой комнате, и душой, и телом. Ты чертовски соблазнительна, даже когда накуришься, но я хочу, чтобы ты все соображала, когда я тебя касаюсь. Чтобы осознавала, что я тебя касаюсь. А не валялась в отключке.

Анна прикусила губу.

– И как тебе только это удается? – спросила она.

– Что?

– Укрощать меня, не слетая с катушек?

Я закурил еще одну сигарету.

– Я кричу на тебя мысленно.

Мы немного посидели в тишине. Солнце уже закатилось, а гроза, видимо, прошла стороной. Небо приобрело тот насыщенный темно-синий оттенок, какой бывает у него после заката, до наступления темноты. Мама как-то назвала его «сумеречным». Мы с ней тогда сидели на самой высокой точке Уай-Даунс, у большой белой короны, вырезанной когда-то на меловом склоне холма, и смотрели, как в домах внизу загорается свет.

– Я хотела у тебя кое-что спросить, – сказала Анна. – Если можно.

Я молча ждал вопроса.

– О твоей маме. Где она?

В ветвях деревьев запели птицы. Они звали друг дружку домой, в постель, отдыхать до утра. Воздух был спокойным и неподвижным.

Ответил я не сразу. Продолжил курить свою сигарету, чувствуя, как мои легкие и разум наполняются благодаря ей смертоносным покоем, а потом затушил окурок. Сел в тени, чуть поодаль от Анны, и впервые в жизни рассказал историю моей матери.

А когда я закончил, Анна закрыла лицо руками и заплакала.

Начало девяностых

После того как все случилось, Стелла стала уделять нам значительно больше времени. Она возила нас в школу в дни, когда папа работал или когда мамы других детей не могли нас подбросить. Если нужна была новая форма, именно она везла нас в «Маркс-энд-Спенсер», чтобы подобрать одежду по размеру, а когда в школе устраивали благотворительную ярмарку, на которую полагалось приносить домашнюю выпечку, Стелла покупала пирог в кондитерской.

Когда она привезла нас из цирка, мы с Сэлом съели за кухонным столом свои хеппи-милы и отправились спать. Переодевшись в пижаму, я немного посидел на лестнице, прислушиваясь к тому, как тетя моет посуду. Я просунул голову между перилами так, что они плотно сжали мне виски, зажмурился и представил, что это мама.

Она заглянула в гостиную, чтобы попрощаться с папой, а потом пошла в прихожую и сунула руки в рукава своего пальто.

Папа вышел следом, спрятав ладони в карманы. Я наблюдал за происходящим сверху, воспользовавшись тем, что на втором этаже у лестницы нет ни одного окна и можно прятаться от чужих глаз в полумраке.

– Стало быть, все прошло отлично?

– Да, отлично, – подтвердила Стелла, застегивая пуговицы. – Просто прекрасно. Мы поели сладкой ваты, а еще я разрешила им поиграть на автоматах. Думаю, у меня получилось отвлечь его от твоего отсутствия.

Папа рассеянно кивнул, позвякивая монетками в кармане.

– Я тут подумал… – начал он и почесал затылок. – Может, тебе перебраться к нам? Свободная комната есть, мы ее для тебя обустроим. Так тебе будет проще – не придется мотаться туда-сюда каждый божий день.

Стелла сунула руки в карманы пальто и вздохнула:

– Нет, Пол.

Папа выпрямил спину:

– Стелла, ты им нужна.

С губ тети сорвался невеселый смешок, и она покачала головой:

– Нет, кто им нужен – так это родной папа.

– И что мне делать? Я должен зарабатывать нам на хлеб. Не могу же я еще и одежду стирать и застилать кровати!

Стелла шумно втянула ртом воздух.

– Ты предостаточно времени проводишь со своими работягами. Но не забывай о том, что и у меня есть работа!

– Разливать пиво в пабе, – язвительно заметил папа.

– Ну ты особо-то не зубоскаль, все-таки возиться с грязными автомобилями за тридцатку в день – не шибко лучше. – Стелла наклонилась и подняла с пола свою сумочку. – Я рада, что могу время от времени помогать тебе с ребятами, Пол, но пойми, у меня своя жизнь.

– Но своей семьей ты при этом не обременена, – напомнил он.

Стелла метнула на папу неодобрительный взгляд.

– Если бы я хотела своих детей, они бы у меня уже были, – сказала она.

– Мои сыновья рады будут это услышать, – парировал он. – Они в тебе души не чают. А тут выясняется, что тебе намного интереснее играть в бинго и опрокидывать стакан за стаканом в обществе каких-то дерзких юнцов, чем сидеть с собственными племянниками!

Стелла достала ключи и легонько их встряхнула.

– Ты и представить не можешь, до чего я люблю этих мальчишек, но им нужна не я. Я ведь не забыла, как все складывалось между тобой и папой, когда мы были детьми. Неужели ты желаешь собственным детям такой судьбы?

Папа потупил взгляд.

– Найми экономку, – посоветовала тетя и открыла дверь. – В понедельник заеду, привезу запеканку.

* * *

Сэл умел очаровывать девушек.

В школе за ним увивалась целая куча поклонниц. Причем это были не абы какие девчонки, а модницы. Таких всегда видно издалека. Полжизни они проводят у зеркала – выпрямляют волосы, выпячивают губы, глядя на свое отражение, вертятся и придирчиво разглядывают себя со всех возможных углов. Во время футбольных матчей они вечно голосили со зрительских трибун и бросались обниматься всякий раз, когда Сэл забивал гол. Как-то раз я даже видел, как группка таких вот модниц высыпала из машины кого-то из родителей, дождалась, пока она уедет, и дружно поддернула юбки повыше – да так высоко, что они теперь больше походили на пояса. А потом девчонки расслабили галстуки и расстегнули пуговки на блузках. И, взявшись под ручку, направились к школе.

Мы все грезили об этих красотках. Они знали свои достоинства и умело выставляли их напоказ. Мальчишки-подростки напрочь лишены воображения. Скажем, если нужно купить диван и выбирать приходится между синим, стоящим на витрине, и зеленым, о котором можно судить лишь по крохотному образцу ткани, то выбор немедленно делается в пользу синего. Его проще представить, а потому и предпочесть. Впрочем, согласен, сравнивать девушек с диванами не вполне правильно.

Такие уж они, мальчишки. Им нужно, чтобы все было четко и понятно.

Но Сэлу ни одна из этих модниц не нравилась. По моим ощущениям, процесс всегда занимал его больше, чем результат. Мне вечно казалось, что он выбирает путь посложнее – и так во всем. А может, он понимал, что ловить здесь особо нечего.

Девушки ему нравились миниатюрные, темноволосые и страстные. Такие обычно увлекаются историей театра и густо подводят глаза черным карандашом, отчего приобретают сходство с перепуганным енотом. Вечно ходят в черном, носят короткую взлохмаченную стрижку либо длинную непослушную гриву, и если волосы у них от природы светлые, то они непременно красятся в брюнеток. Никто не знает, какое место в иерархии крутизны они занимают среди сверстников, и в этом кроется их особое очарование.

Первой такой девушкой на моей памяти была Стэйси. Она окончила школу на год раньше нас и устроилась на подработку в магазин мужской одежды в центре. Мы с Дэзом частенько заходили туда и делали вид, будто увлеченно разглядываем вещи – кстати, дизайнерские и чересчур дорогие для парней, зарабатывающих на жизнь разноской газет. Мы открывали дверь, над нами неизменно звенел колокольчик, и Стэйси жестом звала нас к себе, в дальнюю часть магазина. У меня есть кое-что специально для вас, говорила она и убеждала нас примерить какое-нибудь пальто или джемпер, а сама вставала позади нас перед зеркалом и поправляла рукава или полы вещи, чтобы она получше сидела на наших юношеских, распаленных похотью телах. Как-то раз Дэз даже спустил все деньги, скопленные за семестр, на джемпер бренда «Боксфреш», в котором его руки, по словам Стэйси, казались накачанными и мощными. Ей, по всей видимости, платили процент от продаж. Дэз несколько недель с Сэлом не разговаривал, когда мы под самый конец лета случайно увидели, как они со Стэйси обнимаются у входа в «Вулвортс».

Сэл флиртовал то с одной, то с другой, но первой его настоящей девушкой была Клио. На самом деле ее звали Клои, но это имя казалось ей чересчур избитым, и потому она переставила в нем буквы. Познакомились они в видеопрокате, где Сэл тогда подрабатывал: управляющий попросил его лично провести собеседование с кандидатами на вакантное место. Клио зашла к нему первой, а ушла самой последней.

Весь ее первый рабочий день они с Сэлом проспорили о «Форресте Гампе». «Дерьмовый фильм, – заявила Клио. – Банальный до ужаса. Сам посуди: ну сколько масштабных исторических событий можно уместить в жизнь одного человека?» Сэл не желал ей уступать. «Миллионы людей с тобой не согласны!» – говорил он. «А мне наплевать, – парировала Клио. – Я считаю, что полная чушь, значит, так оно и есть!» Спор продолжался в таком русле до самого закрытия, а потом Сэл запер входную дверь, и они стали трахаться прямо за кассой, у полок с кассетами.

Во всяком случае, так он пересказывал эту историю.

Но их отношения продлились недолго. А после расставания Сэл рассказал, что она была с причудами. Например, в постели заставляла звать ее именем своей лучшей подруги – первое время ему это даже нравилось, но потом все зашло слишком далеко. По словам Сэла, Клио не разрешала к себе прикасаться, пока он не сделает вид, что перед ним и не она вовсе, а другой человек. А летом, когда она уехала изучать биомеханическую инженерию, они расстались. К тому времени она уже успела вернуть себе имя Клои.

Следующей была Тесс. Мне она нравилась. После Клои она казалась относительно нормальной. При этом соответствовала идеалам Сэла по части мрачности и миниатюрности, но, в отличие от остальных его пассий, особой сложностью натуры не выделялась. А может, я просто плохо ее знал. Бросалось в глаза, что в Сэле она души не чает: каждый раз, когда он что-нибудь рассказывал, она подпирала подбородок кулачком и склоняла голову набок, будто и впрямь внимательно его слушает. Мне это нравилось.

– А Тесс славная девчонка, – сказал я ему как-то раз, когда мы сидели вместе за кружкой пива.

– А? Да, пожалуй, – ответил он, вперив мрачный взгляд в экран телефона, на котором появилось какое-то сообщение.

– Уж всяко лучше, чем твоя бывшая. Я про Клои. У той явно с головой не все в порядке.

Сэл отложил телефон.

– Да, ты прав. Тесс и впрямь славная. Но не думаю, что нас хватит надолго.

– Со стороны вы кажетесь прекрасной парой! Даже счастливой.

– Так и есть, – ответил он. – Мы счастливы.

– А что в этом плохого?

Сэл вздохнул:

– Некоторым по душе, когда сегодняшний день ничем не отличается от вчерашнего. Когда точно известно, каким будет завтра.

– Пожалуй, так спокойнее – видимо, в этом все дело.

– Ну да. И проще. – Он осушил стакан.

Отношения Сэла и Тесс продлились пять лет. Они были одной из тех парочек, которым завидуют другие. Вечера они проводили на диване в обнимку, за просмотром старых фильмов. Их мнения о том, какой цвет выбрать для стен, на какой концерт пойти и какой десерт заказать на двоих, всегда совпадали. Когда они вместе ели карри, Сэл окунал свой пападам в чатни из манго и лука, а Тесс предпочитала йогурт и лайм.

Они обсуждали свадьбу, планировали завести детей – или хотя бы щенка. Сэл даже заговаривал о переезде в другой город, о покупке билета в кругосветку, чтобы выяснить, в какой стране им будет уютнее всего, на что Тесс улыбалась и говорила, что год во Франции ее вполне устроит.

Но однажды Тесс, вернувшись домой пораньше, застала Сэла в постели с другой. И начала громить квартиру, срывать занавески, сдирать крупными кусками обои, которые они выбирали вместе. Сэл, пытаясь ее успокоить, сжимал ее запястья – да так крепко, что на коже остались лиловые синяки. Потом, в телефонном разговоре, он признался, что просто хотел, чтобы она перестала себя калечить. Он не осознавал собственной силы.

А Тесс рассказала, что они, по сути, даже не трахались. Да, на полу валялись их вещи, а вся комната пропахла сексом, но ее добило другое. То, как нежно та женщина придерживала его голову, пока Сэл спал у нее на груди, безмятежно подложив ладони под подбородок. «Мне он никогда не позволял так себя обнимать, – призналась она. – А я всегда мечтала об этом – но он вечно отстранялся».

Когда Тесс обнаружила любовницу, та потянулась и зевнула, будто не произошло ровным счетом ничего необычного. Она скинула одеяло и осталась лежать посреди кровати совершенно голая, с улыбкой наблюдая, как они кричат друг на друга.

Так и началась эпоха Матильды.

Лето 2003

– Заходи.

Анна жила в одном из шести одинаковых домов, построенных на тупиковой улочке в элитном районе города. Такие особнячки – просторные, ухоженные – часто украшают обложки тематических брошюр или иллюстрируют статьи из раздела «Имущество и финансы». Аккуратные красные кирпичики и белоснежная облицовка будто кричат: «Ну вот ты и на месте!» Пробуждают амбиции.

Она стояла на крыльце, украшенном аркой, босая, прислонившись к дверному косяку. Перед выходом из дома я дважды переоделся, добирался до места аж на двух автобусах, а теперь она приглашает меня войти так, будто ничего обыденнее на свете и быть не может. Будто я ее парень.

Я закрыл за собой дверь, сбросил обувь – отчасти по привычке, а отчасти и потому, что начищенные до блеска полы из белого мрамора, казалось, совсем не готовы были к тому, чтобы их пятнал какой-то чужак. Плитка обожгла вспотевшие ступни холодом.

– Как добрался, без приключений? – спросила Анна, уперев руки в боки.

– Да, прекрасно.

– Как-никак живем мы на отшибе. Я вечно переживаю, что людям сюда чересчур далеко ехать.

– Да брось, все прекрасно.

– Ну и жара сегодня. – Она прижала ко лбу тыльную сторону ладони. – Пить хочешь?

– Не откажусь.

Мы пересекли коридор и подошли к окну, в которое ослепительно било солнце. По обеим сторонам поблескивали стеклянные двери, ведущие в большие, одна другой просторнее, комнаты, выстеленные светлыми коврами и начищенные до блеска. Казалось, передо мной декорации рая, не меньше. Кругом ослепительная, абсолютная белизна, и спрятаться негде.

Анна шла впереди, а я шел следом и пялился на нее. В коротких джинсовых шортах ее фигура смотрелась ничуть не хуже, чем у меня в постели.

– Кола пойдет? – спросила она, когда мы вошли в кухню.

Ее вопрос эхом разнесся по комнате. Посреди, в окружении бескрайних столешниц, стоял гигантский кухонный остров, и я легонько постучал по его каменной поверхности. Явно не из дешевых.

Анна открыла холодильник – американский, с двумя серебристыми сверкающими дверцами, и в отражении одной из них мелькнул беспокойный призрак, тревожным аккордом нарушив безмятежную атмосферу. Лишь спустя пару мгновений я понял, что это я.

Анна протянула мне банку колы, а другую прижала ко лбу и облегченно закрыла глаза. Губы ее слегка приоткрылись.

– Здорово тут у тебя, – сказал я, переминаясь с ноги на ногу.

– Серьезно? – Она открыла глаза и равнодушно пожала плечами: – Дом на любителя, как по мне.

– А тебе тут не нравится?

Она с щелчком дернула за кольцо на банке.

– Ну зачем нужны две посудомойки?

И только тогда я впервые заметил, что здесь всего в избытке. Две плиты, две посудомойки, две раковины, два винных холодильника. Над кухонным островом висели три светильника цвета фуксии – абсолютно одинаковые, расположенные аккурат над тремя барными стульями. И тут я вдруг обратил внимание на то, что столешница пуста. А где же тостер, подумал я. Где чайник, где армада кухонных приборов, где куча бумажных счетов?

Я посмотрел на Анну, которая стояла, облокотившись на мраморный остров, и меня вдруг поразило, до чего чуждо тут выглядит и она с этими ее облезлыми ногтями и теплыми руками. С обстановкой ее роднило только одно: яркие, под стать светильникам, алые губы. Но, приглядевшись, я заметил, что все дело в помаде.

– Есть хочешь? – спросила она.

Я пожал плечами:

– А ты?

Она устремилась к холодильнику.

– Сейчас сделаю сэндвичи, – сообщила она, доставая масло, мясную нарезку и банку пикулей.

Я внимательно наблюдал за ней. Основательно погрузив нож в баночку, она срезала толстые куски масла, которые потом щедро намазывала на хлеб плотными полосами. В отличие от папы она ни разу не переложила излишки масла с одного ломтика на другой и не стала делить одну порцию масла на два, а то и на три кусочка хлеба. Готовь она тосты, на поверхности наверняка бы остались круглые дорогущие лужицы нерастаявшего масла. Оно бы неспешно стекало по нашим подбородкам, оставляя блестящие следы. Сам я намазывал хлеб маслом так же, как папа, и задумался, что бы вышло, если бы мы с Анной съехались. Смог бы кто-нибудь из нас подстроиться под другого, или мы без конца ссорились бы из-за того, что мажем масло по-разному?

Сэндвич оказался божественным. Когда мы доели, Анна открыла посудомойку и загрузила в нее наши тарелки.

– Экскурсию хочешь? – спросила она, закрывая крышку.

– А твои когда возвращаются?

– Сегодня. Самолет приземлится через час.

Анна провела меня по нескольким комнатам, показывая то одно, то другое и называя своих родителей не иначе как мать и отец.

– Вот тут хранится полная коллекция первых изданий книг о Бонде, – поведала она, похлопав по огромному сейфу, стоящему в углу кабинета. – Отцовская радость и гордость. – И затем, когда мы перешли в столовую: – А вот тут мать каждое утро пьет чай с мятой и читает комментарии к Библии перед вторым завтраком и маникюром.

В комнатах не нашлось ни единой фотографии – не считая большого студийного портрета, висевшего в гостиной, на котором были изображены все четверо. Мать с отцом сидели на стульях, а дети стояли по бокам, и одну руку каждый держал на плече у родителя, а другой сжимал его ладонь. Наряды пастельных тонов отчетливо выделялись на темном крапчатом фоне, а лица сияли буржуазной респектабельностью. Судя по Анне, снимок сделали лет пять назад. Одетая в лиловое платье с пышными рукавами, она улыбалась со всей неуклюжестью желторотого подростка. Отец был лысый и в очках, а мать, несмотря на уже немолодые годы, оказалась смуглой, знойной красавицей. Брат выглядел в точности как мальчишки, которые задирали меня в школе каждый раз, стоило мне войти в класс. Найковские спортивные штаны, безупречная прическа.

– Ну и мерзость, скажи? – послышался у меня за спиной голос Анны.

– Впечатляет. – Я сунул руки поглубже в карманы.

– Мы похожи на семейку серийного маньяка. Мать еще в этом костюме-двойке и в жемчугах. Она ведь целый месяц раскладывала на кровати разные наряды, навязывая нам свои представления об идеальной семье. – Анна шумно втянула ртом воздух. – Ты только посмотри, в чем меня запечатлели для истории. В лиловом, черт бы его побрал, платье!

– Выглядишь, между прочим, очень даже соблазнительно.

– Мне тут четырнадцать, извращенец!

Я пожал плечами:

– А мне тогда было семнадцать. Невелика разница на самом деле.

– Пойдем. – Она взяла меня за руку и потянула к двери.

Каждую комнату в этом доме украшал какой-нибудь лозунг или наставление. На стенке буфета в столовой крупным витиеватым курсивом было написано «ЕШЬ!», над кухонной плитой значилось «СТРЯПАЙ!», а в гостиной красовалось вышитое «ОТДОХНИ!». В ванной над входом я прочел надпись «ИСКУПАЙСЯ», выведенную синей краской – в тон двери. На подоконнике стояла миска, полная морских камешков.

– Мать привозит камни с каждого пляжа, – пояснила Анна и, взяв один из камешков, перевернула его, продемонстрировав надпись, сделанную черным маркером. «Барбадос, 98».

Мне вдруг стало интересно, есть ли у них бассейн. В таких домах они обычно бывали. По пути сюда я остановился купить холодного пива в газетном киоске, на который повесили билборд с надписью: «Животных в зоопарке мажут солнцезащитным кремом и угощают замороженными фруктами». «Скорее бы пошел дождь, – сказала какая-то дама продавщице. – А то у меня латук гибнет».

Я пошел за Анной наверх, накрыв ладонью ее ладонь, скользившую вверх по перилам. Прикосновение ее руки и холодного металла раззадоривало, и я, осмелев, вытянул вторую руку и коснулся ее обнаженной талии. На верхней ступеньке Анна остановилась, и я обнял ее, прижал к себе и поцеловал изгиб шеи. В тот миг я чувствовал свою власть над ней, чувствовал, как она обмякла у меня в руках. Я знал, что она хочет меня не меньше, чем я ее.

– Погоди, – сказала она и отстранилась. – А как же наша экскурсия? Ты что, забыл?

Она распахнула соседнюю дверь.

– Комната любимого братца.

За дверью появились безупречно заправленная кровать и стена, увешанная неровным строем с виду очень дорогих гитар. Спальня выглядела пустынной, казалось, тут уже давно никто не жил.

– Брат за границей, – пояснила Анна. – Служит там, где велика нужда.

– То есть?

Она закрыла дверь.

– А, забудь.

Она остановилась у порога следующей комнаты и посмотрела на меня:

– А это моя комната.

Спальня Анны была раз в пять больше моей. Пол выстелен точно таким же светлым ковром, как и в остальной части дома, но стены выкрашены в ярко-алый, и это сразу бросалось в глаза.

– Мать их терпеть не может, – злорадно проговорила Анна. Посреди спальни высилась одноместная кровать, а рядом с ней приткнулся туалетный столик с зеркальцем, к которому Анна прикрепила поляроидные снимки с вечеринок. Анна с друзьями, Анна на танцполе, позирует, широко раскинув руки, Анна у своей машины красуется с ключами в одной руке и бокалом шампанского в другой. Весь стол был завален косметикой и украшениями, а посреди этого хаоса возвышалась стопка книг. Еще там валялась расческа; вокруг щетинок обмотались длинные, черные нити волос – точно такие же Анна оставила и в моей постели.

Мне девичья спальня всегда представлялась чужой страной. Все здесь происходит совсем по-другому.

Я опустился на край кровати, в которой еще не спал ни один мужчина. Анна подобралась ко мне, уселась мне на колени, обхватила мое лицо руками и приникла к моим губам.

Чувствуя, что только что успешно сдал какой-то экзамен, я с жаром ответил на ее поцелуй. Но Анна вдруг остановила меня:

– Еще одна комната.

Она провела меня по коридору к самой дальней двери. За ней таилась хозяйская спальня: просторная, темная комната со сводчатым потолком и зеркальными шкафами, поставленными вдоль одной из стен. Угловая дверь, по всей видимости, вела в ванную, но ее мне Анна показывать не стала – на этом наша экскурсия подошла к концу. Анна потянула меня к кровати – просторной тахте, выстеленной атласным персиковым покрывалом.

– Что ты делаешь?

Она опустилась на колени и приблизилась к моему уху.

– Тихо, – прошептала она, и я почувствовал прикосновение ее языка. А потом Анна расстегнула мне джинсы и толкнула меня на кровать.

Сердце бешено заколотилось в груди, а по всему телу разлилась истома. Я остановил взгляд на табличке, висящей над кроватью – она была деревянной, и на ней крупными буквами старательно вырезано слово «ЛЮБИ!».

Спорить я не стал.

* * *

Матильду я невзлюбил с самого начала.

Она в точности соответствовала идеалам Сэла: темные волосы, кожа бледная, как лунный свет. Ее красота бросалась в глаза, но сама она ее будто и не осознавала. Лора называла ее «элегантной до жути», и она обладала тем качеством, какое часто встречается у француженок, умеющих эффектно себя подать, не показывая, как именно они этого добились. Словно это не стоило им ни малейших усилий.

Гардероб Матильды состоял из черных узких джинсов, ботинок в байкерском стиле и пушистых оверсайз-свитеров с открытой спиной, которые она обычно носила, беззастенчиво обнажив плечо. «Прикройся, а то простынешь!» – часто говорил ей я, будто обеспокоенный дядюшка. Хотя и сам понимал, до чего нелепо звучат эти слова. Вместо ответа Матильда только вскидывала бровь.

Чувство юмора отсутствовало у нее напрочь. Даже если Сэл откалывал какую-нибудь особенно удачную шутку и все кругом просто валились от смеха, она продолжала сидеть, подобрав под себя обнаженные лодыжки, а на лице у нее отчетливо читались скука и превосходство. Меня чуть ли не до бешенства доводила мысль о том, что человек, одержимый чисто внешней стороной вещей, способен относиться к самому себе с такой серьезностью.

Мы были единственными курильщиками в нашей компании. Казалось бы, это могло нас сблизить, и еще разговоры с глазу на глаз, которые мы вели в своих изгнаниях на улицу, но даже здесь она ухитрялась заткнуть меня за пояс.

– Фу, ну и вонь! – говорила она всякий раз, стоило мне только закурить, и размахивала руками, словно отбиваясь от незримого врага. – Ох уж эти англичане, вечно дымят, как фабричные трубы! Merde[3]. Всех нас перетравите.

Потом она принималась изготавливать самокрутку.

– А ты в курсе, что от самокруток не меньше дыма, а, Матильда?

– Oui, oui[4], Николя, – отвечала она с тоской в голосе.

Мы всегда звали друг друга не иначе как полными именами, вот только в моем она вечно опускала последнюю «с» на французский манер, и потому оно звучало каким-то неполноценным. Вечно ей надо было подчеркивать свое превосходство.

Хотя религией, мягко скажем, Матильда не увлекалась, она носила на шее старинные четки. Коричневые, но у каждой бусинки свой оттенок – и при взгляде на эти четки я вспоминал накидки, покрывавшие сиденья в дедушкиной машине, когда мы были еще маленькими. Крест серебряный, изысканно украшенный, и на моей памяти Матильда не раз сидела с выражением бескрайнего презрения на лице и поглаживала распятого Иисуса. Как-то раз я смотрел фильм, где монахиню задушили ее собственными четками. И сразу подумал о Матильде.

– Будь с Тилли поласковее, – просил меня Сэл. – Ты ей очень нравишься, честное слово. Она в толк не возьмет, почему рядом с ней ты вечно выкидываешь какие-нибудь фокусы.

На Сэла Матильда действовала обезоруживающе. В ее присутствии он только и делал, что успокаивал ее и пытался соответствовать ее немыслимым стандартам. Я уже начал было подозревать, что она – профессиональный гипнотизер, а временами даже спрашивал себя, не замешана ли тут черная магия. Ловил себя на том, что пристально слежу за ней, гадая, не ворожит ли она. Лора называла меня параноиком.

– И что он в ней нашел? – недоумевал я. – Не считая очевидных эстетических достоинств, разумеется.

– А разве не за это мужчины любят женщин в девяноста процентах случаев? – парировала Лора. – Да и потом, Сэл последнее время держится молодцом. Видел его зрачки вчера? Он явно завязал с таблетками, а значит, это общение идет ему на пользу!

Сэл и впрямь стал меньше пропадать на тусовках и поумерил страсть к наркотикам. Я не спорил с тем, что это прекрасно. Но знал и то, что истинная причина кроется в том, что Матильда требует, чтобы он не отходил от нее ни на шаг, восхищался ею и готовил ей ужины, которые она потом выблюет в унитаз. У положительного следствия была вполне себе негативная причина, и принять это я никак не мог.

Я пытался поговорить с братом.

– Я люблю ее, – признался Сэл, уставившись в свой стакан с пивом. – И это чистая правда, черт побери. Никогда еще этого не говорил. И уж точно не чувствовал.

Он совсем потерял голову – я видел это по глазам.

– В ваших отношениях она тебя подавляет, – сказал я. – Может, будешь посдержаннее проявлять свои чувства?

Сэл озадаченно посмотрел на меня:

– То есть?

– Не стоит раскрывать перед ней душу нараспашку, – пояснил я и, поднеся сигарету к губам, глубоко затянулся. – Не хочу, чтобы она тебя ранила. Только и всего.

– Говоришь, я рядом с ней становлюсь другим человеком, – сказал он. – Так и есть. Рядом с ней мне хочется стать лучше, стать таким, каким она меня хочет видеть. Но разве это плохо? Пытаться быть лучше? Разве не такой должна быть любовь?

Я пожал плечами. Мы допили пиво.

В ту ночь, когда Лора уснула рядом со мной, я внимательно всмотрелся в ее черты. Светлые волосы разметались по подушке и казались почти черными. Она лежала отвернувшись, и в оконном стекле отражался силуэт ее тела, которое мерно приподнималось и опадало. Каждое ее движение было привычным, как тиканье знакомых часов. Я немного полежал наедине с мыслями о ней. А потом – не о ней, и наконец закрыл глаза.

Лето 2003

– Расскажи, во что ты веришь, – попросил я.

– А зачем?

– Хочу понять, что для тебя реально.

Мы сидели на каменистом побережье мыса Дандженесс, а над нами белело пропитанное влагой небо. В то время мы виделись буквально каждый день, как будто чувствовали, что конец уже близок. Но на работе старались избегать друг друга. Слухи о нас вспыхнули мгновенно, точно лесной пожар, которому только и нужно, что легкий ветерок, и его уже не остановить, – но я и сам этого желал. Это стало чем-то вроде бонуса к тому, что происходило между нами, когда мы наконец оставались наедине. Теперь, заключая Анну в объятия, я острее и ярче ощущал каждое ее прикосновение – это было сродни лихорадке, от которой совсем не хотелось лечиться.

А здесь, на Дандженессе, нас не знал никто.

– Что для меня реально? – Анна зачерпнула пригоршню камешков. – Я и сама вот уже девятнадцать лет как пытаюсь это понять.

– Что будет после смерти?

Анна заерзала. Я почувствовал, что ей неуютно, и даже подумал, не сменить ли тему, но, сказать по правде, куда больше мне тогда хотелось усугубить ее смятение.

– В Библии сказано… – Она глубоко вдохнула. – В Библии смерть называют крепким сном. Однажды на земле разгорится страшная война под названием Армагеддон, и все усопшие воскреснут в раю.

Я кивнул, как будто хоть что-нибудь понял.

– И когда случится этот Армагеддон?

– В Библии сказано, что мы живем в последние времена, так что он может начаться в любой момент.

– И даже завтра?

Она кивнула со смущенной улыбкой:

– Когда я была маленькой, взрослые говорили, что школу я не закончу, потому что конец света случится раньше. Говорили, что я не успею выйти замуж и родить детей, потому что к тому моменту уже воцарится новый мир.

Я вскинул брови:

– Ничего себе.

– Тебе, наверное, очень странно такое слышать.

– Выходит, все умершие воскреснут, ну а дальше-то что?

Анна ответила не сразу:

– Их ждет вечная жизнь в раю. У нее не будет конца.

– Что ж, здорово, – одобрил я. – Это по мне. А в чем суть этой самой войны… Этого… Армагеддона?

– Это битва добра со злом, – пояснила Анна, не глядя мне в глаза. – Те, кто жил в истине и благочестии, выживут и попадут в рай, а те, кто творил зло, погибнут.

Я задумчиво почесал подбородок.

– А что такое «благочестие»?

Анна закрыла раскрасневшееся лицо руками:

– Чего ты от меня вообще хочешь, черт возьми? Библейских толкований и проповедей?

– А ты разве не ради них стучишься к людям в двери?

– К незнакомцам, – уточнила она. – Отрабатываю положенный час – и все, свобода. Не заставляй меня этим еще и в выходные заниматься.

– Я думал, тебе это важно.

– Важно. – Она взяла камень и сжала в ладони. – Вот только я всю свою жизнь изгой, ни на кого вокруг не похожий. И совсем не хочу об этом думать рядом с тобой.

Посреди пляжа стояла деревянная палатка с голландской дверью, обе створки которой были распахнуты в ожидании посетителей. Я оставил Анну на камнях и поспешил к домику, чтобы купить нам чего-нибудь попить. Внутри на пластмассовом стуле восседал старик-продавец, спрятавшись за цветастой обложкой какого-то таблоида. На голове у него была фетровая шляпа, слегка сдвинутая на затылок, и этим он напомнил мне дедушку.

Я прочистил горло. Он поднял взгляд и опустил газету. Почувствовав, что он не особо расположен болтать, я отвернулся и стал смотреть на море, пока он наполнял два пластиковых стаканчика чаем.

Я вернулся к Анне, всю дорогу чувствуя на себе ее внимательный взгляд. Солнце отыскало прореху между облаками и осветило крошечный островок на каменистом пляже, где она сидела. Мне вдруг подумалось – до чего это странно, что она никогда не сможет взглянуть на себя моими глазами.

Мы неспешно пили чай и смотрели на безмятежное море.

– А знаешь, какой ты? – спросила она, немного помолчав.

Я взглянул на нее.

– Ты от мира сего.

– Это как?

– «И мир проходит, и похоть его, а исполняющий волю Божию пребывает вовек»[5]. Ты – от мира сего и приносишь с собой одно только разрушение.

Я допил остатки чая.

– Получается, я погибну в этом самом Армагеддоне?

Анну мои слова не позабавили.

– А как сделать так, чтобы не быть «от мира сего»? – спросил я.

– Надо стать… одним из нас.

– То есть все как у католиков, – продолжил я, припоминая, как к нам в школу приходили священники. – Надо пить кровь Христову и искупать свои прегрешения? Думаю, я справлюсь.

– Никакой крови! – поправила меня Анна. – И переливания под запретом, не забывай. Кровь священна. Это символ жизни, и никто не вправе отнимать и даровать ее, кроме Господа.

Я закурил.

– Звучит интересно. Совсем другой мир. Может, станешь моим учителем?

– Кто, я? – переспросила Анна и рассмеялась. – Боюсь, у меня и для ученицы квалификации маловато!

Я переложил сигарету в другую руку, подальше от нее.

– Судя по тому, что ты рассказываешь, у вас там все под жестким контролем.

– Пожалуй, так. У нас очень много правил.

– И в то же время ты производишь впечатление свободного человека. На коротком поводке тебя не держат.

– Я тебе что, собака?

– Нет, конечно, – со смехом возразил я. – Я к тому, что ты ведь сейчас здесь, со мной. И работаешь с толпой этих, как их там, «от мира сего».

– Зато у меня есть комендантский час, не забывай.

– Это да, но у многих так.

– Что поделать, мы живем в мире, и с ним приходится считаться, к тому же я должна зарабатывать. Но после работы мне велено сразу возвращаться домой – и общаться только с теми, кто живет в Истине.

– В Истине?

Она зарделась.

– Истиной мы зовем веру. Наверное, с непривычки все это звучит очень странно. Рядом с тобой я вечно забываю о том, до чего мы разные.

Ее слова и впрямь показались мне странными. Недружелюбными. Высокомерными.

– Изумительно, – сказал я, затянувшись.

– Никто не знает, что я здесь, с тобой, – сказала она, все еще пунцовая от смущения. – Подростки на то и подростки, чтобы бунтовать, так ведь?

– То есть я – твой секрет?

– Лиза – тоже секрет. Родители не знают о ее существовании. Я им наплела, что у меня якобы есть подружка Сьюзи из приморской общины. Они думают, я сейчас у нее.

– Разве это не лукавство – рассуждать о жизни в Истине, когда сама лжешь родителям, ведя двойную жизнь?

Анна подтянула колени к груди, словно для того, чтобы закрыться от меня.

– В толк не возьму, для чего расспрашивать человека, а потом его критиковать. Я и не жду от тебя понимания. Я и сама себя порой не понимаю. Но для меня это все привычно, как собственная нога или рука. И как от этого отделиться, я не знаю.

Я потянулся к ней и взял за руку.

– Ну ладно, ладно, – примирительно сказал я. – Вышло и впрямь по-идиотски, прости. Я просто пытаюсь тебя понять, но это сложно, потому что для тебя это все привычно, а для меня как раз наоборот.

Она стала играть горячими камушками, а я не сводил с нее глаз.

– Во мне словно живут две Анны, – проговорила она. – Две половинки, и каждая неполноценна. Знал бы ты, как бы мне хотелось не наслаждаться пороками – но я наслаждаюсь!

– Я, конечно, порой веду себя по-идиотски, – заметил я, расправив плечи, – но называть себя «пороком» поостерегся бы.

Она вновь залилась краской:

– Теперь мой черед просить прощения.

Я улыбнулся, чтобы загасить вспыхнувшее в ней чувство вины. Ее ведь и без меня нещадно стыдили все кому не лень. Мне не хотелось обременять ее еще сильнее. Хотелось, напротив, стать для нее убежищем. До чего я был глуп, боже правый!

– Служение должно быть добровольным, – сказала она. – А вовсе не из-под палки. Все ведь знают, что, если меня приковать цепями, я все равно вырвусь. Решение должно быть моим личным и ничьим больше.

– Ты и впрямь всего этого хочешь?

Ее лицо омрачилось печалью.

– Я ведь не знаю иной жизни, Ник. И никогда не знала. Я пыталась идти другими путями, но ничего хорошего из этого никогда не получалось. А тут я будто бы в безопасности, и мне ничего не грозит.

Мы оба замолчали, а я всмотрелся в сигаретный дым. Последнее время я выкуривал пачку в день – отчасти из-за успокоительного воздействия никотина, но еще и потому, что сигарета в руке стала для меня чем-то вроде оружия или щита в битве с мощью тех чувств, что я к ней испытывал. А еще я знал, что Анна терпеть не может, когда я курю, и из какого-то тайного злорадства любил иногда ее подразнить.

– У тебя никогда не бывало такого чувства, будто внутри живет что-то огромное, такое, что и осмыслить нельзя? – спросила она, набрав горсть камней. – Какая-то тоска по глубинному. Порой мне хочется немного сойти с ума. И увидеть, что со мной тогда будет.

Я схватил ее за платье, притянул к себе и прильнул к ее губам. Она ответила на мой поцелуй.

– Видишь вон тот маяк? – Она кивнула на тонкую иглу, возвышавшуюся над усыпанным галькой берегом за деревянной чайной. – Давай туда сходим!

Мы шли молча, и тишину нарушало лишь шуршание камней под ногами и шелест высокой травы на ветру. Вдалеке, на фоне блеклого неба, громоздились трубы электростанции, а из них валил белый дым, тут же рассеиваясь в дневном свете.

* * *

Зеленые двойные двери маяка были распахнуты, и его нутро манило прохладой.

– Ну что, пойдем? – спросил я, словно приглашая Анну на танец.

В дверях я коснулся ее руки, и меня будто током ударило.

Мы заплатили за вход и остановились у подножия лестницы, разглядывая спираль, поднимавшуюся перед нами. Она все вилась и вилась вверх, и хотя снизу не было видно балкона и тех красот, которые открывались со смотровой площадки, мы убедили себя, что оно того стоит. От духоты по спине у меня уже заструился пот, но я взял Анну за руку, и мы начали подъем.

Примерно на трети пути она выпустила мои пальцы и оперлась на перила.

– Напомни, кто это вообще предложил? – Кровь прилила к ее щекам, и лицо стало пунцовым.

– Ты.

– Надо было сказать «нет»!

– То-то ты бы обрадовалась, конечно! – съязвил я.

– Да ну тебя! – Она утерла лоб тыльной стороной ладони и зашагала дальше.

Я закатал рукава, и этот жест пробудил кое-что в памяти.

– Будь тут мой папа, он бы перешагивал две ступеньки за раз, приговаривая: «Резвее, сынок. Прибавь шагу!»

– Я с твоим папой пока не знакома, но, судя по твоим рассказам, он похож на эдакого папашу из фильмов восьмидесятых, который грозит сыну отправкой в военное училище.

Я остановился и расхохотался – и над ее шуткой, и над тем невероятным числом ступенек, которое нам еще предстояло преодолеть.

– Прекрасное сравнение, – одобрил я, сделав еще один шаг. – Папа – одна из множества причин, по которым я не собираюсь жениться и заводить детей.

Я заметил, что Анна позади меня остановилась как вкопанная, но продолжил подъем.

Через десять ступенек от былой энергичности и следа не осталось. Колени у меня подогнулись, и я неуклюже присел на ступеньку, шумно дыша и посмеиваясь.

– Вот что значит легкие курильщика! – заметила Анна, проходя мимо. – Так тебе и надо!

Слова эти прозвучали до того резко, что я невольно поднял на нее взгляд. На лице у Анны читалась крайняя сосредоточенность, как у бегуна, который твердо решил победить и уже приближается к финишной черте. Хотелось признать поражение и вернуться вниз, но вершина теперь была куда ближе, чем подножие.

До цели Анна добралась первой и дожидаться меня не стала. Когда я несколькими мгновениями спустя тоже преодолел последнюю ступеньку, она уже успела пройти через смотровую площадку и скрыться от меня в не освещенной прожектором части, там, где ее не было видно.

* * *

…

От: Анны

Кому: Нику

Тема:

Ты меня сегодня спросил, что для меня реально.

Я постаралась объяснить, как могла, но тут уж никаких усилий не достаточно.

Как тебе рассказать о том, что, когда мне было восемь, мы всей семьей вечером каждого вторника ходили к одной пожилой даме изучать "Книгу Откровения"? Ее звали Мэй, и она жила одна.

Обои там были кремовые, фактурные, с рельефными рисунками, которые я каждый раз обводила пальцем, пока разувалась в прихожей. Мебель в гостиной сдвинута к самым стенам, а посреди кру́гом стояли стулья. Народу всегда собиралось много, а детям даже приходилось сидеть на полу. Одну из пожилых сестер звали Берил. У нее была фиолетовая нога, супруг, живущий «вне Истины», и после обсуждения толкования она каждый раз доставала бумажный кулек с конфетами и угощала детей. И никогда не затруднялась с ответом – даже на самые сложные вопросы по тексту. Ее вера была крепка.

"Книга Откровения" был тяжелой, в красной обложке с золотым тиснением. На ее страницах красочно описывалось, как нынешний мир погибнет во время Армагеддона. Как обрушатся здания, как содрогнется земная твердь, как гнев Божий захлестнет весь свет. Картинки из нее прочно запали мне в память: груды трупов, безутешная женщина с мертвым ребенком на руках, лица тех, кто ослушался заповедей, искаженные ужасом, болью и горем. Впрочем, встречались там и мирные картины. Когда война кончится, а всех неверных истребят, мы будем гулять по изумрудным холмам и улыбаться.

Вопроса о том, на чьей я стороне, даже не возникало. Судьба моих школьных друзей с их праздниками в честь дня рождения, выклянчиванием сладостей у соседей и сверкающим, греховным Рождеством тоже сомнений не вызывала. В моем восприятии они были теми, чьим матерям предстоит безутешно рыдать. Теми, чьи изуродованные тела эти самые матери и будут баюкать.

Как тебе это все рассказать? Как рассказать о том, что мое спасение невозможно без чужой гибели?

У входной двери стоял крохотный столик с фарфоровыми фигурками, шкатулками, снежными шарами, маленькими игрушками и так далее, и ко всем этим безделушкам были прилеплены ценники – 10, 20, 50 пенсов. Каждое воскресенье Мэй высыпала всю сумму, заработанную на этих распродажах, в ящик для пожертвований, стоявший в конце коридора. И каждый раз после конца обсуждения я изучала ассортимент, лежащий на столике, а потом выпрашивала у мамы разрешения купить на свои карманные деньги какую-нибудь фарфоровую собачку, или помятый латунный горшочек, или стеклянную гитару, наполненную разноцветным песком. Обычно уговоры успехом не заканчивались, и мне было стыдно, что я так ничего у Мэй и не купила, особенно учитывая, что у нее и без того почти никто ничего не брал. «Но ведь деньги идут на нужды общины!» – хныкала я под строгим взглядом матери. И как она может говорить «нет», думала я, если эти двадцать пенсов обрадовали бы Мэй – да и Иегову! Почему мама не видит, что я просто хочу порадовать ближнего? Разве не так велено поступать?

Я пыталась оставить эту жизнь, но что-то каждый раз тянуло меня назад. Да и сейчас тянет. Как можно оставить единственный мир, который тебе знаком? Как истребить в мозгу те клетки, что привыкли звать все это Истиной и сформировались тогда же, когда я начала ходить и разговаривать? Как отвернуться от Берил, Мэй и Иеговы? Если они так уверены в том, что это все – Истина, кто я такая, чтобы перечить? Какое право я имею превращать свою мать в ту самую женщину с картинки, которая несет на руках труп непослушного ребенка? Как могу рискнуть и, возможно, убедиться в том, что она не станет меня подхватывать, если я оступлюсь?

Я задаю вопросы, ответов на которые у тебя нет и не будет.

Понимаешь? Понимаешь теперь?

Конечно нет. Черта с два кто-нибудь вообще бы понял.

Лето 2003

После второй ночи

– Надеюсь, ты и сегодня приготовишь сэндвич с беконом, – шепнула мне на ухо Анна в то утро, когда я проснулся.

Я потер глаза и посмотрел на нее. За ночь макияж вокруг ее глаз размазался и теперь напоминал стиль смоки-айс, во всяком случае на мой неискушенный взгляд. Она улыбалась, положив голову на ладони, аккуратно сложенные на подушке. И как я только оказался в постели с такой девчонкой?

– Все, что хочешь, – ответил я.

Сэл сидел за кухонным столом и, увидев меня на пороге, сонно заморгал и помахал мне. По его лицу явственно читалось, что накануне он осушил не один стакан пива.

– Тяжкая выдалась ночка? – спросил я.

Он закрыл лицо руками:

– Да не то слово.

– Чаю? – спросила Анна, взяв чайник. Прежде чем босиком спуститься на первый этаж, она натянула мою футболку и свои джинсовые шорты. Я тоже надел чистую рубашку, а вот на Сэле были одни только боксеры.

Я занялся беконом, а Анна принялась расспрашивать Сэла о вчерашнем вечере. Пока он рассказывал о пьяных драках у стен клуба, я вспоминал, как прошла моя ночь: как мы с Анной легли в мою постель, как разговаривали и замолкали, как познавали на ощупь тела друг друга. Я повернулся и прислонился к кухонной стойке, а Анна поймала мой взгляд и улыбнулась.

– Выпей, будет легче, – сказала она, разлив чай. А потом поставила перед Сэлом кружку со сколотым краем и погладила его по голове. – А могу и «Кровавую Мэри» приготовить, если она тебе больше по вкусу. Опохмелиться, поди, не помешает?

Сэл посмотрел на нее с обожанием.

– Выходи за меня и роди мне детей, – без тени иронии сказал он.

Анна рассмеялась:

– Я подумаю о твоем предложении.

– Стало быть, ты хочешь детей?

– Ну конечно! А кто их не хочет?

Сэл вскинул на нее удивленный взгляд и присвистнул – пронзительно, точно падающий снаряд. Анна покраснела и потупилась, и на кухне воцарилась напряженная тишина, которую в конце концов нарушило шипение бекона.

– Я думал, ты хочешь сбежать в Нью-Йорк и стать художницей? – наконец проговорил я.

– Хочу.

– Трудно вести богемный образ жизни, когда ты замужем, а на руках у тебя маленькие дети.

Наконец она подняла на меня глаза – и тут уже пришел мой черед прятать взгляд.

– Сегодня это уже не проблема, ты разве не в курсе? Надо только подключить воображение, и дело с концом.

* * *

Как-то вечером мы всей нашей компанией решили развеяться после работы.

Я вошел в паб и увидел, что все уже заняли места вокруг столов в передней части зала. Анна сидела в уголке с Лизой – они увлеченно о чем-то переговаривались. Я вскинул руку, приветствуя приятелей, она заметила меня, но беседы не прервала. И не подала виду, что меня увидела, – ни взмахом руки, ни улыбкой, ничем. Я пошел к барной стойке.

Когда несколько бокалов спустя мы уже шли под гору, в клуб, Анна шагала впереди, взяв под руку Лизу. Я шел сзади, чуть в стороне, курил и посмеивался над какой-то грубой шуткой. А она по-прежнему даже не смотрела в мою сторону.

В баре мы оказались рядом. Музыка играла так громко, что мне пришлось склониться к ее уху, чтобы она услышала:

– Может, хотя бы «привет» скажешь?

Она посмотрела на танцпол и улыбнулась:

– Ты ведь тоже не поздоровался.

– Ну здравствуй.

Она подняла на меня взгляд:

– Привет.

– Часто сюда заглядываешь?

Она расхохоталась и отбросила прядь волос за спину.

– Придумай-ка подкат поинтереснее.

– Осторожнее, Ник! – крикнул сзади один из ребят. – Ее парень скоро возвращается! Или вы по-прежнему «в ссоре»? – уточнил он, нарисовав в воздухе кавычки.

Анна недовольно скривилась:

– Не лезь не в свое дело, а?

Парень шутливо вскинул руки в знак примирения и затерялся в толпе, оставив нас в леденящей тени его слов. Несмотря на музыку, между нами повисла гнетущая тишина, и мы даже отвернулись друг от друга.

– Выпить хочешь? – наконец спросил я, и она кивнула, скрестив руки на груди.

Несколько песен она танцевала, а я на нее смотрел. Я держался в сторонке и болтал с коллегами и бывшими школьными товарищами, которые тоже пришли потусоваться. Время от времени Анна кидала на меня взгляд, а я каждый раз отпивал пиво и отводил глаза.

После пары стаканов Анна устремилась в сторону туалетов. Лиза последовала за ней, но, увидев меня, остановилась. Я одарил ее дружелюбной улыбкой и отвернулся, но она решительно направилась ко мне.

– Разговор есть, – сказала она, взяв меня под руку, и повела в уголок потише, где не приходилось кричать, чтобы услышать друг друга. Все это она проделала быстро, украдкой оглядываясь, видимо, чтобы удостовериться, что Анна ничего не видит.

– Что стряслось?

Лиза уперла руки в боки:

– Что ты творишь?

Я нахмурился:

– Творю? Хочешь о моем творчестве поболтать?

Лиза нетерпеливо покачала головой, и мне стало понятно, что шутками тут не отделаешься.

– Она ведь тебе нравится, так?

Я сделал глоток пива.

Лиза язвительно улыбнулась, будто уже успела увидеть меня насквозь и понять, каким человеком я стану.

– Дай-ка расскажу тебе одну историю, – сказала она, скрестив руки на груди. – О девушке по имени Анна, которая влюбилась всего в семнадцать лет. Причем в редкостного мерзавца. Она этого придурка боготворила, причем до такой степени, что пошла на то, что ей запрещалось. – Лиза многозначительно вскинула брови, будто я прекрасно понимал, о чем речь. – А когда она отказалась порвать с ним, родители вышвырнули ее из дома. Сказали, что это жестоко, но для ее же блага. Кто бы сомневался. И она переехала ко мне, потому что никто из родственников знать ее не желал. Я была рядом и когда она ночи напролет рыдала от любви и тоски по семье, и когда эта скотина бросила ее и разбила ей сердце.

Я опустил взгляд на стакан.

– Скажи-ка, Ник, а ты тоже поведешь себя как скотина? – спросила Лиза. – Я, конечно, плоховато тебя знаю, но, как по мне, из тебя еще может получиться порядочный парень. А еще я вижу, что ты ей нравишься куда сильнее, чем надо бы.

Я чувствовал, что она ждет от меня каких-то слов, и отвернулся к танцполу.

– Она не такая, как мы, – продолжила Лиза. – Сам знаешь, какие у нее тараканы. То, что для нас совершенно нормально в отношениях, для нее – под запретом до свадьбы. А еще ей можно встречаться лишь с теми, кто разделяет ее веру. Я-то сама считаю, что родители ей всю жизнь поломали таким воспитанием, но другого она не знает. И не хочет потерять их снова.

Анна вышла из туалета и оглядела зал. Она явно искала кого-то взглядом.

Я посмотрел на Лизу:

– Я тебя понял.

Она внимательно посмотрела мне в глаза и медленно кивнула:

– Не вздумай с ней шутки шутить. Сделаешь ей больно – пожалеешь, клянусь.

Я промолчал и проводил ее взглядом, а она поспешила к Анне. Я немного подождал в углу, допивая пиво и стараясь не смотреть в ту сторону, где стояла она.

Мне вдруг захотелось тайком удрать из клуба и уйти домой. Я понимал, что именно так и следует поступить.

Вскоре после полуночи Анна проскользнула мимо и украдкой взяла меня за руку:

– Может, сбежим отсюда?

Я посмотрел на нее и кивнул.

Мы встретились на улице. Я курил у дороги, а она остановилась в нескольких футах от меня, надела джинсовую ветровку и скрестила руки на груди.

– И куда пойдем? – спросил я.

Она посмотрела на холм, в сторону города.

– Честно говоря, я проголодалась.

И мы зашагали в сторону городских огней. Когда мы отошли на порядочное расстояние от клуба, Анна приблизилась ко мне и взяла меня под руку. Никто из нас не проронил ни слова.

У самой вершины холма она отвела меня в переулок за какими-то викторианскими домами. Это был узкий уединенный тупик вдали от людей и проезжей части. Воняло мочой.

Анна прижала меня к стене и поцеловала.

– Так когда он вернется? – Сам не знаю, зачем я спросил. Знать ответ мне вовсе не хотелось.

Она замерла:

– Разве это важно?

– Разве нет?

– Я первая спросила.

– Почему ты сейчас со мной?

Она вздохнула – резко, судорожно – и опустила голову, легонько упершись лбом мне в грудь.

– Сама не знаю. Ты для меня как наркотик. Как запретная доза.

– Что мы тут делаем? – спросил я, гладя ее по волосам. Она подняла взгляд, выискивая что-то на моем лице. – Мы вообще в своем уме?

– Я, наверное, выйду за него замуж, – сказала она, не сводя глаз с моих губ. – Ты вряд ли поймешь, я знаю. Но, возможно, именно так я и поступлю.

Она сильнее прижалась ко мне, а ее губы коснулись моих – в тот миг я понимал, что играю с огнем, но порой нам хочется обжечься. Анна забралась руками под мою рубашку и коснулась кожи. В моих венах тут же запульсировало неведомое электричество.

– Надо тебя отпустить, – сказала она, но не отстранилась, а я скользнул языком к ней в рот и заглушил эти слова.

* * *

С тех пор как я рассказал Анне о маме, она изменилась.

Что именно в ней изменилось, трудно сказать, да и не то чтобы это бросалось в глаза. Мы по-прежнему подначивали друг дружку, спорили, лихорадочно мирились, но теперь она смотрела на меня по-новому. Я не раз замечал, как она искоса наблюдает за мной, пока мы стоим в пробке или смотрим телевизор. Теперь она нежно гладила меня по затылку, прерывала поцелуй, чтобы коснуться губами кончика моего носа, заставляла доесть остатки какого-нибудь угощения, которое мы делили пополам. Казалось, то неведомое чувство, что удерживало нас вместе, сменило форму, смягчилось. Почти неуловимо, но существенно.

Она была первой девушкой, которой я все рассказал. И отчасти я жалел об этом. Я знал, что делать, когда кто-то вот-вот заплачет, – погладить по спине, сказать что-нибудь утешительное, предложить чаю – все это мне делать уже случалось. Но сам я в жалости не нуждался, особенно с ее стороны.

Она стала обнимать меня дольше, чем раньше. Обычно она отстранялась первой, но теперь не спешила. Теперь первым отступал я.

Однажды, когда мы лежали у меня в постели, она попросила меня снять футболку и повернуться на живот, и начала ласково гладить меня по спине, не прервавшись и тогда, когда я открыл глаза и обнаружил, что прошел уже целый час.

– Словами не передать, какое это блаженство, – сказал я. – Но если устала, давай закончим.

– Закрой глаза.

Спорить я не стал. Попросту не смог.

– Я где-то прочла, что прикосновения могут склеить разбитое сердце, – проговорила Анна. – Надеюсь, это правда.

Я не стал уточнять, чье сердце она имеет в виду.

Сентябрь 1991

Местечко называется Maison de la Cascade[6], и по пути из Кале мы – мама, Стелла, Сэл и я – все упражняемся в произношении этого названия, старательно изображая французский акцент. Папа ведет машину и почти все время молчит, но временами включает радио в поисках трансатлантической спортивной волны. Для нас это – своего рода кодовый сигнал: «А ну замолчите!», и мы тут же погружаемся в себя и принимаемся разглядывать сельские пейзажи, проносящиеся за окном. Всякий раз, стоит мне только увидеть вдалеке шато, я толкаю Сэла, и он не остается в долгу. Перед поездкой мама втайне выдала нам по банке чипсов «Принглз», чтобы ехать было веселее, и мы рассасываем каждый ломтик во рту, прижав его к нёбу, чтобы водитель не услышал хруста. А вот отпечатки жирных пальцев на кожаных сиденьях – проблема посерьезнее, даже учитывая, что обивка не новая и вот уже десять лет впитывает своими трещинами газы, которые пускают в них разные задницы.

На дорогах в основном свободно: дело идет к концу лета, и все уже вернулись к началу учебного года. В начале семестра отпускные туры самые дешевые. Поэтому нам с Сэлом почти не доводилось самим выбирать себе место в классе, но тут без вариантов: либо едем сейчас, либо не едем вовсе.

До дома мы добираемся только к обеду. Он стоит на отшибе, в узком переулке, в стороне от главной деревенской улицы. К нему ведет широкая подъездная дорога, выложенная неровными камнями, окна украшены ярко-красными ставнями, на солнце алеют терракотовые горшочки с красными цветами. «Герани, мои любимые», – говорит мама.

Она достает из мини-холодильника, хранящегося в багажнике, банку пива, открывает и протягивает папе, он молча берет ее и заходит в дом – видимо, в поисках ближайшего дивана. Стелла с мамой начинают разгружать машину, а мы с Сэлом бежим поскорее исследовать местность.

Справа от гаража начинается каменная лестница, змеящаяся между фиговыми деревьями. Мы бежим по ней вниз со всей резвостью детей, проведших несколько часов в тесной машине, – и с каждым шагом журчание воды, которое мы уловили еще наверху, становится все громче и отчетливее, а когда мы соскакиваем с последней ступеньки, звук превращается в оглушительное крещендо водопада, падающего в пруд. Maison de la Cascade.

Мы замираем и, разинув рты, смотрим на открывшиеся красоты. Мне, одиннадцатилетнему мальчишке, едва ли тогда могла прийти в голову мысль: «До чего это прекрасно!» – но я зачарован видом и шумом водопада, бриллиантовым сверканием капелек, неукротимым бегом воды, не прекращающимся ни на миг. Ничего подобного мы в жизни не видели, и трудно поверить, что это все нам не пригрезилось. Не знаю, о чем думает Сэл, но чувствую, что он разделяет мое потрясение.

Слышится всплеск, и Сэл выныривает из воды. Пруд не слишком широкий, но в нем довольно глубоко, он со всех сторон окружен высокой оградой из природного камня и густыми зарослями камышей. У моих ног лежат вещи Сэла, сваленные кучей, он поворачивается, ложится на спину и дрейфует в воде, его обнаженный торс поблескивает в солнечных лучах. Я сбрасываю шорты и тоже прыгаю в пруд, и мы вместе покачиваемся на водной глади, словно упавшие листья. Солнце то вплетается в ломаные узоры растений, окаймляющих вершину водопада, то исчезает из них, и, когда я зажмуриваюсь, этот пейзаж остается отпечатком на внутренней стороне век.

– Давай каждый день будем сюда приходить, – говорю я Сэлу, но слышу в ответ только плеск воды.

* * *

Первые дни проходят как в тумане. Чувство такое, будто мы по-прежнему дома: мама суетится на кухне, а папа, как всегда, что-то смотрит по телику. Мы с Сэлом почти не вылезаем из пруда. Домой возвращаемся, только чтобы поспать или сходить в туалет, но дай нам волю, мы и это охотно делали бы на улице.

Мы купаемся и играем в футбол в лучах солнца. Мочим босые ноги в ручье, впадающем в водопад, строим в нем дамбы и мосты из веточек и листьев. Мама приносит нам панаше, смесь лимонада с пивом в маленьких бутылочках, и мы расслабленно потягиваем его, воображая себя взрослыми. Мы карабкаемся по крутым берегам, окружающим дом, но в моем случае это длится лишь до той минуты, пока я не замечаю на середине подъема, как упитанная черная змея разворачивает свои кольца, поблескивая на солнышке. После этого я уже не рискую далеко отходить от воды и зарослей, а вот Сэл продолжает штурмовать берега. Кажется, он нарочно высматривает змей.

Мы заняты сплошным бездельем. Что может быть лучше.

Сидя в пруду, мы слышим смех мамы и Стеллы, которые стряпают на кухне. У них без конца орет радио, и они подпевают «Joe le Taxi» и курят одну сигарету за другой в открытое окно.

Накануне отъезда мы отдыхаем у водопада – мы с Сэлом купаемся в пруду, а мама со Стеллой лежат чуть поодаль на шезлонгах, – и тут на ступеньках, позвякивая мелочью в кармане, появляется папа.

– Все в порядке, милый? – спрашивает мама, приподнимаясь. – Тебе что-нибудь нужно?

– Что за вопросы? – откликается он. – Неужели мне нельзя просто так спуститься вниз и повидаться с собственной семьей?

Мама улыбается слабо и натянуто и медленно опускается на спинку.

– Привет, парни, – говорит он и, склонившись, ерошит нам волосы. – Ну что, наслаждаетесь отдыхом, да?

Сэл морщится от его прикосновения.

– А вы знаете, что в армии, – начинает папа, сбрасывая одежду, – меня взяли в команду пловцов? Лучший бомбардир в воздухе и непревзойденная «бомбочка» в воде!

– Пол, не вздумай! – восклицает Стелла из-под своей шляпки с широкими полями. – Не хватало только промокнуть до нитки ради того, чтобы ты мог покрасоваться!

Папа делает несколько шагов назад, разбегается и прыгает, ловко подобрав под себя ноги прямо в воздухе, и приземляется в самый центр пруда. Траву на берегу орошает град капель. Через несколько секунд он выныривает на поверхность и вскидывает руки в ожидании восторженных оваций.

Хлопаем только мы с мамой.

Сэл вылезает на берег, отряхивается. Хватает полотенце с шезлонга и старательно вытирает голову.

– Я в дом пойду. Что-нибудь захватить?

– Мороженое! – кричу я из воды.

Мама вытирает подолом юбки капли, попавшие ей на книгу.

– Неси всю коробку, Сэл.

Он кивает и бегом поднимается по ступенькам.

– Ну что, сынок, нравится тебе тут? – спрашивает папа, выбравшись из воды. Я киваю, а он на мгновение замирает на берегу и нежится в лучах солнца, уперев руки в боки и зажмурившись. Он похож на древнегреческую статую из Британского музея. Папа откидывает назад мокрые волосы, идет к шезлонгам и садится рядом с мамой, которая по-прежнему вытирается полотенцем.

– Оторвись по полной, – говорит он, притягивая маму к себе, и делает что-то, от чего она взвизгивает. – А то ведь скоро уже и в реальность возвращаться.

Он что-то шепчет маме на ухо, а она смеется и подмигивает мне. Я погружаюсь в воду, поворачиваюсь на спину и дрейфую. В высоком безоблачном небе пролетает самолет, и я думаю о пассажирах, которые сидят в своих креслах, запихав чемоданы себе под ноги, и едят жесткую, как резина, еду с подносиков. Я представляю, как взрывается бомба, и на землю летит дождь из человеческих останков.

– Руки вверх!

Дальше я слышу крик Стеллы. Пройдут многие годы – а он так и будет звучать.

Позже я узна́ю, что Сэл, выйдя из дома с коробкой фруктового льда, найденной в морозилке, заметил, что дверь гаража распахнута. Фермер, хозяин дома, частенько наведывался в гараж за инструментами, но обычно запирал дверь на массивный замок. Сегодня он оставил ее открытой, и Сэл решил заглянуть внутрь – на то он и Сэл.

В углу он увидел ружье, прислоненное к стенке.

Точно не знаю, что это было за ружье. Эти детали не имеют особого значения. Или имеют? Всякий раз, когда кто-нибудь открывает стрельбу в школе, люди потом желают знать модель его пистолета, сколько пуль он выпустил, что именно стрелок говорил плачущим ученикам, где они прятались, в какие видеоигры он играл, каков цвет его кожи. Люди любят детали.

Что ж, припомню все, что смогу.

Мороженое имело форму спирали и напоминало витую горку на детской площадке. Это был фруктовый лед со вкусом лайма и каким-то экзотическим французским названием, пестревшим на коробке. Сама она немного размякла из-за льда, налипшего на стенки морозилки.

А ружье, кажется, предназначалось для охоты на птиц.

Сэл нес коробку под мышкой той самой руки, в которой держал оружие.

По его словам, он хотел нас напугать – только и всего. Вернее, он даже не рассчитывал, что мы испугаемся. Думал, что всех его появление развеселит – так он мне рассказывал. Думал, что все скажут: «Ну и ну, Сэл, ты просто красавчик!» – а он потом раздаст каждому по мороженому.

Он так спешил, что перепрыгивал через ступеньки. А когда добрался до нижней и позвал нас, коробка начала выскальзывать, и он прижал руку к телу, чтобы ее удержать. Параллельно мозг велел покрепче ухватить и ружье, и именно это он и сделал, нажав пальцем на спуск – и оружие пальнуло. Впоследствии, когда криминалисты осматривали место происшествия, они нашли на каменной ограде за водопадом скол – именно туда угодила пуля, а потом ее отрикошетило в сторону, после чего она пролетела над прудом, устремившись к шезлонгам, вонзилась в левый висок нашей матери и не вышла с другой стороны.

Как нам сказали, ее было уже не спасти.

Как нам сказали, она умерла мгновенно.

Часть 2

Лето 2003

Незадолго до конца

День выдался жарким.

Все дни в то лето начинались одинаково, но этот мне особенно запомнился. Запомнились бисерины пота, то и дело орошающие мои волосы – точнее, их жалкие остатки; то, как они, точно змейки, проворно сползали по затылку или по коже за ушами на шею, а потом сбегали по спине вниз. Но когда мы с Анной были вместе, жара меня не пугала. Она приклеивала меня к Анне, а ее – ко мне, и меня это вполне устраивало.

– А может, махнем в Истуэлл? – предложила Анна, когда мы встретились в тот день. – Все сегодня на пляже. Так что опасности никакой. Давай вернемся к озеру.

Мы пошли пешком по проселочной дороге. Вдоль нее проходила живая изгородь, до того низкая, что мы шагали по самому пеклу, а наши тени тянулись впереди. Они повторяли каждое наше движение. Когда я брал Анну за руку, моя тень тоже тянулась к возлюбленной, а когда я обнимал и целовал ее, то краешком глаза видел, как наши отражения сливаются воедино.

– Только что поняла одну вещь, – сказала Анна, отстранившись. – Ни разу не видела, как ты танцуешь.

– Это не случайно.

Она вскинула брови, ожидая разъяснений.

– Я вообще не танцую.

– Врешь. Все танцуют. Вот хотя бы в одиночестве, у себя в спальне.

Я покачал головой:

– Нет, это тоже не про меня.

Она остановилась и протестующе вскинула руки, будто я только что произнес утверждение поистине вселенской важности. Ее лоб поблескивал от пота, и мне представился его солоноватый вкус.

– Ну что ж, – сказала она. – Выходит, именно мне предстоит стать той девушкой, которая тебя этому обучит. – Она схватила меня за руку и притянула так близко, что наши тела соприкоснулись. А потом положила одну мою ладонь себе на плечо, вторую прижала к своей, так что теперь наши соединенные руки смотрели на дорогу, и приобняла меня за пояс.

– А разве не я должен взять инициативу? – поинтересовался я, когда Анна повела нас вперед.

– Это с какой стати? – спросила она, уверенно ведя нас в ритме танго. – То, что у тебя есть пенис, еще ничего не значит!

Я спустил руку ей на талию и покрепче ее обнял, а потом подхватил на руки и закружил – и кружил долго, до тех пор, пока и головы у нас не пошли кругом, – а потом мы с хохотом повалились прямо на землю.

– Танцор из тебя и впрямь чудовищный, – сквозь смех сказала Анна, вытирая лоб тыльной стороной ладони. – Но мне приятно, что я у тебя первая!

Мы улыбнулись друг другу и начали сближаться для поцелуя, но тут кусты затрещали, и из них выскочила лиса. Изо рта у нее что-то свисало. Заметив нас, она остановилась, выпустила свою добычу и пулей унеслась прочь.

– Ой, смотри! – воскликнула Анна, кивнув на крошечное бурое создание, тяжело дышавшее на земле.

Мы вскочили на ноги и кинулись к бедняжке. Это был крольчонок с вспоротым животом, из которого сочились окровавленные внутренности. Он лежал на дороге, приоткрыв глаза, и смотрел прямо на ослепительный диск солнца. Тельце сотрясало слабое, судорожное дыхание.

– Какой кошмар! – воскликнула Анна и упала на колени. – Бедняжечка! Бедный, несчастный малыш! Он ведь только-только родился на этот свет! – Она инстинктивно потянулась к зверьку, но я наклонился и остановил ее.

– Не надо, – сказал я, схватив ее за запястье. – А вдруг он заразный. Посмотри на него. Он не жилец.

Она подняла на меня глаза, полные слез:

– Но не можем же мы его так оставить!

Я прошелся по лужайке и вернулся с большими листьями, с помощью которых и поднял кролика под беспрестанные Аннины «Только осторожнее! Ему же больно!» – и бережно перенес его, едва живого, на другую сторону дороги, в тенек.

Через несколько часов, когда мы той же дорогой пойдем домой, он уже будет мертв, и Анна собственноручно выроет ему могилку в растрескавшейся от зноя земле. Но это будет потом, а пока мы продолжили путь, и Анна, то и дело оглядывавшаяся назад, крепко сжала мою руку. До самого озера мы не проронили ни слова.

И вот его водная гладь – искристая, как это часто бывает в памяти, – предстала перед нами. Мы остановились на мостике, полюбовались ею немного, а потом прогулялись до разрушенной церкви и устроились на берегу, в тени.

Я повернулся к Анне:

– Вот почему мне трудно поверить в Бога.

Она не сводила глаз с сени деревьев, раскинувшихся над нами.

– Эта твоя вера в то, что все будут жить вечно… – продолжил я. – Мне трудно ее принять, потому что смерть – естественная часть жизни. Деревья над нами уже начали сбрасывать листву, и скоро все погибнет. А весной жизнь возродится. Таков цикл. Таков естественный порядок вещей.

– Деревья не гибнут зимой, – возразила она, – а отдыхают. Недаром и смерть в Библии описывается как крепкий сон. Однажды мертвые воскреснут. Представь, что бы произошло, если б в деревьях по весне не пробуждалась новая жизнь! Но ты ведь точно знаешь, что она проснется. Почему тебе не верится, что так будет и с нами?

– В том-то все и дело. Новая жизнь. Не та, что раньше.

– И что же?

– Помнишь подсолнухи у моего дома? Они расцветают и чахнут, а потом умирают, и их выпалывают. А на следующий год Стелла сажает новые. Но у предыдущих лишь один шанс. После них вырастут другие, но таких же, как они, не будет уже никогда.

– Ты что это, садовником заделался?

– Ну послушай. Подсолнух принимает свою судьбу. Не задается вопросом, за что ему все это. Не тратит краткий век своего цветения на мысли о том, а в самом ли деле сейчас время цвести.

По ее молчанию я понял, что она и впрямь внимательно меня слушает. Жаль, сам я так не умел.

– Но ты говоришь о деревьях, – сказала она наконец. – И о цветах. Они ведь не живые существа вроде нас. У них нет сердца, а по жилам не течет кровь.

– А у кролика все это было. И сердце, как у нас, и дом, как у нас, и семья – как у нас. Но был на его пути и хищник. Господь создал животное царство, а вместе с ним и смерть – это логично. Жизнь обрывается, и тогда труп становится удобрением для земли, чтобы та дала начало новой жизни. Ничто не вечно.

– Я понимаю, к чему ты клонишь, – сказала Анна, немного помолчав. – Но разве возможно, чтобы все заканчивалось вот так? Ты только подумай о том, на что способен человеческий ум, как дивно устроены наши тела, что младенец возникает из ничего! Как это все можно свести к случайности? Это ведь жутко!

– Вечная жизнь – вот что жутко. Каждый день одно и то же.

Анна улыбнулась:

– В Библии сказано, что Господь утолит всякое желание, а потому и беспокоиться не о чем.

– А вот с Евой получилось иначе.

– Что?

– С Евой, женой Адама.

– Спасибо, я в курсе, кто такая Ева.

– Так вот, ее желания Господь не удовлетворил. И она отправилась на поиски запретного плода.

– Все так. – Ее изумление от меня не укрылось. Я ведь ей и словом не обмолвился о своем недавнем визите в библиотеку.

– Но она вряд ли отправилась бы за яблоком, будь у нее все, что ей только нужно, правда же?

– Она была своевольной, – немного помолчав, ответила Анна.

– Но ведь Бог ее такой создал?

– Да, Бог наделил ее свободой воли, – медленно проговорила она. – Вот только она неправильно ею распорядилась.

– Выходит, у человека есть право выбора, но если он выбирает путь, который Богу не мил, то он обречен на верную смерть – или на ад, или как вы там это зовете. Это, по-твоему, справедливо? – спросил я, стараясь сохранять невозмутимость.

– Для человека, который в Бога не верит, ты слишком уж хорошо знаешь Библию.

Я порылся в кармане и достал сигареты.

– Может, я потому в него и не верю, что достаточно прочел.

– Забавно, конечно, когда лекцию об основах христианства тебе читает нехристь, – заметила Анна, заложив руки за голову. – Продолжай, будь так добр.

– Я возражаю против идеи свободной воли, – сказал я, закурил сигарету и отвел руку подальше от Анны. – На деле получается, что Бог приставляет тебе дуло к виску. Служи мне и живи. А не хочешь – умрешь. Хороша свобода, нечего сказать.

Анна снова уставилась на древесные кроны.

– Это с какой стороны посмотреть.

– Ну, с Евой-то ничего не вышло. Он мог бы создать совершенное творение, но с первой же попытки все запорол. Если Адам и Ева были совершенны, но все равно выбрали запретный плод, то у нас и вовсе нет никакой надежды, разве не так?

– Впервые вижу, чтобы ты с таким задором о чем-то рассуждал.

Я повернулся к ней и приподнялся на локте.

– Ну послушай. Они сорвали плод с древа познания добра и зла, верно? С единственного дерева во всем саду, которое Бог запретил трогать, потому что… иначе произойдет что?

– Тогда у них откроются глаза, они познают добро и зло и погибнут, – бойко, как по писаному, отчеканила она.

– Выходит, до того, как попробовать плод, они не знали, что такое добро и зло. Тогда откуда им знать, что вкушать его плохо, если у них нет ни малейшего понятия о плохом? – Для пущего риторического эффекта я несколько раз пробуравил воздух кончиком сигареты.

– Они ослушались Господа.

– Но он не вооружил их знанием. Он нарочно сотворил их простодушными, а потом посадил это дерево, чтобы их испытать, и позволил коварному змею их соблазнить. Почему он не защитил их от хищника? И как они вообще могли распознать в нем обманщика, если не знакомы с самим понятием обмана? – Я снова улегся на землю. – Это все Господни происки, вот кто тут главный хитрец.

– Богохульник, – сказала Анна, схватив меня за руку. По ее тону я так и не смог понять, шутит она или нет.

– Не может быть, чтобы он и впрямь утолил всякое желание. Если он и существует, выходит, что желания как таковые, причем и плохие, и хорошие, – тоже его творение.

– Он утолит желания будущего века. В новом мире. Когда мы станем совершенными.

– Мы?

Я затянулся, и наши взгляды встретились. Анна прикусила губу, будто сожалея о своих словах, и опустила глаза на наши соприкасающиеся руки.

– Наверняка я знаю лишь то, что чувствую здесь, – я стукнул себя кулаком по сердцу, – и тут – я постучал по лбу. – Вот где истина. Вот что реально. А все остальное – непостижимо.

В небе раздался протяжный, нарастающий шум самолета – то ли раскат грома, то ли гул гибнущего мира. Анна разжала руку и опустила ладонь себе на живот, и мы лежали вот так, казалось, целую вечность. Она грызла ногти, а я докуривал сигарету.

А потом она встала и направилась к воде, а я стал наблюдать, как она скидывает обувь и как с ее плеча сползает лямка красного платья. Она ни разу не обернулась ко мне и не стала сбрасывать остальную одежду. Она шагнула вперед раз, другой и зашла в озеро прямо в платье.

А потом нырнула и спустя мгновение показалась на поверхности. Перевернулась и поплыла на спине по мерно плещущимся волнам, устремив взгляд в небо.

Я сел, не сводя с нее глаз. Она скользила между светом и тенью, а ее руки и ноги энергично разрезали воду, борясь с течением. Алое платье расплывалось вокруг, точно лужа крови. Наконец Анна повернулась и погрузилась в воду по шею.

– Иди ко мне, – тихо позвала она, и я, оставив сигареты, телефон и обувь у деревьев, подошел к кромке воды.

И нырнул.

Под водой, над хитросплетением водорослей я увидел ее ноги и потянулся вперед, пробился сквозь зеленоватую дымку и заскользил вверх по ее телу. А когда всплыл на поверхность, она прижалась ко мне, обвила меня ногами за талию и поцеловала в губы.

Вот он, тот момент, подумалось мне. Вот он, тот самый момент.

Мы накинулись друг на друга со странным, хищным голодом. Никакая одежда уже не могла защитить нас от ярости рук и пальцев. Нас было не остановить.

И тут послышалось знакомое «Подожди».

Боже, нет, подумал я. Все что угодно, но не это, пожалуйста, Господи.

Она замерла и посмотрела на меня, с ее лица капала вода, в глазах полыхал огонь, и у меня перехватило дыхание.

Анна отстранилась и увлекла меня к берегу. Мы немного проплыли и вышли на сушу, а по нам ручейками сбегали остатки воды. Тут она и начала срывать с себя одежду, а я последовал ее примеру. Мы замерли нагие в лучах полуденного солнца, глядя друг на друга, а потом она взяла меня за руку и повела к церкви. Там, в стороне от тропинки, в тени листьев папоротника, она потянула меня к себе, и я лег сверху.

Дышать ровно не получалось. Я не мог отвести глаз от нее – от девушки, о которой я грезил все лето и которая теперь взяла меня за руки, прижала их к своей коже и на этот раз уже ни в чем не сомневалась. От девушки, которая привлекла меня к себе и прошептала на ухо:

– Пообещай, что никому не скажешь.

От девушки, которой я ответил:

– Обещаю.

Конец восьмидесятых

Осень в тот год выдается теплой, и в октябре, когда начинаются каникулы, мы едем на остров Уайт. Пару знойных деньков мы проводим на пляже – строим песчаные замки при помощи розового ведерка, найденного неподалеку, закапываем маму в песок. Сэл выкапывает вокруг целого города из песчаных замков ров, а мама то и дело бегает к морю с ведерком за водой, чтобы его наполнить. Мы все вместе смотрим, как вода уходит в песок и исчезает, а потом мама снова бежит к морю, и все повторяется заново. Ров так и не удается заполнить, но она не оставляет попыток.

Папа в этих воспоминаниях не появляется. Его на берегу нет – возможно, он в это время читает газету или спит, перебрав пива. С нами всегда одна мама.

А остаток недели стеной льют дожди, и мы не вылезаем из крохотного шале, где разыгрываем бесконечные партии в «змеи и лестницы», пока ливень хлещет в окна. Промокшие пальто негде высушить, и в доме стоит запах мокрой собачьей шерсти.

По пути назад, во время переправы, Сэл теряет Слоника – синюю плюшевую игрушку, которую он всюду носит с собой лет эдак с трех. Папа вообще любил указать на то, что в шесть лет мальчику уже не подобает обниматься с плюшевыми мишками, а Сэл в ответ обычно только крепче прижимал игрушку к груди и говорил, что никакой это не мишка. А мы с мамой просто отводили взгляд.

О пропаже Сэл сообщает спустя час после прибытия в Портсмут. Мы с мамой принимаемся искать игрушку в машине, под сиденьями, в сумках, но Слоника нигде нет.

– Ты его, наверное, на пароме оставил, у окошка, где сидел и смотрел на лодки, – предполагает мама, и Сэл ударяется в слезы.

– Надо за ним вернуться! – говорит он.

Папа только фыркает:

– Ну вот еще глупости. Мы уже на полпути к дому!

Сэл вытирает мокрые щеки.

– Как я его там брошу? Что он будет делать?

– О, уверен, что он не пропадет, – говорит папа. – Зверушкам с ватой вместо мозгов чувства неведомы.

– А мне что делать? Нет, мы должны вернуться!

– Очень хорошо, что все так сложилось. Ты уже слишком взрослый, чтобы таскаться с грязной игрушкой, – говорит папа и крепче сжимает руль.

Лицо у Сэла становится пунцовым. Он сжимает костлявые кулачки и начинает молотить себя по ногам без всякой жалости. Он крепко зажмуривается, чтобы удержать слезы, но я замечаю, что его начинает трясти.

Мама, сидящая спереди, поворачивается к нам. Протягивает руку, кладет ее Сэлу на колено, пытается поймать его ладонь.

– Солнышко мое, не переживай. Когда доберемся до дома, я позвоню паромщикам и попрошу их поискать Слоника. Нам его непременно вернут, котенок.

– Не надо его обнадеживать понапрасну, – сказал отец, глядя прямо перед собой. – Не найдут его, ты и сама это знаешь.

Мама смотрит на него так, как никогда прежде на моей памяти. Потом снова поворачивается к Сэлу, который вдруг принимается рычать – утробно и глухо, как раненый зверь. Последнее время с ним часто такое бывает. Он впадает в ярость, только чтобы не расплакаться.

– Пол, – говорит мама, вновь повернувшись вперед. – Останови машину. Я ему нужна.

– Мы же на шоссе, Луиза.

– Впереди скоро будет заправка, – спокойным и отстраненным голосом говорит она. – Можно свернуть туда на пару минут. Больше я тебя ни о чем не прошу.

Папа вздыхает и резко сворачивает на съезд. Кто-то пронзительно нам сигналит, и он недовольно хмурится, глядя в зеркало заднего вида. Машины сзади я не вижу, и мне кажется, что сердитый папин взгляд направлен на меня.

Когда наш автомобиль останавливается, мама выскакивает наружу, открывает заднюю дверь, и Сэл падает в ее объятия. Он зарывается лицом в складки ее хлопковой куртки, а я смотрю, как беззвучно содрогается его щуплое тельце. Мама гладит его по спине и что-то успокаивающе шепчет на ухо. Кладет руку Сэлу на затылок, покрепче прижимает его к себе, и ритм ее сердца, кажется, притупляет беспощадную остроту его горя.

Я отворачиваюсь и смотрю в окно.

Наконец он перестает плакать. И обмякает в маминых руках, обессиленный собственной яростью, а она покачивает его, будто он вновь стал младенцем. Тишину нарушает только рев машин, доносящийся с шоссе, и медленный стук папиных пальцев по рулю.

* * *

Через неделю мы, вернувшись из школы, обнаруживаем у Сэла на подушке Слоника. По маминым словам, его привезли утром, прямиком с парома, где он нашелся за одним из стульев. Она звонила тамошнему начальству каждый день, пока они не поняли, что дело это не шуточное, и вот Слоник снова дома – прибыл почтой, завернутый в коричневую бумагу.

Сэл садится на кровать и долго-долго не сводит с него взгляда. Потом берет в руки, внимательно осматривает, отыскивает потускневшую бирку и пятно выцветшей шерсти на ноге, чтобы удостовериться, что это не подмена.

– Но он ведь запомнит, да? – спрашивает он маму.

Та хмурится:

– Что запомнит?

– Что мы его бросили. – Сэл искоса смотрит на игрушку.

Мама садится на кровать и обнимает Сэла за плечи.

– Надо просто обнимать его почаще, правда же, Ник? Объяснить, что это было досадное недоразумение – и все! Тут никто не виноват. Самое главное, что он вернулся.

Сэла ее слова не убеждают. Он крепко обнимает маму и прижимается к ней.

– Слоны ничего не забывают, – шепчет он.

Она задумчиво замолкает, а потом говорит, пригладив волосы на его голове:

– Котенок, в жизни всякое бывает. Мы ему покажем, как сильно мы его любим. И он все простит. – Она поцеловала Сэла. – Ну что, может, испечь оладушки?

Через пару недель, в день рождения Сэла, мама ведет его в магазин игрушек, чтобы он по нашей ежегодной традиции сам выбрал себе подарок. Он проходит мимо полок с легковыми и грузовыми машинками, где обычно застревает надолго, и направляется к отделу мягких игрушек. Тут он выбирает большого пушистого ярко-красного слона, который как раз укладывается в мамин бюджет, и стискивает его в объятиях.

– Уверен? – спрашивает мама, слегка сбитая с толку.

Сэл кивает и скрещивает руки на груди, будто готовясь отстаивать свое право.

– Ну что ж, ладно.

Вернувшись домой, он идет прямиком в нашу комнату и захлопывает дверь, и отныне Старый Слоник поселяется в коробке с остальными игрушками, а вся любовь достается Новому Слонику.

Конец августа 2003

Те дни с Анной вспоминаются мне фрагментами, осколками разбитого зеркала; я вижу изломанную, искалеченную тень того человека, каким я мог бы стать. С годами я теряю то один, то другой осколок, и теперь в моем распоряжении есть лишь обрывочная картина, лишь те моменты, о которых я задумывался чаще прочих. Исхоженные тропки синапсов. Участки, которые я собственноручно обил металлом, чтобы они сверкали на солнце.

Очередной вечер очередного знойного дня, который мы с Анной провалялись в моей постели. В то лето мы вообще часто оставались у меня в комнате. В округе было не так уж и много мест, куда мы могли бы пойти вдвоем, не боясь, что нас заметят, да и в ее «форде-фиесте» с моими длинными ногами долго не посидишь.

Я лежал на кровати без футболки. В окно задувал легкий ветерок. Анна сидела у меня на коленях, задрав платье до самой талии и вытянув ноги вдоль моего тела. Я старался сосредоточиться.

– У тебя вообще есть хоть что-нибудь, кроме этого мерзкого рэпа? – спросила она несколько минут назад, изучив мою полку с дисками.

– У Сэла в комнате посмотри. Он тоже любит весь этот гитарный визг, совсем как ты. – Сэл в то лето искал себе новую съемную квартиру и временно вернулся домой – другого выхода не было.

– Не пойду я в спальню к твоему брату! А вдруг у него там девчонка, как и у некоторых? – Она пощекотала меня. – Сам иди! Принеси мне целую стопку. Это приказ!

Когда я вернулся, Анна выбрала диск, нажала на «плей» в проигрывателе и забралась мне на колени. И следующие четыре минуты она целовала меня меж тактами Karma Police, то и дело прерываясь, чтобы подпеть каждому слову без исключения.

Прямо там, в кровати, я закурил, закинув одну руку за голову, а второй стряхивая пепел в пепельницу, стоящую у окна. Я редко курил в спальне, и исключительно в окно, но сейчас я ни за что на свете не попросил бы Анну сменить положение.

– Хочу попробовать, – вдруг сказала она, и я сперва не понял, к чему она это. Она сделала мне знак поднести сигарету к ее губам.

– Уверена? – удивленно спросил я. – А то еще пристрастишься, а я буду виноват.

Но я все-таки поднес ей сигарету, и Анна вдохнула, но так быстро, что легкие тут же наполнились дымом, и она громко закашлялась.

– Пакость какая, – процедила она, когда голос вернулся, а она наконец перестала молотить себя кулаком в грудь. – И чего ты без конца дымишь? А я-то думаю, почему ты на вкус такой мерзкий.

Я сощурился и сделал еще одну затяжку, а потом выдохнул кольца дыма.

– Стало быть, моя пагубная привычка тебе не по душе?

Она закрыла глаза, склонилась ко мне и вдохнула табачный запах – так глубоко, будто жить без него не могла. Наши лица почти соприкасались, и она поцеловала меня.

– Терпеть ее не могу, – прошептала она и состроила гримаску, а потом вновь меня поцеловала. – Мерзость. – Поцелуй. – Гадость. – Поцелуй. – Ничего противнее тебя в жизни не пробовала.

Мы с ней продолжили вот так лениво валяться, лаская друг друга. Нередко мы посвящали этому целые дни. Представляю, что бы сказал Дэз и другие ребята, если бы узнали, что почти все свое время мы уделяем ласкам. Они бы мне ни за что не поверили. Их метод состоял в другом: просунуть руку под блузку, жадно схватить, проверить, как далеко их пустят. Тот самый поход к озеру с Анной остался позади, но мы вели себя так, будто наверняка знали, что это больше не повторится. Мы ни разу не обсуждали случившееся, словно для нас обоих оно имело сакральное значение и потому не стоило разбирать его на составные части, вооружившись словами, как скальпелем.

Анна казалась мне удивительно сильной, но что я вообще знаю о женщинах?

О своем парне, который вернулся в город, она со мной тоже не говорила, но на работе я слышал, будто они по-прежнему в ссоре. Он, вроде бы, хочет все вернуть, а она сомневается. Но временами, когда Анна подолгу не отвечала на мои сообщения, я посвящал томительные минуты ожидания фантазиям об их свиданиях: представлял, как они позволяют себе чересчур много на заднем сиденье ее машины; гадал, из тех ли он парней, кто сует руку девушке в джинсы, позволит ли она ему осуществить желаемое? Эти картины проносились у меня в голове нескончаемой чередой. Порой я целые ночи лежал без сна, изводя себя вопросами.

Надо было настоять на своем. Поговорить с ней начистоту, копнуть глубже, собрать побольше информации, чтобы отстоять свою позицию. Но в реальности мне совсем не хотелось отравлять наши встречи, отдавать нас на растерзание той, другой жизни, которой она жила без меня. Хотя, конечно, не мне рассуждать о реальности. Ведь то лето пролетело для меня как сон, от которого не хотелось просыпаться.

– А что тебе в нем нравится? – спросил я после очередного затишья. Анна по-прежнему сидела у меня на коленях, а я с упорством профессионала старательно игнорировал жар, безостановочно пульсировавший под тканью шорт.

Анна сразу поняла, кого я имею в виду.

– Зачем тебе это знать? – спросила она, слегка склонив голову набок.

Черт, да потому что я хочу, чтобы ты была моей, – так и подмывало меня сказать. Потому что не желаю тебя ни с кем делить. Потому что ты и сама уже наверняка порядком устала от всех этих чувств.

– Хочу понять твою позицию, – ответил я. – Все-таки мы с тобой выходцы из разных миров.

Анна погладила меня по животу и печально улыбнулась.

– Радостно дарить счастье другим, – тихо сказала она, и мне вспомнилось, что Лиза рассказывала мне о семье Анны тогда, в клубе. Жестоко, но для ее же блага. – К тому же я должна выйти замуж, не забывай.

– Рассуждаешь о законопослушности, а сама… сидишь в моей комнате. Ты себя-то слышишь?

Она отстранилась.

– Мы это уже обсуждали. Я и не жду от тебя понимания.

– Послушай, – мягко начал я, слегка приподнявшись и взяв ее за руку. – Я просто хочу понять, только и всего. Потому что для тебя это важно, а ты…

…а ты важна для меня.

– …а я притворяюсь праведницей, хотя на самом деле шлюха, так?

– Что?! Не надо так, стоп. – Разговор стремительно уходил в опасное русло, и я уже пожалел, что раскрыл рот. – Анна, не начинай. Я так вовсе не думаю.

Она вздрогнула, когда я назвал ее по имени.

– А почему непременно надо идти под венец? – спросил я. – Почему нельзя жить с кем-нибудь или просто встречаться? Что в этом такого страшного?

– Для меня это исключено, – сказала она, заливаясь краской. – Я тогда потеряю всех, кто мне дорог. В прошлый раз мне это доходчиво объяснили… Я уже говорила: ты меня не поймешь, и ничего страшного. Тебе ведь не близка даже сама концепция брака. Кстати сказать – почему?

– Говоришь, что потеряешь всех, кто тебе дорог? Но Лиза ведь ни за что тебя не оставит.

Анна вздохнула.

– Мне и с ней-то дружить нельзя. Она «от мира сего», помнишь? А мне запрещено ходить по клубам, напиваться, тусоваться с коллегами, носить мини-юбки, учиться в университете и сидеть в спальне «мирских» парней. Если об этом кто-нибудь узнает… – Она покачала головой.

– Почему тебя не пускают в университет? Потому что там учат думать своей головой? – уточнил я, стараясь сохранять спокойствие. – Человеку, у которого отличные оценки по всем предметам, прямая дорога в университет!

Ее плечи поникли, но по выражению лица я понял, что она внимательно меня слушает.

– Так почему ты против брака? – снова спросила она.

Я не успел замять эту тему, а под рукой не оказалось ни пива, ни сигареты, чтобы выгадать время.

– Я просто считаю, что, если люди хотят расстаться, у них должно быть такое право. И для этого не нужно получать разрешение от государства, исполнять какие-то там законы, соответствовать критериям.

Анна нахмурилась.

– То есть, по-твоему, любые отношения непременно кончаются расставанием?

– Вовсе нет, но в наш век брак уже не нужен, как по мне. Он уже не выгодная сделка, а женщины теперь обрели свободу. Пора бы дать людям право разойтись, если вместе они несчастны.

– Без всяких разговоров? Разбежаться – и дело с концом? Точка?

Я задумался над ее словами.

– Честно говоря, вообще не понимаю, зачем мы завели эту беседу. Мне всего двадцать два. Ну кто в нашем возрасте думает о браке?

Анна устремила взгляд в потолок и медленно выдохнула:

– Ты прав. Сама не знаю, к чему весь этот разговор.

– Знаешь что. – Я опустил руку ей на колено, и она заметно расслабилась от моего прикосновения. – Наверняка мой детский опыт очень отличается от твоего. Возможно, у твоих родителей в браке все складывалось куда лучше, чем у моих, но, по-моему, люди отбрасывают всякие старания, стоит им только сказать друг другу «да» на свадебной церемонии. Один вертит другим как хочет, потому что знает, что второй никуда не денется. Законный статус брака таков, что из него так просто и не уйдешь. Я всего этого не хочу.

– С чего ты взял, что твое будущее будет как две капли воды похоже на прошлое?

– Даже твои законы и те не в мою пользу – если ничего не путаю, тебе можно выйти только за единоверца?

Она затеребила подол платья.

– Формально да. Но вообще-то можно выйти и за атеиста. На таких женщин посматривают искоса, но из общины не гонят. Главное, что они замужем.

– По-моему, тебя хотят перекроить на свой лад.

Повисла долгая тишина. Стало слышно, как по улице проносятся машины.

– Я ведь и правда верю, – наконец сказала она. – И пускай все вокруг думают не так, как я, это вовсе не значит, что вера моя ложная. Он существует. А я иду Ему навстречу вслепую и надеюсь, что однажды туман рассеется и я все пойму. Не люблю говорить об этом, потому что сразу вспоминаю о том, что мне нельзя быть с тобой. – Она посмотрела мне в глаза. – Мне нельзя быть с тобой, – повторила она точно в трансе.

О нет, подумал я. Нет, нет, нет, нет, нет.

– И что же? Ты кинешь меня и выскочишь за порядочного парнишку, чтобы осчастливить родителей? Такой жизни ты хочешь, да?

Она прижала ладонь к лицу, будто я дал ей пощечину.

– Не начинай, – сказала она, а потом добавила с ожесточением: – Я тебе говорила, что в конце лета он вернется. Ты с самого начала знал, что так будет.

– Выходит, ты со мной просто забавлялась, пока суд да дело, а?

Анна покачала головой и слезла с меня. Ее телефон выскользнул и с глухим стуком упал на пол. Она наклонилась, подняла его и бросила в сумку.

– Ну да, это все только мои прихоти. А ты, бедненький, ну совсем ничего с этого не поимел.

Я лежал на кровати и смотрел, как она надевает обувь и вскидывает сумку на плечо. Самое время было признаться, открыть рот и произнести те слова, что наводнили мой разум. Сказать, что тот день у озера для меня ни с чем не сравнится. Что я совсем не такой, как она подумала. Впрочем, помнится, Лиза рассказывала, как Анна влюбилась в скотину, так может, ее такие и привлекают?

Анна схватила ключи, но в дверях остановилась, обернулась, отбросив волосы на спину, и вскинула подбородок.

– Ты вот требуешь, чтобы я твердо знала, кто я такая, чтобы я во всем быстренько разобралась, потому что одна мысль о том, что я пока так и не нашла ответа, выбивает тебя из колеи. А сам? Сам-то ты кто такой, а, Ник Мендоса? – И она громко хлопнула дверью.

Я вслушался в знакомый шум ее автомобиля, а потом закурил первую из множества сигарет.

* * *

А через несколько дней папа позвал меня выпить у него в клубе. Мы сели за барную стойку и стали смотреть бокс на покрытом рябью экране телевизора, висевшего в углу. Кроме нас в зале сидел только старик Гарри – явно не в духе, он то и дело кричал, глядя на экран.

– Все женщины одинаковы, все до единой, – заявил папа, осушив свою кружку.

А я без конца проверял телефон.

До чего же люди глупы.

2001

Поучиться в университете Сэлу не довелось. В детстве он без конца мечтал о том, как поступит туда и наконец уедет из дома.

В те годы существовал такой порядок: сперва следовало подать на студенческий кредит, чтобы получить тысячу на оплату первого года обучения. Потом подать повторную заявку – на прожиточные расходы – либо добиться получения пособия. Разумеется, выходцев из состоятельных семей это все нисколько не волновало. Они имели карт-бланш.

Но у нас богатых родителей не было и в помине. Только папа, который подрабатывал то там, то тут за наличку. Когда я учился на первом курсе, это обстоятельство сыграло мне на руку. Сперва я получил кредит на обучение, а потом и пособие, а все благодаря тому, что у папы не было официального дохода. Полученную сумму я тут же положил на сберегательный счет под большие проценты и устроился на подработку в бар, чтобы на что-то жить. А укладываться в скромный бюджет я умел всегда.

Когда я перешел на третий курс, Сэлу пришло время поступать на первый. Тогда папа уже нашел себе нормальную работу – устроился в местный гараж, где и с инструментами немного возился, и вел документооборот, и общался с клиентами. Впервые на нашей памяти он начал получать ежемесячную зарплату на банковский счет. Причем вполне приличную. А это значило, что мне пособие отныне не светило, как и Сэлу.

– Может, попросишь начальство платить тебе наличкой годик? – предложил Сэл за несколько недель до окончания приемной кампании. – Я тогда все сделаю как Ник, а пособие отдам в банк под проценты. А сам устроюсь на работу, чтобы на что-то жить оставшиеся два года.

Было воскресное утро, и папа жарил яичницу с овощами и беконом. Я накрывал на стол и заваривал чай, а Сэл застыл на пороге, схватившись за дверную раму.

– Ой, да не сможешь ты ничего скопить, кого ты обманываешь, – сказал папа, разбив яйцо. – Наверняка в первый же месяц все спустишь на травку. Да и потом, что обо мне люди подумают, если я попрошу наличку в конверте? Не такая у меня должность. Ты что же, хочешь, чтобы я снова едва сводил концы с концами?

Сэл пригладил волосы.

– Наверняка можно что-то придумать.

– Можно взять кредит, чтобы покрыть расходы на проживание, – предложил я, разливая молоко.

– Мне и без того придется брать кредит на учебу. Я тогда и вовсе в долгах увязну.

– Никто тебе не мешает поступить в местный университет, – заметил папа. – И продолжать подрабатывать в видеопрокате по вечерам и выходным. Скоро тебе исполнится восемнадцать, и детское пособие за тебя давать перестанут, но я не буду требовать, чтобы ты платил за жилье. Вот все, что я могу предложить.

Сэл посмотрел на меня. Во время таких разговоров мне всегда доставалась роль безмолвного судьи. Я выразительно вскинул брови в знак того, что предложение вполне достойное, но Сэл думал иначе – это было понятно уже по скрещенным на груди рукам.

– Да у нас тут и университетов-то приличных нет.

– Справедливо, – сказал папа, срывая полиэтиленовую пленку с упаковки грибов. – Зато ты усвоишь урок поважнее. Поймешь, что не все в этой жизни тебе принесут на блюдечке с голубой каемочкой. У всего есть причина и следствие.

– Забавнее всего в этой истории то, что пособие мне не положено именно потому, что предполагается, что мне поможешь ты, – заметил Сэл. – До чего забавно.

– Не забавнее, чем то, что ты собираешься в университет, хотя уже и так знаешь все, что нужно. Весь в мать.

– В смысле? – хором переспросили мы.

– Она была точно такой же. Вечно понастроит себе всяких планов, а о других и не подумает. Ох уж эти революционеры. – Он усмехнулся и рассек помидор пополам. – Ну что ж, не ты первый, не ты последний.

– Не переживай, – отозвался Сэл. – Я ничего от тебя не хочу. Даже подписи твоей на заявлении. Возьму перерыв на год, подкоплю денег. И ты больше не сможешь ни в чем меня контролировать – уж этого удовольствия я тебе больше не доставлю.

Папа рассмеялся, но я заметил, как его шею заливает краска.

– Твоя беда в дурном воспитании, – сказал он.

Сэл гневно толкнул дверную раму, и его всего затрясло.

– Черт возьми, а кто в этом виноват? – спросил он. – Ты мой родной отец, между прочим!

Он метнулся в коридор и вверх по лестнице, так неистово перебирая тощими ногами, что половицы задрожали. Наверху хлопнула дверь. Бекон задымился, и папа схватился за сковородку.

Когда я вошел в комнату, Сэл стоял у стены, оклеенной пожелтевшими обоями, упираясь в нее руками. Он смотрел в пол и дышал судорожно и шумно.

– Сэл, – позвал я, коснувшись его плеча. – Эй…

– Я даже сейчас слушать его не могу, когда он о ней говорит, – сказал он. – Можно подумать, он ее знал. Знал, что это за человек. – Он саданул кулаком по стене. Вскрикнул от боли и ударил еще раз.

– Сэл! – Я схватил его за руку.

– Он мне не родной, – процедил он. – Не мог я родиться от такой сволочи. Мы ведь совсем не похожи, правда? Так что шанс есть.

Замечание было справедливым. Сэл в самом деле совсем не походил на папу. Волосы мамины – светлые, непослушные, – Стелла даже как-то сравнила их с соломенной набивкой, вывалившейся из матраса; к тому же худой и жилистый. В отличие от меня он не унаследовал ни отцовской смуглости, ни его пронзительного взгляда, ни крепкого телосложения. Зато унаследовал ярость. Она пробуждалась в нем вспышками, совсем не так, как у Пола Мендосы, и не выливалась в угрюмость, но тоже гнездилась внутри. Эдаким струпом, дожидающимся, когда его сорвут.

Я решил прервать молчание.

– Предложение и впрямь хорошее. У меня несколько сотен в месяц уходит только на еду и жилье. К тому же тебе не придется резко все менять. Бросать футбол, расставаться с друзьями. Может, даже на машину накопишь. Все будет как прежде.

– Нет уж, спасибо, консильери.

– Да ладно тебе драматизировать.

Сэл уставился на меня:

– Ты правда не понимаешь? Ничего уже не будет как прежде. Проснись. Мне надо поскорее валить отсюда.

* * *

Сэл съехал при первой возможности, прихватив с собой только самое необходимое, как человек, которому спешно пришлось эвакуироваться. Он снял квартиру вместе с парнем из своей футбольной команды, чье имя я уже не помню. Квартирка находилась прямо над бистро, в ней было сыро и водились мыши, но зато владельцы бистро бесплатно подкармливали Сэла и его приятеля, а те не жаловались на грызунов. Экзамены закончились, и Сэл начал брать дополнительные смены на работе, чтобы хватало на плату за квартиру. Думаю, он понимал, что роет себе могилу, но после оплаты всех счетов у него оставалось достаточно денег на травку и посиделки в пабе раз в неделю, и его, казалось, все это вполне устраивало. Время от времени я писал ему и расспрашивал, как дела и не нужно ли чего, а он всегда отвечал, что все в порядке. Его, казалось, все это вполне устраивало.

Сентябрь 2003

Я оделся и был уже готов к выходу, но сообщения «Свернули на твою улицу. Целую» пришлось дожидаться минут сорок.

Я в последний раз окинул взглядом свое отражение, провел рукой по свежевыбритой голове, поправил галстук, проверяя, не развяжется ли узел. Костюмов я не носил с маминых похорон, но вот теперь, десятилетие спустя, стоял перед зеркалом в темно-синем костюме стоимостью в мою недельную зарплату.

У дома затормозила машина. Блестящая. Новая.

Сигареты я оставил на кровати. Целлофановую пленку на них я порвал еще до того, как сбегал с утра отлить, и уже ухитрился отправить в пепельницу половину пачки. Я выудил из кармана упаковку никотиновых пластырей, приклеил один на руку и прикрыл тканью рубашки.

По пути к автомобилю я повесил пиджак себе на руку и успел разглядеть на заднем сиденье лицо Анны. Она смотрела на меня из окна, и я тут же пригладил галстук и уставился в землю, уходящую у меня из-под ног.

Я открыл заднюю дверь и сел рядом с Анной. Ее друзья, занявшие передние места, встретили меня с приветливой легкостью: «Привет! Я Пит, а это Джен!» – а Анна искоса наблюдала за происходящим.

Когда я откинулся на спинку сиденья, чтобы застегнуть ремень безопасности, она заметно отшатнулась, чтобы ненароком со мной не соприкоснуться. Оделась она довольно скромно, соответственно случаю – в платье ниже колена с закрытыми плечами. Но это не имело значения. В воздухе остро чувствовалась опасность – несмотря на парадные наряды.

– Прекрасно выглядишь, – сказала она наконец.

* * *

Анна согласилась взять меня с собой за несколько дней до этого.

С той нашей ссоры, после которой она уехала из моего дома, прошел целый месяц, и все это время мы избегали друг друга. Наверное, я ждал, чтобы она сама сделала первый шаг, хотел проверить, что осталось от ее чувств. И каждый вечер, когда от нее так и не приходило сообщений, каждое утро, когда экран телефона оглушал меня отсутствием ее имени, в уме проносилось: «Видишь, видишь, она же сейчас наверняка с ним!» Этот самый ум был совершенно уверен в том, чего никак нельзя было знать, но сомнения и страх подсовывают свои ответы. Черта с два напишу ей первый, думал я тогда. Гордость высоко ценится обществом, и я судорожно цеплялся за ее жалкие остатки.

Работал я теперь навострив и глаза, и уши, чтобы вычислить, где она, до того, как мы столкнемся. Если она шла по коридору в мою сторону, я направлял все свое внимание на то, что в этот момент нес в руках, или торопился поправить трехмерный картонный стенд, спасая его от неминуемого падения. Я с таким усердием погружался в работу, что мы, казалось, расходились в разные стороны, вовсе не заметив друг друга, или наши взгляды встречались в самый последний момент, и я натягивал на лицо улыбку-с-приподнятыми-бровями, ту самую, которая, как всегда хочется думать, выглядит лаконично и непринужденно, но на деле порой подталкивает окружающих к выводу, что тебе срочно нужно в туалет.

В конце концов нас обоих поставили работать за барной стойкой. Я знал, что это рано или поздно случится. Обычно работников, между которыми есть или были отношения, в пару не ставят, но уж точно не в нашем случае, учитывая, что наше прошлое – и тем более настоящее – оставалось тайной для всех.

Моя смена началась на час позже. Когда я распахнул дверь, Анна стояла за пустым баром и вытирала бокалы. Услышав, как хлопнула дверь, она обернулась.

– Привет, – поздоровался я.

Теперь уже пришел ее черед изображать улыбку-с-приподнятыми-бровями.

– Помощь нужна?

– А то. – Она взяла чайное полотенце и кинула его мне в лицо. – Лови.

– Отлично. – Я потянулся вперед и взял один из бокалов. Некоторое время мы работали в полном молчании, а потом я спросил:

– Как жизнь вообще? Давненько от тебя ничего не слышно.

– Прекрасно. Лучше некуда.

Она так усердно терла полотенцем бокал для шампанского, что он вот-вот должен был треснуть.

Так и вышло.

– Черт!

– Сейчас исправим, – сказал я и скользнул за стойку.

Она что-то неразборчиво пробормотала и принялась одну за другой распахивать и захлопывать дверцы шкафа. А потом послышалось:

– Да где эти чертовы совок и веник?

– Тихо, тихо. Я же сказал, сейчас исправим. – Я взял ее под руку и отвел в сторонку. Совок и веник обнаружились в первом же из распахнутых ею шкафов.

Пока я смахивал крошечные осколки со стойки, Анна сидела на барном стуле и наблюдала за мной. А потом зазвонил телефон, стоявший сбоку, и она сперва подскочила от неожиданности, а потом потянулась вперед и взяла трубку.

– Алло? Да, разбила бокал. – Она подняла взгляд на камеру видеонаблюдения, висевшую прямо над баром. – Если вы видели, а вы наверняка все видели, то прекрасно знаете, что это произошло случайно… я работаю, протираю посуду… Стоя, разумеется, ну а как еще… Ну хотите, приходите и расстреляйте меня на месте или просто вычтите двадцать пенсов из оклада… Нет, я знаю… что ж, прекрасно, до свидания.

Анна взяла следующий бокал. А я по-прежнему вытирал стойку, делая вид, что и вовсе не слышал этого разговора.

– Работу эту терпеть не могу, – процедила она.

– Полная чушь, – сказал я, подметая пол у ее ног.

– Никакая не чушь.

– Ну так уволься.

– Ох уж эти мужчины, господи боже, – со смехом отозвалась она. – Я вот только что с таким же по телефону говорила. Может, хватит уже диктовать, какой мне быть и что делать?

– Осторожнее, – предупредил я и едва заметно кивнул на камеру. – Как бы кто не прочел это все по твоим аппетитным губкам.

Она отвернулась и взяла новый бокал.

– Не надо мне тут про аппетитные губки рассказывать. Ты со мной месяц не разговариваешь, без конца от меня прячешься, так что комплиментами сыпать ты вовсе не обязан.

Я сбросил стеклянные осколки в пустую картонную коробку.

– Только не делай вид, что тебе не хочется их слушать. На лице все написано.

Она посмотрела на меня со смесью ярости и удивления. Получилось, подумал я. Она аж все слова растеряла.

– Это тебе не хочется их говорить, – сощурившись, произнесла она. – Ты же выше этого. Такой спокойный, невозмутимый, всегда-то у тебя все под контролем. А может, все дело в том, что ты не способен ничего чувствовать. Или совсем не умеешь говорить о своих желаниях – о том, чего ты на самом деле хочешь. Вечно сдаешься без боя!

Она швырнула полотенце, пошла на кухню – та находилась позади бара, за двойными дверями – и начала снимать с полок противни и с грохотом переставлять их на железный стол.

Я медленно развязал фартук и снял его через голову. А потом скомкал, кинул в сторону и отправился на кухню, в поле зрения еще одной из камер.

– Чего ты от меня хочешь? – спросил я.

На этот раз она уронила кастрюлю.

– Скажи, чего ты хочешь.

Анна подошла к морозилке, стоявшей в дальнем углу, достала упаковку багетов, разорвала ее и высыпала на противень.

– Все-то тебе надо говорить, – сказала она. – В том-то вся и беда. А у самого вечно рот на замке.

Я прошел мимо, скользнув рукой в карман ее брюк, и повлек ее за собой. Когда мы вышли из зоны видимости камеры, мои движения стали настойчивее; я взял Анну за локти и притянул ближе.

– Так чего ты хочешь? – повторил я. – Крови моей?

Она посмотрела мне в глаза:

– Да. Хочу твоей крови.

Она задрожала, и я подался было вперед, чтобы ее обнять, но тут в ее глазах мелькнул страх. Казалось, вот оно, то, чего она так ждала, то, чего так ждал я, и мы стоим у самого порога чего-то нового. Иной судьбы, другой жизни, которые ждут нас, если только один из двоих не смолчит. Но в тот миг Анна выглядела так, будто вот-вот заплачет, а этого мне бы совсем не хотелось.

– Погоди, – попросил я и отпустил ее. А потом достал из морозилки пакет с картошкой фри, метнулся в поле зрения камеры и высыпал ее на противень. А когда побежал обратно, она рассмеялась.

Я понимал: момент упущен.

За годы я мастерски научился косить под дурачка, когда того требуют обстоятельства. Так куда проще выпутаться из бесчисленного множества ситуаций – даже тех, которые, как становится понятно потом, по здравом рассуждении, могли бы разрешиться для меня очень даже благополучно, пусти я все на самотек.

– Иди сюда, – сказал я и привлек Анну к себе. Я крепко обнял ее, а она прильнула ко мне и обмякла, уткнувшись лицом мне в грудь.

Мы вот так простояли целую минуту – молча, не шелохнувшись, даже когда телефон за барной стойкой вновь зазвонил.

* * *

Анна довезла меня до дома. Под конец смены на нас навалилось много работы – на помощь даже пришел кое-кто из коллег. До конца рабочего дня мы не обменялись ни словом, но потом, когда остались наедине, чтобы прибраться, наконец заговорили вновь.

– Я подброшу тебя до дома, если хочешь, – предложила Анна, высматривая на полу мусор. – Если, конечно, у тебя нет других планов.

– Нет, – ответил я, погасив свет, и она взглянула на меня в полумраке. – В смысле, нет у меня никаких других планов.

Мы встретились на парковке у KFC, как не раз уже делали в то лето. В машине Анны по-прежнему пахло жасмином, казалось, весь воздух и дешевая обивка в салоне пропитались ее духами.

По пути мы почти все время молчали. Когда мы подъехали к дому, я заметил в ее взгляде неуверенность и прочистил горло:

– Может, припаркуешься тут ненадолго?

Она заглушила двигатель, и между нами повисла до того напряженная тишина, что она, казалось, вот-вот вышибет лобовое стекло.

– Ну и денек выдался, – наконец сказала Анна и, закрыв глаза, прижалась лбом к окну. – Ноги просто чугунные.

– Давай их сюда.

– Что?

Я похлопал рукой по колену:

– Разувайся, я тебе массаж сделаю.

– С ума сошел? Я восемь часов носилась как угорелая. Они наверняка все потные.

– Зато красивые. Ну же, давай.

Моя просьба, казалось, очень ее позабавила.

– Ты серьезно?

– От таких предложений не отказываются.

Немного поразмыслив, она наклонилась и стянула туфли.

– Ну смотри, ты сам напросился. Не жалуйся потом, что они воняют, – отказы уже не принимаются. – Она откинула спинку кресла, вытянула ноги поверх коробки передач и положила их мне на колени. – Ты ненормальный, честное слово.

Я взял ее за стопу и начал бережно массировать.

– Я и не знала, что ты левша, – заметила она, наблюдая за мной. – А ты, оказывается, не просто редкая, а редчайшая птица.

Я улыбнулся ей в темноте.

– Папа пытался меня переучить. Если я просил что-нибудь мне подать, он наотрез отказывался, пока я не протяну правую руку. Говорил, иначе мне будет ох как нелегко в жизни.

– Жестоко.

– Он оказался прав, – сказал я, покосившись на дом. – В школе у меня никак не получалось нормально писать авторучкой, потому что я без конца размазывал чернила. Учитель специально посадил меня за первую парту, чтобы за мной приглядывать. Сказал, что без надзора я все испорчу и перемажу, и дал мне взамен карандаш. И моя уверенность в себе, как нетрудно представить, тут же возросла в разы.

– Ну и мерзавец этот твой учитель.

Сам ритм прикосновений к ее коже, перемежавшихся с откровениями о себе, приносил успокоение. Я нащупал косточки глубоко под плотью, там, где таятся мышцы и кровь. У Анны и впрямь были красивые ноги.

– Никогда не питал особой любви к ступням, – признался я. – Но твои, кажется, скоро станут моим фетишем.

– Как романтично, – отозвалась она, закрыв глаза.

Мне вспомнилось одно ее признание, которое она как-то сделала в моей постели, и я, склонившись ниже, обхватил губами большой палец одной из ее ног. Анна инстинктивно ахнула, а мне пришлось крепче сжать лодыжку, чтобы она не ударила меня по лицу.

– Ты что творишь?

– Помнится, тебе такое по нраву.

– Да, – прикусив губу, подтвердила она. – Именно поэтому немедленно прекрати.

Я пропустил мимо ушей ее просьбу. Мы вот уже несколько недель не ласкали друг друга, а прикосновение губ к неожиданной части ее тела отчего-то показалось до опасного интимным. Она едва слышно вздохнула и отдернула ногу.

– Я не шучу. Перестань.

Я взял вторую ступню и начал растирать.

– Этот твой тихий стон – все, что мне было нужно.

По ней пробежала дрожь, как если бы я так и не выпустил изо рта ее пальца.

– Что поделать, слишком уж это приятно.

– Нам всем жутко интересно, кто же тот счастливчик, который первым отсосал Анне палец?

Мимо, громко сигналя, пронеслись наперегонки два юных лихача в тюнингованных, ослепительно-ярких автомобилях. А потом шум затих вдали. И тишина воцарилась с удвоенной мощью.

– Я, пожалуй, поеду. – Анна заерзала, и я выпустил ее ноги.

– Когда у тебя следующая смена? – спросил я, хотя и без того знал наизусть ее график.

– В понедельник, – сказала она, не сводя глаз со связки ключей в руке.

– Тебя целые выходные не будет?

Она отвернулась и посмотрела на мой дом.

– Да. Из-за этого самого.

Тишина вновь начала сгущаться, а я не стал ей мешать.

Анна забарабанила пальцами по рулю.

– У нас будет конгресс. Библейский. Целых два дня сидеть в зале и слушать разглагольствования ораторов в костюмах. – Она зевнула. – Жду не дождусь.

– Разглагольствования?

Она поймала нитку, выбившуюся из ткани брюк.

– О том, как стать хорошим христианином, как жить, как одеваться, как быть, – и все в таком духе. Обычно без этого не обходится.

– И тебе обязательно ехать на все два дня?

Анна кивнула:

– Вот повезло-то, да?

– Это все для людей твоей веры, да?

– По большей части так.

– А меня с собой взять можешь?

Анна посмотрела на меня, сдвинув брови. А потом расхохоталась:

– Шутишь?

– Серьезен, как никогда, – заверил я ее, и у меня в голове все тотчас встало на свои места. – Ну же! Давай в один из этих дней я тоже приеду.

– Нет-нет… Ты не понял. Там невыносимо скучно. Я и сама еду только потому, что должна. По своей воле там не оказываются.

– Но ты ведь сама ходишь по чужим домам, чтобы обратить людей в веру! А тут вдруг такой поворот. Какая удача!

– Ты ведь в Бога не веришь.

Я почесал подбородок.

– Я всегда открыт новому, к тому же для тебя это все важно. Я, скажем так, заинтригован.

Вид у нее был смущенный и испуганный, и я хорошо понимал, что в моих силах помочь ей, рассмеяться и сказать: «Да расслабься, я просто пошутил», и тогда все вернется на круги своя. Но если честно, я вовсе не шутил. Мне хотелось побольше узнать о той горе, что встала между нами. Об этой могучей, мощной, таинственной громаде, которая отбрасывает тень на все без исключения сферы жизни Анны. Хотелось разобраться, с чем именно я столкнулся, – и смогу ли я вообще покорить эту высоту.

Поэтому я, не сводя с нее глаз, дождался, пока на ее лице не поблекнет румянец, пока она не обдумает мое предложение, натягивая носки и обувь; и не проронил ни слова, когда она скрестила на груди руки и вновь их опустила. А потом Анна повернулась ко мне, подняла взгляд и кивнула – и ее лицо, я готов поклясться, на мгновение озарилось радостью.

* * *

На место мы приехали рано, потому что Пит, приятель Анны, вызвался провести какое-то из мероприятий. Конгресс проходил в прямоугольном здании – белоснежном, со стеклянными стенами, – стоявшем посреди сельской местности. Дом попытались облагородить, высадив вдоль стен деревья, но результат получился странным и неожиданным – казалось, будто его уронили сюда инопланетяне.

Внутри я не увидел ни крестов, ни икон, да и вообще не нашел ничего общего с убранством церквей, которые посещал со школьными экскурсиями. Все здесь было новое, сверкающее; на полу – плитка из известняка, белые стены и искусно подобранный деревянный декор. В вестибюле вместо одной из стен высились стеклянные окна, в которые щедро лился свет. Здесь царили пустота и безлюдье.

О религиозном назначении этого помещения свидетельствовала разве что коллекция картин, которые висели на равном расстоянии друг от друга на белых стенах вестибюля: сцены войны и разорения, толпы плачущих людей под огненным дождем, льющимся с неба. Но стоило пройти чуть дальше – и сюжеты менялись: теперь на полотнах воцарялись мир и покой, счастливые семьи сидели за трапезой на изумрудно-зеленых лужайках, жажду они утоляли водой из сверкающего ручья, тянущегося до самого горизонта и уходящего в небо. На одной из картин девочка обнимала льва. Она доверчиво уткнулась в его золотистую гриву, а он положил лапы на ее крошечные ладошки. Люди на этих идиллических полотнах были одеты в футболки поло и хлопковые платья пастельных тонов, а еще в разнообразные национальные костюмы, и на лицах у них читались безмятежность и спокойствие. В руках все держали корзины с плодами.

Я чувствовал себя так, словно попал в художественную галерею, вот только картины тут никто не снабдил поясняющими табличками. Видимо, предполагалось, что посетители и сами все знают.

Анна повернулась ко мне и смущенно пожала плечами.

Актовый зал походил на театральный: посередине вытянутая сцена, ее кольцом окружают зрительные места в несколько ярусов. Тысяча совершенно одинаковых кресел, терпеливо ожидающих, когда их займут. У края сцены оборудовано нечто вроде маленького квадратного бассейна, а над ним висит баннер с надписью: «Познаете истину, и истина сделает вас свободными»[7]. Ее видно отовсюду.

– Вон мои родители, – заметила Анна, кивнув на две далекие фигурки в конце зала. – Давай сядем тут, – предложила она и положила вещи на ближайшие кресла.

Питу и Джен она заняла места рядом. Сидеть особняком в нашем случае не стоило – тут же поползли бы слухи, но по прошествии немалого времени я обнаружил, что мое появление и так дало повод для пересудов, которые должны были преследовать Анну не один месяц, а может, и многие годы. «Мирских» гостей тут хоть и принимали, но отнюдь не с распростертыми объятиями.

Зал потихоньку начал заполняться, и я обратил внимание на то, до чего тут все похожи. Одеты все с лоском: мужчины в костюмах, женщины в платьях или юбках, а дети все сплошь – крошечные копии своих родителей. Все такие чистенькие, презентабельные, у всех сияют лица – казалось, все они участвуют в собеседовании на одну и ту же должность.

Когда заиграла оркестровая музыка, а гости расселись по местам, я вдруг с изумлением подумал о том, как невелика разница между тысячей пустых кресел и тысячей занятых. Когда все одинаковые, личность теряется из виду. Позже я пойму, что в этом-то весь смысл.

Началось первое выступление, и Пит протянул мне Библию, а Анна нервно заерзала на сиденье.

– Дружба с миром есть вражда против Бога, – заявил со сцены франтовато одетый мужчина. Над головой он держал Библию в черной обложке, будто каждое его слово исходило от самого Бога. – Нельзя забывать о том, что Сатана – это лев, которому не терпится нас поглотить. Он расставляет для нас ловушки – ловушки плоти, желаний, тайных страстей нашего сердца, и, только прочертив на песке границу и шагнув на сторону Иеговы, мы сможем приобщиться к жизни вечной.

В какой-то момент, окинув взглядом невозмутимые лица собравшихся, которые время от времени посматривали на нас, я вспомнил, как обнимал ее у себя в постели. Как она засыпала в моих руках, о чем не имел ни малейшего понятия никто из присутствующих в зале.

– Храните сердце свое, братья и сестры, – продолжал проповедник. – Не поддавайтесь соблазнам мира сего, сулящего нам лишь краткое наслаждение. Помните: мы ожидаем другой жизни, совершенной жизни, когда мы все возродимся, а смерть нас уже не коснется. Не забывайте об этом. Не забывайте об истине.

Через пару часов Анна вложила мне в руки записку: «Ты сам напросился». Я ответил: «Хватит меня отвлекать!» И получил локтем в ребра.

В середине выступления перед сценой выстроились несколько человек. Проповедник начал задавать вопросы, на которые эти люди торжественно отвечали «Да!». Потом из динамиков вновь полилась оркестровая музыка, и люди, стоявшие шеренгой, вышли из зала через боковую дверь.

– Это крещение, – пояснила Анна. Я кивнул, будто хоть что-то понял.

Через несколько минут двое мужчин в белых футболках зашли в бассейн, устроенный в углу сцены, и стали по очереди бережно погружать «кандидатов на крещение» в воду. Зрители в зале встречали каждое погружение торжественным хлопком в ладоши. А когда «крестители» помогали кандидатам вынырнуть, то всякий раз вопросительно смотрели в окошко в стенке бассейна, дожидаясь кивка мужчины, стоявшего чуть в стороне.

– А это кто? – шепотом поинтересовался я.

– Человек, который следит за тем, чтобы кандидат ушел под воду с головой. Если даже один палец высунется из воды, нужно все повторить сначала. Полное погружение. Сомнений быть не должно.

Я вскинул бровь, и она прикусила ноготь.

В полдень мы пошли в столовую – перекусить тем, что купили на заправке. Пит разлил из термоса чай, приготовленный Джен.

– Ну и как тебе конгресс, Ник? Понятно хоть в целом, что к чему?

– Между прочим, он университет окончил, – сказала Анна. – Не надо с ним разговаривать как с идиотом.

Пит вскинул руки:

– Надеюсь, Ник, ты на меня не в обиде.

Я покачал головой:

– Ни в коем случае. Вообще, мне тут интересно, есть о чем поразмыслить.

Анна посмотрела на меня с печальной улыбкой и перевела взгляд на окно у меня за спиной. Ее лицо вдруг омрачилось.

– Я скоро вернусь, – пообещала она, легонько сжав мое плечо, и отошла в сторону.

Пит и Джен посмотрели ей вслед и обменялись многозначительными взглядами.

– Любовь юности, – понизив голос, пояснил мне Пит, хотя ему и самому-то на вид никак нельзя было дать больше двадцати пяти.

Мне показалось вполне уместным обернуться и посмотреть, что же там происходит. За окном Анна оживленно беседовала с человеком, которого я принял за ее (экс?) бойфренда. Мне сразу бросилось в глаза, до чего он хорош собой. Точно со страницы журнала сошел: золотистые волосы, лежащие ровно так, как надо, дорогой костюм, белоснежные зубы. Анна стояла ко мне спиной, но я заметил, что она скрестила руки на груди, слушая собеседника, а он упер руки в боки и то и дело откидывал назад легким движением головы волну пшеничных, как у Роберта Редфорда, волос. Выглядел он расстроенным, и я моментально распознал на его лице печать мучительного вожделения.

Я отвернулся. Дико захотелось курить.

Дверь распахнулась, а в следующий миг Анна снова оказалась рядом.

– Что такое, бочку меда подпортили ложкой дегтя? – поинтересовался Пит.

– Готов? – спросила меня Анна.

– А куда мы идем?

– Лишь бы подальше отсюда.

* * *

В итоге дело закончилось прогулкой по окрестностям.

Когда мы отошли на приличное расстояние от толпы, собравшейся у входа, я достал из кармана пачку никотиновых пластырей. Закатал рукав, отклеил старый, смял его, завернул в бумажку и приклеил новый.

– Твоя сила воли впечатляет, – заметила Анна, не сводившая с меня глаз.

– Еще несколько часов – и впору будет лезть на стенку, – признался я, поправляя рукав.

– Ты, наверное, жалеешь, что со мной напросился.

– Может, хватит уже? Я рад, что приехал. Мне тут нравится.

Мы обошли парковку, продолжая держаться на расстоянии друг от друга.

– А этот самый обряд… – начал я, немного помолчав. – Крещение. В чем его смысл? Я слушал речи проповедника, но мне как новичку не все понятно.

– Это, по сути, акт посвящения, – сказала она, выдержав паузу, и скрестила руки на груди. – Тем самым человек навечно вверяет себя Господу и клянется исполнять его волю.

– Как в католичестве?

– Ну да, только младенцев мы не крестим. Принимать такое важное решение надо в зрелом возрасте – ведь что, по сути, может быть важнее, чем посвятить себя истинной вере?

– А тебя уже крестили?

Она посмотрела вдаль, сквозь меня.

– Когда мне было двенадцать.

– Двенадцать? – переспросил я куда резче, чем мне бы хотелось. – Стало быть, детей у вас все-таки иногда крестят.

– Очень смешно.

– В двенадцать лет человек едва ли может похвастаться глубоким знанием себя.

Анна пожала плечами и отвела взгляд.

– Мне все равно рано или поздно пришлось бы это сделать. Так уж ли велика разница между двенадцатью годами и двадцать одним?

– Целых девять лет физического развития, а умственного, поди, и все двадцать.

Анна нахмурилась и замахнулась, чтобы стукнуть меня по руке, но потом передумала.

– А знаешь, ты прав. Двенадцать – это все-таки рановато, и с той поры чувство вины меня не оставляет. Иногда кажется, что от меня требуют больше, чем я вообще в силах дать.

Я прекрасно знал это чувство.

– Там и впрямь нужна огромная самоотдача.

– Хочу извиниться за Пита, – проговорила она чуть погодя. – Я и сама-то вовсе не из числа его поклонниц, как ты мог заметить.

– Ой, да подумаешь, вспомни Дэза!

Анна рассмеялась, наматывая локон на палец.

– Честно сказать, я удивлен, что вы с ним дружите. Никогда бы не подумал, что у него может быть с тобой хоть что-то общее.

– Не такие уж мы и друзья. Когда-то я близко общалась с Джен. Мы ровесницы, к тому же из одной общины. Но потом она вышла за Пита, и мы отдалились друг от друга. Я ему тоже не нравлюсь – пагубное влияние, судя по всему, – так что никого такой расклад не печалит.

– А почему твое влияние считают пагубным?

– Я – «сестра со своим мнением», – ответила Анна, начертив в воздухе кавычки, и улыбнулась, но смеялась она невесело. – А надо, вообще-то, строго следовать правилам. Поступать, как велят.

– Да, уж от чего, от чего, а от недостатка своего мнения ты явно не страдаешь.

Во взгляде Анны мелькнуло удивление.

– Тебе это тоже не по душе?

Я покачал головой:

– Совсем наоборот.

– Что ж, да, я открываюсь только избранным. Рядом с тобой вот могу не скрывать эту свою сторону.

– Сочту за комплимент.

Ее щеки порозовели.

– А это он и есть.

– На вид эта твоя подруга слишком уж юная для замужества.

– Ей было семнадцать. Да-да, знаю. Звучит дико. Но если не хочешь прожить эту жизнь в одиночестве, другого выбора нет. – Она притопнула. – Добро пожаловать в мой мир!

До чего она была прекрасна в ту минуту. Сильная и хрупкая, резкая и нежная. Мне вспомнилась жажда, которую я до этого видел в ее взгляде. Я понимал: адских мук мне не избежать.

* * *

Вернувшись из туалета, я обнаружил ее в окружении оживленной толпы. Толпы друзей. Среди них был и Редфорд с компанией еще каких-то парней. Он смотрел на меня искоса и не предпринял ни единой попытки подать мне руку или представиться. Анне что-то шептали на ухо, она смеялась с самым что ни на есть беззаботным видом. Мне хотелось стоять в стороне и любоваться ею, но тут кто-то меня заметил и хлопнул ее по руке.

Выражение ее лица стремительно изменилось. Взгляд уперся в пол, а пальцы принялись теребить кончики волос. Она меня стыдилась. Боже, Ник, ну ты и придурок. Ты ей здесь совсем не нужен. Кожа неприятно зазудела. Этот миг мне предстояло запомнить на всю оставшуюся жизнь.

Она сделала мне знак подойти:

– Разрешите представить – это Ник.

– Привет, Ник! – заголосили девушки, окидывая меня оценивающими взглядами. Я был для них точно диковинная зверушка, заспиртованная в банке. Иной.

«Дружба с миром есть вражда против Бога». В тот день я не раз слышал эту фразу. Тех, кто не разделял их веры, свалили в кучу и окрестили «миром». Этот самый мир они представляли себе как жестокое и страшное место, где рыщут нехристи, жаждущие кого-нибудь сцапать, и где истинной любви попросту не существует. Тогда, на Дандженессе, Анна сказала мне, что я «от мира сего», и с тех пор даже в минуты ласки я каждый раз читал в ее глазах испуг.

Птичке с рыбкой не суждено быть вместе, как любила говорить моя бабушка. Ведь первая – охотница, а вторая – добыча.

* * *

После моего возвращения домой не прошло и двух минут, а я уже получил от нее сообщение: «Ты выжил! За это полагается награда! Я заеду через час? Целую».

Я поднес сигарету к губам и затянулся поглубже, а по венам разлилась наркотическая сладость. «Ну конечно», – написал я в ответ.

* * *

Мы снова поехали на Дандженесс.

Солнце уже клонилось к закату, облака расплылись по небу – точно пальцы, сквозь которые лился свет. Все кругом окуталось позолотой. Иногда даже больно было смотреть на дорогу, но опускать защитный козырек она не стала.

– Боже, ты только погляди, – сказала она, наклонившись вперед.

Я кивнул:

– Мило.

– «Мило» – это когда тебе наливают чаю и угощают тортом или когда дарят какой-нибудь банальный подарок. Как вообще можно так говорить о великолепном закате, которого ты никогда больше не увидишь?

– Тебе он нравится, мне тоже. Так какая разница, какое слово подобрать?

Анна откинулась на спинку сиденья, крепко сжав руль. А солнце скоро совсем померкло, забрав с собой наши голоса.

Когда мы добрались до пляжа, я вышел из машины, сунул руки в карманы и остановился под пронизывающими порывами морского ветра. Анна стояла у водительской двери, смотрела на побережье и молчала. Я и сам не понимал, что я тут делаю. Казалось, все стремительно рушится.

Она пошла по каменистому пляжу, а я зашагал следом.

Уже у самой воды она остановилась, и по ее телу пробежала дрожь, а я сбросил куртку и накинул ей на плечи.

– Не нужна мне твоя куртка.

– Ты замерзла, а я нет. Возьми.

– Не нужна мне твоя куртка, – повторила она.

– Может, перестанешь уже носиться со своей гордостью, а? Я помочь хочу, а куртка – это именно то, что решит проблему. Мне она ни к чему.

– Мне не куртка твоя нужна, Ник, – проговорила она уже тише. Но на этот раз не стала сбрасывать куртку с плеч – просто отвернулась от меня.

В ее устах мое имя прозвучало чуждо. Я вообще редко его от нее слышал, и каждый раз, когда она произносила это слово – такое привычное и знакомое, – меня почему-то охватывала тревога. Забавно, но в самых близких отношениях имена становятся бессмысленными и лишними. На смену им приходят другие обозначения – «мама», «милая», «любимый» – комбинации букв, заряженные куда более мощными смыслами. Немногим дозволено ими пользоваться. А имена – это скорее ярлычки для чужаков.

Но у нас с Анной не было друг для друга особых слов. Мы выходили за пределы букв, этих значков, придуманных человеком. Чувство и инстинкт – вот что нас соединяло. Но так можно многое упустить. Любовь – и не одну, жизнь – и не одну. Важные вещи непременно надо выделять жирным шрифтом.

Мое имя в ее устах звучало как финальная точка, и в тот миг я всей душой его возненавидел.

– Мне жаль, что я сегодня поставил тебя в неловкое положение, – проговорил я. Всю дорогу домой я думал только об этом.

– С чего ты это взял?

Я пожал плечами:

– Наверное, и впрямь не стоило напрашиваться с тобой.

Я поймал на себе взгляд Анны; ее волосы змеились на ветру. Время будто замедлилось, и я замер, собирая всю свою решимость, чтобы услышать горькую правду, которая неизбежно ждала меня впереди.

– Мне было тринадцать, когда я впервые оказалась дома у школьной подружки, – начала Анна. – Мы прогуляли уроки и пошли к ней домой посмотреть телик. Но вместо этого я только и делала, что разглядывала обстановку у нее дома, фотографии на стенах, и все думала: «Так вот как выглядят «мирские» дома». Дом ничем не отличался от остальных, но мне он казался совершенно иным. – Она глубоко вздохнула: – Уж этому я за свою жизнь научилась. Делить все на два лагеря. Четко знать, чего от меня ждут в каждом из них. А сегодня границы размылись, перехлестнулись, и я не знала, что делать.

– Прости.

– Мне было очень приятно, что ты приехал.

– Напросился, – бросил я камешек в воду.

– Я правда рада, что так вышло. Честно, – сказала она и посмотрела вдаль. – А еще я подумала, может…

Я бросил еще один камешек, и он, несколько раз подпрыгнув на водной глади, ушел ко дну.

– Может – что?

Анна покрепче укуталась в мою куртку.

– Ну же, закончи мысль за меня.

– А я понятия не имею, что ты хотела сказать.

Анна откинула голову назад.

– Я сама тебя туда привезла, так? Видимо, если не сунуть язык тебе в глотку, ты ничего не поймешь.

– О, а язык-то, я смотрю, развязался, – заметил я, но она не рассмеялась.

– Может, люди потому и лезут языками друг другу в глотки, что хотят проникнуть внутрь, – сказала она вполголоса, будто самой себе.

– Я как раз недавно съел мятный леденец, если что.

Она посмотрела на меня как на полного идиота.

– Не понимаю я вас, мужчин, – сказала она, устремив взгляд на море. – Хотите есть – идете и едите. Хотите пить – пьете. Хотите секса – дрочите, а когда устаете слушать, просто пропускаете слова мимо ушей.

– Такие уж мы простые создания.

– Простые до ужаса. Динозавры. Заботитесь лишь о том, как бы утолить свои желания и похоть, а когда получаете, что хотели, выкидываете остатки безо всякой пощады. До чего архаичный образ жизни. И до чего плотский. Вы как дикари.

Мне вспомнились слова Лизы в клубе о том, какую рану уже нанесли Анне, и ее предупреждение: «Сделаешь ей больно – пожалеешь». Я глубже спрятал ладони в карманы. Хотелось дать волю словам, вот только от воспоминаний о том, как она смутилась, когда я появился в поле зрения, они встали в горле комом.

– Не понимаю, к чему ты клонишь.

Анна повернулась и уставилась на меня. Мрачным, диким взглядом.

– Серьезно? Не понимаешь?

Она подошла ближе и остановилась всего в футе от меня, а ее очертания подсвечивала луна. Я толком не видел ее – скорее чувствовал.

– Когда ты смотришь на закат, у тебя не щемит сердце, – сказала она. – А когда видишь угасающий золотистый свет, его отблески на деревьях, все равно не чувствуешь себя живым, не застываешь на месте, зачарованный моментом, ведь так? Мужчины повернуты на физическом. Силу они измеряют в бицепсах, а желание для них – не больше чем бунт в штанах. Вы вспыхиваете и гаснете, как сигнал светофора. Ничто в вас не остается надолго.

– Не все такие.

– Правда? – Она шумно вздохнула и перевела взгляд на маяк. – Так расскажи мне, какие вы. Расскажи, что ты чувствуешь. Прямо сейчас.

Я посмотрел на нее.

Мне хотелось рассказать ей о многом: о том, что, когда она гладит меня по руке, меня прошибает током и я теряю дар речи. А когда встает с моей постели, я поворачиваюсь и вдыхаю запах ее подушки, и аромат ее пор, волос и кожи пьянит меня так, что голова кружится. А когда она садится ко мне на колени и наклоняется, чтобы поцеловать, и волна ее волос окутывает нас, и я погружаюсь во тьму, где уже ничего не вижу, мне безумно хочется остаться в этом мраке навечно. Вот о чем я хотел бы ей рассказать. Вот что сказал бы, если бы мог.

Но только пожал плечами, и она отвернулась.

* * *

Мне оставалось отработать полсмены, и я сидел в аппаратной совсем один. В проекторах докручивались последние на сегодня кинопленки, и вскоре мне предстояло в очередной раз все смотать и выключить до завтра.

Я ждал у первого проектора, который надо было выключить раньше других. На фоне экрана в зале темнели плотные ряды голов. Мне нравилось вот так стоять у окошка и контролировать процесс. Играть в Бога.

Шум аппаратной большого кинотеатра трудно описать. Воздух наполнен рокотом механизмов, непрестанно работающих, пока крутится пленка в проекторе, – да так быстро, что этого движения и не увидишь. Сейчас-то всем, разумеется, заправляют загрузки и жесткие диски. Сегодня в аппаратных, должно быть, царит тишина, а искусство, освоенное многочасовым трудом, заменилось щелчком переключателя. Воспроизвести. Повторить. Но раньше все было иначе. Шум стоял такой, что подчас и собственных мыслей не услышишь.

Фильм закончился, и дверь в аппаратную распахнулась и захлопнулась. Ее стук потонул в водовороте механических шумов.

Анна обвела взглядом вытянутую комнату и наконец заметила меня. Я тотчас же выхватил из заднего кармана тряпку и с удвоенным усердием стал протирать аппарат.

Ее шаги были беззвучны и быстры.

– Привет, – сказал я из-за проектора. – Не знал, что ты сегодня работаешь.

Она остановилась по другую сторону от бобин с кинопленкой и нахмурилась. Между бровями залегла глубокая складка.

– Я тут слышала… – Она заткнула пальцами уши. – Слышала, что ты написал заявление об уходе?

Я неспешно направился к ней, огибая проектор. С конгресса – с того дня, когда я понял, что Анна меня стыдится, – прошла уже неделя. Заявление я вручил администратору сразу же, как вышел на работу.

– Зачем? Зачем ты это сделал?

– По-моему, время пришло.

– Для чего?!

– Я ведь и не собирался задерживаться тут надолго. На этой работе. Так, решил перекантоваться, пока не найду чего получше. Скажем так, для меня это первая ступенька лестницы, на которую я хочу подняться.

– И куда ты теперь?

Об этом я еще не успел подумать, но все же ответил:

– У меня есть приятель, который работает в одной компании, занимающейся изучением рынка – анкетирование, опросы по телефону и все такое. Он говорил, что там всегда нужны новые люди.

– То есть ты – человек, из которого и слова не вытянешь, – хочешь устроиться на работу, где надо опрашивать людей и выяснять, что они на самом деле думают? Это шутка такая?

Я улыбнулся и провел тряпкой по краю бобины.

– Тонко подмечено.

– Нет, подожди… – Она стала разглядывать свои руки. – Я бы еще поняла, будь новая работа на порядок лучше этой, но телефонные опросы? Ведь это же, по сути, менять шило на мыло: что там денег почти не платят, что тут.

– Люблю учиться новому.

– О да, – парировала она. – Что ты не прочь поднабраться нового опыта – это я заметила. Например, на религиозный конгресс съездить. Вы, что ли, писатели, все такие: пробуете новое потехи ради, чтобы было о чем писать? И что же, нам теперь ждать книжку, где ты расскажешь об этой поездке, а? – Она скрестила руки на груди.

– Ну и что с того, что я написал заявление?

– Объясни, зачем ты это сделал.

– Скажи лучше, почему тебя это так заботит.

Анна стиснула зубы и устало простонала:

– Ты вообще можешь внятно ответить на вопрос? Ты поэтому согласился тут работать – чтобы спрятаться в шуме, а заодно и найти оправдание этой своей вечной молчанке?

– А почему именно я должен что-то говорить?

– Хочешь, чтобы я это сделала вместо тебя? Чтобы девушка, значит, на тебя вешалась? – Она покачала головой. – Ну уж нет, за этим не ко мне.

Я видел, что ей больно. За время нашего знакомства я успел изучить ее манеру защищаться, знал, что она привыкла прятать печаль за резкими словами или шутками. Ей не хотелось, чтобы мир видел ее сломленной. И это нас с ней роднило.

Но мы были обречены. Я убедился, что не смогу разделить ее веру, и сильно сомневался, что она когда-нибудь от нее откажется. «Для меня это все привычно, как моя нога или рука, – сказала она тогда на Дандженессе. – И как жить отдельно от этого, я не знаю». В моей голове еще звучало эхо слов Лизы. Какой смысл что-то говорить, если ничем хорошим это все равно не кончится? Зачем причинять ей новую боль?

Я сказал себе, что все решено.

– Мне кажется, пора, – проговорил я. – Ты так не думаешь?

Она напряженно застыла, а потом ее губы тронула улыбка.

– Вот это я понимаю «голливудский финал», – сказала она и, развернувшись, направилась к выходу.

А я стоял, не в силах пошевелиться.

– Не волнуйся, за главную роль я с тобой биться не буду, – бросила Анна через плечо. – Забирай, мне ни капли не жалко.

Она переступила порог. Хлопнула дверь аппаратной.

До самого конца смены я методично работал – заряжал все двенадцать проекторов и готовил их к завтрашнему дню. Проверил ролики. Вставил ленту, подобрал верное натяжение, смел щеточкой толстый слой алой пыли, налетевшей с пленки, пока она крутилась на бобине. Такова особенность формата в 35 миллиметров: фотоэмульсия с пленки со временем стирается. После первых прогонов остается горстка алой пыли. Кусочки ее кожи. В конце концов пленка затвердеет и выдержит тысячи показов, но новая лента не сможет принести радость зрителю без вращений на дикой скорости, без тьмы, без света, без растраты себя – каждый раз, по чуть-чуть. Ее распад – это естественный порядок вещей.

В последующие дни, когда я дорабатывал положенные мне смены перед увольнением, а Анна делала вид, что в упор меня не замечает, я возненавидел эти фильмы с их счастливыми концовочками, искусной фальшью, ложью.

Но теперь, годы спустя, я тоскую по той работе. Я тоскую по алой пыли.

* * *

Дата: 01/10/2003

От: Анны

Кому: Нику

Тема:

Я сегодня работала на твоей улице. Когда мы были уже близко, Джен спросила: «Разве не здесь живет тот парень?» – а когда подъехали еще ближе, указала на дом и уточнила: «Здесь». А я посмотрела на твое окно, и в голове у меня пронеслось: «Здесь».

Джен постучала к вам в дверь, а я спряталась за углом. И хотя никто не открыл, подойти я так и не рискнула, боясь, что твой папа – или даже ты сам! – увидит меня на ступеньке у порога, в скромном платье и с брошюрой о спасении души в руках.

Если все это правда, то случится вот что: если ты не внемлешь посланию, не прочтешь листовку, которую Джен просунула в щель для писем, то погибнешь, когда случится Армагеддон – и это будет твой конец. Так меня учили. Знаю, ты считаешь, что это глупость, да и мир тоже, но именно это мне всю жизнь говорили люди, которых я люблю.

Но вот в чем истинное безумие… когда погибнешь ты, не станет и меня.

1993

Когда – спустя примерно год после случившегося – папа наконец начал нас замечать, он сделался невыносим. Свое горе он глушил дисциплиной. «А ну уберите ноги с моего дивана! – восклицал он и хлестал нас по ступням свернутой в трубку газетой. – У вас своя комната есть!» Или задерживался, пока мы шли по лестнице, и распахивал дверь в нашу спальню. «Ну и свалка, – с драматичными паузами после каждого слова констатировал он. – Никакого вам телевизора и покатушек на велосипеде, пока тут не будет идеального порядка!» А между тем гора грязной посуды у мойки неизменно росла, пока Стелла или я сам не брались за нее.

Он просто глушит горе дисциплиной, сказал я Сэлу. Не знает, что еще с ним делать. Сэл сказал, что плевать он на это хотел. Хватит вечно искать благородные оправдания, добавил он. Некоторые люди – мерзавцы, вот и все. Так уж вышло, что один из них стал нашим папой. Нет, сказал я. Неправда. Он прячет свое истинное лицо. Мужчины часто так себя ведут, это из поколения в поколение передается. Сэл покачал головой. А что мне, по-твоему, делать? – хотелось мне прокричать. – Принять реальность с умершей мамой и придурком-отцом? Надежда помогает двигаться дальше.

Однажды мы поехали играть в гольф. По сути, это все устроила Стелла, предложив сделать генеральную уборку, если он нас куда-нибудь свозит.

Спустившись на первый этаж, я невольно застал окончание переговоров об этой сделке.

– Но куда я их повезу? – спросил папа, оглядывая прихожую и словно впервые замечая пыль и паутину, заполонившие дом. Он провел рукой по волосам.

– Они же твои сыновья, Пол! Включи воображение!

Это самое воображение и привело нас в его второй дом.

Мы с Сэлом еще ни разу в гольф не играли. Все наши друзья предпочитали футбол, и мы разделяли их интерес: собирали стикеры с футболистами ФИФА, резались в настольный футбол, изучали турнирную таблицу каждый понедельник перед школой. Сэл стал настоящей звездой футбольной команды: проворный и легкий, прирожденный спортсмен, он быстро подсел на похвалу и обожание, как на наркотик. Он отрабатывал удары пенальти при любой возможности. Мне тоже нравилось играть, но я был медлительнее да и сложен тяжелее, и потому меня обычно ставили на ворота.

Но в гольф мы не играли. Как и наши друзья. Мы считали эту игру «взрослой».

Когда мы приехали на парковку, я увидел мальчика, с которым мы вместе учились в начальной школе. Экзамен «Одиннадцать плюс»[8] я сдавал вскоре после возвращения из Франции, и, несмотря на многообещающие прогнозы, результат оказался весьма плачевным. До конца учебного года мы с этим мальчиком неплохо общались, а потом он поступил в гимназию. Это было два года назад, и теперь я, поймав его взгляд, улыбнулся и помахал. Он отвернулся.

– Я взял напрокат в клубе размер поменьше, для подростков, – сообщил папа, когда мы подошли к первой лунке, и достал из сумки клюшку. – Будете бить по очереди. Первый удар сделаю я. Покажу вам, как надо.

Он сделал несколько шагов вперед, воткнул в землю подставку для мячика и опустил на нее мячик. А потом принял позу, которую часто отрабатывал дома в гостиной, вот только на этот раз с всамделишной, а не с невидимой клюшкой в руках. Слегка расставил ноги, размял пальцы, взял клюшку, переместил вес с одной ноги на другую, нашел точку опоры, замахнулся и ударил по мячу. Тот исчез на фоне безоблачного неба, а потом упал на лужайку.

Папа, казалось, остался вполне доволен результатом.

– Что ж, следующий!

Сэл кивнул, чтобы я шел первым, и я стал старательно копировать папину позу.

Он добродушно рассмеялся.

– Нет же, сынок, – сказал папа. – Ты все неправильно делаешь. Смотри. – Он обхватил меня за плечи и отвел в сторонку, забрал клюшку, повернулся и снова встал в позу для удара. – Надо выпрямить ноги – вот так, а клюшку вынести вперед так, чтобы верхняя часть рук была прижата к груди. – Он повернулся, чтобы удостовериться, что я внимательно слежу за его наставлениями, а потом продолжил урок, делая особый упор на слове «контроль» и ему подобных, и завершая выражением «вот так» каждую свою фразу. – Чуть-чуть наклонись вперед – вот так, потом расслабь ноги – вот так, – обрати внимание на то, что клюшка должна оказаться слева, на расстоянии вытянутой руки от внутренней стороны бедра. Вот так. Ник, понял? А ты, Сэл?

– Ага, – отозвался Сэл, глядя в дальний конец поля. – Наклониться, расслабить, вытянутая рука. Все ясно.

– А теперь попробуй сам, сынок, – велел папа, вернул мне клюшку и шагнул назад. – Только помни: позиция – это залог успеха! – Он весь так и сиял, явно радуясь появлению зрителей. С его многолетним опытом мы тягаться не могли, и это необычайно его воодушевляло.

Я ударил по мячу, он прочертил дугу в воздухе и упал в раф[9] в нескольких футах от грина.

– Хороший удар, сынок! – сказал папа, скрестив руки на груди. – В первый раз трудновато попасть на грин, как это получилось у меня. Достанем мячик, когда пойдем ко второй лунке. Следующий.

Я протянул Сэлу клюшку, и он неспешно приблизился, сунув руки в карманы. Потом встал в исходное положение, слегка покачиваясь из стороны в сторону, как обычно делал папа перед ударом. Позу он принял в точности как у папы, замахнулся в точности как папа, и мячик взмыл в воздух и приземлился прямо на грин – в точности как папин.

– Ну ничего себе, Сэл! – восхитился я, присвистнув. – Гляди-ка! Да ты у нас прирожденный гольфист!

Сэл расплылся в широкой улыбке. Он был удивлен не меньше моего.

Мы оба повернулись к папе, а тот напряженно сжал губы.

– Славно, – сказал он, подняв сумку и закинув ее на плечо. – Следующая лунка. – И он зашагал вперед, в сторону грина.

Я устремился следом.

– Отличный удар, Сальваторе, – сказал я и похлопал брата по спине.

Он коротко улыбнулся и отвел глаза.

* * *

Сэл и впрямь оказался прирожденным гольфистом. Каждый его удар заканчивался попаданием на грин, а зачастую мяч оказывался всего в нескольких футах от лунки. И с каждым моим радостным криком папа становился все молчаливее.

Я нарочно промазывал. Все мои мячи улетали в раф, и потому у папы нашлось много поводов рассказать мне, как добиться лучшего результата. Начни и я попадать в грин, папа бы не знал, что и делать.

У шестой лунки все пошло прахом.

Перед нами стояли четыре женщины. Они пришли на поле раньше, все время опережали нас примерно на одну лунку. Обычно в таких случаях долго ждать, пока они уйдут, не приходилось. Вот только сейчас их было четверо, а нас – трое, и к шестой лунке мы их нагнали.

Долготерпение никогда не входило в число папиных достоинств, но отчего-то ожидание, пока четыре дамы освободят очередную лунку на поле для гольфа, окончательно его подкосило. Началось все с того, что он начал картинно вздыхать и фыркать, скрестив на груди руки и выпятив подбородок. Роль злодея из пантомимы он сыграл бы блестяще.

Мы с Сэлом отвернулись. Несмотря на юный возраст, наш внутренний радар, подсказывающий, что можно делать на людях, а чего нельзя, был настроен куда более тонко, чем папин. Ожидание нас нисколько не смущало. Мы прождали бы хоть целую вечность, если б это только помогло избежать того, что вскоре произошло.

Одна из дам заметила папины недовольные вздохи, что-то прошептала своим спутницам, и все обернулись к нам. Послышался смех и приглушенные голоса, а потом дамы продолжили игру. Папино лицо сделалось пунцовым.

Он прочистил горло.

Когда это не возымело никакого эффекта, папа вскинул руки в картинном изумлении и воскликнул:

– Нет, это ж надо!

– Они скоро уже закончат, – тихо заметил Сэл.

– Что-что?

– Подожди немного, они сейчас закончат.

– Безобразие какое! – продолжил папа, не опуская вскинутых рук. – А я ведь так и знал, что не стоит пускать женщин в клуб! Я знал, что они от него камня на камне не оставят!

– А в чем, собственно, проблема? – поинтересовалась одна из дам, уперев руку в бок.

– Проблема? – покачав головой, спросил папа. – Да в том, что вы, дамочки, стоите-пердите тут вместо того, чтобы в гольф играть, а мы с сыновьями, между прочим, ждем своей очереди! Вот в чем проблема, золотце.

Внутри у меня что-то умерло.

– Мы за минуту управимся, солнышко, – крикнула женщина в ответ и зашагала к мячу. По пути она кивнула своим спутницам.

– Это уж вряд ли, с такой-то бездарной игрой, – ответил папа, сложив ладони рупором, чтобы его лучше было слышно. – Руки прижмите к груди!

– Господи ты боже, – прошептал я.

– Оставь их в покое, – тихо сказал Сэл.

– Оставлю, когда слушать начнут, – ответил папа, не сводя глаз с женщин. – Ну же! Вам что, ужин готовить не надо? – спросил он и улыбнулся собственной шутке.

Сделав последний удар, дамы покинули лунку и направились к грину, а одна из женщин показала папе средний палец.

Он снисходительно махнул рукой и зашагал к подставке для мяча, торчавшей в земле.

– Давайте уже, проваливайте.

Я пошел за ним, а Сэл остался стоять на месте.

Папа положил мячик на подставку и выпрямился, дожидаясь, пока дамы уйдут с грина. А Сэл стремительно зашагал к нам. Клюшку, нужную мне для удара, он держал в руках, но по его взгляду я сразу понял, что отдавать ее он не намерен.

– Ты что, совсем без этого не можешь, а? – крикнул он папе.

– Без чего?

– Без цирка, который ты каждый раз устраиваешь, – гневно воскликнул он. – Вечно-то тебе надо полить людей дерьмом. Что с тобой не так, а?

– За языком следи и за тоном своим, – угрожающе сказал папа.

– А с какой стати? Ты вот говоришь все, что душе угодно. Может, хоть мне удастся тебя унизить так же, как ты унижаешь всех кругом. Наконец-то получишь по заслугам.

– Не смей так со мной разговаривать, Сальваторе. Ты об этом еще пожалеешь.

– Да подумаешь, – огрызнулся Сэл. – До тебя никак не достучаться. Даже пуля и та бы вряд ли пробилась в твою черепушку. Ты каменный. Каменный, черт бы тебя побрал.

Папа сощурился. В его взгляде полыхала неподдельная, ослепительная ненависть. Я открыл рот, но так и не нашел что сказать.

– Вот хотя бы сегодня ты мог спросить, чем бы нам хотелось заняться, раз уж мы собрались куда-нибудь съездить вместе, но нет – ты привез нас сюда, потому что тебе это все интересно, у тебя получается, и ты никак не мог упустить возможность выпендриться! Хочешь узнать, что я думаю об этом твоем хваленом гольфе?

– Нет, не хочу, – ответил папа.

– Сэл…

– А вот что я думаю, – сказал он, вскинув клюшку. Он крепко сжал рукоять, будто намереваясь сделать удар, потом высоко поднял ее над головой и со всей силы ударил о землю, взметнув комья грязи. – Главное тут – не позиция, – брызжа слюной, процедил он и снова ударил о землю, – а позерство.

Папа обернулся на женщин, которые замерли поодаль, наблюдая эту картину. Его всего трясло от смущения и гнева.

Сэл швырнул клюшку в сторону и сжал кулаки.

– Ну почему это был не ты? – крикнул он папе надтреснутым голосом. – Почему не ты?

А потом он бросился бежать. И бежал долго, долго, долго.

Октябрь 2003

Комната пульсировала телами, дергающимися и извивающимися под мелодию в стиле техно. Стараясь держаться у стенки, я обошел комнату, всматриваясь в окутанные полумраком лица, одновременно боясь и надеясь найти то, за чем я и пришел.

Дэз заказал нам выпить. Я закурил и прислонился спиной к барной стойке.

Долго ждать не пришлось.

Я заметил ее в самом центре толпы пришедших в клуб отдохнуть после работы; она танцевала и пела вместе со всеми. Они кружились, хохотали и что-то кричали друг другу на ухо, высоко вскинув руки с бутылками и то и дело поднося к губам трубочки, чтобы сделать глоток.

Я немного подождал, наслаждаясь возможностью наблюдать за ней исподтишка. На ней были джинсы в обтяжку и топик не шире носового платка, завязанный узлами вокруг шеи и на обнаженной спине. Разноцветные огни фигурными бликами плясали на ее коже.

Вокруг нее во мраке все терлись двое каких-то парней. Я увидел, как один из них положил руку на ее обнаженную талию, а второй что-то сказал, и оба засмеялись.

Я осушил стакан пива и заказал еще один. В тот миг мне было плевать на все.

Но к середине следующего стакана я передумал. Я толкнул локтем Дэза, который болтал с какой-то девчонкой, и хотел уже крикнуть ему, что ухожу, и попрощаться, как вдруг она меня заметила.

И застыла. На мгновение мне показалось, что она сейчас отвернется, но она устремилась ко мне, протискиваясь сквозь толпу. Я схватил пиво.

– Глядите-ка, да он жив! – заметила она, подойдя ко мне. Уперев руки в боки.

– Прости, что не отвечал на твои сообщения, – сказал я, затянувшись сигаретой. – Дел невпроворот. Новая работа, сама понимаешь.

– О да, телефонные продажи – это наверняка очень утомительно. – Она откинула волосы на спину, и я поймал на себе ее взгляд – опасный, нетрезвый.

– Вообще-то я не продажами занимаюсь. А…

– Ах вот ты где, Анна! – послышался со стороны мужской голос. Я узнал одного из тех, кто танцевал рядом с ней, а он протянул ей бокал с выпивкой.

– Ну что ж, приятного вечера, – сказала она мне, и он увел ее обратно, в гущу толпы.

Я отвернулся к барной стойке. Над раковиной в глубине кухни висела зеркальная панель, и я увидел в ней отражение Анны между двумя мужчинами – она смеялась и танцевала, вскинув руки вверх. Их руки были сокрыты мраком. Я поднес стакан к губам.

Рядом со мной стояла симпатичная блондинка. Она, судя по всему, пришла с девушкой, с которой сейчас болтал Дэз, и выглядела, как и я сам, немного потерянной.

– Выпить не хочешь? – спросил я, и она улыбнулась.

Еще один стакан пива, и вот я уже обнимал ее за талию, а она гладила меня по волосам. Девчонки это просто обожают.

– Какие они у тебя мягкие, – крикнула она мне на ухо. – Обязательно отрасти подлиннее!

Сам я не горел желанием ее поцеловать, но когда она прильнула к моим губам, отстраняться не стал.

А через несколько мгновений услышал голос Анны:

– Ах ты скотина! Эгоистичная, самолюбивая скотина!

Девушка вскрикнула и отскочила, а я почувствовал, как по коже и по ткани рубашки растекается что-то холодное. Обернувшись, я увидел позади Анну с опустевшим стаканом в руке. Она смотрела на меня и плакала.

– Зачем тебе это понадобилось? – крикнула она. – Не мог просто оставить меня в покое?

Ее друзья стали на нас поглядывать, и смятение на их лицах подтвердило то, что я знал всегда: она ни слова им о нас не говорила.

Я взял Анну за плечи и повел к входной двери, подальше от любопытных глаз. Сперва она не сопротивлялась, но, когда клубный шум стал отдаляться, она осознала, что происходит, и попыталась дать отпор.

– Руки убери! Не смей меня трогать!

– Пойдем. Ты пьяна.

Она резко отпрянула и развернулась. Глаза у нее блестели, точно угли в костре.

– Ну вот опять начинается. Вечно ты такой весь из себя снисходительный, ведешь себя со мной, как папаша. Побойся бога: ты всего на три года старше, тоже мне!

– Тише. – Я попытался было поймать ее за руку, но она меня оттолкнула.

– Вали к своей блондинке.

– Ты и сама-то не особо скромничала.

К нам подошел вышибала, скрестив на груди мускулистые руки.

– Утихомирь ее – или валите на улицу оба.

– Все в порядке, – заверил я его, вскинув руки. – Дайте нам пару минут, я ее успокою. Честное слово.

– Да что ты? – парировала Анна – Не надо со мной разговаривать как с пустым местом! А ты… – добавила она, ткнув вышибалу в мускулистую грудь. – Засунь дубинку свою знаешь куда…

– ВОН ОТСЮДА!

Я схватил ее за руку и вывел сквозь двойные двери на улицу, в ночной октябрьский холод. Сквозь кирпичные стены дома в викторианском стиле, когда-то давно служившего мельницей, рокотали басы. Мы стояли друг напротив друга.

– Черт, – выругалась она.

– Неужели нельзя было сдержаться хотя бы перед вышибалой?

– Ой, да ему лишь бы мускулами поиграть, – заметила она, поглядывая в окно на танцующую толпу. – Да и потом, ведь это только меня выставили на улицу. Можешь вернуться, если еще не закончил сосаться с той дамочкой.

– Давай я тебя домой провожу.

– Ты с ума сошел? Погляди на меня. Я сегодня ночую у Лизы.

– А она где?

– Внутри, с кем-то там. – Пошатываясь, Анна подошла к краю тротуара и опустилась на бордюр.

– Позвони ей, – предложил я.

Я взял у нее телефон и набрал номер Лизы. Потянулись долгие гудки, но трубку никто не брал.

– А эта девчонка, она вообще кто? – спросила Анна, поежившись от холода, и обняла колени.

– Пальто твое где?

Анна кивнула в сторону парковки:

– У Лизы в машине.

Я сел рядом, обнял ее за плечи и стал растирать кожу, чтобы разогнать кровь. Анна уткнулась себе в колени и тихонько застонала.

– Почему все перед глазами плывет? Сделай что-нибудь, а?

– Тебе бы сейчас воды попить.

– На вопрос мой ответь, – сказала она. – Кто эта девчонка? Я не вправе спрашивать, но…

– А парни те – кто?

До ее лица было всего несколько дюймов.

– Что, прикажешь отталкивать всех, кто захочет рядом потанцевать? Тогда проще из дома вообще не выходить.

– Слушай, это не мое дело. Ты сама себе хозяйка.

На мгновение мне показалось, что она сейчас что-то скажет, и сердце у меня сжалось. Но она только подалась вперед – и вот меня уже целовали второй раз за вечер. Я ощутил на губах химический вишневый привкус.

– Анна, не надо, – сказал я и отстранился.

– Сама знаю, что я пьяная. Но я этого хочу.

– Ты меня расспрашиваешь о поцелуе с незнакомкой в клубе, но, как по мне, это тебе не помешало бы кое-что объяснить. Это твой бывший, или как?

Она тут же отпрянула, а я прикусил губу. С трудом поднявшись на ноги, она стала переходить дорогу, выписывая зигзаги по асфальту. Было еще слишком рано, и вереница такси не успела выстроиться на проезжей части. Кругом стояла тишина.

Я пошел следом, выдерживая безопасное расстояние и останавливаясь всякий раз, как она сама брала передышку. В свете фонарей ее обнаженная спина казалась оранжевой, и мне вспомнилось, как я прижимался к ней, когда мы засыпали в моей постели.

– Ты никогда на мне не женишься, правда же? – сказала она, стоя ко мне спиной. – Никогда.

Подумать только, ей хватило решимости спросить. Вот так вот просто. После целого лета намеков и забалтываний, пожиманий плечами и смен темы хватило нескольких крепких коктейлей и поцелуя с незнакомкой – и все, она сломалась первой.

– Не принимай слишком уж близко к сердцу, – сказал я.

– Так вот он каков, финал, – проговорила Анна, обхватив себя руками. – Ты отвечаешь отказом на мое гипотетическое будущее предложение неподалеку от убогого клуба в центре Эшфорда. Надо метить выше, Анна. Выше.

– Может, просто подождем, посмотрим, как пойдет? Зачем приклеивать ярлык к тому, что и так неплохо складывается?

Она полуобернулась ко мне; левую сторону ее лица по-прежнему скрывали тени. На нем застыло то ли насмешливое, то ли печальное выражение, а может, Анна поняла то, что мне понять было не дано.

– Как ты не видишь, – начала она, а потом осеклась, зажав рот ладонью. – Нет, так нечестно. Твоей вины тут нет. Это я вовремя не разглядела.

– Не разглядела что?

– Вечно я все понимаю, когда уже слишком поздно.

– Да что такое мы не поняли? Чего ты не разглядела?

Я переступил с ноги на ногу. И почему я не протянул к ней руки, почему ее не коснулся?

Она повернулась – теперь я видел ее лицо целиком.

– Зачем я так себя мучаю? Зачем пытаюсь объединить оба мира, будто и впрямь могу стать первым человеком, которому удастся вырваться и в то же время удержать всех, кто есть рядом? Почему я никак не могу просто смириться с судьбой?

Тут ее повело в сторону, казалось, она вот-вот упадет в обморок. Я кинулся к ней, чтобы подхватить на руки, но она дернулась к тротуару, упала у невысокой ограды, и ее стошнило в траву.

А потом еще раз – только теперь я придерживал ее волосы и гладил по спине.

Она с тихим стоном припала к ограде, а потом снова посмотрела на меня.

– Прости, пожалуйста.

– Что тебе туда подмешали?

Она поднялась и окинула себя взглядом. К джинсам пристали ошметки рвоты, и я, сорвав с дерева большой лист, принялся их оттирать.

– Да мне уже все равно, – сказала она, глядя прямо перед собой.

– Теперь тебя в такси не пустят. В таком-то виде. Пойдем. – Я протянул ей руку. – Заночуешь у меня.

– Что? Нет, не могу.

– Тут как раз по пути, помнишь? А я посплю внизу. Тебе больше некуда идти.

Анна взяла меня за руку, и мы зашагали к дому. Всякий раз, когда она пошатывалась на каблуках, я обнимал ее за талию, не давая упасть.

На дорогу ушел почти час. Мы то и дело останавливались и ждали, пока Анну перестанет шатать, и у меня не осталось никаких сомнений, что ей и впрямь что-то подсыпали в выпивку. Мне уже доводилось видеть ее пьяной, но сегодня все было иначе. Мне вспомнились те двое незнакомцев, которые с улыбочкой поглядывали на нее, и я представил, как разбиваю им рожи в кровь.

Когда мы свернули на мою улицу, я посмотрел на часы. Близилось время закрытия клуба. Я подумал, не позвонить ли Лизе, но звонок наверняка вызвал бы истерику вулканической мощи. Я попытался представить, чего сейчас хотелось бы Анне.

Когда я открывал входную дверь, она вдруг обмякла и навалилась на меня. Дверь распахнулась и громко ударилась о стену, а я подхватил Анну, выругавшись, когда увидел, что свет на втором этаже зажегся. Пока я затаскивал Анну в дом, на лестнице появился папа, и я стал напряженно ждать, когда он спустится.

– Ей что-то подмешали в выпивку. Она упала в обморок, я стал ее ловить и потому не смог придержать дверь. Прости, что разбудил. Иди спать.

– Давай помогу, – сказал он и подхватил Анну, тщательно проследив за тем, где именно окажутся его руки. А потом кивнул в сторону гостиной: – Дверь открой.

Мы вошли в комнату, и я убрал с дивана все лишнее. Папа положил на него Анну и встал рядом со мной.

– Я собирался положить ее на свою кровать, а сам заночевал бы тут, но боюсь, что ее начнет тошнить – она ведь и задохнуться может. – Я покосился на него.

Папа кивнул:

– Спусти сюда свои вещи и ложись на полу. Одеяло я принесу.

Вернувшись вниз, я взял из кухонного буфета миску и поставил на полу рядом с Анной. Папа вручил мне чистое постельное белье, и я положил подушку Анне под голову, а ноги укутал одеялом.

Папа налил стакан воды.

– Пусть выпьет сейчас.

Я опустился рядом с диваном на колени и коснулся ее руки.

– Анна, – позвал я, сжав ее запястье. – Анна, проснись.

Но она так и не пришла в чувство.

– Ты за ней приглядывай, – велел папа. – Следи, чтобы она не спала на спине.

Он посмотрел на меня и вышел из комнаты.

Я взял телефон Анны и написал Лизе: «Со мной все хорошо. Не волнуйся. Позвоню завтра».

А потом постелил себе на полу рядом с ней и лег лицом к дивану, чтобы слышать ее дыхание.

* * *

Проснувшись утром, я увидел, что она сидит, скрестив ноги, и наблюдает за мной.

– Привет, – я приподнялся на локтях.

Она подняла руку, в которой держала кружку.

– Твой папа мне чай заварил, – она смущенно улыбнулась.

Я потер глаза.

– Вот как? Хорошо.

– Славный у тебя папа, – сказала она и отпила из кружки. Под глазами у нее залегли темные круги. Я перевел взгляд на подушку – тоже всю в черных пятнах.

– Как себя чувствуешь? – спросил я.

– Паршиво. Не помню вообще ничего кроме того, что была в клубе. Прости меня за все.

– За что это?

Она пожала плечами:

– За то, что кричала на тебя. А еще меня, судя по всему, тошнило, тоже приятного мало. Прости, что тебе пришлось на все это смотреть. Так плохо мне еще ни разу не было.

– Сделаешь мне одолжение?

Она посмотрела на меня.

– Больше никогда не принимай напитки от незнакомцев. Слишком уж ты доверчивая.

Анна улыбнулась:

– Мне всю жизнь трудно отказывать людям.

Мне захотелось коснуться ее.

– Вот уж ни за что бы не подумал.

– Что ж… – Она поставила пустую кружку на подлокотник и взяла телефон. – Можешь думать обо мне что хочешь, но это вовсе не значит, что я такая и есть.

Это была последняя ночь, которую мы провели вместе.

* * *

…

От: Анны

Кому: Нику

Тема:

Я все продолжаю писать тебе письма. Но знаю, что ни одного из них никогда не отправлю.

Ноябрь 2003

Я заметил Стеллу, стоявшую у самого края подъездной дороги, только когда захлопнул входную дверь. Дул холодный осенний ветер, и я, поглубже запахнувшись в куртку, уже собрался вставить в ухо второй наушник, как вдруг услышал ее привычное «Здравствуй, солнышко!».

На ней, как и всегда, был наряд с леопардовым принтом, рыжие волосы она собрала в пучок под пятнистым платком, а в руке держала садовые ножницы. Я направился к ней, пиная на ходу желтые листья и прислушиваясь к шороху собственных шагов по тропинке.

– Куда собрался, золото мое? – спросила она и, подхватив ведро, оперла свою ношу об изгородь, чтобы было удобнее.

Я выхватил сигарету из пачки.

– Дэз обещал заехать, – пояснил я и, прикрыв сигарету рукой от ветра, щелкнул зажигалкой. – Сегодня суббота, так что… сама понимаешь.

– И как поживает малыш Даррен? Все девчонок распугивает?

– Отлично. У Дэза все отлично.

Она нахмурилась и с материнской тревогой всмотрелась в мое лицо.

– У тебя очень усталый вид, Ник.

Я небрежно пожал плечами и переступил с ноги на ногу.

– Что поделать… жизнь есть жизнь.

– Ты слишком молод, чтобы так отвечать.

Я выпустил струйку дыма, и она полетела в сторону подсолнухов – печально поникших и поблекших.

– Никогда в жизни я еще не был старше, чем сегодня.

В ответ Стелла изогнула бровь и начала ссыпать семена в ведро. Она вонзила пальцы в самую сердцевину подсолнуха, и они глухо застучали по железным стенкам.

– А что та девушка, с которой ты, как мне Сэл рассказывал, встречаешься? Уж не она ли причина твоей усталости? Уж не из-за нее ли сердечко так сильно колотится, что и не уснуть?

Я огляделся в поисках Дэза. Но его не было. Я посмотрел на часы – они говорили, что он опаздывает, – и снова взглянул на дорогу.

– Можно сказать и так.

– Наслаждайся моментом, Нико, – сказала она, взявшись за следующий цветок. – С первой любовной лихорадкой не сравнится ничто. Сальваторе говорит, девушка славная. А ты совсем голову потерял. Гляди в оба, а не то он еще в конкуренты к тебе набьется.

Я затянулся.

– Тебе, наверное, жуть как интересно, как у меня дела?

Я робко улыбнулся.

– Прости, тетя Стел, – извинился я. – Так как дела? Есть кто на горизонте?

Она фыркнула.

– Боже, нет. В моем возрасте выбор уже невелик. Кругом либо разведенные, и по веским причинам, либо аферисты, либо просто те, кому нужно, чтобы женщина приносила ужин, пока они смотрят футбол по телику. Нет уж, спасибо.

– Стало быть, тебе и одной неплохо?

Тетя взялась за последний цветок.

– От легкого романчика я бы не отказалась. Но от меня вечно требуют больше, чем я готова дать, Ник. В моем возрасте становишься привередой. Здоровье уже не то, и, общаясь с мужчиной, приходится думать о том, а приятно ли будет тебе увидеть его без зубов или слушать его бормотание, когда он будет лежать рядом с тобой в доме престарелых.

– Ну до этого-то еще далеко.

Стелла кивнула:

– Так-то оно так. Но после двадцати пяти время летит как сумасшедшее. Сам увидишь.

Я услышал знакомый рокот машины Дэза, а вскоре увидел и ее саму – она неслась в нашу сторону по дороге.

– Наслаждайся этой твоей подружкой, Ник. Уважайте друг друга. Ох и завидую я вашему безумию. – Стелла поставила ведро на землю и раздвинула лезвия садовых ножниц. – Подумать только. Еще один год позади. Что я тебе говорила? Время бежит!

Дэз громко засигналил и притормозил неподалеку, и я, торопливо попрощавшись со Стеллой, бросил окурок на землю. Стоило мне захлопнуть за собой дверь автомобиля, и Дэз, помахав, ударил по газам, видимо, надеясь впечатлить мою уже не юную тетушку своим ярко-синим «субару» с чересчур массивным спойлером, разогнавшись до шестидесяти миль в час меньше чем за шесть секунд.

В зеркало я увидел, как Стелла наклонилась, чтобы срезать стебли подсолнухов – этих ярких промельков, которые помогли нам скрасить лето 2003-го.

Дата: 20/02/2004

От: Анны

Кому: Нику

Тема:

Привет. Прошел уже не один месяц. Я ждала, что ты позвонишь или напишешь. Неужели все это не имело для тебя никакого значения? Неужели я была просто еще одним именем в списке твоих достижений, как та девчонка из университета? Ты мне про нее рассказывал в ту первую ночь, когда мы лежали в твоей постели, и смеялся, будто оттрахать незнакомку – это обычное дело.

Сегодня примеряла свадебные платья. Мы с мамой и Джен пошли в салон, и меня там нарядили и в платье с пышной юбкой, и с разрезом от бедра, и в легкий шифон – но в каждом из них я чувствовала себя фальшивкой. Все кругом поправляли мне волосы, восторженно ахали и охали, а когда поворачивали меня к зеркалу и я видела свое отражение, то каждый раз думала о тебе. Черт бы тебя побрал.

Я хотела сама тебе написать, но какой в этом смысл. Едва ли я вынесу новый отказ. Да и потом, я ведь вроде как выбрала для себя другой путь.

И вот теперь пытаюсь жить правильно.

* * *

Тот парень, с которым она встречалась, когда мы только познакомились…

Стал ее мужем.

Часть 3

2003

В конце концов все возвратилось на круги своя. Это было не так уж и сложно. Как ни крути, мы ведь провели вместе только лето. Одно лето. Примерно девяносто из восьми тысяч дней моей жизни. Девяносто дней – это, считай, один процент. Сущая мелочь, даже странно запоминать такое.

И все же каждый раз, оказываясь на улочках, по которым мы с ней гуляли вместе, или в кино, или в пабе, куда я как-то привел ее знакомиться с друзьями, я чувствовал в груди странную пульсацию. А стоило мне заметить красный «форд-фиесту», как плечи сковывало напряжение. Но с ней самой я тогда так и не пересекся. Это случилось спустя много лет.

Я ни с кем о ней не говорил. Девушки спрашивали меня на втором или на третьем свидании: «А ты когда-нибудь влюблялся?» А я пожимал плечами, кривился и говорил: «Да как сказать…»

Как сказать.

Иногда ее образ вспыхивал в памяти, когда я смотрел, как идет дождь за окном, или снимал копию с паспорта, или стоял летом под теплыми лучами солнца. Особенно тогда. Она сочилась из меня с потом, и я стирал ее с верхней губы, льнула ко мне густым, пропитанным влагой воздухом, точно одеяло.

Я пытался со всем этим разобраться. Купил блокнот и начал записывать все, что приходило на ум, надеясь, что сумею заточить ее призрак внутри этих страниц и он навсегда покинет мою голову. Когда Лиза сказала Сэлу, что Анна выходит замуж, я совсем слетел с катушек, и страницы покрылись неразборчивым бредом.

Она была словно те кинопленки, которые я соединял. На несколько недель они завладевали вниманием зрителей, приковывали к себе аудиторию, которая верила в реальность увиденного, а потом их разбирали на части и отсылали обратно. У них были начало, середина и конец. Как у всего на свете.

Лето 2013

– В Нью-Йорк?

– Ага.

Мы с Сэлом стояли у меня в саду и попивали пиво, пока готовилось барбекю. Время от времени я брал лопаточку и тыкал ею бургеры. Лора попросила меня последить за ними. Сам я отнюдь не считал, что по моим навыкам жарки барбекю стоило бы судить, выживу ли я в дикой природе, но очень старался сделать так, чтобы бургеры хотя бы не сгорели.

– Но как? И когда? – Вопросов у меня хватало.

– Тилли предложили работу в новом шоу на MTV. Позвали ведущей. Это потрясающая возможность. Нельзя от нее отказываться.

Я шеей чувствовал обжигающие лучи солнца.

– А как же ты?

– Я тоже поеду, – ответил Сэл и отпил пива. – Так что все прекрасно.

– Я не о том. Ты-то там чем займешься?

Сэл пожал плечами:

– Хочешь верь, хочешь нет, но я скопил кое-какие деньги. А еще у меня там есть приятель, который первое время будет помогать с работой. Буду велокурьером – или что-то вроде того. Неофициально, само собой.

Я поддел кебаб лопаткой.

– Не уверен, что на курьерскую зарплату на Манхэттене особо разгуляешься.

Сэл вздохнул.

– Я же сказал, это только на первое время. Само собой, жить мы с Тилли будем в одной квартире. MTV ей ее предоставит. Господи, Ник, давай уже сменим пластинку.

Я отхлебнул пива.

– Просто я сомневаюсь, что ты тщательно все взвесил.

– Вечно ты во всем сомневаешься, – заметил Сэл. – Вот в чем разница между нами. Мне и не понадобилось ничего тщательно взвешивать. Как только Тилли мне обо всем рассказала, я сразу понял, что нужно ехать. Мы даже подумываем потом перебраться в Сан-Франциско.

Я не мог на него смотреть. И стал переворачивать кебаб, который в этом совсем не нуждался.

– Да и потом, – продолжил он, – должность менеджера видеопроката едва ли меня прославит. Ты вот когда последний раз брал кино напрокат? Моя профессия скоро вымрет, как динозавры.

– Ну так устройся тем же менеджером в другое место.

Сэл бросил банку из-под пива в мусорный бак, причем с такой силой, что от удара та смялась.

– Не все мечтают сгнить на должности менеджера среднего звена.

– А как же папа? – спросил я.

– А при чем тут он?

Эти девять слов как нельзя лучше выражали всю суть наших отношений.

Лора вышла из дверей патио с тарелкой, на которую выложила разрезанные булочки для бургеров.

– Только узнала про ваши новости, – сообщила она и поцеловала Сэла в щеку. – Это просто замечательно!

Он улыбнулся.

– Тебе помочь?

Лора обвила меня рукой за пояс, а я чмокнул ее в лоб.

– Принесешь кетчуп? И, пожалуй, можно уже начинать!

Сэл скользнул мимо Матильды, которая поправляла прическу, глядя на свое отражение в двери патио. Она уже была блондинкой. Я задался вопросом, что об этом думает Сэл, но быстро пришел к выводу, что ему все равно.

– А где вы будете жить? – поинтересовалась Лора, ныряя пальцами в карман моих джинсов.

Я отстранился, чтобы взять щипцы.

– Что? – подала голос Матильда, накручивая локон на палец. – А, мои продюсеры подыскали мне красивую квартирку, в самом le cœur[10] Вест-Виллиджа. А Сальваторе говорит, что у него есть друг, который готов сдать ему комнату. Так что, считайте, все схвачено.

Я воткнул в куриные ножки термометр и стал наблюдать, как стрелка ползет по округлой панели.

– М-м-м, – протянула Матильда, склонившись к цветам, вьющимся по стене. – Какой аромат… c’est beau[11]. Это жасмин, да?

Лора кивнула и взяла у Сэла кетчуп.

– Мы его купили в садовом центре вскоре после переезда сюда. Ник сам выбирал. Пару лет он приживался, а теперь вот прекрасно цветет. Но мне, если честно, запах кажется слишком уж приторным.

– А тут что случилось? – спросил Сэл, кивнув на ограду, отделявшую сад от аллеи, тянувшейся за ним. Мы все обернулись. Между кольями ограды зияла дыра – будто кто-то на полном ходу влетел в забор и пробил в нем брешь.

– Да пьяница какой-то выбил доску в прошлом году, – пояснила Лора и протянула Сэлу тарелку. – Все жду, когда твой братец соизволит починить, – заметила она и подмигнула мне.

– Мясо готово, – сообщил я, положив щипцы.

Мы принялись за еду, устроившись на садовых креслах и греясь в лучах солнца. Сэл переставил Матильдино кресло в тенек, к стене дома, и она уселась там отдельно от всех нас, подобрав под себя ноги. Ковыряя свои салатные листья, она с нескрываемым отвращением огляделась.

– Как по мне, лучше вам избавиться от этого страшного бетона и посадить траву, нет?

Лора поморщилась:

– Да, я с тобой согласна. Но сперва мы хотели кое-что внутри обустроить.

– Ну да, как-никак четыре спальни – многовато для двоих. Видимо, в планах у вас детская, не иначе. – Она стервозно мне улыбнулась.

Лора закашлялась:

– Кто-нибудь выпить хочет?

А потом я собрал грязную посуду. И загрузил в посудомойку, наслаждаясь аккуратностью и логикой, необходимыми для того, чтобы выполнить эту задачу. Сказать по правде, я даже гордился своим умением загружать посудомойку. Оно встречается не так уж часто. Нужно проследить, чтобы чашки оказались в своей секции, и убедиться, что струи воды доберутся до всей посуды. Это при том, что вода, само собой, начинает литься только при закрытой дверце, так что тут нужна еще и предусмотрительность. Лора вечно закатывает глаза, ну а меня утешает возможность продумать худшие из последствий и принять меры, чтобы их избежать.

Я закрыл дверцу, а из сада послышался игривый визг. Я выглянул в открытое окно и увидел Матильду: она сидела у Сэла на коленях и вопила от удовольствия и страха, а он ее щекотал.

– Ой, только не надо делать вид, что тебе это не нравится, – нежно проговорил он и скользнул пальцами ей под майку, а она заколотила его по рукам.

Матильда обхватила его коленями и что-то прошептала на ухо, их взгляды на мгновение встретились, и они страстно поцеловались. Сэл держал в ладонях ее лицо.

– Прошу прощения, – сказала Лора. Она стояла рядом, дожидаясь, когда я отойду в сторону, а потом достала из ящика тряпку. Повернувшись к окну спиной, она стала вытирать столик. Я открыл холодильник и достал еще одну банку пива.

– Молодец, – похвалил я. – Все было просто чудесно.

Она не проронила ни слова, пока стряхивала крошки в раковину. Я смотрел, как она полощет и выжимает тряпку, потом складывает ее пополам и вешает на кран. Снаружи по-прежнему доносился смех Матильды.

– Рада, что так, – кашлянув, сказала она. – Жаль только, бургеры подгорели.

* * *

Мы с Лорой редко ссорились, но в тот вечер это случилось.

– Если я веду себя странно, извини, – сказал я, когда мы раздевались в спальне. – Все дело в ней. Жаль, Сэл этого не замечает.

Лора рассмеялась:

– Чего этого? Он счастлив. Если бы я плохо тебя знала, решила бы, что ты в нее втюрился.

Я открыл рот от неожиданности:

– Ну что за ерунду ты говоришь!

– Да ладно тебе, все знают, в кого ты влюблен на самом деле. – Она сбросила джинсы и пнула их так, что они отлетели в угол.

– Не понимаю, о чем ты.

– Пускай Тилли и резковата, но она мне нравится. Общество людей, которые говорят то, что думают, и не боятся последствий, очень, знаешь ли, тонизирует. Может, поэтому-то ты ее так ненавидишь. Слишком уж она для тебя смелая.

Лора натянула одеяло до самого подбородка, щелкнула выключателем на лампе, и комната погрузилась во мрак.

Я еще с минуту постоял, скрестив на груди руки. В открытое окно доносился шум – в одном из соседних домов устроили вечеринку.

Я взял свою подушку и пошел спать вниз.

2010

Свадьба

В следующий раз мы с Анной увиделись через два дня после моего тридцатого дня рождения.

Случилось это на свадьбе нашего друга детства. Дэн учился с нами в одной школе, потом постепенно превратился в собутыльника, с которым мы вместе сидели в пабе, а затем стал добрым приятелем в футбольных кругах. А вот с Сэлом он сдружился довольно близко.

На свадьбу мы с Сэлом поехали вместе. Церемония должна была пройти в тесном мрачноватом зале регистраций на севере Лондона, среди невзрачных красных кресел и тяжелых штор. Все утро я думал, какой костюм надеть. Серый в тонкую красную клетку или темно-синий. Когда Сэл, приехавший за мной, вошел в комнату и увидел оба костюма на кровати, он долго думать не стал:

– Серый.

Я посмотрел на него:

– Ты в этом поедешь?

Он окинул взглядом свой наряд: гавайскую рубашку, синие брюки, бледно-розовый пиджак.

– Ну да, а в чем проблема?

Я выбрал темно-синий костюм.

К зданию мы подъехали одновременно с белым такси. А потом заняли места среди моря серых костюмов и разноцветных шляп – а я все старался не думать о пачке «Мальборо», которая лежала в кармане пиджака и так и манила к себе.

Когда заиграла музыка, мы поднялись со своих мест и повернулись к входу. Тут-то я ее и увидел. В дальнем конце зала, в красном платье. Она смотрела прямо на меня.

Не знаю, улыбнулась ли она мне, помахала ли, потому что тут же спрятал руки в карманы и перевел взгляд на невесту. Больше воспоминаний о церемонии не осталось. Помню только, что затылком чувствовал ее взгляд и радовался, что все же надел темно-синий костюм.

* * *

Молодожены поклялись друг другу в верности, поцеловались и вышли из зала – наконец можно было покурить.

Процессия снаружи никуда особенно не спешила, поэтому я отыскал боковую дверь и выскочил в летний зной.

Закурил, глубоко затянулся. Наконец-то. Напряжение между плечами мгновенно спало. Я немного прошелся и встал на углу, откуда прекрасно видел толпу, собравшуюся на ступеньках. Она тоже была там, только в самом конце. И одна.

В воздух взметнулись конфетти, прозвучали радостные возгласы, и толпа начала рассеиваться. Кто-то крикнул: «Анна!» – она с улыбкой обернулась и заметила на заднем плане меня. На этот раз я не стал отводить взгляда. Сигарета придала мне смелости.

Она подошла ко мне, скрестила руки на груди и сказала:

– Ну, привет, незнакомец.

Я подался вперед и обнял ее, отведя подальше руку с сигаретой.

– Привет.

– Все еще гробишь себя, – с дружелюбной улыбкой заметила она.

Я затянулся в последний раз, бросил сигарету на землю и немедленно пожалел об этом. Зачем я так поторопился?

– Тебя кто пригласил, невеста или жених? – спросил я, теребя воротник, который без конца сбивался набок.

– Мы с Джесс вместе ходили в художественную школу, – ответила она, наблюдая за моими мучениями. – Я же теперь художница.

Я сделал вид, будто эта новость очень меня удивила.

– И что же ты рисуешь?

– В основном декорации для театра и кино. Но и свои картины пишу. Дай помогу. – Она потянулась ко мне и твердой рукой поправила мне воротник. – Ты тут один?

Я кивнул на толпу, от которой уже отделился Сэл и теперь шагал в нашу сторону.

– Помнишь моего брата?

– Ну конечно! – Она встретила его улыбкой. – Привет, Сэл!

Лицо Сэла на мгновение затуманилось, а потом во взгляде мелькнуло узнавание. Он обвел взглядом Анну, посмотрел на меня, а потом вновь на нее.

– Анна! Гляди-ка! Все такая же красавица! – Он заключил ее в объятия и долго не отпускал. – Сколько лет прошло? Пять?

– Семь, – поправил я.

– А ты такой же обаяшка, как и прежде, Сальваторе, – со смехом сказала Анна. Она пригладила волосы, и на ее пальце сверкнуло золото.

– Терпеть не могу портить людям веселье, – начал Сэл, панибратски положив Анне руку на плечо, – но в соответствии с современными свадебными традициями нас всех сейчас погрузят в красный двухэтажный автобус и повезут на банкет. Не знаю, как вы, ребятки, а я смерть как хочу выпить. Поедем?

Он покрепче обнял Анну и повел к автобусу, перекинув через плечо свой розовый пиджак, висящий на пальце. Я еще раз посмотрел на сигарету, лежавшую на земле – ее явно было уже не спасти, – и направился следом. Сэл что-то шептал Анне на ухо, а она смеялась. Он всегда умел заводить беседы.

Банкет устроили неподалеку от Тафнелл-Парка, в заведении, которое представляло собой, по сути, современную реинкарнацию старинного паба с массивными деревянными столами и стенами, выкрашенными в модный оттенок серого. Еду тут подавали на разделочных досках, а подносы были заставлены стеклянными банками из-под джема с напитками от Pimm’s, из которых торчали трубочки в горошек.

Когда мы приехали, Сэл тут же растворился в толпе футболистов, которые смотрели матч на чьем-то телефоне. Я взял себе и Анне выпить и кивнул на укромную стену снаружи.

– И где твоя вторая половинка? – спросил я.

Анна приподняла подол платья и осторожно направилась к стене.

– Это не для него. Да и потом, я знала, что не так уж много свободных мест осталось, так что сказала, что приду одна. – Она разгладила ткань на колене. – Ты в курсе, что я вышла замуж?

– Да. – Я закурил еще одну сигарету. Мне предстояло еще не раз пожалеть о том, что я не взял с собой вторую пачку. – А почему это не для него?

Она отпила вина.

– Он бы сидел целый вечер молчком. Бывают такие люди.

– Как-то грустно, наверное, идти на свадьбу одной.

– О, я и одна не пропаду.

Я улыбнулся:

– Уж в этом-то я не сомневаюсь.

Через дорогу фотограф собрался снимать семейный портрет, чем спровоцировал громкие жалобы бабушки и дедушки невесты, которым совсем не хотелось фотографироваться на фоне прачечной самообслуживания.

– Если бы мне пришлось выходить замуж еще раз, я бы хотела, чтобы все было точно так же.

– Это ты про ругань тех стариков?

Анна улыбнулась.

– Про застолье в пабе, про прачечную, про вой сирен. Это все придает живости.

Мне не хватило духу задать вопрос, но она уже и сама пустилась в подробности.

– У меня-то все было очень пафосно. Исторический особняк, шикарный автомобиль, троюродные братья-сестры. С моей свекровью иначе бы и не вышло. – Она поморщилась и осушила бокал.

– Представить не могу, чтоб ты слушалась указок свекрови.

Анна пожала плечами:

– Далеко не у всякого в двадцать есть деньги на свадьбу. Счета оплачивала не я, так что мне оставалось только принять правила игры. Все прошло строго по плану. Светило солнце, подружки невесты выглядели изумительно, все танцевали. А потом, когда я обнималась со всеми на прощание и говорила: «Поверить не могу, что все наконец закончилось!» – все отвечали: «Закончилось? Так оно ведь только начинается!»

Мы переглянулись.

– Выпьешь еще? – спросил я.

* * *

За банкетным столом я оказался между Сэлом и симпатичной блондинкой. Я представился и твердо решил, что в ближайшие два часа буду внимательным и интересным Ником. Когда мы сели, я украдкой отметил для себя местоположение Анны и за все время, пока собравшиеся поглощали обед из трех блюд, так ни разу на нее и не взглянул.

* * *

Тротуар снаружи заполнили курильщики, а выпитый алкоголь уже давал о себе знать. Сэл подался вперед, шумно рассказывая о забитом голе. Я взял в баре выпить и направился к лестнице в заднем конце зала. Столы сдвигали к стенам, оркестр настраивал инструменты перед первым танцем. Я поднялся по лестнице, пошел к открытому окну и увидел на балконе Анну – она наблюдала за толпой в полном одиночестве.

Я прочистил горло. Она обернулась.

– Местечка для меня не найдется? – спросил я, переступив порог балкона. Я ненадолго передал ей свой бокал, а сам прикурил последнюю сигарету, прикрывая ее ладонями от ветра.

– По-моему, дымить рядом с некурящим человеком – высшая степень наглости.

Я выпустил струйку дыма, и она взвилась в небо над ее головой.

– Мне жаль.

– А вот и ни капельки! – заметила она, протянув мне бокал.

– Хотелось бы бросить.

– Но у тебя уже зависимость.

Я посмотрел на нее:

– Да, зависимость.

Анна бросила взгляд вниз. Ее кожу подсвечивало закатное солнце, золотящееся между домами.

– Ты ведь мужчина, так?

Я закашлялся:

– Похоже на то.

– Объясни мне одну вещь, – попросила она и кивнула на толпу внизу. – Вот они говорят: «Мы вас порвали!», «Что, облажались?», «Да мы вас в грязь втоптали по самое не хочу!». До чего же все это беспощадно. Почему мужчины так разговаривают?

Я тоже прислонился к перилам балкона, и наши руки соприкоснулись.

– О футболе-то? Чтобы было о чем поговорить, наверное. А все эти выражения… Они означают, что говорим мы не о реальных проблемах.

– Но ведь вы сами тут ни при чем. Никто из них ни одного гола не забил. Это сделал какой-то там миллионер. Зачем с такой страстью обсуждать достижения, к которым вы не причастны?

Я остановил взгляд на Сэле – он оживленно болтал, передавая косяк дальше по кругу.

– Назовем это здоровой конкуренцией. Что, по-твоему, лучше: поболтать о футболе или морду друг другу набить?

Она толкнула меня локтем.

– Хватит умничать.

Повисла пауза, и мне вдруг захотелось склониться к Анне и поцеловать ее. Но я только сказал:

– Так как у тебя дела?

Анна потянула за ленточку, привязанную к балконным перилам, и криво улыбнулась:

– Всего так сразу и не расскажешь.

– А домой ты как доберешься?

Она немного помолчала, наматывая ленточку на пальцы.

– Я заночую в отеле. А ты?

– Тоже.

Снизу послышался вопль, и захмелевшие гости заорали футбольную кричалку.

– Вот уже много лет хочу сказать тебе одну вещь, – начала Анна и повернулась ко мне. Лямка платья сползла с ее плеча, а сама она стояла так близко, что я чувствовал ее аромат. Аромат жасмина.

– В те ночи, когда я оставалась у тебя… Ты меня ни к чему не принуждал. Я хочу это признать.

Я потянулся к ней и вернул лямку на место, коснувшись ее кожи. Впервые за семь лет.

– Ладно, никаких претензий.

Она посмотрела на меня – долго, пристально. Иначе и не опишешь.

– А тогда, на озере… – заговорила она, но тут громкий голос объявил о начале первого танца.

Толпа устремилась внутрь. Мы дождались, пока хлопнет входная дверь, а голоса стихнут, а потом залезли обратно через окно.

После того как жених с невестой исполнили свой тщательно отрепетированный танец, началось веселье. Я стоял рядом с Сэлом и смотрел, как танцует Анна. Она кружилась, высоко вскинув руки, и я не мог отвести от нее глаз.

А позже я вышел на улицу, чтобы стрельнуть у кого-нибудь сигарету и покурить. Уже стемнело – горел только одинокий фонарь на улице да сквозь окна паба пробивался теплый свет. Я видел, как Анна в своем красном платье идет через весь зал и обнимает молодоженов. А потом она оказалась рядом со мной.

– Послушай, – начала она, взяв меня за руку. – Если ты завтра свободен, давай встретимся? Если у тебя нет других планов. Мне кажется, нам есть что сказать друг другу.

– Где встречаемся?

Анна улыбнулась.

– У тебя номер тот же? Я позвоню. – Она вытянула руку, махнула водителю черного такси, которое как раз проезжало мимо, чтобы он остановился, а потом запрыгнула в салон и уехала.

* * *

Анна велела ждать ее к одиннадцати у дома-музея сэра Джона Соуна на Линкольнс-Инн-Филдс. День выдался дождливый.

Без четверти одиннадцать я вышел из такси и взбежал по ступенькам музея. Под проливным дождем можно было промокнуть за считаные секунды, так что я весьма кстати стащил из отеля зонт.

Разумеется, она опоздала.

Я заметил ее, когда она шла через площадь на самом краю парка, спеша к музею. Ливень усилился, и она подняла над головой тоненький пиджак, чтобы хоть как-то укрыться. Ее белое летнее платье вымокло до нитки. Я поспешил навстречу с зонтиком, и она улыбнулась, заметив меня.

– Скорее, скорее, – твердила она, когда мы вместе бежали по лужам.

У дверей музея мы остановились и расхохотались; ее промокшее платье прилипло к коже.

– Черт, ну и видок у меня! – сказала она.

Когда через несколько минут она вышла из туалета, ее черные влажные волосы ниспадали на плечи, обрамляя лицо, и я подумал: «Да, именно так она и выглядит в воде, именно так». В памяти всплыли знакомые картины: Анна в бикини, Анна плавает в озере. А потом у меня в животе возникло неприятное ощущение – сильное и тяжелое. Я не знал, что сказать, и потому просто спрятал руки в карманы и уткнулся взглядом в пол.

Раньше в здании музея жил этот самый Джлон Соун, архитектор, ныне покойный. Когда-то он купил три небольших дома и соединил их вместе. Назначить встречу именно здесь было вполне в духе Анны. Теперь она могла рассказывать мне о залах, по которым мы проходили, сыпать фактами, наслаждаясь моим невежеством.

Мы молча прошли сквозь череду комнат. А потом спустились вниз по узкой винтовой лестнице, и моя рука скользила по перилам следом за ее ладонью. Мы оказались в «склепе» – анфиладе темных, похожих на пещеры комнат, заставленных древними предметами, сосудами, фрагментами колонн, саркофагами, покрытыми египетскими иероглифами. Солнечные лучи пробивались сюда сквозь стеклянный купол, расположенный двумя этажами выше, и чувство было такое, будто мы в церкви.

– Я все думаю, зачем ты меня привела в эту гробницу, – заметил я, заглянув в один из экспонатов, с виду напоминавший ванну.

– Между прочим, первый мой поцелуй случился на кладбище, – с улыбкой сказала она. – Мне было двенадцать, а ему – пятнадцать. Мы прислонились к надгробию и выкурили косяк, а потом он поцеловал меня и полез мне под майку.

– Ты ему врезала?

Она посмотрела на меня блестящими, точно звезды, глазами.

– Мне понравилось.

А потом мы вышли на улицу. Дождевая туча уплыла дальше, небо оставалось пасмурным, и все же солнце пробивалось сквозь облака, заливая все кругом каким-то нездешним, волшебным светом. Тогда я впервые обратил внимание на этот дивный свет, который бывает только после дождя.

Мы стояли на тротуаре, и нас разделяло несколько дюймов. Платье у нее почти совсем высохло и больше не льнуло к ногам, но я все равно на них пялился.

– Ну так что, – начала она, наверняка заметив мой пристальный взгляд. – Куда пойдем дальше?

* * *

А дальше мы пошли в Хокстон-сквер.

На траве группками сидели люди, наслаждаясь обедом и полуденным солнцем. Ливень, судя по всему, обошел парк стороной, потому что земля у нас под ногами была сухой и скрипучей.

Мы отыскали пустой уголок и устроились под раскидистым деревом. Я подумал, не предложить ли ей постелить под себя мою куртку, и сделал это, хотя, справедливости ради, никогда не знаешь, к чему приведут такие вот предложения. Но мое она приняла. Я открыл бутылку розового вина, купленного в магазине на углу, и протянул ей, чтобы она первой отхлебнула. Потом пошутил, что мы с ней сейчас совсем как подростки. Анна рассмеялась, а я почувствовал, как шею заливает жар.

– А что случилось с Ником-писателем?

Я сделал большой глоток.

– То же, что со всеми нами.

– А именно?

– Жизнь.

Анна фыркнула:

– Жалкое оправдание!

Я кивнул:

– Согласен, но зато о тебе такого никак не скажешь. Девушка, мечтавшая стать художницей, в итоге ею и стала!

Анна скользнула рукой по траве и остановила ее совсем рядом с моим локтем.

– Я тоже пишу иногда.

Я вскинул брови, хотя меня в ней уже ничего не удивляло.

– Наверное, получается великолепно. Уж точно гораздо лучше, чем у меня.

– А ты, значит, совсем завязал с писательством?

– Несколько лет назад Сэл подарил мне на день рождения записную книжку, и я иногда кое-что туда записываю, если есть настроение. Что-то мне подсказывает, что сегодня оно будет.

Я передал ей бутылку, и наши пальцы на мгновение соприкоснулись.

– По-моему, писательство помогает достичь катарсиса, – заметила Анна. – Почти как рисование, разве что вместо кисти – ручка, а слова куда проще вычеркивать, чем соскребать с холста краску.

– А я вечно ищу способ выразить словами то, что сидит в голове, и поэзия в этом помогает.

– Надо устроить обмен, – предложила она, поднеся горлышко к губам. – Пришли мне что-нибудь из написанного, а я тебе – свое.

Я покачал головой:

– Ни за что.

Она попыталась вырвать пучок травы, и травинки проскользнули между ее пальцами.

– Я вчера заметила, как ты смотришь.

Я сделал глоток вина и промолчал.

– На мою руку.

Я пожал плечами.

– Некоторые никогда его не снимают, – заметила она, теребя кольцо на пальце. – С той секунды, как кольцо оказывается на пальце, они носят его до конца своих дней. Предрассудки. Забавно, да?

– А ты?

Она взяла бутылку и улыбнулась. Но в улыбке улавливалась печаль.

– Это просто кольцо.

Передавая вино друг другу, мы наблюдали за тем, как парк наполняется разгоряченными телами в деловых костюмах и контейнерами с едой. Воздух был пронизан беззаботным смехом пятничной толпы, а неподалеку я заметил юных влюбленных, которые лежали на траве, тесно переплетясь телами, не сводя глаз друг с друга. В голове у меня тут же возникли воспоминания, которые никак не получалось стереть.

– В ту осень я совсем голову потерял, – признался я, вертя в руках пустую бутылку. – Думал, что ты вернешься. Думал: надо, только дать ей немного времени, и она вернется. – Я посмотрел на Анну. – Но этого не случилось.

Она тихо пожала плечами:

– Я четко дала тебе понять, что должна выйти замуж. А ты дал мне понять, что жениться не собираешься.

– До чего мы тогда были уверены во всем. В том, как распорядиться своими жизнями…

– Правда? – Она пристально взглянула на меня, я не выдержал и отвернулся. – А я помню другое.

– Мне следовало тебя остановить. Но я считал, что поступаю правильно, отпуская тебя в привычную жизнь.

– Значит, это была не просто интрижка на одно лето, а что-то большее? – Она прикрыла глаза на секунду. – Ты никогда мне об этом не говорил.

– Ты мне тоже.

Анна прикусила губу:

– О таком девушкам принято говорить.

– Вот мы и покончили с феминизмом.

– Перестань, – покачав головой, сказала она.

– Перестать что?

– Думать, что мы все одинаковые. Ты все никак не можешь понять, что тут нет никаких четких разграничений, что мы такие же люди, как и ты, со своими полутонами, со своими отличиями. – Она выпрямилась и обхватила колени руками. – Когда до нашей свадьбы оставалось три месяца, я, сидя в нашей новой машине неподалеку от нашего нового дома, сказала ему, что не хочу больше работать. Хочу быть домохозяйкой, рожать детей, быть женой и матерью, как все женщины, которые окружали меня, пока я росла.

– Ты действительно этого хотела?

– Нет, конечно. Но раз уж я собиралась сдаться на милость той самой жизни, надо было уйти в нее с головой. – Она немного помолчала. – Тебе как мужчине невозможно понять, каково это – расти в той религиозной среде, где жила я. Женщине полагается быть покорной и мягкой, а мне эти качества нелегко даются. Всю свою жизнь я воюю с этими предрассудками и вместе с тем отчаянно мечтаю о том, чтобы вписаться в среду.

– Почему же ты за него вышла? – Удивительно, что с нами делает вино.

Анна уткнулась подбородком в колени.

– Я любила его как идею. Столько лет моей жизни ушло на то, чтобы перечеркнуть все, чему меня учили. Изучать, пробовать, чувствовать то, что нельзя. Но в глубине души я знала, что вернусь. Передо мной встал выбор – жизнь или смерть, и кто на моем месте не выбрал бы первое? И в какой-то момент я подумала… – Она подняла на меня глаза. – Ты вряд ли поймешь. Он помог мне вернуться к истокам, и тогда мне казалось, что поступить иначе я просто не могу.

– Что бы он подумал, если бы узнал, что ты сейчас сидишь тут со мной?

Она потупилась:

– Стало быть, встретиться со старым другом зазорно? По-моему, это от друга зависит.

Мы прислушались к гулу чужих разговоров. Солнце палило вовсю, окутывая нас жарой – как бывало каждое лето нашей жизни. И как будет всегда. Это чувство неизменно.

– А помнишь, как я поехал с тобой на конгресс? – спросил я.

Анна покраснела.

– Ну конечно, помню.

– После обеда я вышел и увидел тебя в окружении друзей, и ты еще так смутилась, когда меня заметила. Будто и не обрадовалась моему появлению.

Анна удивленно заморгала.

– Да, мне и правда стало неловко, – призналась она, сдвинув брови, – от мысли о том, как я выгляжу в твоих глазах, когда притворяюсь добродетельной христианкой, в то время как ты меня знаешь совсем с другой стороны. Я боялась, что ты увидишь, какая я на самом деле.

Внутри у меня все сжалось.

– Вот как.

Выходит, причина ее смущения – вовсе не я. А она сама. Она и то, что я о ней подумаю. Не я. Не я. Не я, черт возьми.

– Но это только верхушка айсберга, – продолжила она. – В какой-то момент я научилась раздваиваться. Так у меня получалось подавить чувство вины за дружбу с Лизой и за огромную любовь к некоторым людям, проникшим в мою жизнь. Людям «от мира сего». Не забывай, мне не полагалось с ними сближаться. Но мне нравилось, что рядом с тобой можно забыть о предосторожностях, быть человеком, который просто испытывает чувства, а не анализирует каждый свой порыв на предмет греховности. А по воскресеньям я надевала лучшее платье, шла в зал для собраний и становилась такой, какой меня хотели видеть другие. Но когда ты приехал на конгресс, два этих мира впервые столкнулись. И я перестала понимать, какая из двух Анн – настоящая.

Ее признание в том, что рядом со мной в то лето ей было спокойно и хорошо, подтвердило знание, которое я не мог сформулировать. В горле встал тугой ком, не пропускавший слов, и я потянулся к Анне и коснулся ее запястья. Я не мог иначе.

Мы посидели вот так немного, а потом она осторожно отдернула руку.

– Годы идут, я становлюсь старше… – начала она. – Пора бы уже найти ответы на все вопросы, разве не так?

– В чем смысл жизни, к примеру? Мне казалось, ты уже это знаешь.

Она издала странный горловой звук – то ли смех, то ли всхлип.

– Мне тоже так казалось. – А потом добавила: – Как будто ты в комнате, полной танцующих. Все кружатся, хлопают, топают, а музыки тебе не слышно. Но хочется, боже, как хочется ее услышать. Все улыбаются, наслаждаются жизнью, хлопают тебя по спине, будто ты разделяешь их чувства. И в этот момент ты встаешь перед выбором. Можно пуститься в пляс в надежде расслышать мелодию – возможно ведь, что музыка в самом деле играет, а проблема в тебе. Либо отказаться от притворства, покачать головой и сказать: «Я ее не слышу». – Ее взгляд блуждал по лужайке. – Так я всю жизнь и танцую.

– Можно ведь запеть свою песню.

Она покачала головой и прижала ладони к щекам.

– Проложить себе дорогу, идти собственным путем? Довольно с меня головоломок. Я хочу жить.

Позже я лежу в постели и прокручиваю в голове прошедший день, вспоминаю ее белое платье, ноги, которые она обхватила руками, волосы, завившиеся после дождя. Мне хотелось поцеловать ее, познать ее, коснуться кожи.

Но в супружеской жизни есть свои законы, и я стараюсь им подчиняться. И все равно, лежа в постели вечером, я выискиваю в памяти намеки, и мне кажется, что она чувствовала то же, что и я. Чего стоит одно только странное, гнетущее напряжение между нами, полное опасности и чего-то неизведанного. От такого ни одно кольцо не спасет.

* * *

Когда мы с Сэлом на следующей неделе встретились в пабе, он, купив нам выпить, спросил:

– А что было между вами с Анной на следующий день?

– Поговорили и разошлись.

– А, то есть как всегда.

– А что я могу? – спросил я. – Она замужем. А я не из тех, кто говорит все, что только на ум приходит.

Сэл покачал головой:

– А ты когда-нибудь пытался представить, каково ей? Вырасти в каком-то чудаковатом религиозном мире, где ее никто не воспринимает на равных и где ей даже не разрешают иметь свою точку зрения. Где нужно подчиняться не собственным чувствам, а чему-то другому. Может, она только и ждет, чтобы ты заговорил. Что в этом такого страшного? Ну уберешь руку, ну отвернется она. Какая разница? Разве не стоит рискнуть?

Я отхлебнул пива.

– Я почти рискнул.

Сэл застонал и закрыл лицо руками.

– Господи ты боже! Это ведь жизнь! Знаешь, когда-нибудь мы все соберемся на твои похороны, а ты будешь лежать в ящике посерединке. И священник скажет: «Здесь покоится Николас Мендоса. Человек, который почти рискнул».

Лимонный пирог с меренгой / сочинила Анна

Мне восемь лет я сижу за столом моей матери

беру вилку вонзаю ее

посередке

проткнув сладкую плоть домашнего лакомства

белый слой, желтый, коричневый

как дрожит-то гляди

говорят путь к сердцу через желудок

мать я люблю

но она об этом не знает

мы с ней не говорим о таком

запеченное облачко это льет сладость по языку

как тот кто был рядом в четырнадцать

когда мне хотелось лишь поцелуев и писем

или тот кто сказал что любит меня еще до того как я стала смотреть в зеркала

вот он ты

нежное тесто кожи твоей

ты кто трахал меня пока сердце не закровоточило

или тот мой возлюбленный с кем мы крутили бутылочку

тот кто меня за волосы хватал и плевал

на горячий асфальт

вас узнаю по горькому вкусу

да по дерзкому желтому цвету

мнили вы что нахватаете звездочек с неба

таков ведь удел всех мужчин

и вот мы уже подобрались к остову

надежному цвета печенья нырнувшего в чай

он держит все на себе все в себя заключает

гляди до чего же он плотен и тверд

приходится тут надавить посильнее

но вилка справляется пробита твердь

гляди как крошится башня дозорная

как осыпаются стены ребристые

а следующий кусок вобрал в себя все вкусы

их много так что трудно различить

глаза прикрыв даю ему на языке

подтаять

а потом стекает в горло он

скользит по пищеводу

великолепный

и почему же мать не научила меня есть пироги поаккуратней?

и россыпь крошек на губах не оставлять

и на полу чтобы другим за мной не убирать их

или тому что сладенькое нужно съедать последним

знаю

ей было некогда она пекла свой собственный пирог

а потом ела как пристало воспитанной девочке

ты только не спеши

ты только не спеши

говорят лежит путь к сердцу через желудок

вот только из меня неважный кулинар

но вдруг еще не поздно

Свадьба, продолжение

– Так чего ты медлишь? – поинтересовался голос слева, и я узнал его – он принадлежал блондинке, с которой мы сидели рядом за банкетным столом.

– Прошу прощения? – Я отвел глаза от танцующих и повернулся к ней. Ее звали Лора. Личико у нее было симпатичное. И благоразумное. За обедом мы вели довольно приятную беседу, и я узнал, что она работает в администрации какого-то университета.

– Да я о женщине, с которой ты глаз не сводишь. В красном платье.

Я нервно хохотнул.

– В самом деле? А я и не заметил! – Повинуясь рефлексу, я снова посмотрел на танцпол и отвел глаза. – Это моя давняя знакомая, – пояснил я, взявшись за свой стакан с пивом. – Давненько не виделись с ней, вот и все.

– Она хорошенькая, – заметила Лора и кивнула. – Так что же тебя останавливает?

Я покачал головой, будто хотел убедить ее в том, что она совершенно неправильно меня поняла.

– Она замужем.

Лора вскинула брови:

– Стало быть, ты не успел подсуетиться.

Я глотнул теплого пива.

– Можно и так сказать.

Мы немного помолчали. Вокруг гремела музыка, танцующие звучно топали по половицам и вскидывали руки, словно исполняли хайланд флинг. А я, стоя рядом с этой наполовину чужой, а наполовину знакомой женщиной, вдруг ощутил желание заполнить тишину, возникшую между нами, несмотря на шум в зале.

– Замечательная свадьба! – заметил я, повысив голос, чтобы она точно меня услышала.

Она стояла, неловко скрестив руки на груди. Я заметил черные пятнышки туши, набившиеся в уголки ее глаз, но отвел взгляд, чтобы она ни о чем не догадалась. Мне не хотелось, чтобы потом, заглянув в зеркало и увидев их, она испытала неловкость.

– Да, – отозвалась Лора. Она не сводила глаз с Анны, и от меня это не укрылось. – Люблю свадьбы.

Я промолчал. Я смотрел куда угодно, но только не на танцпол.

Сэл вернулся в зал с улицы и направился к бару, помахав мне. Он сделал в воздухе жест, изображая, будто опрокидывает в рот содержимое невидимой рюмки, а я поднял палец в немой просьбе чуть-чуть подождать.

– Выпить не хочешь? – спросил я Лору.

Она улыбнулась и показала мне опустевший бокал.

– От белого вина я бы не отказалась.

Я помахал Сэлу и показал ему на пустой бокал Лоры. «Белого», – произнес я одними губами, и он поднял большой палец.

Дожидаясь напитков, я покачивал головой в такт музыке. А Лора стояла, скрестив руки, и барабанила пальцем по локтю, время от времени опуская взгляд в пол.

– Ты говорил, что работаешь в Лондоне, а где именно? – спросила она через минуту, поднеся к губам сложенную чашечкой ладонь, чтобы ее было лучше слышно.

Я прокрутил в голове наш разговор за ужином, когда мы вкратце пересказали друг другу свою жизнь.

– Неподалеку от Сент-Панкраса, – выкрикнул я в ответ.

– А занимаешься чем, напомни?

– Подсчитываю пенсии в муниципалитете, – ответил я. – Звучит скучно, и на деле именно так и есть.

Лора покачала головой:

– Достойная, серьезная работа. В наше-то время это особенно важно.

– Меня, кстати, недавно повысили. Теперь я руковожу отделом.

Она посмотрела на меня с восхищением. Все, с кем я делился этой новостью раньше, особого интереса к ней не проявляли – разве что вскидывали брови, но не более того. Папа и вовсе хохотнул, а когда я рассказал о повышении Анне в автобусе по пути с церемонии, она нахмурилась и спросила, долго ли я собираюсь ходить в администраторах.

Тут подошел Сэл с напитками и протянул Лоре бокал красного вина.

Я взглянул на него:

– Я же просил белое.

Он заметно смутился.

– А мне показалось, ты говоришь «красного». – Он пожал плечами и протянул мне мое пиво. – Никогда не умел читать по губам.

– Красное пойдет? – неуверенно спросил я у Лоры. – Давай схожу поменяю.

– Не надо, – ответила она, отведя в сторону руку с бокалом. – Ничего страшного, честное слово. Спасибо, – добавила она, посмотрев на Сэла.

Он коротко улыбнулся и посмотрел на танцпол.

– Смотри-ка, да Анна прям отжигает, – заметил он, ткнув меня локтем.

Я не знал, куда девать глаза.

– Да уж.

– Пойду составлю ей компанию, – добавил Сэл и легонько похлопал меня по затылку. – Не волнуйся, уж я-то в нее влюбляться не стану. – Он прихватил с собой стакан пива, подошел к Анне и тронул ее за плечо. Она обернулась, обняла его, и они стали танцевать, как герои «Криминального чтива».

Лора не сводила с меня глаз. Потом посмотрела на танцпол, отпила вина, смерила бокал пристальным взглядом и поставила на ближайший столик.

Анна взглянула на меня, и наши глаза встретились.

– А тебе самой как, нравится работать в университете? – спросил я, повернувшись к Лоре.

Она отняла от груди скрещенные руки и пригладила волосы на затылке.

– Еще бы! Сплошное веселье, – ответила она и прижала ладонь ко рту.

– Серьезно?

Лора покраснела и закрыла лицо руками.

– Прошу прощения, – со смехом сказала она. – Сама не знаю, почему я это ляпнула. Веселье тут, конечно, ни при чем. Кажется, я выпила лишнего.

Я улыбнулся ей. Лора явно нервничала. Но почему-то мне от этого стало только лучше, и я сделал приличный глоток пива. Анна то и дело на нас поглядывала, и я, поймав ее взгляд, рефлекторно повернулся к Лоре.

– Красивое платье, – заметил я, немного слукавив. Платье и впрямь было симпатичное, ничего не скажешь, но особой красотой не блистало. Мне просто хотелось поднять Лоре настроение.

Она оправила край подола. Платье было в мелкий желтый цветочек.

– Правда? Я их охапками скупаю, но на самом деле мне ничего не нравится. Это вот – меньшее из всех зол, что висят у меня в гардеробе.

Я не знал, что на это ответить, поэтому просто кивнул и допил остатки пива.

Песня закончилась, танцующие похлопали сами себе и прильнули друг к дружке, чтобы немного передохнуть. Мы снова оказались в фокусе внимания.

– Послушай, – сказал я, склонившись к уху Лоры. – Не то чтобы это было в моих правилах, но, может, дашь мне свой номер? На случай, если я вдруг окажусь в Кентербери и мне срочно понадобится университет.

Она потупилась и улыбнулась.

– С удовольствием, – ответила она, и я достал телефон, чтобы добавить в список контактов новое имя.

1991

Мы с Сэлом стали спать рядом вскоре после Франции.

По ночам ему то и дело снились кошмары. Однажды я проснулся и увидел, что одеяло Сэла сбилось набок, а сам он сидит на постели, машет руками и кричит. Сперва я не знал, что делать. Наваждение не проходило, и тогда я прокрался к папиной спальне и заколотил в дверь, но ответа не было. Я заглянул внутрь, увидел, что кровать пуста и заправлена, и решил, что папа, должно быть, внизу, смотрит телик. Тогда я вернулся в спальню, а Сэл вскоре успокоился сам, но папа так к нам и не пришел.

В следующий раз я проснулся и застал Сэла на подоконнике – он стоял, прижавшись к стеклу лицом и ладонями. Светила луна, и на стене проступила тень этого маленького узника, который, казалось, отчаянно пытается вырваться из своей клетки. Я окликнул его, но он не отозвался, а я уже знал, что будить лунатиков ни в коем случае нельзя. Папина постель вновь оказалась нетронутой, как и выключатели света внизу, и телевизор.

Но когда мы наутро спустились завтракать, он был дома. Сидел за столом, обхватив голову руками и уставившись в чашку черного кофе. Мы сами насыпали себе хлопьев, я достал из холодильника молоко, а когда папа поднялся и тяжело вздохнул, в нос мне ударил запах виски.

Проще было сдвинуть наши кровати вместе. Так, чтобы я мог обнимать Сэла и крепко прижимать к себе, утихомиривая его во время приступов. Иногда выдавались мирные ночи, и тогда мне казалось, что само мое присутствие успокаивает брата, что теплая глыба моего тела защищает его от ночных кошмаров.

Стелла немало впечатлилась, узнав, что я умею обращаться со стиральной машиной.

– Вот это новости! – воскликнула она и смерила меня долгим, внимательным взглядом. – Ты явно не в отца пошел.

Я в ответ просто пожал плечами. Рассказывать о том, что Сэл с недавних пор начал писаться в постель, я не стал. Да и что толку, тетя все равно ничем помочь не могла.

2018

Папа прилетел в Нью-Йорк навестить Сэла спустя примерно месяц после случившегося.

– Мне там пока появляться нет смысла, – сказал он мне по телефону, когда мы созвонились через несколько дней после моего прилета в Америку. – Ты рядом, он под наблюдением врачей. Будет лучше, если я приеду, когда его выпишут. Мне все равно только один перелет по карману.

Спорить я не стал. Я знал, что Сэл предпочел бы, чтобы папа оставался по ту сторону Атлантики.

Он прилетел через несколько дней после выписки. Сел в аэропорту на автобус до Пенсильванского вокзала – так было дешевле всего, а потом прошел пешком с десяток кварталов до многоэтажки, где жил Сэл. Я оставил брата с Глорией и спустился вниз, чтобы помочь ему донести чемодан.

– А с лифтом что? – первым делом осведомился папа.

– Сломался. Мастера уже вызвали.

Он закатил глаза и первым зашагал по лестнице, останавливаясь на каждом этаже в ожидании сигнала о том, что мы пришли.

Когда я открыл дверь квартиры, он вошел внутрь и тут же поморщился, вдохнув спертый воздух. Потом прошелся по всем комнатам и оглядел их, не проронив ни слова. Я познакомил его с Глорией, которая как раз собиралась уходить, и он поприветствовал ее нарочито громко и медленно, словно туристкой тут была она. Сэл лежал в гостиной на кровати-каталке, лицом к окну. По телевизору шло ток-шоу, но его никто не смотрел.

Папа подошел к Сэлу.

– Привет, сынок! – сказал он и легонько похлопал его по ноге.

Сэл медленно повернул голову, посмотрел на папу, а потом на его ладонь, лежащую на его мертвой, бесчувственной конечности.

– Здравствуй, – наконец сказал он.

Папа сцепил руки за спиной.

– Ну как ты? – спросил он серьезным, внимательным тоном, который у него иногда прорывался.

– Да вот, парализован.

Папа кашлянул:

– Это я знаю. Ну а в целом как настроение?

– Даже не знаю, пап. Возможно, мне теперь до конца дней нужна будет помощь даже для того, чтобы просто посрать. Какое тут может быть настроение?

Папа поджал губы.

– Может, кофе? – спросил я.

– Славная мысль, – отозвался папа, усевшись в кресло и взяв со стола газету со спортивными новостями. – Все как обычно. Черный, одна ложка сахара.

Я положил в кофеварку новый фильтр, отмерил нужное количество кофе, набрал воды в кружку и залил ее в задний отсек, а потом нажал кнопку включения. Каждый звук гулким эхом разносился по тихой квартире.

– «Арсенал» играет хуже некуда, – донеслись до меня папины слова.

Никакого ответа.

– Пора Венгеру освободить место, – продолжил он. – Если они продлят с ним контракт, это будет все равно что собственноручно изрубить топором все их прошлые трофеи. – Он неодобрительно хмыкнул и встряхнул газету.

– Готово, держи, – сказал я секунду спустя и протянул ему чашку кофе. Он вскинул брови в знак благодарности.

– А где Тэлли? – поинтересовался он, хлебнув бурой жижи.

– Тилли, – поправил я, покосившись на брата.

– Разве она не должна быть рядом, ухаживать за ним?

Я прочистил горло:

– Больше она тут не появляется.

– Как досадно, – заметил папа, снова опустив взгляд на страницу газеты. – Хорошенькая была девочка.

Сэл медленно выдохнул сквозь зубы и заворочался. Металлический каркас кровати скрипнул, а я сделал в памяти отметку, что завтра надо бы сходить в строительный магазин и купить что-нибудь, чтобы это исправить. Какой-нибудь спрей, к примеру. Все что угодно, лишь бы заглушить это звучное напоминание о том, что ноги Сэла больше никогда не ступят на землю.

Я подошел к Сэлу и потянул за подушку.

– Ну-ка дай ее мне, – сказал я, пытаясь ее высвободить. – Хочешь перевернуться на бок? Голове удобно?

Он вырвал подушку у меня из рук.

– Отдай.

– Ты мне просто скажи, чего ты хочешь.

– Перевернуться без чужой помощи, черт возьми. Или мне и этого нельзя? – Он приподнялся на локтях и, поморщившись, наклонился вперед, в сторону окна, а потом ожесточенно опустил подушку себе на затылок.

Я на мгновение замер, не сводя глаз с изгиба его спины, затем взял пульт от телевизора и переключил канал.

– Прекрасно. Может, матч как раз начался, – сказал папа и, отложив в сторону газету, сделал мне знак отдать пульт ему.

* * *

Вечером я предложил заказать еды из китайского ресторана. Я думал, папа с удовольствием приобщится к неотъемлемой американской традиции есть из картонных коробок, напоминавших фигурки оригами, но когда нам доставили заказ, он выложил все на тарелку, а от палочек наотрез отказался.

– А приборы где? – спросил он, заправляя салфетку за воротник.

По телевизору крутили повтор одной из серий «Сайнфелда». Никто не смеялся. Сэл ковырял еду.

Субботний вечер тем временем вступал в свои права. За окном послышался вой сирен, перемежаемый недолгими паузами, и чьи-то выкрики. Расправившись с ужином, папа поставил поднос на кофейный столик и подошел к окну, так и не вынув из-под ворота салфетки. И встал, заложив руки за спину.

– Нью-Йорк – величайший город мира, – сказал он, покачав головой. – Хотелось бы мне узнать его получше.

Я посмотрел на Сэла и комично закатил глаза, а он отвел взгляд, даже не улыбнувшись.

– Знаешь что, сынок, – продолжил папа, повернувшись к брату, – надо тебе найти американскую жену. Грин-карта – это же билет в жизнь! – Тут его взгляд остановился на ногах Сэла. – Впрочем, сейчас-то, само собой, уже поздно.

– Ага, – отозвался Сэл, глядя в потолок. – Кому я теперь такой нужен, а?

– Папа совсем не об этом, – вмешался я, надеясь, что он не пропустит мои слова мимо ушей.

– Хм. – Папа снова взглянул на Сэла. – Так дело все в том, что теперь-то тебя как пить дать отправят на родину, раз уж они знают о твоем существовании.

Сэл посмотрел на меня:

– Что?

– Еще ничего не известно, – торопливо уточнил я, примирительно вскинув руку и покачав головой. – Они сами толком ничего не знают. Это я про врачей.

Папа усмехнулся:

– У него же нет страховки, так? Ты всерьез думаешь, что ему разрешат тут остаться с многотысячным долгом за медицинские услуги? Да и потом, кто будет платить за круглосуточный уход? Он ведь обуза и ничего больше. Не надо его ложными надеждами кормить. Само собой, он поедет домой.

Повисла гнетущая тишина, нарушаемая разве что сигналами автомобилей и редкими вскриками пешеходов. Из чьей-то магнитолы загрохотала музыка в стиле хаус. Сэл остекленело уставился на свои ноги, судорожно прокручивая в голове воображаемое будущее. Справедливости ради, я и впрямь потратил немаленькую сумму на то, чтобы переделать квартиру в соответствии с новыми нуждами Сэла, и оставшихся денег уж точно не хватило бы даже на частичное погашение долга перед больницей.

– И обратно тебя не пустят, – авторитетно заверил его отец, сдвинув брови. – Считай, что все мосты, ведущие сюда, сожжены, мой мальчик.

Я закрыл лицо руками.

* * *

Время и дата: 16/11/2013 12:51

От кого: Сэл <renegade.sal.m@gmail.com>

Кому: Ник <nick.mendoza.2003@gmail.com>

Тема: Re: <без темы>

Статус: Отправлено

Привет. У нас все в порядке. Извини, что не сразу написал. Недельки выдались непростые – сам понимаешь, переезд дело такое. Квартира Тилли находится в вест-виллидже, и там просто чудесно. Вокруг ее дома полно деревьев, и вообще такое ощущение, что ты где-то за городом. Но квартирка довольно тесная, так что пока непонятно, хватит ли мне в ней места. Сейчас я живу у своего приятеля бена, он снимает квартиру неподалеку. Помнишь, мы еще вместе в футбол играли?

Он сказал, я могу пожить у него сколько захочу. Возможно, в следующем году его по работе ненадолго отправят в Чикаго, но он обещал что разрешит мне пожить одному пока его не будет. У него две спальни и даже домработница есть, а еще денег предостаточно так что большой ренты он с меня не требует. на следующей неделе выхожу на первую смену рад что наконец начну зарабатывать. не волнуйся, денег пока хватает, но уже понятно, что скоро все мои сбережения кончатся. Так странно оказаться в городе который ты до этого видел только в кино. Я тут уже много всего повидал потому что тилльс без конца приглашают на мероприятия – ну, знаешь, всякие корпоративные штуки, но меня она с собой не берет говорит там скучно. Поэтому я часами гуляю по городу – просто иду куда глаза глядят. Запах Нью-Йорка не похож ни на что, а еще люди тут такие сердитые. Но это, наверное, потому что они все куда-нибудь да спешат. Мне все равно тут нравится. Здесь чувствуется свобода а может дело в том что я слишком уж привык к эшфорду. Мы тут с Тилли на днях пошли на вечеринку в какой-то модный пентхаус и до чего забавно было наблюдать как люди между собой общаются.

Все зовут друг друга дорогушами и ведут себя как друзья не разлей вода но при этом стараются друг друга не касаться и даже чмокают не в щеку, а в воздух. И каждый рассказывает что работает над большим проектом. интересно, говорит ли хоть кто-нибудь из них правду. ладно. Мне пора. Сегодня по плану прогулка пока Тилли репетирует. мира тебе. ps. Тут в магазинчике за углом продают печеную фасоль. Пальчики оближешь. я не вернусь.

Осень 2010

Наше с Лорой первое свидание прошло в мексиканском ресторанчике в Кентербери.

Через несколько месяцев после свадьбы я написал ей – спросил, не хочет ли она пропустить бокальчик в следующую пятницу. А может, поужинаем, пришел немедленный ответ. Знаю одно замечательное местечко неподалеку от работы. Прекрасно, напечатал я. Через десять минут она выслала мне подтверждение брони.

Когда я переступил порог, Лора уже сидела за столиком, сцепив перед собой руки, будто пришла на собеседование. Заметив мое приближение, она глотнула коктейль и пригладила волосы.

– Привет! – сказала она, нервно хихикнув, а я наклонился к ней и чмокнул в щеку. Она была в платье с глубоким декольте, и я, усаживаясь на свое место, поймал себя на мысли, что сегодня она выглядит куда эффектнее, чем на свадьбе.

– Пока я тебя ждала, меня спросили, не хочу ли я что-нибудь заказать, – пояснила она, кивнув на коктейль. – Я попросила «Маргариту», а мне принесли бокал размером с ведро! Боюсь, алкоголь уже ударил мне в голову. – Она снова рассмеялась.

– Прекрасная мысль, – одобрил я, кивнув официанту. – Надо сбросить напряжение. Пожалуй, я к тебе присоединюсь.

Спустя два таких вот «ведра» она спросила, какие у меня планы на Рождество.

– Да как обычно, – ответил я, теребя край салфетки. – Буду есть подгоревшую индейку, приготовленную папой, слушать, как он во всем винит духовку, мы все постепенно наклюкаемся и вырубимся на диване. Если к вечеру брат так и не выползет из комнаты, Рождество, считай, удалось.

– А почему мама индейку не запекает?

– Потому что она умерла.

Лора поперхнулась и повернулась к стене, чтобы откашляться.

– Боже мой, – залившись краской, сказала она. – Мне очень жаль.

Моя попытка обратить в шутку упоминание, которое неизбежно сводило любую беседу на нет, явно обернулась провалом, поэтому я решил прибегнуть к старому доброму способу: состроил идиотскую гримасу, будто мамина смерть – лишь мелочь жизни, которая меня никоим образом не расстраивает.

– О, перестань. С тех пор много воды утекло.

Повисла неловкая пауза, и я инстинктивно повернул голову в сторону кухни, высматривая наш заказ.

– А теперь расскажи о себе, – попросил я. – Какие рождественские радости тебе по душе?

Лора кашлянула в кулак, все еще красная от смущения.

– Да как сказать… обыкновенные. – Она покраснела еще гуще. – То есть… наверное, «обыкновенные» – не совсем подходящее слово. Радости ведь у каждого свои.

– Давай начнем сначала, – предложил я, взяв бокал. – Извини, что поставил тебя в неловкое положение. Такую деталь трудно преподнести мягко.

Мы чокнулись, и Лора благодарно улыбнулась.

– Мы с братьями и сестрами обычно приезжаем к родителям в канун Рождества и остаемся с ночевкой, а наутро встаем все вместе и открываем первую партию подарков. Мы с сестрами готовим на завтрак французские тосты – такая у нас традиция, – потом, перед коктейлем, открываем вторую партию подарков, а после собираемся за праздничным столом.

– А сколько у тебя братьев и сестер?

– Всего нас пятеро. Три сестры и два брата. Я ровно посередине.

Я вскинул брови.

– Тесновато у вас, должно быть, если все остаются с ночевкой.

– Ой, мама с папой ни разу не переезжали. Обстановка в наших комнатах совсем не изменилась с тех пор, как мы все разъехались. Дедушка с бабушкой живут в пристройке по соседству. С возрастом им стало трудно самим о себе заботиться, папа переоборудовал конюшню, и они перебрались туда. Так что да, особо не разгуляешься.

Пока она рассказывала, я стер из сознания загородный домик пополам с соседями, который уже успело нарисовать мое воображение, и заменил его шикарным историческим особняком с раскидистой елью в прихожей, каменным плиточным полом, носками, полными новогодних подарков, над камином. По вечерам обитатели дома, должно быть, играют в настольные игры. Вот какая она, «обыденность» Лоры.

– Но вообще я очень люблю Рождество, – сказала она. – Всегда чувствую себя в этот день маленькой девочкой, а еще просто обожаю передавать традиции из поколения в поколение. Мама обещала в этом году научить меня готовить пирог, который она всегда печет к рождественскому ужину. Этот рецепт ей передала бабушка, а той – ее бабушка. Он у нас передается по женской линии.

Тут нам принесли заказ, и я сменил тему.

* * *

Всю неделю я думал, что же делать со счетом. Вот почему я сперва предложил что-нибудь выпить, признался я Дэзу. Мы бы по очереди оплачивали напитки, и вышло бы куда проще. Но сейчас на дворе двадцать первый век, возразил Дэз. Она ведь работает, так? Ну вот и раздели счет пополам. Зачем тебе пташка, которая воспевает свободу женщин, только когда это ей самой выгодно? Справедливо, согласился я, но, может, ей джентльмены по нраву, так что надо хотя бы предложить.

Но волноваться не стоило. Официант поставил поднос посередине, и я один протянул к нему руку.

– Спасибо тебе большое, – сказала она, пока мы, встав из-за стола, надевали пальто. – Все было очень вкусно. Я же тебе говорила, что тут замечательно!

– Вот, не забудь, – сказал я.

Мы одновременно потянулись за оставшейся на столе перчаткой, и наши пальцы соприкоснулись. Лора отдернула руку, будто ее током ударило.

– Спасибо, – сказала она, взяв перчатку и пытаясь скрыть вспыхнувший румянец.

Мы вышли из ресторана и остановились на расстоянии нескольких футов друг от друга, провожая взглядом проносящиеся мимо автомобили.

– Можем пойти куда-нибудь выпить, если хочешь, – предложил я, не зная, что сказать.

– Лучше не надо, – ответила она, опустив взгляд на мою обувь. – «Маргарита» уже сделала свое дело. – И тут она подалась вперед, поцеловала меня в губы, а я подхватил ее, чтобы помочь удержать равновесие и спасти от падения под колеса проезжающей мимо машины.

Она отскочила назад и рассмеялась в кулачок.

– Вот это я осмелела, а! Прости!

– Ничего страшного, – ответил я.

– Правда? – Она задумчиво улыбнулась. – Вечер был чудесный. Захочешь повторить – дай знать.

Она была хорошенькой, доброй, интересовалась моей жизнью, очаровывала своей рассудительностью. Может, такой и должна быть встреча с человеком, рядом с которым ты сможешь остепениться, может, в этом вся соль? Не в фейерверках и тугом узле страха в груди, а во вдумчивом разговоре и, возможно, в ощущении, что другого к тебе тянет куда больше, чем тебя к нему. Ничего подобного в моей жизни еще не случалось. Может, и зря.

– Обязательно, – заверил я Лору, достав сигарету. – Почему бы и нет?

– Отлично! – Лора улыбнулась хмельной, счастливой улыбкой. – Тогда пиши, буду ждать от тебя предложений! – Она вскинула сумку на плечо и зашагала в сторону станции. – Я и правда славно провела время, Ник Мендоса, – крикнула она, полуобернувшись. Но слова эти звучали заученно, точно она заранее отрепетировала их перед зеркалом.

Я проводил ее взглядом.

2003

Из того разговора память сохранила только несколько фраз. Не помню, о чем мы говорили до того и к чему пришли в итоге. Помню только вот что.

Мы у нее в машине, на заднем сиденье, на улице дождь, по стеклу катятся капли. Ее нога лежит у меня на коленях, и я ее глажу.

– Как думаешь, мы станем друзьями? – спрашиваю я, скользя кончиками пальцев по ее колену, покрытому мягкими волосками. – Ну, в будущем. Продолжим ли мы общаться?

Анна смотрит на меня долгим, немигающим взглядом. Едва заметно качает головой.

– Слишком уж много искр, – говорит она. – Не хочу подхватить одну и вспыхнуть.

Середина восьмидесятых

Было субботнее утро, и папа уехал на турнир в Хартфордшир. Уехал рано, с приличным запасом, сунув под мышку обед, приготовленный мамой, и положив в багажник свои клюшки. Мама теперь принадлежала только нам.

Это были счастливые деньки. Мама разрешала нам смотреть фильмы запоем, не вылезая из пижамы, даже если стояла солнечная погода. Папа ни за что не позволил бы пялиться в телевизор, если на улице светит солнце. Он непременно выгнал бы нас гулять, заметив, что надо ценить эту жизнь, а сам развалился бы в кресле перед экраном и включил бы то, что ему самому нравится.

А вот мама разрешала нам делать что вздумается. Будто знала, что времени у нее мало и не стоит растрачивать его попусту.

Мы смотрели в окно, как папа отъезжает от дома, а потом на лестнице послышался звук шагов, и мы нырнули под одеяла. Мама открыла дверь и просунула голову в комнату.

– Пойдемте! – шепнула она нам, и мы тотчас соскочили на пол, промчались по лестнице, скользнули к ней в спальню и прыгнули на кровать.

Это была еще одна запретная радость. Когда нас донимали кошмары, мама приходила к нам в спальню и устраивалась на краешке одной из кроватей. Если слезы не прекращались, она оставалась с нами до утра.

– Давайте палатку построим! – предложил Сэл, зарывшись под одеяло.

– Тогда вам нужны подушки, – заметила мама и передала их ему. Сэл поставил их вертикально, наподобие палаточных колышков – и мы заползли в наше новое убежище.

Сэл уселся посередине, скрестив ноги, и огляделся. На его губах играла едва заметная улыбка, а руки он сцепил на коленях, задумчиво барабаня по коже большими пальцами. – Места тут хватит только на троих, – заключил он. – Больше ни для кого. Остальным вход воспрещен.

– А как же папа? – спросила мама.

Сэл покачал головой.

– Где ему тут уместиться? – спросил я у мамы.

Она оглядела тесное пространство. От нашего дыхания в палатке стало жарко.

– Может, у нас получится слегка его уменьшить. Но скоро ведь и вы тут помещаться перестанете. Будете расти все больше и больше, а потом тоже станете взрослыми.

– А ты? – спросил я. – Тоже будешь расти?

Мама улыбнулась и покачала головой:

– Когда становишься взрослым, расти прекращаешь. Зато начинаешь усыхать.

Сэлу все это показалось ужасно смешным. Он задрал свою пижамную куртку с динозаврами и постучал кулаком по животу.

– Но кое-что не усыхает. Знаете что? – спросила мама, обведя нас взглядом. – Сердце.

Я поморщился:

– Правда?

– Истинная.

– То есть все тело уменьшается, а сердце остается каким и было? – Сэл схватился за горло и зловеще захохотал. – Вот так новости!

– Но открою вам один секрет, – прошептала мама, и мы склонились к ней так близко, что наши головы почти соприкасались. – Если хотите жить очень счастливо, то нужно, чтобы сердце выросло еще больше.

Сэл начал щекотать мои пятки.

– Ну хватит! – сказал я, отталкивая его руку.

– Мальчики, вы меня слышите?

– Ага! – отозвался Сэл, взвизгнув, когда я защекотал его в ответ. – Сердце растет! Слышали-слышали.

– Только ему в этом надо помочь.

* * *

Время и дата: 16/09/2014 10:47

От кого: Анны <anna.not.hannah03@gmail.com>

Кому: Нику <nick.mendoza.2003@gmail.com>

Тема: Re: Привет

Статус: Отправлено

Привет!

Так рада весточке от тебя! Давненько не общались. Как твои дела? Письмо твое не очень-то информативное… Немногословен, как всегда. Ты еще пишешь? Надеюсь, что да.

Спасибо, у меня все в порядке. На работе полный завал (что конечно же замечательно), а это значит, что теперь у меня куда меньше времени на то, чтобы читать и пялиться в окошко, а ты знаешь, как я все это люблю. Может, однажды я таки найду баланс между работой и жизнью.

Новости есть. Я беременна. Наверное, странно тебе о таком сообщать, но внутренний голос твердит, что стоит. Я все хотела написать тебе, но ты первым спросил, как дела, будто прочел мои мысли. В общем, да… я жду ребенка. Но чувствую себя прекрасно. Пожалуй, впервые за всю свою жизнь я обрела мир и покой. В кои-то веки я не в ответе за происходящее и отчего-то чувствую себя от этого такой свободной!

Надеюсь, твои дела идут в гору. Сэл в итоге перебрался в Нью-Йорк? Как я соскучилась по этому городу! Не терпится туда вернуться.

Надеюсь, у тебя все хорошо.

Целую. А.

* * *

Я любил ее. Господи, как я ее любил.

Ну вот. Наконец-то я это сказал.

2012

– Напомни-ка мне еще раз, для чего мы все это затеяли? – сказал я, когда мы переходили дорогу по пути в город. Дул пронизывающий ветер, и я поднял воротник повыше, чтобы хоть немного от него защититься.

– Между прочим, это ты подал идею наладить отношения с Тилли, так что нечего меня винить, что нас ждет кошмарный вечер, – заметила Лора и шутливо ткнула меня в ребра.

– Все верно, но откуда мне было знать, что Сэл согласится!

Лора рассмеялась, подошла ко мне поближе, взяла за руку и переплела пальцы с моими. Я посмотрел на нее и заметил, что сегодня она причесалась по-другому. Мой взгляд от нее не укрылся, и она улыбнулась.

– Выглядишь замечательно, – сказал я.

Она сжала мою ладонь крепче и смерила меня взглядом:

– Все-таки зря ты не дал мне погладить тебе рубашку.

В ресторан мы пришли как раз ко времени, указанному в брони, – к половине девятого. Ни Сэл, ни Матильда пока не появились. Официант проводил нас к нашему столику, стоявшему ровно посередине зала. Все столики по краям были заняты, и комната полнилась гулом голосов, пробивавшихся сквозь ненавязчивую джазовую мелодию.

– Как лучше сесть, рядом или лицом друг к другу? – с сомнением в голосе спросила Лора.

– Давай сюда, – предложил я, выдвинув два соседних стула, и помог ей снять куртку.

Я выбрал один из недавно открывшихся семейных ресторанчиков, который обещал посетителям «современную кухню». Это было, пожалуй, одно из самых изысканных заведений в Эшфорде, а я хорошо понимал, что, если предложу какое-нибудь сетевое кафе, Матильда только рассмеется и закатит глаза.

– Может, выпить закажем? – предложила Лора спустя несколько минут. И взяла меню.

Мой ответ потонул в возгласе Матильды, которая появилась на пороге в компании Сэла, державшего ее за руку. До этого он, видимо, отпустил шутку, которая невероятно рассмешила Матильду, а такое с ней вообще случалось нечасто. Все гости ресторана замолкли и повернулись к ней, а она легким движением поправила прическу.

Матильда сбросила кожаную куртку и села напротив нас. Она по-прежнему тихонько посмеивалась и даже не удосужилась поздороваться – только быстро вскинула брови.

Сэл склонился к Лоре и поцеловал ее в щеку.

– Простите за опоздание, – сказал он, поджал губы и улыбнулся. – Нас задержали кое-какие обстоятельства.

– Жарковато тут, нет? – сказала Матильда, обмахиваясь меню.

– Да? А по-моему, довольно прохладно, – ответил я и посмотрел на Лору: – А ты что скажешь? Жарко или холодно?

Лора выразительно покосилась на меня. Ее взгляд будто говорил: «Прекрати».

– По-моему, ни то ни другое.

– Что-то в тебе изменилось, Лора, – заметила Матильда, сощурившись и подперев подбородок рукой. – Ах да, прическа. Обычно ты волосы утюжком выпрямляешь.

Лора вспыхнула и поправила волнистые кончики.

– Не уверена, что мне идет.

– Ты просто красавица, – заверил я Лору и толкнул ее локоть своим.

– Неправда, – сказала она и сдвинула нож на дюйм в сторону. – Мне хотелось попробовать что-то новое, но вышло так себе… – Она скорчила гримаску.

Я надеялся, что остальные меня поддержат, но Сэлу было не до того – он не сводил глаз с Матильды, а та старательно удерживала на себе этот взгляд.

Мы заказали выпить, и за столиком завязалась непринужденная беседа. Сэл сказал, что его работа скоро канет в прошлое. Людям, мол, уже ни к чему выходить из дома и брать кино напрокат, если его можно скачать. Возможно, придется подыскивать себе другое дело, но чем заняться, он пока не знает. Почти все время он говорил о Матильде и ее работе на MTV. Какая-то важная шишка разглядела в ней потенциал телеведущей, и ее пригласили на пробы в новое шоу. Матильда сидела, откинувшись на спинку стула, и не перебивала Сэла. Его словесная неуемность нисколько ее не смущала, и она даже не пыталась отнекиваться от комплиментов, которыми он ее осыпал. Она знала себе цену.

– А что вы делаете на выходных? – спросила Лора, когда наконец выдалась пауза. – Уже есть какие-нибудь планы?

Сэл с Матильдой переглянулись.

– Поедем в гости к подруге Тилли, у нее недавно дочь родилась. Знаете, как ее назвали? – спросил Сэл, подавшись вперед для пущего эффекта. – Луна!

Лора зажала рот рукой:

– Чего только не бывает!

– А тебе как это имечко? – спросил я у Матильды.

Она подняла бровь:

– Запоминающееся, ничего не скажешь.

– Я где-то читал, что в Новой Зеландии кто-то хотел назвать близнецов Бенсон и Хеджес[12], но суд запретил.

– Oui![13] – воскликнула Матильда, хлопнув в ладоши. – Я тоже об этом читала! А еще один хотел назвать свою дочь «Гавайскую хулу танцует Талула».

Я покачал головой:

– Ну уж это ты точно выдумываешь.

– А вот и нет! – Она стукнула ладонью по столу и расхохоталась. – Я и сама сперва не поверила.

Долю секунды мы с Матильдой с улыбкой смотрели друг на друга, и Лора сжала мое колено. Краем глаза я видел Сэла, который смотрел на нас со странным, восторженным выражением на лице. Словно пес, выпрашивающий объедки. И в моих силах было устроить ему настоящий пир.

– Тилли, – начал я, протянув ей меню с напитками, – это, наверное, совсем уж стереотипный вопрос, и все же, может, порекомендуешь нам какое-нибудь вино?

Она взяла меню, и ее губы тронула лукавая улыбка.

– Сперва надо выбрать, что мы будем есть. Я возьму лосося. А ты, Лора?

– Пасту с курицей, – ответила Лора. Это блюдо она выбрала сразу же, как мы сюда пришли.

Матильда помахала официанту и заказала бутылку пино-нуар, заверив нас, что это вино отлично подойдет к курице и рыбе. Я вопросительно посмотрел на Сэла, который заказал себе стейк, но он только покачал головой и сказал, что лучше возьмет пива.

Матильда встала и набросила на плечи куртку.

– Пойду покурю.

– Я с тобой, – вызвался я.

Я придержал ей дверь, и мы вышли в тихий субботний вечер. По мостовой разливался яркий свет бистро на другой стороне улицы, а вдалеке, на кольцевой дороге, ритмично шумел поток машин. Матильда села на низкий подоконник и стала крутить самокрутку. Я отвернулся, прикрыв огонек зажигалки от ветра, и увидел в окно, что Сэл с Лорой оживленно беседуют.

– Прохладно сегодня, – сказал я, поводя плечами.

Матильда лизнула край бумаги, заклеила самокрутку, зажала в зубах и стала рыться в сумочке в поисках зажигалки. Я еще не успел убрать свою и потому зажег ее и вытянул руку. Матильда уставилась на огонек, а потом склонилась к нему, будто хотела поцеловать пламя. Ворот ее блузки приоткрылся, я увидел черную кружевную полоску. И быстро отвел взгляд.

– Ну и как впечатления? – спросила она, снова усевшись на подоконник и прислонившись спиной к окну.

Я нахмурился:

– От чего?

Она затянулась и только потом ответила:

– От «налаживания отношений». Ты ведь так это назвал?

Я криво усмехнулся. Значит, он ей обо всем рассказал. Ну конечно.

– У нас с Сальваторе нет друг от друга секретов.

– Вижу.

Матильда склонила голову набок и посмотрела на меня. Я отвел глаза, но почувствовал, как по мне скользит ее взгляд: сперва по лицу, потом по плечам, потом опускается до самых ног и взмывает обратно. Она сканировала меня всего, как рентген. Хотелось бы знать, какие выводы она сделала.

– Я тебе не нравлюсь, а, Николя?

Я легонько пнул камешек, выбившийся из мостовой, медленно выдохнул и посмотрел на нее сквозь дымную завесу.

– А хоть бы и так. Тебе разве есть до этого дело?

Мой ответ ее впечатлил.

– Нет, конечно.

– Ненавидеть девушку моего брата вовсе не в моих планах.

– Так, значит, планы все-таки есть, – заключила она, скрестив ноги. – А то я уже начала задаваться вопросами.

– Какими еще вопросами?

– Такое чувство, будто ты просто плывешь по течению.

Я переступил с ноги на ногу.

– Да неужели?

Она легонько пожала плечами:

– Это лишь мое мнение, Николя. Не злись. Хотя вот Сальваторе со мной согласен. Говорит, ты всегда таким был.

Я немного помолчал, задержав дым где-то у самой глотки.

– Рад вас потешить.

Матильда нахмурилась:

– В том, чтобы растрачивать свою жизнь попусту, нет ничего потешного.

– Растрачивать свою жи… Это все потому, что ты считаешь, что я тебя недолюбливаю, да?

Она смерила меня долгим взглядом, сделав несколько коротких затяжек, а потом отвела глаза, а на ее губах заиграла легкая улыбка.

– Я не хотела тебя расстроить. Pardon[14]. Все-все, умолкаю. – Она поджала губы, а потом сделала вид, будто запирает их на невидимый ключик, и выкинула его в сторону.

Минуту-другую мы простояли молча, а я наблюдал за мужчиной в бистро, который нарезал на полоски студенистого вида мясо и выкладывал его на пенопластовый поднос. Напротив него, опершись о прилавок, стояла женщина – явно нетрезвая, с набрякшими веками, – и ждала своего заказа.

– У меня нет к тебе неприязни, – наконец сказал я. – Просто иногда мне трудно смириться с твоим отношением к Сэлу, но таков уж удел старшего брата. Привыкаешь пропускать других вперед.

Она обхватила себя за талию одной рукой и оперла о нее локоть другой. Так подносить сигарету к губам стало куда удобнее.

– Сальваторе знает, что я к нему испытываю, – сказала она. – Но мне абсолютно плевать, знаешь ли об этих чувствах ты. Так к чему весь этот цирк?

Сэл мне рассказывал, что отец Матильды ушел из семьи, когда ей было пять лет. Просто переступил порог их парижской квартиры однажды утром и не вернулся, а переселился в Канны со своей молоденькой ассистенткой. Раньше отец и дочь были очень близки и ходили в парк есть мороженое, пока мама обедала с друзьями, и после своего ухода он первое время звонил каждую неделю и спрашивал, как у нее дела в школе. Но чем крепче он укоренялся на юге, тем реже и бессистемнее становились звонки – и наконец стали раздаваться только на день рождения или на Рождество.

Когда Матильда была рядом, я старался об этом не забывать.

– Рад, что он обо всем знает, – сказал я. – Это самое главное.

– А Лора в курсе?

– Прошу прощения?

Матильда посмотрела на меня:

– Лора в курсе твоих чувств к ней?

Я сразу почувствовал, что она нарочно меня подначивает, и, бросив окурок на землю, спрятал руки в карманы.

– Еду, наверное, уже принесли.

Матильда не шелохнулась.

– Знаешь, Николя, иногда мне кажется, что мы с тобой очень похожи.

Я не сдержал смеха:

– И как ты до этого додумалась?

Она стояла на своих острых каблуках и приглаживала юбку.

– Я видела, как ты наблюдаешь за нами с Сальваторе, и узнала твой взгляд, – проговорила она и выпустила из пальцев окурок. – У нас обоих в сердце грохочет гром. Но разница в том, что я к своему прислушиваюсь. И не пытаюсь его раздавить, как букашку.

Она развернулась и исчезла за дверью. Я пошел следом. Лора налила мне воды из графина. Ее губы двигались, произнося какие-то фразы, но слова тонули в шуме, гремевшем у меня в голове.

Во время всех наших прошлых разговоров с Матильдой я считал себя наблюдателем, а теперь оказалось, что она, будто луч лазера, пробилась сквозь переполнявшую меня чушь и добралась до самого сердца. Теперь непросто было ее недолюбливать или считать пустышкой, потому что в каждом ее слове звучала правда.

* * *

Когда принесли еду, беседа продолжилась в более легком ключе: сперва разговор зашел о новом фильме, идущем в кино, потом об успехах команды Сэла в местной лиге, а потом – об их с Матильдой предстоящем отдыхе. Время от времени я отпускал какой-нибудь комментарий, но говорили в основном другие. Все нахваливали еду, причем даже Матильда, которой, по ее собственным словам, было крайне сложно угодить, вот только мне содержимое моей тарелки показалось сухим и пресным, точно все мои чувства разом утратили остроту. Впрочем, вино и впрямь оказалось великолепным – уж это от меня не укрылось.

Когда мы доели, Матильда и Лора встали из-за стола и устремились вглубь зала.

– Скажи-ка, – начал я, подавшись вперед. – Неужели не существует братского кодекса, который запрещает рассказывать своим девушкам все подряд?

Сэл оторвал кусочек хлеба и нахмурился:

– Ну-ка, переведи.

– Ты рассказал Матильде, что эта встреча задумывалась ради того, чтобы я наладил с ней отношения!

– Но это ведь правда так! – озадаченно проговорил он.

Я вздохнул:

– Неужели я один тут понимаю, что цивилизованное общество держится вовсе не на людях, которые постоянно говорят то, что думают? Иначе в мире воцарился бы хаос! Ты вообще о такте слышал?

Сэла мои слова, казалось, позабавили.

– А ты, я смотрю, в этом большой специалист?

– Советую и тебе попробовать.

Он лениво пожевывал хлеб, поглядывая на меня с беззаботной улыбкой на лице. Сидел он, обнимая одной рукой спинку стула Матильды, и излучал расслабленную уверенность, которой мне всегда так не хватало.

– А как у вас с Лорой дела, кстати?

– Не уверен, что мы с Лорой и впрямь нуждаемся в столь пристальном наблюдении.

Сэл пожал плечами:

– Просто с вами ничего не понятно. Нет ни взлетов, ни падений. Вечно ровное плато.

Я выдержал короткую паузу:

– Я думал, тебе Лора нравится.

– Нравится. Но никак не пойму, нравится ли она тебе. Впрочем, в тихом омуте черти водятся.

Я почесал подбородок.

– А я что, должен спеть перед тобой или сплясать, чтобы доказать, что испытываю чувства к своей девушке? Чужую маску на себя натянуть? – договорив эти слова, я вдруг услышал голос Матильды у себя в голове. «Так к чему весь этот цирк?» – спрашивал он.

Сэл допил пиво и жестом попросил официанта принести еще.

– Ну ладно, – проговорил я, откинувшись на спинку стула. – Расскажи-ка мне о тайной вечеринке, про которую мне знать не полагается.

Сэл покачал головой:

– Не-а. Злить твою девушку я не хочу. Хотя мне интересно, с какой стати тридцатидвухлетие надо отмечать с таким размахом.

– Возможно, она пытается возместить то, что два года назад ты никакой вечеринки не устраивал. Ты же знаешь, как я люблю сюрпризы.

– Я пытался ее отговорить, но она, видимо, считает, что знает тебя куда лучше, – с улыбкой признался он. – Не терпится узнать, чем это все кончится.

– Что мне нравится в Лоре, – начал я, уставившись в бокал с вином, – если тебе это, конечно, интересно, так это то, что она вечно пытается сделать мелочи лучше. И не сказать, что жизнь с ней – сплошная феерия или что она двигает горы или любит широкие жесты. Скорее придает моей жизни легкость и не… – Я взял паузу, подбирая нужное слово.

– Не раскачивает лодку?

Я еще немного помолчал. В голове по-прежнему звучали слова Матильды.

– Рядом с ней мне спокойно, – признался я. – Никаких драм. А это уже немало, правда?

Сэл заговорил что-то в ответ, но в этот момент над входной дверью звякнул колокольчик. Я поднял глаза и увидел, как в ресторан вошла Тесс, бывшая девушка Сэла. Заметив меня, она застыла, открыв рот, а потом обернулась к мужчине, который ее сопровождал, и что-то зашептала ему на ухо. Сэл, сидевший к ней спиной, по-прежнему говорил. Официант жестом пригласил новых посетителей к столику в дальней части зала, и Тесс, проходя мимо нас, замедлила шаг и улыбнулась. Тогда-то я и заметил между полами расстегнутого пальто ее живот – большой и круглый, будто она проглотила баскетбольный мяч.

Сэл поднял глаза и тоже ее увидел. Он не переменил положения, так и остался сидеть вразвалку, но расплылся в широкой улыбке:

– Привет, Тесс!

Тесс обвела нас взглядом.

– Выглядишь прекрасно, – сказала она. Щеки у нее раскраснелись, а голос подрагивал. Она рефлекторно положила ладонь на свой большущий живот.

От Сэла это не укрылось.

– Поздравляю, – сказал он тепло.

– Скоро ли ожидается пополнение? – спросил я, наблюдая, как Тесс пожирает Сэла взглядом. С их расставания прошло уже лет пять, но чувствовалось, что мой брат до сих пор не стал для нее смутным воспоминанием.

– А… Через пару месяцев, – ответила она, неловко покосившись на своего спутника, стоявшего сзади. – Считай, я уже на финишной прямой.

Я промямлил какое-то поздравление, а Сэл обвел взглядом зал, высматривая официанта с новой порцией пива.

– Это просто чудесно, Тесс! – проговорил я, надеясь хоть как-то компенсировать равнодушие брата.

– Что ж, приятного вам аппетита, – сказала она, взяв своего спутника за руку. – Рада была повидаться.

– Всего наилучшего! – отозвался я и пнул Сэла под столом.

Он мрачно посмотрел на меня, а потом опомнился:

– Ой, пока! Удачи!

Тесс неспешно пошла дальше, а я заметил Матильду и Лору, которые как раз возвращались к нам. Матильда явно успела заметить Тесс у столика и, поравнявшись с ней, окинула ее мрачным взглядом, задержав его на животе.

Сэл украдкой кивнул мне.

– Вот он, мой безопасный вариант, – проговорил он. – Увернулся от пули, можно сказать.

Когда Матильда – пожалуй, чересчур резко – выдвинула свой стул, Сэл одарил ее восторженной улыбкой. Появление бывшей девушки, казалось, напрочь стерлось из его памяти, чего никак нельзя было сказать о Матильде.

– Ну привет, – сказала Лора и поцеловала меня. От нее пахло вином, а взгляд смягчился под воздействием выпитого. Она склонилась к моему уху: – Я тебя люблю, между прочим.

Я взял ее ладонь и прижал к губам. Мы улыбнулись друг другу.

А по ту сторону стола Сэл придвинулся к Матильде.

– Что случилось? – спросил он. По голосу чувствовалось, что он пытается сохранить спокойствие. – В чем я виноват?

Матильда осушила свой бокал и скрестила руки на груди.

– Может, десерт закажем? – предложила Лора, взяв в руки меню, оставленное на нашем столике.

– Я не буду, – заявила Матильда и натянуто улыбнулась. – Но пусть это никого не смущает.

– Ладно, – слегка растерянно отозвалась Лора, тоже пытаясь понять, что творится по ту сторону стола. – А ты, Сэл? – уточнила она, но он не обратил на нее внимания.

– Ну-ка посмотрим, – сказал я и заглянул ей через плечо. – Ты что хочешь? Может, на двоих что-нибудь закажем?

– Тилльс, прошу тебя, – шепнул Сэл Матильде на ухо, но она его оттолкнула.

– Может, просто счет попросим? – предложила Лора, взглянув на меня. Мы попытались общаться без помощи слов и мимики. Но ничего не вышло.

– Нет-нет! – запротестовала Матильда и, перегнувшись через стол, забрала у нас меню. – Раз хотите десерт, надо его заказать. Ну-ка, посмотрим. – Она поджала губы и пробежала взглядом меню. – Чизкейк. После пасты, наверное, не стоит. Или, может, хлебный пудинг с маслом? Удивительный вообще рецепт. Взять хлеб, намазать маслом, а потом еще и сахаром присыпать и подавать на десерт. У вас, у британцев, очень странные вкусы. Никогда их не понимала. Впрочем, как вы там любите повторять? О вкусах не спорят?

Сэл наблюдал за ней, прикрыв рот ладонью. Вид у него был спокойный и сдержанный – если не замечать, как часто он сглатывал. Этот рефлекс я помнил с детства – помнил, как Сэл глубоко втягивал воздух и судорожно сглатывал, чтобы задушить чувства, полыхающие внутри.

– Я десерт не буду, – сообщил я Лоре. – Хватит с меня уже на сегодня.

Она кивнула и сцепила руки на коленях.

Я жестом попросил у официанта счет, и мы в мучительной тишине стали его дожидаться. Матильда сидела, скрестив руки на груди, но потом встала и, не проронив ни слова, взяла куртку и вышла на улицу. Сэл остался за столом в глубокой задумчивости, но ненадолго, а потом тоже вскочил и кинулся за ней. В окно было видно, как они выясняют отношения, ожесточенно размахивая руками.

Когда пришел официант, я быстро просмотрел счет и протянул ему свою карточку. Лора подняла на меня вопросительный взгляд, но я только пожал плечами и сказал:

– Это же я все затеял.

На холодной вечерней улице кипели нешуточные страсти.

– Я видела, как ты на нее пялился! – прошипела Матильда, ткнув Сэла пальцем в грудь.

Мы с Лорой стояли рядом, скрестив руки на груди или спрятав в карманы, как родители на воскресном футбольном матче, и смотрели то на него, то на нее.

– Ну и как я на нее пялился? – спросил Сэл, схватившись за голову. – Ты издеваешься, что ли? Тилльс, я сидел к тебе спиной!

– То есть я, по-твоему, лгу? – гневно переспросила она, резким движением натянув куртку.

– А что мне было делать, когда она остановилась у нашего столика? Мы не виделись, не знаю, лет семь! Ничего кроме «привет» и «поздравляю» я ей не говорил! И вообще, ты забыла, что ли, что я с ней расстался именно ради того, чтобы быть с тобой? Господи, Тилли, она ведь застукала нас в своей собственной постели!

Лора тихонько ахнула, а я вспомнил, что намеренно умолчал об этой подробности, когда пересказывал ей эту историю.

Матильда рассмеялась и кивнула, словно то, что она собиралась сказать, было неопровержимой истиной.

– И теперь ты, видимо, ужасно жалеешь о своем решении. Ну еще бы, уж она бы тебе столько детей нарожала!

– Ну что за чушь, – тряхнув головой, проговорил Сэл. – Тесс мне не нужна. Мне нужна только ты. И ты об этом знаешь, потому что я это каждый день говорю.

С минуту Матильда стояла неподвижно, потупившись. Мостовая была запружена людьми, высыпавшими из окрестных пабов. Они либо устремлялись в сторону клуба, под горку, либо к бистро через дорогу. Неподалеку от нас собралась небольшая толпа, которая с любопытством наблюдала за происходящим, жуя бургеры с фирменным соусом.

Наконец Матильда подняла взгляд. Она плотнее запахнулась в куртку и зажала сумочку под мышкой.

– Знаешь что, – сказала она Сэлу, – по-моему, все зашло чересчур далеко. В нас была какая-то изюминка, мы горели ярче других. Вот только огонь давным-давно погас, а мы слишком глупые и не замечаем этого.

Недоверие на лице Сэла сменилось ужасом.

– Тилли, не надо.

– Ну же, Сальваторе, – продолжала она, – мы неплохо провели время. Признай это.

– Давайте просто разойдемся по домам, – предложил я, шагнув вперед. Любопытных кругом только прибывало. – Проспимся, протрезвеем, все обдумаем, а завтра продолжим.

Матильда вскинула бровь, но голос ее оставался спокойным и тихим.

– Это у тебя девиз такой, да, Николя? Отсечь чувства? Избегать их? Не рассказывать о том, что у тебя на душе? Да, Сальваторе мне все рассказал об этой твоей девице. Которая сбежала.

Моя ладонь в кармане джинсов сжалась в кулак.

– Ладно, пойду, достаточно на сегодня, – сказала она и зашагала прочь.

– Тилли, послушай, – взмолился Сэл. Он плакал. – Мне очень жаль, слышишь? Прости, что я с ней заговорил. Она мне не нужна. И так было всегда. Мне нужна только ты. Ты. Ты, черт возьми.

Она не сбавила шага, а он побежал следом, выкрикивая ее имя. Когда стало понятно, что ни оборачиваться, ни останавливаться она не собирается, он поплелся назад и со всей силы пнул стоящий рядом фонарный столб, выкрикнув ее имя так громко, что все окрестные пьяницы услышали.

Лора закрыла лицо руками.

Мои подошвы застучали по мостовой, а потом руки обвили брата.

– Сэл, не надо. Она того не стоит, – сказал я, пока он рыдал у меня на груди, но это было бессмысленно. Он слышал лишь беспощадный стук собственного сердца.

* * *

На следующее утро, в воскресенье, мы дали ему отоспаться. В одиннадцатом часу я поднялся наверх с кружкой чая и тихонько постучал в дверь гостевой спальни.

Накануне, уложив Сэла спать, мы с Лорой спустились на кухню и подробно обсудили прошедший вечер, собирая воедино разрозненные детали.

– А как она себя вела, когда вы отлучались? – спросил я. – О чем вы разговаривали?

Лора нахмурилась.

– Да как обычно, – припомнила она. – Я задавала вопросы. Спросила про марку губной помады, про работу, и скучает ли она по Парижу. Она даже в кабинку не пошла – все стояла у зеркала и прическу поправляла.

Я покачал головой:

– И все-таки странная она.

Лора промолчала, прислонившись к кухонной стойке, и я посмотрел на нее. На кухню проникал только свет уличных фонарей, стоявших в дальнем углу сада, и их мягкое сияние очертило ее профиль оранжевой каймой. Та половина ее лица, что была ближе ко мне, потонула во мраке.

– Ну да, пожалуй… – начала она. – Тебя это, наверное, удивит, но я ей завидую.

– Матильде-то?

Лора кивнула:

– Ей все так легко достается.

– Она избалована.

– Может, и так. Вот только она просыпается каждое утро настоящей красоткой. Представляешь, она перед сном даже макияж не смывает! Ты вот плечами пожимаешь, а на самом деле это смертный грех! Если я так сделаю, то наутро буду выглядеть как панда, а она просыпается вся из себя… – Она выразительно взмахнула рукой: – Вот такая!..

Я потянул за уголок стопку счетов за коммунальные услуги, лежавшую на стойке и дожидавшуюся, когда ее разберут.

– А мне нравится, как ты выглядишь, – сказал я. – К тому же есть вещи гораздо важнее.

– Ага, – сухо отозвалась Лора. – Но и тут она меня оставила с носом. Сначала она устраивается на неоплачиваемую стажировку на MTV, потом ее замечает продюсер, подыскивающий новую телеведущую, и вот так, шутя, без образования, она станет суперзвездой. А я, человек, который отказывается от развлечений ради учебы и хороших оценок и заканчивает университет с достойным дипломом, проведу остаток своей жизни за бумажками, на работе, на которую всем плевать.

– Я думал, тебе нравится работать в образовательной сфере.

– В том-то все и дело! Говоришь человеку, что работаешь в сфере образования, и он воображает тебя кем-то вроде Робина Уильямса из «Общества мертвых поэтов». А на деле я просто слежу за тем, чтобы запасы бумаги и маркеров для магнитных досок никогда не иссякали.

– Благодаря тебе все держится на плаву. «О, капитан! Мой капитан!»[15] – с улыбкой проговорил я, но Лора по-прежнему смотрела в окно, на наш запущенный сад. – Не понимаю, почему тебя так манит жизнь Матильды.

Она вздохнула:

– Этого я не говорила. Но я знаю, что, если бы я и захотела так жить, ни за что не смогла бы. Мне далеко до таких вот девчонок.

– Каких – таких?

– Бунтарок. Которые вытворяют что вздумается, и им все сходит с рук.

* * *

Сэл что-то пробормотал в ответ, и я открыл дверь. Он уже не спал, а лежал, закутавшись в одеяло, и смотрел в окно – кажется, на раскидистое дерево, растущее неподалеку. Из этой комнаты открывался лучший вид во всем доме: на поля вдалеке и на бо́льшую часть сада. Места тут хватало только на двуспальную кровать и еще кое-какую мебель. Уютно. Когда мы только сюда переехали, я предложил Лоре сделать спальню именно здесь, но она предпочла просторную комнату на чердаке, с трехстворчатым шкафом, прилегающей ванной комнатой и без всякого вида.

– Доброе утро, – сказал я и поставил чай на прикроватный столик с зеркалом. В нем мелькнуло мое отражение, и в первый миг меня даже испугали очертания собственной шеи и подбородка с незнакомого угла. Это был я, но не тот, которого я знал.

Сэл выглядел неважно – взлохмаченный, заспанный.

– А сколько сейчас времени? – спросил он, потирая глаза.

– Одиннадцатый час, – ответил я, прислонившись к закрытой двери.

Он испуганно округлил глаза, вскочил и начал судорожно искать телефон.

– Черт, что ж ты меня не разбудил? – Он схватил с пола джинсы и обыскал карманы. Экран вспыхнул от его прикосновения, а плечи резко поникли, стоило ему увидеть, что новых сообщений нет. Но Сэл тут же начал набирать свое, опустившись на кровать.

Я сел на стул, стоявший в углу, – Лора купила его в «Икее», чтобы гостям было куда класть вещи. Жесткие деревянные перекладины впились мне в спину.

Сэл бросил телефон на кровать экраном вверх и сел у стенки. Поправил подушку повыше, чтобы было удобнее, взял кружку с чаем в одну руку, а другой потер лицо.

– Не писала она? – спросил я, позабыв о своем намерении говорить о чем угодно, кроме Матильды.

Сэл не ответил. Я явственно чувствовал исходящую от него нервозность, эту смесь дикой усталости и настороженности, которая несколькими годами раньше непременно проявилась бы в неуемном желании курнуть. Но сейчас он не стал спрашивать, нет ли у меня травки. А только начал отбивать ногтями по кружке ожесточенный, монотонный ритм.

– Что ж, это, наверное, конец, – с сочувственной улыбкой проговорил я. – Можешь оставаться у нас, сколько тебе будет нужно, договорились?

Он перестал барабанить и посмотрел на меня:

– Что?

– Тебе ведь нужно время, чтобы прийти в себя. А за вещами на квартиру съездим на моей машине, когда Матильда, скажем, будет на работе. В какое время это лучше сделать?

Он нахмурился, но взгляд у него был лукавый, казалось, он изо всех сил пытается сдержать улыбку.

– Ты же не хочешь сказать, что… Ох, Ник. Нет.

– Что? – На затылке у меня выступил холодный пот.

– Мы не расставались. Понимаешь, у нас такое постоянно.

– Такое – это как вчера вечером?

– Ага. – Он глотнул чаю.

– И так каждый раз? На улице стоит толпа зевак, она говорит тебе, что все кончено, ты сходишь с ума на глазах у всего Эшфорда, задыхаешься, бьешь себя в грудь. Это у вас обычное дело? Серьезно?

– В целом так, хотя вчера все слегка вышло за рамки.

Я покачал головой:

– Ох, Сэл…

Он прочистил горло, а на смену улыбке пришло нескрываемое раздражение.

– Оставь все эти братские нотации на потом. Я сегодня не в настроении.

Я не знал, что делать – то ли смеяться, то ли стукнуть себя кулаком по ладони от негодования.

– Не понимаю, почему тебя устраивает такое отношение.

– Ты ее не знаешь.

– Я знаю, что она ненавидит своего отца, потому что он бросил ее ребенком. Ты мне сам рассказывал. Это ведь все объясняет, разве не так? Она причиняет тебе боль, потому что ты мужчина, а отношение женщин к мужчинам формируется на базе отношений с отцом.

Сэл расхохотался:

– Это что еще такое, Фрейд для умственно отсталых? Ник, ну в самом деле. Черт возьми. Хватит уже всех без конца анализировать.

Мне захотелось его хорошенько встряхнуть.

– Смейся, если хочешь, но это чистая правда. Способность человека взаимодействовать с этим миром напрямую связана с тем, как он общался с родителями в детстве.

– Тогда мы с тобой обречены, – сказал Сэл, хохотнув. Он сделал большой глоток чая и проверил телефон.

– Я просто понять пытаюсь, – проговорил я, постепенно осознавая, что конца всему этому не предвидится.

– Нет, все не так, – сказал он. – Ты пытаешься окружить меня заботой, потому что именно так и поступал всю жизнь. И я это понимаю, Ник. Правда. Может, будь я старшим братом, я бы поступал точно так же. Но, когда я говорю, что ты о ней ни черта не знаешь, верь мне на слово.

– Сэл, я же старался. Я устроил вчерашний вечер…

– Ой, я тебя умоляю. Помнишь, как ты вчера кинулся с ней спорить, когда она, зайдя в ресторан, сказала, что тут жарковато? Или как ты на нее косился каждый раз, когда она упоминала о себе? Ты, видимо, думаешь, что никто этого не замечает, но ты же прозрачен, как стеклышко.

– Она и правда слишком много о себе болтает.

– Да, она себя любит! – с трудом сдерживая крик, воскликнул Сэл. – Ну а что тут такого? Ты хочешь, чтобы мы все себя ненавидели, страдали и всем это демонстрировали?

Я прокрутил в памяти детали вчерашнего вечера: взмах волос, уверенность, с какой она заказала вино, не спросив совета у официанта, не поинтересовавшись у сидящих за столом об их вкусах, холодное и спокойное принятие всех комплиментов, которые она тогда получила. Она себя любила. Она себя не боялась. Я понимал, что именно это меня и пугает.

– Я знаю ее гораздо хуже, чем ты, – согласился я. – Но мне очень важно, как она при мне себя ведет по отношению к моему младшему брату. Возможно, из-за нашего непутевого отца я считаю своим долгом быть с тобой единым целым. – На последнем слове мой голос дрогнул.

Сэл молчал добрую минуту. Он водил пальцем по краю чашки, а тишина между нами тем временем становилась все напряженнее. То была незнакомая территория.

Наконец он заговорил:

– Отчасти именно из-за отношений Тилли с отцом я в нее и влюбился. Она знает, каково это – быть ненужным. Быть покинутым тем человеком, который должен бы тебя любить. Мало кому известно это чувство.

Я не смог пропустить это мимо ушей.

– Он тебя любит, – заверил я. – Но по-своему.

Сэл невесело улыбнулся:

– Выходит, ты все-таки воюешь на стороне Пола Мендосы?

– Ты разве не помнишь, как он старался, когда мы были маленькими? Он ведь и впрямь старался. Матчи «Арсенала»…

– …на которые брали тебя, а меня – ни разу.

– Или как мы ездили любоваться на рождественские гирлянды, как он тебя предупреждал, что мы скоро проедем твой любимый домик…

– Ага, – отозвался Сэл. – Гирлянды я помню. Помню, в какой-то год я от восторга выплеснул шоколад на сиденье в машине, и поездки прекратились. Как такое забудешь.

Я прикусил губу. Сэл был прав. Я помнил совсем другое. Поездки на стадион, голос папы, зачитывающего программу матча, пока мы ждем начала игры, размокшие полоски картошки фри в кульке из газеты по пути домой. Для меня эти дни особенно много значили. А Сэл ничего этого не видел. Но что мне с этим делать? Вышвырнуть из памяти все хорошие воспоминания об отце, которые и так можно сосчитать по пальцам одной руки, притвориться, что ничего не было? Как нам, людям, воспринимать окружающих, если лишить нас опыта общения с ними? Мы ведь не статуи, застывшие в неизменной позе, а переменчивый туман, облака, которые похожи то ли на собак, то ли на кошек – в зависимости от того, кто на них смотрит. Эта мысль так утешает – и будит тоску.

– Ты всегда был любимчиком, – продолжил Сэл. – Еще бы, первенец. К тому же вовсе не ты разрушил его жизнь, спустив курок ружья, из которого вылетела пуля. Это я размазал ошметки ее мозга по его загорелой коже. Это я отнял единственного человека, который его обожал. С какой стати ему меня любить после такого?

Эти слова вспороли мне нутро. Хотя с губ брата они слетели легко и беззаботно, будто он прокручивал их в уме так часто, что они утратили свою силу. Стали привычными, как рука или нога.

Меня тоже посещали похожие мысли, но за пределы моей головы они не вырывались.

– Ты смотришь на Тилли и видишь сплошную драму, – продолжал Сэл. – Но мне как раз это и нужно. Как наркотик. Каждый день что-то да происходит, что-то такое, что напоминает мне о том, что я жив, мешает зацикливаться на боли, которая, мать ее, сочится внутри меня точно из сломанного крана.

Я уперся взглядом в ковер и кивнул.

Послышался тихий стук в дверь, она приоткрылась, и в щели показалось лицо Лоры.

– Привет, – сказала она и робко улыбнулась Сэлу. – Как себя чувствуешь?

– Да так. Жду весточки.

– Если хочешь, пожарю мясо и яичницу. Еще пиво есть, будешь?

Сэл показал ей большой палец в знак одобрения, и она прикрыла дверь, бросив на меня взгляд. Не считая нашего разговора на кухне, Лора со вчерашнего вечера была удивительно молчалива. Я все думал, а не всплыли ли утром в ее протрезвевшей голове слова Матильды: «Сальваторе мне все рассказал об этой твоей девице. Которая сбежала».

Сэл принялся набирать еще одно сообщение.

– Она ответила?

Он не отозвался, но все и так было понятно.

Когда он отложил телефон в сторону, я проговорил:

– Скажи мне вот что. Почему появление Тесс так вывело Матильду из себя?

Сэл вздохнул. Он провел ладонью по волосам и замер, не опуская руки.

– Несколько недель тому назад мы разговаривали, и меня после трех стаканов пива угораздило сказать, как было бы здорово, родись у нас ребенок. Случайно ляпнул. Не уверен даже, что и правда этого хочу.

– Важно убедиться, что у вас есть понимание в таких вопросах.

– Да, вот только с Тилли так не получится. Такой маститый стратег, как Ник, у которого вечно все расписано наперед, вряд ли это поймет, но мы живем сегодняшним днем, одним моментом, будущего для нас попросту не существует.

– И что же дальше?

– Она сказала, что из нее выйдет ужасная мать. Ей не хочется портить жизнь еще одному существу. – Он поставил чашку на столик. – Думаю, увидев Тесс, она забеспокоилась о том, что я, возможно, жалею, что у меня нет детей. Думаешь, Тилльс – железная леди? Ну да. А ей только и нужно, чтобы ты так думал.

Я невольно восхитился Матильдой, а может, просто почувствовал облегчение при мысли о том, что мы наконец нашли точку соприкосновения. Мы оба знали свои слабости.

Телефон Сэла просигналил, и он схватил его. А потом начал яростно что-то печатать, а лоб его прорезали складки, как корешок зачитанной книги.

– Мне пора, – бросил он, натягивая джинсы.

– А как же завтрак? – сказал я, но он уже выскочил за дверь и застучал ногами по лестнице, втаптывая в пыль свое напускное спокойствие. Нет, вчерашняя ссора явно была из ряда вон.

– Извинись за меня перед Лорой, – крикнул он и захлопнул входную дверь.

Я подумал о Матильде, о ее признании себя, о том, как она научилась жить, не ища чужого одобрения. Она влекла и отталкивала меня, подобно магниту. Оба полюса оказались одинаково сильны. И подобно тому, как магнит может либо сдерживать, либо вызывать хаос в зависимости от того, как рядом с ним ведет себя другой предмет, Матильда могла изменить мой мир – к добру или к худу. Она была неудержимым огнем, а я – наблюдателем. Зачарованным. Испуганным.

Еще один человек однажды пробудил во мне точно такие же чувства.

* * *

…

От: Анны

Кому: Нику

Тема:

Я исполнила все, что была должна.

Распродала себя по фрагментам, о существовании которых напрочь забыла. Нет, речь не о руках, ногах и прочих очевидных частях, а о крошечных кусочках с запястий и лодыжек, о глубоких царапинах, о лоскутках плоти с внутренней стороны бедра или с подошвы, таких ничтожных, что и не заметишь, пока в один прекрасный день не потеряешь равновесия. Эти маленькие потери трудно отследить с течением времени, но они есть. Никто не замечает, как ты отсекаешь от себя фрагмент за фрагментом, пока не наступает такой миг, когда отдавать уже нечего, но к этому моменту вся твоя ценность сводится к нулю.

Уродуешь себя ради тех, кто рядом, а все для чего?

Я исполнила все, о чем мне твердили.

И сломалась.

Часть 4

2018

Похороны состоялись в четверг.

На погребении настоял папа. Стоило оно вдвое дороже кремации, да и бумажной волокиты с ним больше, но папа упрямо твердил, что не допустит, чтобы его родного сына сожгли в печке и от него ничего не осталось. И по-моему, многие представители старшего поколения разделяют эту точку зрения. Их преследует навязчивое желание застолбить клочок земли в память о прожитой жизни, уподобившись школьнику, который в последний день учебного года выцарапывает на парте слова «зьдесь был я». Молчание длиной в несколько месяцев, а следом щедрый широкий жест – тоже вполне в отцовском духе.

Мне вспоминается наш с Сэлом разговор о том, каково это, когда тебя хоронят заживо. В детстве нас невероятно манило все мрачное и загадочное. Однажды Сэл прочел в «Ридерз дайджест» материал о старых могилах, которые раскапывают для повторного использования, и там говорилось, что после вскрытия гробов на внутренней стороне крышки порой находят царапины от ногтей. Их оставили те, кого погребли заживо. «Представь, каково это – знать, что умрешь, – сказал он тогда. – Во второй раз! Когда лежишь, а по всему телу, даже по заднице, ползают жучки, и ты понимаешь, что ничего уже не поделать. – Он содрогнулся от страха пополам с удовольствием. – Нет, я точно хотел бы, чтобы меня закопали!» Все оставшиеся у меня средства ушли на транспортировку его тела домой.

Я гоню от себя мысли о жучках, бегающих по телу моего брата. Но мрачными ночами – или когда за окном льет дождь – они так и лезут в голову.

Я заплатил приходскому священнику, чтобы он произнес проповедь у могилы. Сэл не был религиозным, как и все мы, но кому-то же следовало взять происходящее в свои руки или хотя бы связать воедино несколько слов. От мысли о том, чтобы сделать это самому, у меня пересыхало в горле. Казалось, это необходимая трата.

Процессия получилась сиротливая. Несколько человек в черных пальто и под зонтиками шагали, втаптывая в грязь свою лучшую обувь. Мы с папой возглавляли колонну и несли на плечах ноги Сэла, но на последнем повороте перед раскопанной могилой я споткнулся, и кто-то встал на мое место.

Стелла позаботилась о том, чтобы цветы возложили и на соседнюю могилу. Мы сделали все возможное, чтобы положить Сэла как можно ближе к ней. Когда все кончилось, Стелла с папой пошли с ним попрощаться, а я остался ждать у машины.

А потом все желающие почтить память Сэла собрались в пабе, и тут уж не осталось никаких сомнений, что его очень любили. В зале яблоку негде было упасть. Мы стояли группками с бумажными тарелками, на которых лежали сосиски в тесте и кусочки сэндвичей, порезанных на треугольники. Папа же разместился за барной стойкой.

«Прими мои соболезнования, Ник», – тихо говорили мне на ухо. Бывшие девушки Сэла, – кроме Тесс, которая не нашла в себе сил прийти, – обнимали меня за шею и оставляли влажные пятна на моем пиджаке. Парни хлопали меня по спине и прятали рты за стаканами с пивом.

Приехало даже несколько нью-йоркских приятелей Сэла. Похвально, ничего не скажешь. Они пожали мне руку, а в перерывах между тем, чтобы в очередной раз откусить изрядный кусок фруктового кекса, говорили что-нибудь вроде: «Он всегда был душой компании! Кто бы мог подумать! Он не страдал депрессией?» Но те из них, кто знал Сэла близко, не задавали дурацких вопросов. Я поблагодарил их за приезд и купил каждому выпить.

А вот Матильда прилететь не смогла. Видимо, она уже успела перебраться в Лос-Анджелес, и похороны совпали с кастингом на роль ведущей в пилотном сезоне. Но она прислала цветы. Белые, мать их, лилии.

Может, и ей невыносимо все это видеть, предположила Лора. Да и потом, ты бы ей все равно не обрадовался. Будь благодарен.

Будь благодарен.

* * *

Ах да, Анна тоже пришла. Наверное, стоит об этом упомянуть.

* * *

Я оставил папу и Стеллу у могил, а сам направился к дороге. Ливень сменился изморосью, я поднял повыше воротник пальто и закурил.

Впереди, у ворот, я разглядел фигурку под зонтом. И узнал ее моментально. Во всей ее позе, даже несмотря на дождь, читалась непоколебимость. Я глубоко затянулся.

Поравнявшись с ней, я поднял взгляд. Ее лицо почти не изменилось, разве что казалось теперь чуть старше, чуть симпатичнее. С нашей последней встречи на свадьбе прошло несколько лет. На ней было черное платье и жемчужная нить, смотрела она печально, и, хотя накануне похорон я гадал, появится ли она, попадутся ли ей на глаза в интернете бесчисленные некрологи Сэла, в тот миг я поймал себя на мысли о том, что лучше бы она не приходила.

Она подалась ко мне, и я ощутил на шее прохладное прикосновение кожаной перчатки. Никто из нас не проронил ни слова. Я все думал, какова она, допустимая длительность таких объятий, и кто из нас отстранится первым.

– Даже не знаю, что сказать, – призналась она, уткнувшись в мое пальто.

– Только не говори, что соболезнуешь, – попросил я, спрятав за спину руку с сигаретой. – Это и так все говорят, но не уверен, что смогу принять соболезнования от тебя.

Она разжала объятия.

– Здорово, что ты приехала.

Анна потупилась.

– Я долго сомневалась, но… – Она подняла на меня глаза. – Я любила Сэла. Ты это знаешь.

– Знаю.

– Я бы сказала еще, что очень рада с тобой повидаться – жаль только, повод неподходящий, – продолжила она. – Давненько не виделись.

Я отвернулся, чтобы выдохнуть дым, и кивнул.

– Неудобно, наверное, было сюда добираться из Шотландии?

Анна нахмурилась:

– Да нет, я оттуда несколько месяцев назад уехала. Сейчас опять живу в Эшфорде.

– Вот как.

– Долгая история, – сказала она и заправила прядь за ухо.

Я прочистил горло, чтобы ответить, но слова не шли с языка.

– Я думала, Сэлу лучше, – продолжала Анна, опустив взгляд на свои руки, обтянутые перчатками. – Знаю, такие вещи никогда не проходят, но, когда мы с ним еще общались, мне казалось, что он непременно выкарабкается.

Я пожал плечами, будто эта мысль была мне в новинку, будто она не вспыхивала ярчайшими красками у меня в мозгу каждый день после того полета через Атлантику.

– Расставание с девушкой его подкосило.

Анна медленно кивнула:

– Та француженка, о которой ты мне несколько лет назад рассказывал? Он ведь души в ней не чаял, да?

– Как это ни удивительно, – с мрачноватой усмешкой отозвался я. – У нее была странная власть над ним. Я никогда этого не понимал, хотя, возможно, дело в том, что я не понимал его самого.

– Но сердцу-то не прикажешь.

Я прислушался к стуку дождевых капель по кожистым листьям вечнозеленого кустарника, растущего неподалеку. Черная ограда блестела. Все казалось четким и ярким, чувства обострились, как это бывает всякий раз, когда смерть заглядывает в гости и тебе ненадолго приоткрывается истинная глубина вещей.

– Поедешь в паб? – предложил я. – Там будет несколько знакомых лиц. А заодно можно будет поучаствовать в неловких разговорах и понаблюдать, как папа напивается вдрызг.

Анна посмотрела на дорогу.

– Думаю, лучше мне воздержаться. Не хочу, чтобы у тебя были неприятности, особенно сегодня.

Я проследил за ее взглядом – он скользнул в сторону моей машины, стоявшей в нескольких футах от нас, двух глаз, делавших вид, что вовсе не следят за нами.

– Ах да. Справедливо.

– И все-таки я соболезную, Ник. – Она снова потянулась ко мне и поцеловала меня в щеку. – Уж прости меня за это, но иначе невозможно.

Она отошла в сторону.

Я спрятал руки в карманы.

– В детстве Сэла мучили кошмары. Мне даже случалось снимать его с подоконника. И я все думаю: а может, в тот первый раз, когда он выпал из окна, ему тоже приснился кошмар, но некому было его остановить. А потом он, наверное, понял, что будущего у него нет. Он всю жизнь пролежит в постели. И никогда уже не встанет. Ведь чтобы выпить моющее средство, надо совсем отчаяться, правда? Надо очень захотеть распрощаться с жизнью.

Анна притихла. Она смотрела, как я пинаю землю. Дождь кончился, и она закрыла зонтик.

– Я знаю, каково это, когда у тебя нет дома, – сказала она, – и когда даже среди родных ты чувствуешь себя чужаком. Тебе нужно, чтобы кто-нибудь тебя полюбил, – только и всего. Вот что толкает тебя на отчаянные поступки.

Она распрямилась, как человек, собравшийся попрощаться, но замерла на месте.

– Может, все же посидим в пабе как-нибудь потом? – предложила она, прижав ладони к влажным щекам.

– С удовольствием.

Она стала отдаляться. Я затянулся угасающей сигаретой и прислушался к затихающему стуку ее кожаных сапожек по влажной мостовой.

«Обернись», – мысленно твердил я ей. И добравшись до конца дороги, где ее уже было не видно из окон машин, стоявших у кладбища, она обернулась.

* * *

Вскоре Анна написала мне и спросила, много ли я читаю. Да нет, почти ничего, ответил я. Но ты ведь всегда хотел быть писателем, заметила она. Как можно писать, если сам ничего не читаешь? Я взял небольшую паузу, а потом напечатал: все так, но я и писательство забросил. На это она ничего не ответила.

Через несколько дней от нее снова пришло сообщение: «Только что дочитала книгу, которая, мне кажется, тебе бы понравилась. Раймонд Карвер, «О чем мы говорим, когда говорим о любви». Почитай. По-моему, это прям твое».

Я не ответил, но в ближайший же обеденный перерыв сходил и купил книгу.

Это оказался тоненький сборник рассказов о немолодых мужчинах и женщинах, которые пытаются разобраться в себе. У героев обязательно что-нибудь не ладится в жизни – либо в браке, либо на работе, либо в отношениях с друзьями. Все они надломлены. А когда им задают вопросы, они могут, скажем, невпопад начать рассуждать о погоде, а то и вовсе молчат. Я читал по рассказу каждое утро, пока ехал на работу, под плей-лист с классической музыкой, который загрузил, чтобы заглушить голоса окружающих.

Дочитав последнюю страницу последнего рассказа, я уставился в окно поезда, силясь понять, что же Анна хотела мне всем этим сказать.

Это продолжалось еще некоторое время. Мы обменивались названиями фильмов, которые стоило посмотреть, или книг, или песен. Мы не имели права говорить то, что хотелось, а если бы нам это позволили, вовсе не факт, что мы воспользовались бы этим правом. Мы предпочитали, чтобы за нас говорили поп-культура и другие люди. В этом чувствовалось даже какое-то постоянство. Мы всегда могли вернуться к названной книге или песне, и это было все равно что вновь услышать то, что говорит тебе собеседник, хотя в действительности мы оба молчали. Слова и смыслы мы подгоняли под свои сиюминутные потребности.

Да, то были выдумки и фантазии, и, думаю, мы оба это понимали, но нас все устраивало. Пожалуй, так все казалось даже реальнее.

Желание / сочинила Анна

Есть у меня один страх он таков

стоит мне только тебе покориться и я сразу же стану ненужной

ты перестанешь писать

пересохнет пера острие

и ты станешь как все остальные мужчины

как все те

кто сгорал на костре своих неуемных желаний

как Генрих[16] который грезил об Анне

ради нее поссорился с Римом

а потом обезглавил ее и сказал

что она его околдовала

В голове у меня каждый раз прокручивается одна и та же сцена. Можно сказать, мы с ней уже сроднились.

* * *

Мы едем в Венецию на исходе ноября.

Наш отель – розовое квадратное здание с выбеленными стенами – стоит на берегу Гранд-канала. Номер тесный и почти пустой – ничего, кроме кровати и шаткого шкафа. Двойные двери ведут на узкий каменный балкончик с видом на воду.

Мы трахаемся все выходные напролет.

Давай займемся любовью, говорит она в первую ночь, и я повинуюсь – двигаясь неспешно, поглаживая ее волосы, как она любит. Потом мы трахаемся у стены. Она просит поднять ее, и я закидываю ее ноги себе на пояс. Она обнимает меня за плечи, и от ее прикосновения по рукам разливается сила. Мы занимаемся любовью и другими способами, но всегда лицом к лицу. Она говорит, что хочет меня видеть, хочет знать, что это я.

А потом мы распахиваем двери у изножья кровати и смотрим, как пляшут на ветру белые занавески. За окном виднеются крыши и алый закат, а мы лежим на простынях, и я почти не обращаю внимания на городской пейзаж.

Потом мы заказываем еду в номер и подолгу моемся в душе.

На второй день она вытаскивает меня из постели, и мы идем на прогулку. То и дело спотыкаясь, переходим площадь с церковью на углу и детьми, затеявшими игру на мостовой. Солнце отбрасывает блики на облупившиеся цветные стены. У каждой двери и окна стоят горшки с красными геранями, и я, закрыв глаза, вдыхаю их аромат.

На ней легкое белое платье и соломенная шляпа. Посреди площади нам встречается группка морщинистых стариков – они смотрят на нее одобрительно и обращаются к ней как к своей. Она улыбается, пожимает плечами и берет меня за руку, и стоит старикам меня заметить, как у них отвисают челюсти.

Мы пьем пиво за столиком в кафе. Я оплачиваю счет, и она ведет меня за руку в маленькую церквушку. Я прислоняюсь к скамье и наблюдаю, как она ахает, любуясь фресками и игрой света. Вскоре от золотого блеска ей делается дурно, и мы выходим на залитую солнцем улицу, я придерживаю ее рукой за талию.

Мы находим еще одно кафе и садимся за еще один столик. Нам приносят графин домашнего вина, и мы, придвинувшись поближе друг к другу, пьем его маленькими глотками, а на губах остаются яркие следы. После первого бокала она поворачивается ко мне и дарит долгий поцелуй. Ей плевать, кто нас видит.

А потом я поворачиваюсь, чтобы налить нам еще вина, и замечаю первую нить паутинки, протянувшуюся от моего бокала к ее. Крошечный паучок старательно работает лапками, выплетая из нашего настоящего прошлое. Я рву паутину и прячу ее в кулак.

В последний вечер у нас заканчиваются деньги. Мы делим на двоих самый дешевый ужин и запиваем его красным вином.

Потом проводим час в постели, и я выхожу на балкончик покурить. Вдалеке садится солнце, а мимо плывут гондолы, и я слышу смех и плеск воды.

Она встает с кровати и подходит ко мне сзади. Не проронив ни слова, льнет к моей спине, сливается со мной воедино. Когда она прижимается ко мне всем телом, я чувствую торопливый, мощный ритм ее сердца, похожий на сирену, и вдруг понимаю, что она – такой же человек, как и я.

Весна 1997

В тот день мы должны были идти в школу.

Утром мы с Сэлом зашли в автобус и устремились к задним сиденьям, на которых уже раскинулся Дэз. Он убрал ноги, и мы тяжело плюхнулись рядом, словно карманы у нас набиты свинцовыми гирями.

– Выглядите паршиво, – заметил Дэз, перебросив галстук через плечо.

Я прислонился виском к оконному стеклу и прикрыл глаза. Ночью я почти не спал и надеялся, что он уловит намек и поймет, что мне сейчас не до его подколок.

– Как дела, Сальваторе? – спросил он, взъерошив брату волосы.

Сэл дернулся в сторону.

– Отвали, Даррен, – сказал он и поставил согнутую в колене ногу на соседнее сиденье, чтобы отгородиться от Дэза.

Автобус притормозил на следующей остановке, и Дэз протяжно присвистнул, когда в салон зашла девочка. На ней была гимназическая форма, и каждое утро, когда она искала свободное местечко, на ее лице читался страх.

– Привет, красотка! – крикнул ей Дэз. – Иди сюда и присядь мне на лицо, если хочешь!

– Ей лет двенадцать, не больше, – заметил я. – Ты нормальный или как?

Он вскинул руки:

– Я что, виноват, что в наше время семиклашки выглядят куда взрослее? Рожа у нее так себе, но формы, формы-то какие!

В Эшфорде было две гимназии: мужская и женская. В них поступали те, кто хорошо сдавал экзамен «Одиннадцать плюс», и оттуда лежала прямая дорога в университет и на достойную работу. Те же, кто сдавал экзамен неважно, шли в общеобразовательную школу и в большинстве случаев бросали ее в шестнадцать лет ради работы за кассой супермаркета или чтобы получить пособие по безработице. Как раз в такую школу мы все и попали.

– Куда тебе с гимназистками, – бросил Сэл, скручивая косяк.

– Да они же там все тайные лесбиянки, – со вздохом сказал Дэз и закрыл глаза. – Неправильно это – держать взаперти столько похотливых девчонок. Им нужен парень, который понимает, что к чему.

– И, конечно, лучше всех на эту роль подходишь ты, – съязвил я, глядя в окно на вращающуюся дверь офисного центра, запускавшую внутрь вереницу людей в костюмах. Все торопятся зайти, а выйти – никто.

– Черт возьми, – отозвался Дэз, – да у меня бы там просто глаза разбежались.

– Я с вами домой не поеду, – сообщил Сэл, пряча косяк в карман.

– На свиданку собрался? – поинтересовался Дэз.

– Почему? – спросил я, глядя мимо Дэза на брата.

– Математику не сделал. Гаденыш дал мне отсрочку, но сказал, что, если я снова не справлюсь, меня оставят после уроков.

– Он у нас вел в прошлом году, – фыркнув, сказал Дэз. – Та еще тварь.

– О да. Он меня просто терпеть не может, – подтвердил Сэл.

– Возможно, это как-то связано с тем случаем, когда ты спрятался под столом и написал белым корректором «мразь» на его лакированных кожаных туфлях, – напомнил я.

– Вот это был номер! – покатываясь со смеху, сказал Дэз. – Поверить не могу, что тебя не исключили.

Сэл пожал плечами.

– Мне сказали, что меня выгнали бы, не случись это все вскоре после… – Он осекся и посмотрел в окно. – А по-моему, я просто всем показал свою творческую натуру.

– Ну вот что! – сказал Дэз. – А не пошло бы оно все в задницу, а? Не станем мы под них прогибаться. Давайте-ка проведем этот день, как нам самим вздумается. Ваш папа ведь на работе, так? – Он сунул руку в рюкзак и извлек видеокассету. – Я у брата новую порнушку стащил! Офигенная!

Сэл подался вперед:

– Я за!

– А ты, Николас? – спросил Дэз и похлопал меня по спине.

– У нас же скоро экзамены, Дэз. Сейчас очень важный год.

– Дружище, поздняк метаться, либо тут что-то есть, – он указал двумя пальцами на лоб, – либо нету. Пойдем. Не так уж часто выдается такая возможность. Сейчас или никогда.

Когда я, сдавшись под их напором, поднял руку в знак согласия, они радостно заулюлюкали, а Дэз нажал на красную кнопку «СТОП». Мы вприпрыжку добежали до водительской двери, Дэз послал девочке воздушный поцелуй, и я вытолкнул его на улицу.

– Будет тебе, – сказал я.

– Тоже мне, защитник нашелся, – сказал он и протянул мне сигарету.

– Пусть едет себе, оставь ее в покое. – Я поднес ладонь к сигарете, прикрывая ее от ветра, и щелкнул зажигалкой.

– Да пусть катается, на чем хочет, не переживай ты так за нее, – сказал Дэз, проводив отъехавший автобус похотливым движением бедер. – Я всего лишь образец того, что ее ждет в реальном мире.

Мы зашагали по тротуару, а Дэз все крутил в руках рюкзак с кассетой, придерживая его за лямки. Мимо проносились легковушки и грузовики, и в воздухе стояла бензиновая вонь, как всегда в час пик. Нам приходилось чуть ли не кричать, чтобы слышать друг друга.

– А мне нравятся гимназистки, – сказал Сэл, взвалив рюкзак на плечо.

Дэза это почему-то страшно насмешило.

– Да откуда ты знаешь? Ты хоть одну девчонку в своей жизни лапал?

– Я не девственник, – сказал Сэл, вынимая сигарету.

Я застыл и посмотрел на моего четырнадцатилетнего братца:

– Что?

– Да хорош, – осек его Дэз. – Ты склеил цыпочку? Не надо нам лапшу на уши вешать.

Сэл с улыбкой закурил.

– Не хочешь – не верь.

– И кто она? – спросил я.

– Вы ее не знаете.

Дэз закатил глаза:

– Никаких следов! Удобненько!

– А мне плевать, веришь ты мне или нет, – сказал Сэл и зашагал дальше. – С какой стати мне называть ее имя? Чтобы ты написал «шлюха» на ее шкафчике или еще какую-нибудь глупость выкинул?

– А где все случилось? – спросил я, нагнав его.

– У нее дома после школы. Когда я помогал ставить декорации для школьного театра. Мы освободились пораньше, и она предложила зайти к ней, посмотреть что-нибудь.

– Ага! – подал голос Дэз, шагавший чуть поодаль. – Так, значит, она в театре занимается.

Сэл резко обернулся.

– Слушай, Даррен, отвали, я серьезно. Я не скажу тебе, как ее зовут, а ты не будешь допытываться. А если все же узнаешь и скажешь об этом ей или еще кому, я тебе глотку перережу, – проговорил он, сжав кулаки.

Дэз отступил назад:

– Боже, Сэл. Да уймись ты.

Некоторое время мы шли в тишине, обгоняя скопившиеся на дороге машины. Постепенно дома вокруг стали больше. Зелени вокруг прибавилось, тротуар сузился, и нам пришлось идти гуськом. Сэл шагал первым, Дэз замыкал шествие. У меня в голове теснилась уйма вопросов.

– Ну расскажи хотя бы вкратце, как все прошло, – попросил Дэз. – Я-то, само собой, телочек уже жарил. Но они же все разные, так?

Самоуверенности у Дэза было хоть отбавляй. Нам с ним почти стукнуло шестнадцать, и мы оба отчаянно мечтали расстаться с девственностью. Дэз частенько заглядывал на школьные дискотеки с фляжкой водки и тайком подливал ее в пластиковые стаканчики с апельсиновым соком. А потом предлагал напиток какой-нибудь девушке, заранее сообщив ей его состав, и та, как правило, выпивала, чтобы показать, какая она крутая и продвинутая по части алкоголя. Потом девушка почти всегда соглашалась уйти вместе с Дэзом, но дальше сований руки под блузку дело не заходило. Увенчайся его старания успехом, он бы только об этом и трещал.

– Если ты и впрямь уже столько трахался, то и сам все знаешь, а? – сказал Сэл.

Когда мы пришли к нам домой, Дэз включил порно. Я прихватил с кухни чипсов и несколько банок «Доктора Пеппера», купленных по пути в киоске. Мы сидели в гостиной, хрустели чипсами, пили и хихикали над происходящим на экране, где ремонтник отделывал домохозяйку прямо на столе ее мужа. Потом в дверь постучал почтальон и присоединился к веселью, следом в дом наведался симпатичный молодой сосед, которому понадобился стакан сахара. А вскоре домой из офиса приехал и супруг, и началась ядреная групповуха.

Когда запись закончилась, мы все по очереди сходили в ванную.

Дэз рыгнул и потянулся:

– Ну что, славно сачканули, по-моему.

На пороге появился Сэл, уже переодевшийся в повседневную одежду.

– Пойду на велике прокачусь, – сказал он, надевая панаму.

– О, я тоже хочу, – воскликнул Дэз и вскочил.

– Но у тебя же велик не с собой? – заметил я, доставая кассету из плеера и протягивая ее Дэзу. А потом собрал пустые пакеты из-под чипсов и груду банок из-под газировки в охапку и прижал к груди.

– Ну пускай папин возьмет, – предложил Сэл, распахнув заднюю дверь.

– Что? Нет!

– Он на нем все равно не ездит, – заметил Сэл и, присев на ступеньку, стал натягивать кроссовки.

– Да все будет пучком, Николас, – заверил меня Дэз и вскинул руку в скаутском жесте.

Я снова покачал головой:

– Ни за что. И думать забудьте. Погодите минутку, я мусор выкину.

Когда я вернулся, гостиная уже опустела. Я торопливо сунул ноги в кроссовки, но не до конца – пятки так и остались торчать кверху, – выскочил через заднюю дверь наружу и побежал вдоль дома. Сэла и Дэза я застал в гараже – они как раз вытаскивали велосипеды.

– Меня тут вообще кто-нибудь слышит? – крикнул я, закрыв собой дверной проем. Уж с чем с чем, а с моей крупной фигурой приходилось считаться.

Сэл попытался пробиться вместе со своим велосипедом.

– Сделаем так, – сказал он, повернув руль в сторону Дэза. – Ты поедешь на моем. А я – на велике Пола.

– Нет уж, – возразил я, упершись ладонями Сэлу в грудь. Он посмотрел на меня скучающим взглядом. – Я поеду на папином. А ты на моем.

Дэз взобрался на сиденье и прочистил горло:

– Ну что, может, хватит переливать из пустого в порожнее, и покатим уже, черт возьми?

На моей памяти лето девяносто седьмого выдалось знойным. И даже в начале весны, когда и случился тот наш прогул, воздух уже был душным, а по спинам катился пот. Дэз и Сэл сдернули с себя футболки, и Дэз стал размахивать своей как лассо, пока крутил педали, не держась за руль. В том же году он осветлил себе волосы и с помощью геля уложил шипами, отчего стал отчасти похож на ананас.

BMX достались нам подержанными, на колесах и рамах виднелись следы бурного, энергичного прошлого. Царапины от езды на одном колесе по окрестным тропкам, от многочасовых тренировок под одобрительные возгласы приятелей и от соревнований, затеянных, чтобы выяснить, кто продержится дольше. Бывало, что мы, устремившись под гору, попадали колесом в выбоину, и нас перекидывало через руль. Ссадины на теле заживали, а вот вмятины на раме оставались навсегда. После падения мы поднимались и вновь седлали велосипед. Катание на нем да просмотр краденого порно – вот из чего состояли тогда наши дни.

Сэл с Дэзом выделывали трюки – то подпрыгивали на обоих колесах, то вставали на переднее и резко сворачивали, а я держался чуть поодаль. Рисковать папиным велосипедом не хотелось. Он был совсем новый и в свое время занимал первую строчку в рейтингах, которые печатали в журналах, но за десять лет, прошедших после покупки, папа на нем почти не катался. Любая царапинка сразу бросилась бы ему в глаза.

– Черт, я сейчас расплавлюсь, – сказал Дэз, вытирая пот с подбородка.

Впереди, по обе стороны дороги, проступили дома самых разных возрастов. Между оградами зияли огромные просветы, а позади виднелись обширные сады. Мы с Сэлом, как жители пригорода, уже давно привыкли к таким домам, но Дэзу, обитателю муниципальной многоэтажки, они казались прямо-таки роскошными особняками. На парковках перед ними места хватало не на один автомобиль, а на несколько, а внутри можно было шуметь сколько угодно, не боясь потревожить соседей.

Мы притормозили, пропуская фургон, и водитель смерил нас неодобрительным взглядом. Но к этому мы привыкли. Так смотрели только взрослые, уличив нас в страшном преступлении – в том, что мы молоды и нам на все плевать. Дэз нагло уставился на водителя в ответ, а когда тот проехал мимо, показал ему средний палец в зеркало заднего вида.

Сэл схватил его за руку.

– Да он ничего не видел, – сказал Дэз.

– Да я не о том, гляди, – сказал Сэл и кивнул на соседний дом. Он слегка подался вперед вместе с велосипедом, чтобы его не было видно со стороны за аккуратно подстриженными кустами бузины, тянувшимися вдоль дома. – Там, в саду, за калиткой.

Мы с Дэзом склонились вперед, чтобы лучше видеть то, на что он показывал. Между домом и гаражом виднелась распахнутая калитка, а за ней раскинулся сад. От соседей его отделяла длинная живая изгородь, рядом с ней стоял очень дорогой с виду деревянный шезлонг. Но внимание Сэла привлек не сам этот элегантный шезлонг, а две бутылки пива, которые стояли в не менее элегантных подстаканниках.

– О да! – восторженно воскликнул Дэз.

– Ну что за глупости, – сказал я. – Если уж так хотите надраться, поехали домой, бар обчистим.

– Да кто захочет виски в такой денек! – возразил Сэл.

– Но отсюда же весь сад не видно! – заметил я, слыша в своем голосе плаксивое отчаяние. – Вдруг хозяин где-то рядом!

– Он, наверное, в сортире, – предположил Дэз, потирая ладони с таким видом, будто весь этот план придумал он сам. – Но скоро вернется, так что надо поторопиться. Давай, Сальваторе. Не подведи нас.

Я покачал головой, но промолчал. Играть роль отца мне уже порядком надоело. Да и как устоять перед таким соблазном, как холодное пиво.

Сэл прислонил велосипед к изгороди, обогнул ее и метнулся по подъездной дороге. Заглянул в окна, потом осторожно прокрался по тропинке, выложенной кирпичом, бесшумно неся свое легкое тело. Потом пригнулся, скользнул вдоль стены дома и заглянул за угол – в сад. Судя по всему, путь оказался свободен, потому что он прошел через лужайку и взял бутылки. А потом посмотрел за изгородь и замер.

– Что он творит? – недоумевал я. – Почему обратно не идет?

Дэз пожал плечами, но я чувствовал, что и он нервничает. Он переступил с ноги на ногу и забарабанил по рулю. И наконец тихонько присвистнул.

– Сэл, – прошипел он. – Давай сюда!

Сэл обернулся и посмотрел на нас с распахнутым ртом. А потом поманил нас рукой.

Дэз прислонил свой велик к велосипеду Сэла, прокрался по подъездной дороге с осторожностью наемного убийцы, но, подойдя к Сэлу, тоже остановился как вкопанный и уставился на изгородь.

Секунды тянулись словно часы. Я обвел взглядом тихую улочку, но слышно было только пение птиц и далекую пульсацию радио. Оставив отцовский велосипед у изгороди, я на цыпочках подошел к дому и скользнул вдоль стены. Я так боялся, что меня увидят, что не заметил музыкальную подвеску из металла, свисавшую с крыши гаража. Сэл и Дэз подпрыгнули, когда она зазвенела, а я тут же вскинул руку, хватаясь за палочки, но сделал только хуже. Со всех ног кинулся к Сэлу по лужайке и схватил его за руку.

– Вы с ума сошли? – прошептал я. – Пойдемте отсюда!

– Мать моя женщина, – будто в трансе произнес Дэз. – Ты только глянь.

Я повернулся и посмотрел.

Изгородь была густой и плотной, не считая небольшого участка посередине. Тут ветки то ли недавно подрезали, то ли отломали, и сквозь прореху открывался почти идеальный вид на противоположную сторону. Там стоял лежак, а на нем нежилась девушка лет семнадцати-восемнадцати. Почти совсем голая – в одних солнечных очках и лифчике от бикини – она лежала, раскинув руки и ноги в стороны, подставив кожу солнцу.

Может, всему виной просмотренное порно, или нестерпимая жара, или то, что мы, подростки, еще ни разу не видели вживую обнаженного женского тела, но мы застыли как вкопанные, напрочь позабыв о том, что все эти красоты предназначаются вовсе не нам.

Я первым отвел взгляд – тогда-то я и увидел шезлонг, прислоненный к изгороди, и запотевшие, влажные бутылки пива в руках у Сэла.

Не успел я и слова сказать, как неподалеку громко распахнулась и захлопнулась дверь.

– Это еще что за…

Мы резко обернулись и увидели полуголого мужчину в шортах и шлепанцах, вышедшего на патио. Его лицо показалось мне смутно знакомым. На шее у него висел бинокль, а над тугой резинкой шорт уже обозначился животик.

Дэз оказался проворнее всех. Он в мгновение ока промчался через лужайку и вскочил на велосипед, пока хозяин ничем не успел вооружиться. Я унес ноги вторым – я ведь находился ближе всех к дороге, – а вот Сэл, стоявший по другую сторону шезлонга, потерял несколько драгоценных секунд и угодил прямиком под садовые грабли, которые хозяин дома немилосердно обрушил на его голову. Ржавые зубцы вонзились Сэлу в плечо, и он вскрикнул. Бутылка выскользнула у него из пальцев и разбилась вдребезги о камни.

Пошатываясь, Сэл выскочил за калитку. Мужчина поспешил следом, размахивая граблями и выкрикивая что-то, чего я так и не смог разобрать.

Сэл покатил свой велик по улице, потом запрыгнул на сиденье и умчался прочь. Дэз, который успел прихватить вторую бутылку, отпил пива и победоносно вскинул руку с трофеем, глядя на полуголого хозяина, остановившегося у калитки, чтобы перевести дух.

За углом мы резко притормозили, и я, положив велосипед на землю, бросился к Сэлу проверять плечо.

– Дай погляжу, – сказал я, а Сэл поморщился. Сильнее всего от граблей пострадала футболка, а сам удар пришелся между лопатками, где теперь и сосредоточилась боль. – Крови нет, – с облегчением сообщил я.

– Это было нечто, – покачав белобрысой головой, сказал Дэз. – Жаль, что ты вторую бутылку уронил, Сэл.

– Он знает, кто я, – судорожно дыша, сказал брат.

– Что? – Я нахмурился.

– Он сказал, что я – «сын Пола Мендосы». – Сэл стал разминать плечи, словно готовясь к драке. – Эта сволочь узнала меня.

Я попытался вспомнить, почему же лицо мужчины показалось мне таким знакомым.

– Черт, да он ведь из гольф-клуба! – воскликнул я.

Мы с братом переглянулись, и он закрыл лицо руками.

– А как вам титьки? – спросил Дэз. – Видели, он шезлонг к самой изгороди поставил! Да еще две бутылки пива… – Он визгливо расхохотался. – Подготовился, ничего не скажешь!

– Мерзкий извращенец, – процедил Сэл.

– Но мы ведь тоже на нее пялились, – заметил я.

– Да, но мы заранее этого не планировали. Ей сколько лет, семнадцать, не больше? А ему, поди, все пятьдесят? – Он покачал головой. – Это ненормально.

Дэз прочистил горло.

– Вот-вот! Гадость какая.

Кровь ударила мне в голову. Такое чувство до сих пор время от времени на меня накатывает – например, когда «Арсенал» проигрывает в финальной игре Кубка; оно же охватывало меня в школьные годы, когда меня не хотели брать в команду на уроках физкультуры. Чувство это – что-то между гневом и беспомощностью – не на шутку пугало своей огромностью. До сих пор не знаю, что с ним делать.

Но в тот день я к нему прислушался.

Я поднял отцовский велосипед и поехал назад. Крутил педали все быстрее и быстрее, набирая скорость, а ветер свистел у меня в ушах, точно музыка. Подъезжая к нужному дому, я услышал неподалеку визг шин Сэла и Дэза.

Только тогда я поднял камень. Мысль об этом пришла ко мне раньше, но я понимал, что возвращение на место преступления с оружием будет расценено как доказательство предумышленности моего деяния, и тогда с меня спросится куда строже. Так что я наклонился только сейчас и подобрал с обочины большой камень – гладкий, блестящий, с острым уголком.

Я распрямился, оглядывая дом. Камень я вращал в ладони, будто хотел передать ему всю энергию, что бурлила в моих жилах. Будто хотел его оживить.

– Давай, – шепнул Сэл у меня за спиной. – Давай, Ник. Покажи им.

Уж что-что, а броски мне всегда удавались. Если меня и спешили куда-нибудь позвать на физкультуре, так это когда надо было играть в баскетбол или сбить на землю что-то, застрявшее на дереве. Тогда-то и раздавалось: «Позовите Ника». А еще руки у меня были ловкие. Папе даже казалось, что из меня вышел бы неплохой боксер, будь у меня нервы покрепче.

«Слишком уж ты ранимый, – говорил он. – Противник сразу поймет, куда ударить и как тебя сломить. На ринге вторых шансов не дают. Тут уж пан или пропал».

Камень влетел в окно второго этажа, а следом раздался предсказуемый и утешительный звон.

Дожидаться того, что будет дальше, мы не стали. Я понесся по дороге навстречу ветру, а Сэл и Дэз устремились за мной, победно крича и улюлюкая.

Конец 2018

Через полгода после похорон Сэла папа позвонил мне на работу. Раньше он так никогда не делал.

– Сынок, – начал он, – у меня рак легких. По прогнозам врачей, мне осталось месяца три, самое большее полгода.

– Папа, – сказал я.

– Я неплохо справляюсь и сам. Но ты все-таки загляни ко мне, чтобы мы могли все обсудить. В пятницу я свободен.

Пятничным вечером я остановился у порога дома, где прошло мое детство, с упаковкой пива в руках. Я поднял тяжелую латунную ручку и отпустил ее – гулкий стук эхом разнесся по пустому коридору по ту сторону двери. Пока я дожидался, когда мне откроют, я заметил у ступенек один из маминых терракотовых горшков. Иссохшая земля в нем вот уже тридцать лет не взращивала гераней.

Дверь распахнулась, и на меня взглянуло бледное, осунувшееся лицо – я не сразу понял, что оно принадлежит папе.

– Выглядишь прекрасно, – сказал я, переступив порог.

Он молча забрал у меня пиво и окинул упаковку критическим взглядом.

– Я как-то больше по виски. Пропустишь стаканчик?

– Не откажусь, – ответил я, сбрасывая обувь.

Он налил мне виски и провел в столовую, где на столе красного дерева уже были разложены стопки бумаг. Потом выдвинул стул и жестом пригласил сделать то же самое.

– Пап, может, в гостиной посидим? – предложил я.

– Но у меня тут все документы.

– Они ведь могут и подождать, так?

– Время не ждет, – возразил он и сел напротив. – Особенно в моем случае. Садись.

Я глотнул виски.

– Итак, я хочу, чтобы меня погребли в земле. Вот указания по поводу похорон. – Он протянул мне хрустящий лист белой бумаги с жирными точками в начале каждого пункта. – Поминок не хочу. Никаких пиршеств, слайд-шоу, никакой толпы людей, не общавшихся со мной годами, а потом вдруг решивших притвориться, что им не плевать. Не нужно мне лицемерия, уж спасибо. Просто закопайте меня в землю.

Я вздохнул.

– Я уже все разузнал про участок. Хотелось бы, чтобы меня похоронили как можно ближе к твоей маме, но я зарезервировал местечко рядом с твоим братом на случай, если ничего не выйдет.

– Пап, это невыносимо, – сказал я и вскочил. – Обещаю, я все прочту, но потом, а сейчас пойдем в гостиную и включим телик. – Я потянулся к его стакану. – Давай я налью нам еще выпить.

В гостиной я взял с буфета почти опустевшую бутылку виски и разлил по стаканам. Папа сел в кресло, а я – на диван у противоположной стены. Он включил новости.

В Индонезии произошло землетрясение, и на экране замелькали кадры с разрушенными домами и плачущими детьми. Эти жуткие заставили меня подумать об Анне. Она до сих пор иногда внезапно появляется в моей жизни и потом некоторое время все никак не идет из головы.

– И еще кое-что, – сказал папа. – Я написал в «Арсенал», попросил передать абонемент тебе. Все уже оплачено до конца сезона, а потом, надеюсь, его смогут переписать на твое имя, так что сможешь ходить на матчи вместо меня.

– Не уверен, что это возможно, пап.

– Пятьдесят лет я хожу на их стадионы. Полвека – это не шутки. Да и потом, я хочу тебе что-нибудь оставить. Ты же мой сын, в конце-то концов.

Все как я и говорил. Молчание длиной в несколько месяцев, а следом – щедрый широкий жест.

* * *

От хосписа папа наотрез отказался.

– К чему мне вообще этот хваленый комфорт? Взглянем в лицо фактам. Тут мой дом, и я не покину его, покуда еще дышу.

И все же он пошел на компромисс и разрешил найти ему сиделку – именно женщину, и никак иначе: это было его единственное условие. У папы имелись свои убеждения относительно того, может ли мужчина быть сиделкой, и он не стеснялся выказывать иррациональный, глубинный страх при мысли о том, что стоит ему только позволить мужчине себя вымыть, как он превратится в гомосексуалиста.

Шейла была дамой деловой и серьезной. Ее дети уже выросли, а мужа она похоронила несколько лет назад. Она носила очки-половинки на розовом шнурке, висевшем у нее на шее, и мелкие кудряшки – результат химической завивки. А еще не давала папе спуска.

– Я же мылся два дня назад, – возразил ей папа в один из моих визитов. С того дня, как ему поставили диагноз, прошел месяц, и теперь он куда реже вставал с постели. – Я ведь не вкалываю до седьмого пота, так что приму ванну в выходные.

– Нет, Пол, не в выходные, а прямо сейчас, – заявила она, засучивая рукава. – Ник, солнышко, ты же подождешь немного? Ни у одного из моих пациентов пролежней не было, и тебе, Пол, я стать первым не позволю. Давай поднимайся.

Папа стиснул зубы и откинул одеяло. 1:0 в пользу Шейлы.

* * *

Конец пришел раньше, чем мы предполагали. Я стал ночевать в своей прежней комнате и дежурил по ночам, а Шейла сидела с папой днем, пока я был на работе.

В пятницу, накануне Рождества, в два часа ночи он меня позвал. Я соскочил с кровати и кинулся к нему в комнату – он сидел на постели, плотно закутавшись в одеяло. Руки он сцепил на коленях и смотрел на меня, как мальчик, который ждет, что его поцелуют перед сном.

– Что случилось? – потирая глаза, спросил я.

– Сынок, мне бы виски.

– Но не посреди ночи же.

– Может, выпьешь со мной?

Я спустился на первый этаж. Темноту коридора рассеивал только лунный свет, пробивавшийся внутрь. Высокие викторианские потолки были покрыты тенями деревьев, точно узорами, и, добравшись до нижней ступеньки, я увидел полную луну.

Я плеснул в стаканы виски из бутылки, стоящей на буфете в гостиной, и поднялся наверх, по привычке стараясь перешагивать через скрипучие половицы.

Протянул папе стакан, а сам сел в изножье кровати со своим, хотя пить мне совсем не хотелось. Он сделал пару глотков и обвел взглядом комнату.

– Погляди-ка на эти желтые стены.

Узорчатый карниз за годы запустения покрылся неряшливой золотистой патиной.

– Тут, наверное, лет тридцать пять ремонта не было, – заметил я, вспоминая маму с кистью в руках вскоре после нашего переезда в этот дом. Другой рукой она прижимала к себе маленького Сэла.

– А все остальное? Только глянь. Для проживания совсем не годится. Впрочем, надеюсь, для новых жильцов тут все приведут в божеский вид. – Он шумно втянул носом воздух. – Ну что, вот он, твой финал, Пол Мендоса. Умереть в чужой, по сути, комнате.

Я промолчал.

– Твоя мать хотела покрасить стены в темно-горчичный. Сказала, что так они будут выглядеть роскошнее. Та краска стоила вдвое дороже кремовой, но погляди, во что все превратилось теперь. Все пожелтело от грязи. Нужно было ей позволить.

Я сделал глоток.

Папа опустил взгляд на стакан и покрутил его, взболтав содержимое. Он неотрывно смотрел на виски несколько мгновений, а потом опрокинул его себе в рот.

– Нужно было ей позволить, – повторил он и прислонил голову к стене.

– Скучаешь по ней? – невольно вырвалось у меня.

Он открыл глаза и посмотрел куда-то поверх меня. Я даже обернулся, подумав, что кто-то стоит сзади, но мы были в комнате одни.

Несколько минут он молчал, и я допил виски, чтобы заполнить пустоту.

А потом он заговорил:

– В медовый месяц мы поехали на остров Уайт. На несколько дней. Помнишь, Лу? Мы пили чай со сконами у залива Алум. Там были столики с красно-белыми клетчатыми скатертями, и я еще попросил тебя сделать вид, будто я привез тебя в Италию, тебе ведь так туда хотелось.

Я крепче стиснул стакан.

– А потом мы пошли в парк Блэкгэнг-Чайн, и в комнате кривых зеркал у тебя случилась истерика. Люди начали косо на нас поглядывать, и мне даже пришлось тебя поцеловать, чтобы ты так не хохотала. А потом мы плыли на пароме домой, и денег у нас хватило только на одну чашку чая, и ты разрешила мне положить в нее сахар, хотя не любишь сладкий чай. В этом была вся ты. Моя милая девочка.

Мне казалось, что сердце вот-вот выскочит у меня из груди, проломив ребра.

Папа провел рукой по редеющим волосам и закрыл глаза.

– Я устал, – сказал он. – Хочу спать.

Я помог ему устроиться поудобнее и немного посидел рядом, глядя на контуры его слабеющего тела под одеялом и на очертания головы на подушке. Я думал о том, что человека невозможно узнать до конца, и даже если в твоих жилах течет его кровь, на самом деле вас связывают слова, выбранные тобой, и прикосновения.

Я опустил ладонь на его стопу поверх одеяла.

Молчание – тот же язык. Остается надеяться, что собеседник тоже им владеет.

* * *

Меня разбудил стук Шейлы в дверь моей спальни. За окном едва начало светать, но, судя по ярким цветам, в которые первые лучи солнца разукрашивали все кругом, день обещал быть погожим.

Шейла стояла на лестничной площадке, и по ее храброму выражению лица, отточенному за годы работы медсестрой, я сразу все понял.

* * *

Второй раз за год мне пришлось заниматься похоронами. Обычно я испытываю глубокое удовлетворение, когда все работает отлаженно, как часы, но в те дни к нему примешивалось щемящее чувство. Наверное, горе.

Все прошло именно так, как просил папа. Никаких поминок, горстка самых близких у могилы, ни одного незваного плакальщика у кладбищенских ворот. Стелла все время держала меня за руку.

А потом мы вернулись в дом, и я сел за кухонный стол. Стелла заварила чай и отодвинула стул.

– Когда Лора вернется?

– В конце следующего месяца.

Стелла поджала губы:

– А пораньше ей приехать не хочется?

Я сделал глоток чая и обжег губу.

– Она предлагала, но я сказал ей не беспокоиться. Не каждый же день уезжаешь в Южную Америку на три месяца. Да и потом, чем она тут мне поможет?

Объяснение показалось Стелле исчерпывающим.

– Лора – славная девочка, – заметила она.

– Да, согласен.

Стелла окинула взглядом кухню.

– Ну и что нам со всем этим делать? По мешкам и на свалку, наверное. Ничего ценного тут нет.

Кухня была завалена пластиковыми контейнерами и жестянками из-под печенья. Послевоенное поколение любит хранить все, что может принести хоть какую-то пользу, – на случай, если однажды наступит такой день, когда пригодятся разом десять фонариков. Деревянный кухонный буфет ломился от всякой всячины наряду с дешевыми чашками и тарелками из супермаркета. Как и сказала тетя, ничего ценного тут и впрямь не осталось. Изысканную фарфоровую посуду всю побили.

– А с мамиными вещами что сделали? – спросил я. – Меня всегда мучил этот вопрос.

Стелла опустила ложечку в сахарницу, а потом размешала ею чай.

– Я сложила все в коробки и сказала твоему отцу, что отвезу вещи в благотворительный магазин, но он настоял, чтобы я оставила их дома. У меня самой тогда в голове все перепуталось. Может, сегодня я поступила бы иначе, оставила бы все на своих местах. Но тогда время было другое. Никто таких вопросов и не обсуждал. Ты его никогда не спрашивал, куда делись вещи?

– Сэл однажды спросил. Кончилось это плохо.

Мы глотнули чаю, и Стелла, немного помолчав, спросила:

– А отец тебе рассказывал о дедушке?

– О дедушке?

– О нашем папе, который никогда не знал своего отца. Мы думаем, он родился от мужчины, у которого бабушка работала прислугой, а может, от его сына. Ходили разные слухи. Но в те времена такие вещи считались очень постыдными. Наверняка мы знаем лишь то, что ее вышвырнули с работы, когда узнали, что она беременна. – Стелла налила себе еще чаю из чайника. Потом положила ложечку сахара, подумала немного и добавила еще две. – Он в своей матушке души не чаял. Она умерла от туберкулеза, когда ему исполнилось десять лет, и на поминках родственникам предложили взять его к себе. Но никто не согласился. В итоге его отправили в приют, но я часто думаю о том, каково ему было сидеть в той комнате, полной родственников, и слышать их молчание. Бедный мальчик. Это ведь очень важно – чтобы в семье тебя любили.

Я уставился в свою чашку.

– Я ничего этого не знал.

– Нам мама об этом рассказала в слезах на исходе тревожной ночи, когда твой папа заявился домой после комендантского часа. Кто знает, о каких подробностях она умолчала.

– А папа ссорился с дедушкой? – спросил я, теребя заусенцы.

– Когда живешь в любви, а потом ее у тебя отнимают, да еще так внезапно… Разве можно остаться прежним? – Взгляд тети замер на скатерти – мыслями она была далеко, заново переживая события сорокалетней давности.

Я слышал медленное, уверенное тиканье часов на стене.

Стелла отодвинула чашку.

– Я это все к чему: такие вещи не проходят бесследно.

Мне вспомнился дедушка в этой его шляпе с пером и дубленке из овчины. Как он трепал нас за щеки и вручал нам потрепанные пятифунтовые банкноты, провожая домой после очередного приезда. А вот папа знал его совсем другим.

После нас остаются следы, которые глубоко впечатываются в души наших потомков; остаются осколки изысканного фарфора на полу, которые кому-то придется собирать.

Три дня спустя

Я вернулся на работу на следующей неделе. Начальник предложил взять двухнедельный отпуск в связи со смертью близкого родственника, но я не видел в этом особого смысла. Я все равно провел бы его в трусах за видеоиграми, рухнул бы в бездонную яму.

Лора еще не вернулась. Она прислала мне письмо, в котором рассказала, что их экспедиционная группа планирует поход на Мачу-Пикчу. А в Рио царит полное безумие. Ей пришлось чуть ли не целую вечность выгадывать момент, чтобы сделать снимок не на фоне толпы модных блогеров. В ответ я написал, до чего же иронично, что поток паломников в эти места растет, но при этом из-за скопищ людей весь духовный опыт сходит на нет. Получается, нам куда важнее не увидеть мир, а показать ему себя. Она ничего не ответила.

Через несколько недель после моего возвращения на работу я как-то утром вышел на улицу покурить. Кроме меня курильщиков во всем здании не много. Есть еще несколько – все они по большей части далеко не молоды, в том возрасте, когда уже не хочется перемен. Когда половина жизни остается позади, начинаешь свыкаться с причиненным ущербом.

Умом я понимал, что надо бы бросить. Когда-нибудь. Но запретный плод сладок, и у меня вошло в привычку уединяться в переулке неподалеку, чтобы только не пересекаться с коллегами с их латте на овсяном молоке и веганскими сосисками в тесте.

Но в то утро, распахнув дверь, я нос к носу столкнулся с Анной.

Увидев меня, она судорожно вздохнула:

– Какого еще…

Я поднес сигарету к губам.

– Я и не знала, что ты тут работаешь, – сказала она, окинув взглядом здание, возвышавшееся за моей спиной. Но это, само собой, было ложью – место работы указано во всех моих профилях в соцсетях.

– Ты какими судьбами в городе?

– А у меня тут встреча буквально за углом, – сказала она, беспокойно постукивая ногой. – С одним режиссером. Он запускает новое шоу, и ему нужен художник-декоратор.

– О, здорово, – оживился я. – Прости, что не ответил на твое сообщение, кстати.

Она покачала головой и опустила взгляд на свои туфли.

– Я просто хотела, чтобы ты знал, что я о тебе думаю. Твой папа был очень мил со мной в ту нашу встречу.

Я не стал спрашивать, откуда она обо всем узнала, но предположил, что сообщения, которые писали мне, появились и у нее в ленте. Таков уж он, побочный продукт социальных сетей, – отныне вести, которые нам хотелось бы забыть, попадают к тем, кого нам хотелось бы помнить.

Я выпустил облачко дыма, и оно взвилось над нашими головами. Мы улыбнулись друг другу.

– А когда у тебя кончается рабочий день? – спросила она. – Помнишь, мы хотели как-нибудь выпить вместе?

Я вспомнил порцию лазаньи на одного, лежащую в холодильнике у меня дома, и всмотрелся в лицо Анны. Лицо, которое я так хорошо знал и все же никак не мог представить, когда мы были врозь. А вдруг именно сегодня все изменится?

* * *

Мы встретились в неказистом садике за зданием, где я работал. Анна сидела на скамейке под фонарем – на голове берет, в руке стакан кофе. Это ошибка, подумалось мне. Нужно уйти. Развернуться, пойти в сторону станции, уехать домой.

Но ноги сами вели меня к ней.

Заметив меня, она поднялась, а я остановился, не дойдя до скамейки несколько футов. В груди полыхнула давняя, знакомая боль.

Она первой сделала шаг навстречу:

– Ты постригся.

Я кивнул и не без удовольствия пригладил ладонью новую стрижку. Она стоила тех денег, которые пришлось выложить в лондонском барбершопе, – да и несварения после съеденного второпях обеда тоже. «Я брею голову всякий раз, когда нервничаю, – как-то признался я ей в постели. – Почему-то стоит только постричься – и становится легче».

– Давай прогуляемся, поболтаем, – предложил я и, скользнув пальцами по ее руке, забрал стаканчик из-под кофе, чтобы выбросить его в урну.

Анна затянула шарф поплотнее и зашагала рядом.

– Меня приняли на работу.

– Я так и знал, – заметил я, выуживая из пачки новую сигарету.

– Уж не приложил ли ты к этому руку? – со смехом спросила она.

– Нет, я просто знаю, что если уж ты чего захочешь, то непременно своего добьешься.

Она искоса взглянула на меня:

– Ты так мало знаешь меня и все же всегда в меня веришь.

Я закурил и отвел руку подальше, чтобы не дымить ей в лицо.

– Я тебя знаю, – сказал я.

Мы вышли на Эксмут-маркет. Солнце почти село, и ветер разносил кругом знакомый зимний аромат горящего дерева. Перевод часов был не за горами, и я с нетерпением ждал весны, времени, когда мой рабочий день освободится из тисков мрака, подпиравших его с обеих сторон. А воздух запахнет по-новому.

– Красота какая, – сказала Анна, когда мы перешли дорогу. И указала на электрические гирлянды, натянутые над верандами.

– Надо было заглянуть сюда в обед, – сказал я. – Тут в кафе очень вкусно кормят.

– Как-нибудь в следующий раз, – сказала она, и мы улыбнулись.

Мы выбрали ресторанчик на углу, и официант усадил нас за столик далеко от окна, но едва мы начали снимать пальто, как Анна посмотрела куда-то поверх меня, и ее лицо омрачилось паникой.

– Не садись, – предупредила она, схватив меня за свитер. – Я тут кое-кого из знакомых заметила. Пойдем. Скорее.

Так и не открыв меню и не задвинув за собой стулья, мы обходными путями устремились к выходу.

Мы свернули за угол, где нам уже ничего не угрожало, и Анна, раскрасневшись, засмеялась и хлопнула в ладоши.

– Прости меня, – сказала она и закрыла рот рукой. – Пора бы уже позабыть о страхах, ведь правда? Ты всегда был моим тайным другом.

– Кто бы мог подумать, – сказал я, накидывая на плечи пальто. Неужели так будет всегда?

– Вина бы сейчас, – сказала Анна, задержав на мне взгляд. – Давай выпьем вина.

Я привел ее в скромный паб в переулке – сюда мы иногда захаживали с кем-нибудь из коллег, чтобы отметить увольнение. Паб был тихий, маленький, и тут повсюду царила какая-то утешительная простота. Анна выбрала столик в углу, а я заказал нам выпить.

Ее свитер, красный, как почтовые ящики на лондонских улицах, сполз, обнажив плечо. Будто красный сигнал светофора, подумалось мне, пока я нес бутылку с бокалами к нашему столику. Сигнал, говорящий мне: «Стоп, Ник. Стоп». Я едва не выронил бутылку.

– Ты всегда был вежлив с официантами, – заметила Анна, когда я сел. Она наблюдала за мной, подперев голову рукой. – Я это хорошо помню.

Я потянулся к ней и взялся за запястье руки, на которую она опиралась подбородком. На пальцах поблескивали два кольца, и я поднес руку поближе к себе, чтобы лучше рассмотреть. Я уже успел заметить, что на левой руке колец не было, и от этого наблюдения у меня запершило в горле.

– Руки у меня маленькие, так что найти подходящее кольцо – та еще задачка.

– Ну-ка покажи, – попросил я, и мы соприкоснулись ладонями, словно в молитве. Две дамы за соседним столиком покосились на нас, и я представил, как странно мы, должно быть, выглядим со стороны. Сидим на порядочном расстоянии и все же тянемся друг к другу, ищем любой предлог для прикосновений. Стороннему наблюдателю уже все было ясно, не то что нам самим.

Я налил нам вина, и Анна чокнулась своим бокалом о мой.

– Не спеши, – предупредила она. – Сперва тост.

– За то, что мы становимся старше?

– Боже, нет. За нас. За встречу спустя столько лет.

Мы поднесли бокалы к губам, и наши взгляды встретились. Повисла короткая пауза. По коже моей разлилось тепло – но вовсе не от выпитого, а от взгляда человека, который видит тебя насквозь.

Анна поставила бокал на стол.

– Кто-то мне недавно сказал: «Ты, конечно, еще молодая, но не слишком». Мне кричать захотелось.

– Я стараюсь лишний раз в зеркало не смотреть. Но ты выглядишь чудесно.

Анна опустила глаза и, готов поклясться, покраснела. Осмелев, я взял ее руку и внимательно осмотрел пальцы.

– И все же от старых привычек не избавилась.

Повинуясь рефлексу, она тут же высвободила руку.

– Я потратила просто неприличную кучу денег на косметику и лекарства, но да, ногти по-прежнему грызу. Не над всем в этой жизни мы властны, правда же? А как твои легкие, по-прежнему черные?

Я стукнул по краю столешницы.

– Как и сердце.

– Вот уж не думала, что однажды буду волноваться из-за возраста, – проговорила она, обводя пальцем край бокала. – Впрочем, я не так уж сильно переживаю. Просто столько всего хочется сделать, а времени остается все меньше.

– А значит, мы совсем уже взрослые.

– Да ну тебя, – со смехом сказала она. – Я думала, что к тридцати я волшебным образом превращусь в умелого, практичного человека. Буду знать, какие лекарства и в каком случае пить, буду готова к любой ситуации… И вот мне уже тридцать пять, а я по-прежнему ничегошеньки не смыслю.

– Послушать нас, так мы только и рассуждаем, что об утекающем, как песок, времени, будто дряхлые старики. У нас еще все впереди.

Анна снова подперла голову рукой и улыбнулась уголком рта.

– Порой мне кажется, что именно это меня в тебе и привлекает. Тоска по времени, когда я еще не знала ответственности и мне не приходилось по часу висеть на телефоне, чтобы поговорить с представителем энергетической компании, или выстаивать очередь на почте. Пожалуй, ты – моя тропинка в те беззаботные времена, когда можно было просто сидеть у парня в постели и слушать Karma Police.

Я улыбнулся:

– По-моему, ты немного идеализируешь то время – не таким уж оно было и беззаботным.

– Не суть, лучше скажи, ты счастлив?

Я закивал в такт воображаемой фоновой музыке:

– Что есть счастье, если не химическая реакция в мозгу?

Анна нахмурилась:

– Но ты же на самом деле так не думаешь. Взять хотя бы твою работу. Тебе нравится возиться с пенсиями? Я-то думала, ты хочешь стать писателем.

Я осушил бокал и подлил себе вина.

– А у тебя не бывает такого, что ты уходишь во что-то с головой, сама того не замечая? У меня это, похоже, вошло в привычку.

Бутылку мы допивали за разговорами о всяких пустяках. С Анной было легко, и все же между нами возникло напряжение, которое не давало расслабиться. Мы впускали в наш разговор паузы и наслаждались их беззвучным ритмом, подергивая себя за рукава или подцепляя ногтями этикетку на бутылке вина. Все текло само собой, точно бурный поток, и вместе с тем пребывало в гармонии.

Когда бутылка опустела, мы, спотыкаясь, вышли на зимнюю улицу, раскрасневшись от великолепного вина, выпитого на пустой желудок. Пока мы стояли на тротуаре и думали, что делать дальше, напротив нас притормозило такси. Дверь распахнулась, и из нее выскочил мужчина в смокинге и подал кому-то руку. Следом наружу выбралась свадебная процессия – хмельная, смешливая, звонкая. Невеста расправила белое платье, скомкала фату, а потом все – невеста, жених, подружка невесты и шафер – взяли друг друга под руки и поспешили к ресторану, к запотевшим окнам которого, освещенным огоньками свечей, уже приникли лица. Дверь в ресторан распахнулась, раздался хор голосов, и шумная толпа поглотила новоприбывших.

Мы с Анной улыбнулись друг другу в темноте.

* * *

На углу мы купили стаканчик теплого арахиса в карамели – один на двоих – и пошли к станции. Теперь мы глядели не друг на друга, а на машины и прохожих, и тон нашего разговора переменился.

– Я тут на днях смотрела одну передачу, – начала Анна, – в которой звезды ищут своих предков. Не знаешь про такую? Странное дело – слушать все эти истории о людях из прошлых веков. А ведь эти люди ничем не отличались от нас – у них тоже были сердца, жизни, желания. Они думали, что им уготована вечность, а потом умерли, как умрет каждый из нас. И я вдруг, сидя на собственном диване, с изумлением подумала: почему же я трачу вечер на просмотр шоу о мертвецах, если однажды стану одним из них? Для чего убиваю время, которого у меня и так, считай, нет?

– Думай мы о смерти каждый день, мы наверняка многое в своей жизни делали бы иначе.

– Мой малыш Джо спросил вчера, доживет ли он до трехтысячного года. Пришлось ему сказать, что нет.

– Ну, само собой.

Она странно усмехнулась:

– Вот видишь, «нет» – вполне себе нормальный ответ, но мне в детстве говорили, что я буду жить вечно. Мне отвечали «да». Я считала нормой не то, что другие.

Мимо с воем пронеслась карета скорой помощи, и мы смущенно шагнули навстречу друг другу, а Анна погладила меня по руке.

– Ты никогда ничего не спрашиваешь о моей жизни, – заметила она.

И это была чистая правда. За долгие годы, прошедшие после того, как я узнал о ее свадьбе, я вообще не упоминал о ее муже, а с того дня, как она написала мне о беременности, я ни разу не спросил о сыне.

– Я просто не знаю, как глубоко мне можно вторгаться в твою жизнь, – ответил я.

Послышался оглушительный визг чьего-то автомобиля, и я пожалел, что мы не выбрали дорогу потише.

– Но ты ведь никогда не хотел того, что у меня есть, – заметила она. – Брака, детей… В твоих планах этих пунктов вообще не было.

– Брак меня и впрямь не прельщает, но мысль о ребенке, пожалуй, уже не пугает так, как раньше. Лишь бы знать наверняка, что из меня получится неплохой отец.

– Ты был бы прекрасным отцом, – тихо произнесла она.

Я уставился на дно стаканчика из-под арахиса.

– Спасибо.

– А я никогда не смогла бы жить с человеком без кольца на пальце. Это значило бы потерять половину семьи.

– Я знаю, – сказал я и выкинул стаканчик в мусорку. – Поэтому я тебя и не остановил, когда ты решила уйти, хотя надо было.

– Но ты бы никогда на мне не женился.

– Мы оба это знаем.

Анна вскинула руки:

– Лучше бы ты считал это все дурацкой формальностью, не больше.

Я шагнул к ней:

– Но это вовсе не значит, что я совсем об этом не думаю, когда размышляю о нас.

По прошествии долгого времени, когда и этот вечер, и последующие за ним дни уже давно канули в прошлое, я вспоминаю один момент. Когда мы допили вино, расплатились наличными и взяли верхнюю одежду. На улице, еще до приезда такси с молодоженами, я помог Анне надеть пальто и дважды обмотал ее шею шарфом. А потом мы немного постояли в молчании, глядя друг на друга, и Анна сказала:

– А я ведь впервые вижу тебя зимой.

* * *

Мы вместе сели на поезд до Эшфорда. Вагон был почти пуст, а окна черны, и нас окружали наши же собственные отражения.

Когда мы подъезжали к дому, Анна повернулась ко мне и сказала:

– Знаешь, а я отреклась от своей религии.

Когда она мне это сказала, я посмотрел на тот палец, где раньше было кольцо. Открыл рот, чтобы ответить, но слов не нашел.

– Ты слышал про жену Лота?

Я покачал головой.

– Лот был пророком, – начала Анна. – И Бог велел ему покинуть город, которому грозила погибель. Уйти в горы, ни разу не оглянувшись. И Лот бежал вместе со всей своей семьей, а город полыхал у них за спиной, и когда жена Лота обернулась, она превратилась в соляной столп.

– Соляной?

– Суровое наказание, да? Я знаю эту историю с самого раннего детства. Но недавно вот перечитала ее, и меня поразило, до чего же она абсурдна. Ведь только обернувшись и можно понять, далеко ли ушел. И сколько еще придется идти. – Она всмотрелась в темноту за окном. – Мне кажется, я ее понимаю. Понимаю, каково это – застрять в безвестности между прошлым и будущим. Не знать, как поступить.

Она прикусила губу в своей привычно забавной манере.

– А знаешь, что самое жуткое? Что у этой несчастной женщины даже имени нет. Она упоминается в наставление целому миру, а имени ей не дали. – Анна покачала головой. – Меня всегда мучили сомнения, но эта деталь стала последней каплей.

Наши колени соприкоснулись, и я опустил глаза, а Анна продолжала:

– Иногда понять главное помогают сущие мелочи.

– А как же твоя семья? – спросил я, когда дар речи наконец вернулся.

Она скрестила руки на груди:

– Теперь моя семья – это Джо.

Я видел, что вся она в тот миг состояла из боли, видел раны, которые она пыталась скрыть. Именно так мы и поступаем, когда пытаемся совладать с невозможным – облачаемся в броню и идем на войну.

– Я только сейчас поняла одну вещь, – сказала Анна, остановив взгляд на моем колене – на той точке, в которой наши тела соприкасались.

– Какую?

Она подняла глаза:

– Ничто не вечно.

Поезд уже подъезжал к платформе, и мы поднялись со своих мест. Пока мы ждали остановки у дверей, я склонился к ней – пожалуй, слишком уж близко. Толпы пассажиров в вагоне не было, никто не теснил нас друг к другу. Я сделал это, просто потому что хотел.

* * *

– Проводишь меня до дома? – спросила она, когда мы прошли сквозь турникеты и нырнули в вечерний холод. Видимо, в этот момент в моем взгляде мелькнуло замешательство, потому что Анна улыбнулась и кивнула на дорогу. – Я сейчас в городе живу.

– Вот как! – ответил я. – Тогда конечно.

Казалось, я не курил уже целую вечность, и стал судорожно искать по карманам зажигалку.

– Черт, кажется, я зажигалку в пабе забыл.

Анна мягко ущипнула меня за руку.

– Какая шикарная возможность бросить!

– Никогда не говори никогда, и все же сегодня я уже столкнулся с тобой – не уверен, что мое сердце выдержит еще одно потрясение.

– Ладно, держи. – Она снова коснулась моей руки. – Я прихватила спички из ресторана, где у меня была встреча. – Она выудила из кармана книжечку спичек и улыбнулась, когда я, закурив, протянул ее обратно.

– Оставь себе, – сказала она и сжала мою руку в кулак. – Как знать, когда они снова понадобятся.

– Очень тебе обязан, – сказал я, слегка отведя голову в сторону, и выдохнул дым, а потом наши взгляды встретились и повисло короткое молчание

– Завтра обещают двадцать градусов, – продолжила Анна, натягивая перчатки, когда мы тронулись в путь. – И что только с планетой творится?

– Мы все прикидываемся ответственными и говорим, что глобальное потепление – это ужасно, но на самом деле мы ему рады. Приятно же понежиться на солнышке.

А потом мы сыграли в игру «А помнишь?..». Припомнили уголки на парковке, поездки с работы домой, песни, которые слушали во время какого-нибудь из поцелуев. Анна говорила о Сэле и о временах, которые помнила. Мне нравилось смотреть на брата ее глазами.

– А помнишь мемориальный сад? – спросила она, когда мы перешли дорогу и углубились в парк. Тут было темно и пусто, и на траве чернела огромная тень военного памятника. – Забавно. Мы с тобой провели вместе от силы месяц, не больше, и все же в городе, где я живу всю свою жизнь, остаются места, мимо которых невозможно пройти без мыслей о тебе.

Я мысленно порадовался, что кругом темно и моего лица не видно.

– Ты для меня не просто развлечение на месяцок, а куда важнее, и так будет всегда.

Она описала в мельчайших подробностях один из наших дней – что мы делали, во что были одеты, что говорили, – но как я ни пытался, не мог вспомнить ни единого момента. Не было такого, сказал я, а она твердила, что было. Да нет, не было, повторил я, потому что случись все и впрямь так, как ты рассказываешь, я бы этого ни за что не забыл. Как такое забудешь? Ни за что в жизни. Анна улыбнулась. Но я-то все помню, возразила она. Я помню то, что забыл ты.

Она жила на улочке, огибавшей церковь. Во всей центральной части Эшфорда только здесь появлялось ощущение, что ты забрел в самую настоящую деревню, а все из-за пестрых палисадников перед домами и мощеных дорожек. В церковном дворе могильные плиты клонились и льнули друг к дружке, с полустершимися надписями, позабытые всеми.

– Вот мы и на месте, – сказала Анна, остановившись у маленькой террасы на углу. На втором этаже горел свет, и я спросил себя, уж не ждет ли ее кто-нибудь по ту сторону стены.

Напротив входной двери темнела могильная плита, и в свете уличного фонаря я различил поблекшие буквы: «Здесь покоится Мэри Стивенс. Умерла в 48 лет. Любящая супруга и мать». Остальное затянуто лишайником.

– Какой оптимистичный вид, – заметил я.

Анна проследила за моим взглядом.

– А мне нравится. Полезное напоминание о том, где мы в итоге окажемся.

– Это с какой стороны посмотреть.

– Я, наверное, слишком напористая для тебя, – сказала она.

– Пожалуй.

– Да и для большинства людей тоже, но нечего быть такими слюнтяями.

– Если человек мягкий, это вовсе не значит, что он слюнтяй. Не стоит так резко судить о других.

– Ого, глядите-ка! – проговорила она, роясь в сумочке. – Я задела за живое.

– Не меня. Я просто стараюсь смотреть на все под разными углами.

Анна сунула ключ в замочную скважину, и дверь щелкнула.

– Опять эта снисходительность. Ясно. Ну пока. Спасибо, что проводил.

Я взял ее за руку, и она поморщилась.

– Послушай, давай не будем, – сказал я. – Прости, если ляпнул что-то не то. Последнее время нервы у меня ни к черту, да и мозги подустали.

Я почувствовал, как она смягчилась.

– Ну разумеется. – Анна улыбнулась во мраке. – Может, пропустим по стаканчику на ночь? Или мы для этого еще слишком молоды?

Я понимал, что стоит отказаться.

Но Анна распахнула дверь, и я зашел следом.

Давай же пир устроим в честь всего что мы не сделали / сочинила Анна

В ладонях спрячь лицо мое как будто я твоя сигарета последняя.

Чиркни спичкой подожги меня.

Смотри как разгораюсь

И поднеси меня к губам ведь не осталось сил терпеть

Смакуй меня

Я жажду слабости твоей.

Не нужно больше извинений

Признаний жду

Перебирай меня как четки

И имя повторяй

Читай биографию тела по коже

Води по ней пальцем левой руки

Той самой что вечно чернила размазывала

И за первую парту тебя привела

Пускай именно ей

впервые за долгие годы

удастся коснуться меня так чтобы мне не казалось

что я на досмотре

Давай же пир устроим в честь всего что мы не сделали в постели твоей

Давай наполним красным вином стеклянные кубки и вдребезги их о шкаф разобьем

Давай постреляем кровь пустим плоть поджарим лишь самую малость пусть все будет почти что живым

Мы как мясо сырое

Я дичи в жизни не ела, но часто с тобою вела себя будто охотница

Птицу тестом укутай если угодно

Или кость жадно обгладывай

Все равно все в желудках у нас упокоится

А сок аппетитный заблестит на подбородке

Что это уж слишком? Невыносима я для тебя.

И буду твердить я о том что ты никак не мог меня вытерпеть и о том что ничего никогда бы не вышло буду твердить пока ты

мне рот не заткнешь языком своим

И я не хочу перед тобой извиняться

Но хочу на коленях стоять

И чувствовать в глотке твой вкус

И видеть лицо твое когда кончишь мне в рот

Хочу чтобы чернила твои по мне разлились

Узнать хочу расплавит ли соль эта мое нутро если ее проглотить

Я жажду пира

Я с нетерпением жду его но ты это то чего я на самом деле

хочу / хочу

очевидных вещей:

ощутить на себе твою тяжесть

взгляд твой поймать

видеть как ты краснеешь точно закатное небо

и чтоб над головой – потолок твоей спальни

а в открытую дверь лился свет

знать хочу как ты трахнешь меня

как я трахну тебя

хочу видеть тебя под собою

следящим за всем этим цирком что я тут устроила

(только не дай мне его устроить)

протяни ко мне руку дотронься

скажи то чего не говорил никогда

а потом,

когда наши тела засаднят и устанут

обнять ли тебя или ты сам меня обнимешь

вот что мне надо знать

Давай же пир устроим в честь всего что мы не сделали

за долгие годы

в ту ночь

в постели твоей

давай выпьем за то что нас ждет впереди.

* * *

Дверь вела в крошечную прихожую. Анна включила свет, а я огляделся. Потолок тут был до того низкий, что пришлось пригнуться, а из мебели уместились разве что маленький диванчик и кресло. Мебель выглядела подержанной, а занавески наверняка достались Анне от предыдущих владельцев дома, но этнические вязаные коврики, лежавшие на крашеных половицах, и пышные растения в горшках, украшавшие чуть ли не все поверхности в доме, явно появились тут ее стараниями. По стенам она развесила репродукции известных картин, а на полу вокруг дивана высились покосившиеся башенки из книг. Жилище было простое и обжитое. И, судя по всему, любимое.

– Ну что, какого яду тебе плеснуть? – спросила Анна, остановившись посередине и обернувшись ко мне.

Я скинул обувь и пальто.

– Давай ограничимся кофе.

– Погоди секунду, сейчас устрою тебе экскурсию, – бросила она через плечо и зашла на крохотную кухню. – Управимся за полминуты.

Под лестницей рядами стояли холсты и стаканчики с кистями и тюбиками краски. Неподалеку от двери в кухню я заметил мольберт, а на нем – незаконченную картину с наброшенным на нее рабочим халатом, перепачканным краской.

Я скользнул взглядом по предметам, расставленным на каминной полке. Небольшая ваза с белыми цветами, коробок спичек, изящная металлическая статуэтка с чеканными узорами, детский акварельный рисунок, изображавший пришельца. Я жадно выхватывал драгоценные подробности ее жизни, вглядываясь во все эти вещицы, которые она выставила в комнате, впитывал в себя знание, которое едва ли мог получить иными путями. Я всмотрелся в фотографию в рамке, запечатлевшую Анну с сыном, и узнал ее – она уже мелькала в сети. У мальчика было мамино лицо, ее щеки и губы, и золотистые волосы, как у отца. Он держал Анну за руку, и они оба ели мороженое и смеялись.

На стене висело большое зеркало. На запятнанном стекле проступили мрачные очертания моего силуэта.

– Готов?

Я обернулся и увидел Анну у подножия лестницы. Она опустила руку на перила и склонила голову набок – казалось, пока я изучал ее, она точно так же изучала меня.

Пока она поднималась по ступенькам, я смотрел на ее кожаную юбку и представлял, что глажу ее по ноге, как когда-то давно. В то недолгое время, когда у меня было на это право.

Анна зашла в комнатку у самой лестницы, – именно в ней и горел свет. На двери висела приклеенная скотчем табличка с выведенной детской рукой надписью «Комната Джо». В воздухе ощущался едва уловимый запах свежей краски. Спальня была обставлена просто: маленькая кровать, комод, невысокие полки с игрушками вдоль одной из стен. Над кроватью висел огромный плакат с изображением человека в полете, прыгнувшего с горы в озеро.

– Симпатичная картинка, – заметил я.

– Мне тоже нравится, – сказала Анна и, вытянув руку, коснулась края плаката. – До чего забавно: мы сами вешаем такие вот плакаты детям на стены, а когда они вырастают, требуем, чтобы они во всем оставались такими же, как раньше. – Ее губы тронула задумчивая улыбка.

– А где он сейчас? Я про Джо.

– У своего отца, – ответила Анна, опустив глаза. – У нас совместная опека. И это просто ужасно. Я сохраняла брак до последнего, просто потому что не могла вынести даже мысли о том, чтобы его отпустить.

Мне хотелось расспросить ее поподробнее. Узнать все об этой стороне ее жизни, об этой новой ее части, неотъемлемой, будто рука или нога. О части, которая появилась, пока мы были далеко друг от друга, о части, бесконечно важной для нее и совершенно чуждой для меня. Но она скрывала ее, словно что-то интимное. Только по прошествии времени я узнал, что она просто боялась говорить со мной о сыне, боялась, что я тут же сбегу, что не вынесу мысли о том, что она уже вовсе не та женщина – или девушка, – какой я ее помнил. Я был еще одним маленьким мальчиком, которого следовало оберегать и ласково гладить по голове.

– Пойдем, – сказала она, и мы вышли из комнаты.

По соседству с убогой лестничной площадкой была ванная. Анна приоткрыла дверь, и я, заглянув внутрь, увидел белую комнату, отделанную старой плиткой. Ни на полках, ни на раковине не нашлось и следа присутствия в доме мужчины. Ни бритвы в стаканчике, ни газеты у унитаза. Одни только баночки, скляночки и полуиссохшие растения.

А в самой глубине нас ждала комната, выкрашенная в теплый оранжевато-красный цвет. Ее комната. Прикроватный столик заменял деревянный стул, а нишу в углу занимал узкий шкаф. На подоконнике стояла прозрачная ваза с водой, из которой торчала ветвь дерева с огненно-красными листьями. В комнате царил полумрак – его разбавлял только свет луны, льющийся в окно, и ламп, горевших у лестницы.

Анна прислонилась к дверному косяку и завела руки за спину.

– Ты и правда так думаешь, да? – спросила она.

Я озадаченно посмотрел на нее.

– Ты сказал, что я резко сужу о людях. – Она опустила голову, и прядь волос упала ей на глаза. – А напористой я себя назвала в шутку, если честно. А ты думаешь, что так и есть.

Я спрятал руки в карманы.

– Ты человек горячий и со своими убеждениями. Это и есть напористость, но в ней нет ничего плохого.

Она по-прежнему не поднимала глаз.

– Почему же мне кажется, что лично ты в ней ничего хорошего не видишь?

Я шагнул ей навстречу. Стульев в комнате не нашлось, а садиться на кровать показалось мне неуместным. Комната была тесной сама по себе, но при взгляде на красные стены и потолок она как будто бы еще уменьшалась в размерах. Я прислонился к распахнутой двери.

Анна вскинула взгляд:

– А теперь срочно скажи обо мне что-нибудь хорошее.

– Ты из самых напористых и вдохновляющих людей, каких я только знаю. Ничего кроме любви я к тебе не испытываю, честное слово.

– Надо почаще играть в эту игру, – заметила Анна. – И делать друг другу комплименты. Это многое изменило бы.

Я потянулся к ней и заправил прядь ей за ухо.

– Но ведь поддерживать друг друга – это и есть наша главная цель. Мы же с тобой вовсе не воюем.

– А тебе сказать комплимент?

– Совсем не обязательно, обойдусь и так.

– А я и не говорила, что это обязанность. Это мое желание.

Я обхватил пальцами книжечку спичек у себя в кармане.

– Рядом с тобой я чувствую себя в безопасности, – сказала Анна. – Ты понимаешь, что это значит? Это редкое качество в мужчине.

– Если оно важно для тебя, то и для меня важно. Это главное, что мне нужно знать.

Анна поддела ногтем щепку, торчащую из дверного косяка.

– Когда я рядом с тобой, мне кажется, что все хорошо. При этом, странное дело, внутри будто узел сжимается, но это не страшно. Наверное, прозвучит глупо, но ты словно мой дом. Раньше я ничего подобного не испытывала.

Я опустил взгляд на костяшки пальцев.

– Приятно слышать.

– Но это еще не все. Ты всегда таил в себе опасность. Находился под запретом. С тобой мне было одновременно и спокойно, и безумно страшно, и я до сих пор не пойму, кем же тебя считать – злодеем или добрым волшебником?

Ее слова безбожно путали мои чувства. Слушая их, я словно смотрелся в зеркало.

– А знаешь, что мне показалось приятней всего? – спросила она. – Когда ты прижался ко мне в поезде. Вот это было чудесно.

Во рту у меня все пересохло, мне захотелось поскорее глотнуть холодной воды, чтобы успокоить горло и расчистить путь для слов, которые – я это понимал – обязательно нужно сказать.

– Я скажу тебе, чего я хочу, – продолжала Анна. Ее лицо по-прежнему окутывали тени. – Твоих рук в моих волосах, губ на шее, хочу, чтобы ты нежно занялся со мной любовью, будто и впрямь ко мне неравнодушен, а потом подхватил бы на руки, прижал к стене и жестко отымел, чтобы я почувствовала, какой же ты. – Она отломила щепку кончиками пальцев. – Неужели такой Ник – лишь плод моего воображения?

– Какой? Который хочет трахнуть тебя у стены?

– Не хочет, а может.

Больше терпеть не было сил. Я шагнул к ней, обвил руками ее талию, и она в ответ прильнула ко мне. А в следующий миг наши губы встретились. Дыхание слилось воедино. Натиск ее языка пробудил каждую клеточку моего тела.

Я осыпал поцелуями черноту волос, рассыпавшихся по ее плечам. А потом опустился на край кровати, притянул ее к себе, скользнул рукой под блузку и начал ласкать кожу.

– Подожди, – сказала Анна, обхватив ладонями мое лицо, и я поднял на нее взгляд. – Ты уверен?

Я задумался о том, как полагается поступить на моем месте примерному мужчине, о том, чего от него ждут в такой ситуации. О том, что прикосновения к другой женщине должны бы будить внутри нестерпимый стыд. Вот только Анна не была «другой женщиной». Она была мной, а я – ею, а стыдиться хотелось всего остального в этой жизни.

Я закрыл глаза и кивнул.

Видимо, она расценила мое молчание как неуверенность, потому что сказала следом:

– Нет, – и поцеловала меня в лоб. – Все должно случиться иначе.

Мы ненадолго затихли.

– Ничего, если я у тебя заночую? – спросил я. – По-дружески, если угодно, – или как тебе больше нравится это обозначить.

Анна погладила меня по волосам и приподняла мое лицо, заглянув в глаза.

– По-дружески? – переспросила она с улыбкой. – Так вот мы с тобой кто? Друзья?

* * *

Мы проснулись на рассвете от звона церковных колоколов. Солнце слепящими лучами лилось на постель, согревая одеяло, окутавшее наши полуобнаженные тела. Лежали мы врозь, но наши ступни соприкасались.

Я повернулся на бок, чтобы лучше ее видеть. На моей памяти впервые ее лицо было таким открытым.

– Во сне ты похож на маленького мальчика.

– Так ты за мной наблюдала?

Она легонько толкнула мою ногу своей.

– Я часто думала, каково это – спать с тобой в одной постели.

– Откровенно говоря, ты давно это знаешь.

Анна улыбнулась:

– Есть вещи, которые забываются. Никогда не знаешь, что останется в памяти, а что нет. К тому же это моя постель, не забывай. Тебе она в новинку.

Я потянулся к ней и нежно коснулся пальца, где раньше было кольцо.

– А с этим что случилось?

Она высвободила руку и скользнула под одеяло, подальше от моих глаз. Я последовал ее примеру. Ткань коснулась моего уха. В том тесном пространстве, которое мы с ней обустроили, царили и свет, и мрак – и спрятаться тут было негде.

Анна повернулась ко мне и подоткнула ладони под щеку.

– Люди меняются, – проговорила она, немного помолчав.

– Бывает и так.

– А по-моему, так всегда. Порой эти перемены случаются против нашей воли. Мы-то хотим, чтобы люди оставались точно такими же, как и раньше, такими, какими мы их знаем, потому что нам кажется, что они именно таковы, какими нам видятся. Вот только человека нельзя узнать до конца.

– Согласен.

Она опустила глаза.

– Если я ношу кольцо, это еще не значит, что я и мое тело в чьей-то собственности. Это скорее символ взаимопонимания. Но принадлежим мы себе, и только себе.

Тепло солнца пробивалось сквозь одеяло. Оказаться рядом с Анной в столь тесном пространстве было и счастьем, и нестерпимой мукой.

– По-моему, люди по-разному воспринимают смысл кольца. И прежде чем надевать его на палец, лучше прийти к компромиссу.

Анна подняла руку и коснулась моего безымянного пальца:

– А твое тогда где?

– Про моих тараканов ты знаешь. Больная тема.

– И все-таки это что-то да значит, – продолжила она и, перевернувшись на живот, приподнялась на локтях. – Встать перед всеми и заявить: «Вот он, мой человек. Я его выбираю». Здесь нужна смелость.

– Соглашусь.

Она опустила голову на подушку и посмотрела на меня.

– Человек в девятнадцать и в тридцать пять – это, по сути, два разных человека.

– Уж не из-за него ли ты «отбилась от стада»? – спросил я, стараясь не обращать внимания на знакомый зуд в горле, на мою порочную тягу.

Анна едва заметно покачала головой:

– Но это было ожидаемо. Религия предписывает женщине следовать строгому сценарию. За все отвечает супруг. Он – хозяин твоему телу, он принимает решения, а если жена не повинуется, то это ударяет по нему же. – Она прикусила губу. – К тому же он очень переживал из-за того, что о нем подумают другие.

– С трудом могу представить, чтобы ты придерживалась сценария, а уж тем более такого.

Улыбка на ее губах поблекла.

– Когда мы только познакомились, он был очень даже мил. Мы быстро нашли общий язык, и я подумала: «Вот он, человек, который будет меня любить и позволит мне быть собой». Но чтобы противостоять общепринятым догмам, нужна железная воля, а такое у нас не в чести. Мы взялись играть роли, навязанные нам со стороны, но я почти сразу поняла, что не смогу стать такой, какой нужно. И все же я пыталась. Я думала, рождение ребенка поможет, думала, мне станет проще играть свою роль. Но все только усложнилось.

– В каком смысле?

– Отныне я отвечала не только за себя одну. Я привела в мир нового человека и полюбила его куда сильнее, чем какого-то там духа в небе. Но считается, что, даже став матерью, ты должна любить Бога больше, чем собственное дитя. Мне это оказалось не под силу. Я никак не могла принять идею Бога, который требует от меня такого, и мысль об этом не давала мне покоя. А еще мне не хотелось подавать плохой пример Джо… Не хочу, чтобы мой сын рос с убеждением, что он вправе навязывать супруге, кем быть. Его отец не был жестоким, но до того усердно старался превратиться в того, кем, как ему казалось, он должен быть, что я перестала его узнавать. Да и себя саму тоже.

– Ты правильно поступила по отношению к Джо, – сказал я, взяв ее за руку.

– Тебе, наверное, странно думать о том, что у меня есть сын, да? – Она заглянула мне в глаза.

– Это та часть тебя, о которой я ничего не знаю, – ответил я и крепче сжал ее руку. – А хотел бы.

– Я больше не хочу носить маску, Ник. Притворяться той, кем я вовсе не являюсь. И я никогда не буду с человеком, который станет такое требовать. Какая же это любовь.

Желание во мне распалилось с удвоенной силой, и в тот миг я только и думал о том, чтобы дать себе волю и поцеловать Анну. А она, будто прочитав мои мысли, сбросила одеяло, обнажив ноги, и сказала:

– Иди-ка в сад покури, а я наконец приготовлю нам кофе.

Дворик был маленький, мощеный, со всех сторон окруженный ветшающими кирпичными стенами соседних домов. У боковой калитки стоял красный детский велосипед, а по углам зеленели какие-то экзотические деревья. Мне представилось, как Анна будет сидеть во дворе с книжкой теплыми весенними вечерами в свете электрических гирлянд, висящих на стенах. Когда-то, судя по всему, местечко это выглядело довольно мрачным, но она его преобразила. По соседству с домом возвышалось какое-то раскидистое японское дерево с огненно-красными листьями, формой напоминавшими кленовые. Точно такая же ветка стояла у Анны в комнате – я ее узнал.

Я опустился на садовый стул, прислонился спиной к стене и с наслаждением сделал первую затяжку.

– Вот он, раб страстей, – сказала Анна, появившаяся на пороге. Она скрестила руки на груди, а блузка слегка сползла набок, обнажив плечо.

Я выдохнул.

– Но ведь так можно сказать о каждом.

Она подняла взгляд на небо, где уже вовсю сияло солнце, и зажмурилась.

– Невероятно! А ведь на календаре еще только февраль!

Я смотрел, как она наслаждается теплом. Глобальное потепление – сомнительный повод для радости, но зима и впрямь выдалась суровой и долгой.

Анна потянулась и зевнула.

– Молоко, сахар?

– Разве я и так недостаточно сладкий?

Анна улыбнулась – никогда раньше не видел у нее этой робкой улыбки – и исчезла за дверью.

* * *

В белой фарфоровой чашке с синими узорами закружил кофейный водоворот.

– У моей мамы был такой же фарфор, – проговорил я, и в памяти тотчас проступили его осколки на полу.

– И у моей, – с улыбкой сказала Анна. – Он называется «Голубая ива». В благотворительной лавке его была целая коробка. Тарелки, чашки, блюдца – все за десятку. Интересно, когда мне понадобится соусник?

– Когда будешь устраивать у себя званые обеды, – ответил я.

Анна скорчила гримаску.

– Я могу разве что тосты приготовить, – сказала она и сделала глоток кофе. – Пожалуй, пора это исправить. Я словно вернулась в детство и теперь открываю все для себя заново.

Я опустил взгляд в чашку. В черной жидкости плавала крошечная мошка.

– Страшно, должно быть, все начинать с чистого листа. Да еще в одиночку.

– А иначе ведь не бывает. – Она опустила чашку. – Я устала от того, что кто-то вечно хочет урвать кусочек меня. Я не могу без конца исполнять чужие прихоти. Это не жизнь, а мучение. Ты не согласен?

Я кивнул, не слишком вдумываясь в вопрос. Порой со мной такое бывает: я реагирую так, как, по моим ощущениям, хотелось бы собеседнику. В глубине души мне кажется, что это умение угодить ближнему – одно из моих достоинств, но мне самому оно мало чем помогает.

– С годами я все чаще чувствую себя островом, – продолжила Анна. – Мы рождаемся одинокими и умираем тоже. А я почти всю жизнь пытаюсь подстраиваться подо что-то или под кого-то, как будто можно сбежать от реальности. Но мы ведь всегда одни.

– Не слишком-то утешительная мысль.

– Утешительная или нет – абсолютно не важно. Нельзя верить во что-то лишь потому, что тебе нравится думать, будто так и есть.

– А как же тогда сближаться с людьми? Как тогда объяснить, что мы порой чувствуем связь с другими?

Анна отпила кофе, словно раздумывая над ответом.

– Возможно, у всех нас есть общие корни. Пускай на поверхности воды остров и одинок, но под ее толщей, вдалеке от чужих глаз, он связан с ядром земли.

– Это начинает напоминать философскую дискуссию.

– Уже не выдерживаешь? – с улыбкой спросила она.

– Никогда бы не подумал, что ты станешь жить в таком доме, – заметил я, кивнув на тюдоровские стены, отбрасывавшие на нас тень.

– Я и сама от себя такого не ожидала, – подняв взгляд, призналась она. – Но тут дешевая аренда и есть все, что мне нужно. А какой дом мне бы больше подошел, по-твоему?

Я потер щетину на щеках, раздумывая над ее вопросом:

– Цыганская кибитка, наверное.

Анна расхохоталась:

– Но это же вовсе не дом!

– Нет. Справедливое замечание.

– Дом многое говорит о человеке. О том, кем он себя считает или кем хочет стать.

Я поднял взгляд на окно ее спальни:

– И что же эти крохотные окошки и комнатки говорят о тебе?

– Я обожаю большие окна и свет, но в них без конца заглядывали бы зеваки. А тут можно спрятаться. – Она засучила рукава. – Эдакий плацдарм на пути к будущему.

Я кивнул – на этот раз совершенно искренне.

Анна вытянула руку и почти коснулась меня.

– Мне бы хотелось кое-что сделать, но для этого придется попросить тебя закурить, так что соглашайся.

Я выловил мошку из чашки и допил кофе.

– Звучит опасно.

– Можно тебя нарисовать?

– …как одну из своих француженок?[17]

Анна громко рассмеялась, и уши у меня запылали. Неплохо пошутил, мелькнуло в голове.

– Боже мой, – сказала она и прикрыла рот ладонью. – «Титаник» – это просто бесподобная метафора наших отношений.

– А я-то думал, нам больше подходит БДСМ.

В ее глазах запылал огонек, будто она в чем-то меня уличила.

– Наконец-то он признался, что любит игры.

– Думаю, все уже поняли, кто в этих отношениях был бы сверху.

Она забрала у меня из рук чашку.

– Следи за языком. Решено: я тебя рисую, и отказы не принимаются.

Я вытянул руки, точно ожидал, что меня вот-вот закуют в наручники, и она легонько меня ударила.

– Может, мне одеться? – спросил я, окинув взглядом свою футболку и боксеры.

Анна покачала головой:

– Нужна только сигарета, остальное меня устраивает.

* * *

Я дождался, пока она поставит мольберт и найдет нужные краски. Она надела джинсы и халат темно-синего цвета, напомнивший мне те, которые мы надевали в лаборатории на занятиях по химии, когда смешивали порошки и устраивали взрывы. Волосы Анна собрала в пучок на затылке, будто специально для того, чтобы ни на что не отвлекаться. У меня под носом выступил пот.

– Я сейчас вернусь, – пообещал я, но она не расслышала – слишком была занята поиском нужного света.

Я вгляделся в свое отражение в зеркале, висящем в туалете, пытаясь представить, что же увидит Анна, когда начнет рисовать, когда все ее внимание замкнется на мне. Внутри разлилось неприятное, тягучее чувство – такие вот бабочки порхают внутри у актеров перед самой премьерой.

Надо было отказаться.

Я вышел из туалета и взглянул на незаправленную постель, на которой мы спали. В детстве меня завораживала мысль о том, что каждую ночь все люди в мире идут в особую комнату у себя в доме, надевают особую одежду и принимают горизонтальное положение. Этот самый нырок в неизвестность необходим, как дыхание. Без него существовать невозможно. А когда мы не спим, в пространстве между одеялом и простыней берут начало новые жизни, зарождается будущее. Постель – это портал в иное измерение. Мы понимаем это уже в детстве, когда представляем себе, будто родительская кровать – это лодка, плывущая к далеким берегам.

На белых подушках темнели складки, оставленные сонной тяжестью наших голов, и я вдруг подумал: доведется ли мне снова увидеть эту постель?

Я спустился вниз – Анна стояла на пороге, и яркий солнечный свет очерчивал ее силуэт. Лица видно не было, но я знал, что она улыбается.

– Готов? – спросила она. На мольберте уже стоял чистый холст.

– Куда мне встать? – спросил я. Одежда на ней напомнила мне о том, что на мне самом ее почти что и нет, и я сцепил руки перед собой.

Анна постучала ладонью по распахнутой двери.

– Вот сюда. Можно будет прислонить спину, чтобы она не сильно затекла. Ах да, и футболку сними. Ты же не против?

– А у меня есть выбор?

– Всегда.

Я стянул футболку и бросил ее на стул.

– Поставь меня куда нужно.

Она подвела меня к двери и мягко прижала к ее деревянной поверхности. Когда она окидывала меня внимательным взглядом, сосредоточенно сдвинув брови, между ними проступила знакомая галочка.

– Подай сигареты.

– Только пока не закуривай, – попросила она, кинув мне пачку. – Мне немножко осталось.

– А надолго это все? – спросил я. Утреннее солнце уже начинало печь голову.

– А ты куда-то торопишься? – спросила она, стряхнув что-то с моей руки. – Все лучшее делается не спеша.

Я прочистил горло и потер лоб.

– Скажи это солнцу, пока оно не сварило меня, как рака.

– Ладно-ладно, – сказала Анна и поспешила к мольберту. – Приступим.

Она нажала кнопку на колонке, и заиграла музыка. Классическая – струнный оркестр, страстное скрипичное соло.

Я встряхнул пачку сигарет и вытащил одну зубами, а потом прикурил, спрятав ее в ладонях. Поймав на себе взгляд Анны, я посмотрел на нее.

– Боже, красота какая. Мне нравится, – сказала она.

– Как я достаю сигарету?

– Как ты двигаешься, – уточнила она, затачивая карандаш. – Ты это делаешь каждый день и сам не замечаешь. А для меня это все в новинку.

Я затянулся.

– Надо бы бросить.

– Золотые слова.

– Но тогда ты перестанешь считать меня красавчиком, – уточнил я.

– Ой, вот только наглеть не надо, а!

– Пока не попробуешь сигарету, никогда не поймешь, в чем ее прелесть.

– Само собой, я пробовала, – отозвалась Анна, чиркнув спичкой, и подпалила кончик ароматической палочки. – В твоей постели, помнишь? Я еще долго потом прокашляться не могла, а у сына, кстати сказать, страшная астма. Именно поэтому я выгнала тебя в сад. – Она сделала глубокий вдох и подняла руку. – Ладно, тихо. Мне надо сосредоточиться.

* * *

Она работала над эскизом около получаса. Ход времени я отмерял по солнечному жару, льющемуся на меня, – сперва на лоб, а потом все ниже и ниже, пока не спустился на грудь. Я курил одну за другой, стараясь выдыхать не в сторону дома.

Изредка Анна что-то еле слышно шептала, но в основном работала молча. Временами я поворачивался к ней и наблюдал, как она бросает яростные взгляды на холст и иногда поднимает глаза на меня. В голову даже закралась мысль, что ее пристальные взгляды вполне могли изменить меня до неузнаваемости.

– Мне вообще-то в понедельник на работу, – заметил я, сунув руку в карман за сигаретами и вытащив очередную зубами, как и в прошлый раз. – Скажи, мы управимся?

Анна не сводила глаз с холста.

– Заткнись!

Закончив с эскизом, она заткнула карандаш за ухо и достала палитру из-под лестницы. Потом встала у столика, окинула взглядом тюбики и баночки с краской, выставленные на нем, и по очереди выдавила выбранные цвета на палитру.

– А сколько стоит один тюбик? – спросил я, кивнув на столик.

– Скажем так: я очень внимательно выбираю, что рисовать.

– Может, я тебе заплачу? Разве не так обычно поступают?

– Ну да, проституция недаром древнейшая из профессий.

Я смущенно хохотнул:

– Нет же, я просто хотел стать меценатом. Твоим. Как Медичи.

Она удивленно посмотрела на меня:

– А я и не знала, что ты знаток истории искусств, Николас Мендоса.

Я покраснел и переменил положение, надеясь этим отвлечь ее внимание.

– Я, знаешь ли, человек многосторонний.

– О, уж это я заметила. – Анна взяла мастихин и стала смешивать цвета.

– Но справедливости ради стоит, пожалуй, признаться, что я смотрел трехминутное видео о живописи эпохи Возрождения. И это единственное, что я запомнил.

Она снова вернулась к холсту.

– Что ж, в следующий раз тебе это очень пригодится на званом обеде – или когда ты захочешь подцепить дамочку. Мы падки на такую ерунду.

Я рассмеялся. Анна начала наносить краску, ритмично царапая по холсту мастихином.

– Ты – первый мужчина, которого я рисую, – через минуту призналась она, не отводя глаз от работы. – Не считая двух престарелых натурщиков в художественной школе, конечно. Но ты первый, кого я знаю.

Мимо меня пробежал муравей – черная точка на садовой плитке. Я наблюдал, как он бежит сперва в одну сторону, потом в другую, добирается до края плиты, замирает в нерешительности, а затем ускользает в темную щель между плитами.

– А почему я? – спросил я.

Анна отступила на шаг от мольберта, склонила голову набок, посмотрела на свой рисунок, на меня, а потом вновь на холст.

– А почему мы с тобой вот уже двадцать лет живем вот так?

– Как?

– Не пытаясь друг за друга ухватиться.

Я зажмурился от яркого солнца.

– Мы с тобой существуем вне граней и условностей.

– Я недавно перечитывала свой старый дневник, – сказала Анна, взяв кисть. – Я давно их веду – исписываю время от времени несколько страниц заметками о моей жизни и о том, что происходит. О том, что не хочется забывать.

– Надеюсь, уж я-то там часто упоминаюсь, – заметил я, не открывая глаз.

Когда через мгновение я все-таки их открыл, то поймал на себе взгляд Анны.

– Ты там вообще не упоминаешься, – сказала она.

– Какая прелесть, – отозвался я и пригладил волоски на предплечье.

– По-твоему, это значит, что мне все равно? – с улыбкой спросила она. – Ты был слишком важен, чтобы о тебе писать.

Я нащупал ногой темную щель между плитами, где скрылся муравей, и ткнул в нее пальцем. Наткнулся на что-то твердое и острое, и, когда оно вонзилось в кожу, по ноге растеклась сладостная боль.

– И про кого же тогда узнают из твоих дневников потомки?

Анна вскинула бровь, орудуя кистью.

– Про одного парня, о котором я думала: «вот он, тот самый», и про того, кто, как я с самого начала знала, никогда «тем самым» не станет. Каждая девушка на своем пути встречает таких.

– Тебе разбили сердце?

– Я разве тебе об этом рассказывала?

– Лиза рассказывала.

Кисточка застыла в воздухе, а на лице у Анны проступило смятение.

– Погоди, то есть как?

– Лиза. Из кинотеатра, помнишь? Однажды в клубе она мне все рассказала. Такую нотацию мне прочла, сказала, чтобы я не смел тебя ранить. Я еще подумал: какая хорошая подруга.

Анна задержала взгляд на холсте, глаза ее едва заметно заблестели.

– Да, она была славная, – тихо сказала она. – Но после моей свадьбы наше общение сошло на нет. Я сама виновата. Но да, без разбитого сердца не обошлось, и это сердце было моим. Зато потом я стала осторожнее. Осмотрительнее.

– Первая любовь – странная штука, вот уж действительно.

– Правда? Но сейчас я благодарна за этот опыт. Некоторые вот всю жизнь проживают, ничего не чувствуя.

Я смотрел, как извивается в воздухе сигаретный дым.

– Я уже начинаю сомневаться, что всем и впрямь так уж нужен счастливый финал. Большинству невдомек, что с ним делать. Как по мне, мы скорее жаждем конца.

– Нет, людям конец ни к чему, – возразила Анна, вновь углубившись в работу. – А иначе зачем они смотрят по десять сезонов одного и того же сериала? Нас манит знакомое. Мы жаждем испытывать те же чувства снова и снова.

– Но есть ведь еще и боль, – покачав головой, возразил я. – Жизнь без боли невозможно представить. Но избавление от нее дорогого стоит.

Она перестала рисовать и посмотрела на меня. Краем глаза я заметил ее нерешительность, заметил, что она тщательно подбирает слова. Я напряженно считал секунды.

– Мне это в голову никогда не приходило.

Следующий час прошел в молчании. Анна трудилась у холста – наносила мазки, орудовала скребком, смотрела на меня, – а я надел ее бейсболку, чтобы укрыться от палящего солнца. Темно-синяя, с логотипом «Нью-Йорк Янкиз», вышитым спереди, она сразу напомнила мне о Сэле.

Наконец Анна опустила палитру и кисть.

– Расслабься.

– Закончила? – спросил я, потянувшись.

– О, дорогой мой, это еще только начало, – рассмеявшись, ответила она.

Я натянул футболку и подошел к ней, чтобы посмотреть, что получилось. И сразу понял, что она имела в виду. На холсте карандашом был нарисован я на фоне двери, а тень рассекала мое тело надвое. Верхнюю его часть Анна закрасила розовым, но добавила рельефности и тонких красных линий, так что казалось, что кожа у меня и вовсе прозрачная. А еще она изобразила двор, окруженный кирпичными стенами соседних домов, смыкавшимися кверху, и ветви японского дерева, тянущиеся ввысь. Неба почти не видно – не считая зазубренной звезды, сложенной из просветов между домами. Она венчала рисунок. Я поднял взгляд от холста и обнаружил, что с той точки, где мы стоим, все именно так и выглядит. Разве что Анна нарисовала небо красным. Кроваво-красным.

– Красить придется в несколько слоев, – сказала Анна, кивнув на картину. – У масла пигмент более стойкий, чем у акрила. Видишь, какой насыщенный цвет? Он держится дольше и потому стоит дороже, но приходится дожидаться, пока он высохнет, прежде чем нанести новый слой. А на это нужно время.

Я ничего не ответил. Я скользил взглядом по холсту, охватывая каждый дюйм, выискивая намеки, складывая их воедино, высматривая смысл за каждым штрихом. Анна изобразила мою кожу почти прозрачной, но, глядя на ее рисунок, можно было многое рассмотреть в ней самой.

Я будто впервые ее увидел.

– Не молчи, – попросила она, закусив кончик ногтя. – Скажи, что получилось кошмарно. Скажи, что тебе нравится. Скажи хоть что-нибудь.

– Кошмарно? – Я повернулся к ней. – Скажешь тоже! Да я в жизни не встречал таких людей, как ты!

Анна улыбнулась с облегчением. Пока я говорил, она крутила в пальцах длинный локон, но выпустила его, стоило мне только закончить.

– На доработку уйдет около месяца, – прикинула она.

– Позировать больше не нужно?

– Нет, справлюсь и так, – сказала она. – По памяти.

Я вытер липкие пальцы о футболку и снова вспомнил о собственной наготе.

– А тебе никогда не хотелось сбежать от всего? – спросил я. – Хотя бы на миг.

На ее губах заиграла полуулыбка, а на щеках проступил румянец того же оттенка, что моя кожа на холсте.

– А мы ведь так и не съездили в Венецию, – сказала она.

* * *

…

От: Анны

Кому: Нику

Тема:

Ты спрашивал меня о семье. Когда я решила уйти, я собрала чемодан, оставила Джо у подруги и отправилась к родителям. Я хотела, чтобы они все поняли. Хотела донести, что не могу больше жить в той клетке, в которую они посадили меня, когда в двенадцать лет позволили пообещать, что я посвящу жизнь общине. Я им сказала: «Это моя жизнь. И, насколько мне известно, другой у меня не будет». – «Ты принесла клятву, – возразил отец, – и должна ее исполнить». – «А если я во все это не верю, клятва тоже считается нерушимой? – уточнила я. – И неужели я должна соблюдать брачную клятву перед мужчиной, которого, считай, больше нет – до того он изменился?» – «Не перед мужчиной, а перед Богом, – сказал отец. – Ты должна сдержать клятву перед Богом». Как жаль, что я не верю. Все было бы куда проще, если бы я верила. Неужели Бог хочет, чтобы я лгала? Чтобы прославляла его устами, погибая внутри? Неужели родители предпочли бы, чтобы я поступила бесчестно, лишь бы только не позорила их? Я ушла и оставила их. Отца – у окна, с заложенными за спину руками, а мать – на лестнице, в слезах, – и захлопнула дверь. То, что я сделала, карается полным разрывом отношений. Отныне им запрещено даже здороваться со мной на улице.

Я уже пыталась от всего этого убежать, но он не смог этого вынести. Смог бы ты – не знаю.

И начинаю все заново.

* * *

Выходные мы провели вместе, скрывшись от внешнего мира в ее крошечном домике. Я вышел за его пределы только раз – в воскресенье, когда, проснувшись рано утром, решил сходить в магазинчик на углу за газетой и свежим хлебом. Перед выходом я прихватил с собой ключи, чтобы без проблем вернуться, и, когда Анна, заспанная, спустилась вниз ближе к полудню, я протянул ей чашку свежесваренного кофе и занялся беконом. На кухне я ориентировался легко. Казалось, я тут чуть ли не всю жизнь провел.

Приготовив сэндвич с беконом, я протянул его ей и стал смотреть, как она его пробует. Капелька кетчупа упала на тарелку.

– Только не обижайся, – предупредила она и прошептала, подавшись вперед: – Но мне больше нравится коричневый соус. – Я мягко шлепнул ее кухонным полотенцем.

Во вторую ночь, проведенную в ее постели, мы лежали и целовались в темноте. Между нами пролегла безоговорочная граница, которой мы не переступали. Мы держались за руки и обсуждали будущее. Мы старались использовать слова вроде «возможно» или «наверное» вместо «точно» и «обязательно» и тем не менее набрасывали планы. Были ли они серьезными? Можно ли считать слова, которые мы шепчем в ночи, более искренними, чем остальные? Мы сближались и отдалялись так часто, что законы этой игры стерлись из нашей памяти. Возможно, мы просто выкрали у судьбы эти выходные, как тот летний день на берегу озера.

Когда в воскресенье вернулся сын Анны, я был во дворе. Стука в дверь я не расслышал.

– Привет, – сказал я, когда он появился на пороге, и нагнулся за газетой. До этого мы с Анной нежились на солнышке и листали раздел с приложениями, почти не разговаривая, лишь иногда зачитывая вслух отдельные пассажи. Но теперь, когда он вернулся, я вдруг испытал порыв немедленно убрать мусор, раскиданный по его саду.

За спиной у него появилась Анна и привычным движением обняла сына за плечи.

– Джо, – с улыбкой сказала она. – Это Ник. Он мой друг.

Джо хмуро покосился на меня. Потом поднял взгляд на маму, снова посмотрел на меня и прикусил губу – совсем как Анна.

– Здрасте, – тихо сказал он.

– Как провел выходные? – спросил я, спрятав руки в карманы. Я уже целую вечность не говорил с детьми.

Тут нижняя губа у Джо задрожала, он повернулся к маме и зарылся лицом в ее платье. Она удивленно опустилась на корточки, обняла его, а мне сделала знак, чтобы не волновался.

– Джо, солнышко, что случилось?

Он обхватил ее руками, а его плечи задрожали.

– Я Голди потерял! – прорыдал он.

– Что? Как же так! Твой папа об этом не говорил.

Он разжал объятия и вытер мокрые щеки кулачками.

– В кино! Папа сказал оставить его в машине, а я взял! И посадил на соседнее сиденье, чтобы ему тоже все было видно. А когда фильм закончился… – ему на глаза вновь навернулись слезы, – я забыл его забрать!

– И вы за ним не вернулись?

Джо покачал головой и обхватил себя руками.

– Я про него вспомнил только дома. Папа сказал, что кинотеатр слишком далеко. Сказал, что надо было его оставить в машине, как он и велел. Позвонил туда, но его не нашли.

Джо снова завыл и затрясся от рыданий, а Анна прижала его к себе.

– Ничего, мой сладкий, ничего, – прошептала она ему на ухо. – Выплачься хорошенько. Выплачься.

Когда плач затих, Анна слегка отстранилась и пригладила сыну волосы.

– Иди прокатись на велосипеде, пока еще солнышко светит, а я тебе пирог принесу, хорошо?

Мальчик кивнул, поспешил к маленькому красному велосипеду и уселся на него, то и дело бросая на меня робкие взгляды. Я улыбнулся и отвел глаза, чтобы он не смущался и не думал, будто я заметил его слезы. Потом я опустился на один из садовых стульев, а Анна снова вышла из дома с куском пирога, завернутым в фольгу, развернула его и протянула мальчику. Он поудобнее уселся на велосипеде и жадно вонзил зубы в слой зефира.

– А кто это – Голди? – спросил я, когда Анна села рядом.

Она подперла подбородок рукой и остановила взгляд на сыне.

– Плюшевый мишка, он у него с раннего детства, – тихо пояснила она. – Сегодня наверняка буду с боем укладывать его спать.

Я наблюдал, как она смотрит на своего мальчика.

– Ты хорошая мама, – заметил я.

Она улыбнулась, и щеки у нее порозовели.

– Могла быть и лучше.

– Мы все могли бы быть лучше.

– Мне кажется, очень важно разрешать мальчикам плакать, – сказала Анна. – Разрешать чувствовать не только радость, но и горе. Его отец говорит, что я делаю из него неженку, ну и слава богу. Как они научатся сочувствовать другим, если сами себе сочувствовать не будут? С чего мы взяли, что в молчании сила?

И она заглянула мне в глаза.

На следующий день

Я ушел пораньше, когда мальчик еще спал: спустился по лестнице, будто чужой, набросил пальто в прихожей. Анна стояла неподвижно, кутаясь в халат, и ждала.

– Славные получились выходные, – сказала она.

Я застегнул свое пальто.

– Мне тоже так кажется.

Она перевела взгляд с моего лица на руки – я возился с перчатками, неуклюже пытаясь натянуть их на пальцы. Наступила тишина – напряженная, как перед выстрелом. Я чувствовал, что она ждет от меня слов.

– Спасибо за гостеприимство, – сказал я, склонившись к ней и похлопав ее по спине.

– За гостеприимство? – со смешком повторила она и отстранилась. – Это еще что за фокусы?

Она была совершенно права. Такие выходные надо заканчивать вовсе не вежливостью, но между нами сгустилось какое-то странное чувство, и я не знал, как его развеять. На улице снова похолодало, я натянул капюшон.

– Слушай, – сказала она и, шагнув вперед, взяла меня за руку, – не строй из себя чужого.

Я ощутил ее касание даже через перчатки, и по жилам мгновенно разлилось тепло. Мы посмотрели друг на друга и увидели свое будущее. Она улыбнулась. Я поцеловал ей руку.

* * *

Следующие несколько недель я не выходил на связь с Анной.

Я видел в интернете новость о том, что она получила премию за декорации, которые делала для одного спектакля, но так и не смог заставить себя лайкнуть этот пост. Вместо этого я читал и перечитывал текст, пока не выучил его наизусть.

Стоило мне заметить, что она в сети, как я тут же из нее выходил и некоторое время сидел в офлайне. Чтобы не оставлять лишних следов, я настроил мессенджер так, что нельзя было определить, как давно я заходил в сеть. Ох уж эти игры.

Зачем мне все это понадобилось? Зачем я так сблизился с ней, а потом разжался, будто пружина? Для чего делал вид, будто мне все равно, если в глубине души уже решил, что расстанусь со своей девушкой?

Объясните мне.

Пожалуйста.

Я разыгрывал в воображении диалоги с самим собой, пока сидел в туалете или смотрел в зеркало ванной, и они всегда заканчивались радужно, словно все их участники, сидя за круглым столом, трезво оценивают происходящее и чувствуют примерно одно и то же. Обожаю такие разговоры. Если бы они еще происходили в реальности.

До возвращения Лоры оставалась пара недель, и какие-то извращенные умозаключения привели меня к решению хранить ей до той поры верность. Рядом с Анной я терял над собой контроль, а теперь, когда разобрался в собственных намерениях, сокрушительной мощи моего чувства не было предела. Ночами оно захватывало меня без остатка.

Я старался сосредоточиться на другом, надеясь, что, если отвлечься, время пролетит быстрее. Я прибрал за холодильником, начал готовить по сборникам модных рецептов, стал допоздна задерживаться на работе – дошло даже до того, что начальник похлопал меня по спине и повысил зарплату.

Как-то раз мы с Дэзом встретились на выходных, чтобы выпить пива. Незадолго до этого Дэз расстался с Джеммой, девушкой, с которой он дольше всего состоял в отношениях, и сердечная рана еще не успела затянуться.

– А я знаю, почему ничего не сложилось, – сказал он за третьим стаканом пива. – Она не моего поля ягода.

Я сидел напротив него, по другую сторону складного столика. Погода стояла по-мартовски промозглая, но Дэз, как и я, курил одну за другой. Оба мы скрывали свои бритые головы под шапками-бини. Дэз подрабатывал по ночам – клал асфальт на шоссе неподалеку – и заранее надел оранжевый форменный комбинезон, чтобы после нашей встречи заступить на смену. Светоотражающие полоски у него на рукавах поблескивали в лучах фонаря.

– Скорее всего, причина в тех женщинах, которых ты потрахивал у нее за спиной, – заметил я, отпив пива.

Дэз покачал головой:

– О них она ничего не знала. Уж я умею разводить цыпочек по углам.

– Выходит, ты понимал, что она слишком хороша для тебя, но это тебе не мешало присовывать направо и налево?

Дэз выпустил в воздух длинную струйку дыма и вскинул руки в знак протеста:

– Ну скажи, когда бы я вообще успел измениться?

Лора все удивлялась, почему мы с Дэзом по-прежнему общаемся: «Но он же такой… такой… – В этом месте меня так и подмывало уточнить: «типичный представитель рабочего класса?» Но Лора морщила носик и продолжала: – Ему, по-моему, наплевать на свою жизнь с высокой колокольни». Я тут же изобретал какой-нибудь вялый аргумент в его защиту. В том, что это и мне часто приходило в голову, я Лоре не признавался, хотя временами мне казалось, что фундаментом нашей многолетней дружбы отчасти служит все упрощающая близость, а отчасти – постыдное желание снова и снова убеждаться в том, что на свете есть и куда худшие неудачники, чем ты сам. Я вел себя как невеста, нарочно пригласившая в подружки на свадьбу девушку пострашнее. Словом, тот еще мерзавец.

– Внешность переоценена, – заметил я, постучав кончиком сигареты по пепельнице.

– Дело не только в ней. Чувак, да она работала в телике продюсером! А это тебе не шуточки. Жила за границей, делала инвестиции и без всякого гугла знала все блюда в меню. Зашибенная, в общем.

– Не то что ты, – заметил я, стараясь, чтобы в голосе не промелькнули нотки осуждения.

– Словом, девчонка была что надо. Как эта твоя Анна, за которой ты все ухлестывал. – Он потушил сигарету о дно пластиковой пепельницы. – Вечно-то я все запарываю.

* * *

За несколько дней до приезда Лоры Анна мне написала:

«В чем дело? Мы проводим вместе целые выходные, а потом от тебя ни слуху ни духу! Друзья так не поступают!»

Прежде чем прочесть это сообщение, я выждал час, а ответил спустя еще один. «Извини, – написал я. – Столько дел навалилось. Ты тут ни при чем, честное слово». Но вот «честное слово» я зря добавил, подумалось мне, стоило только нажать на кнопку «отправить».

Через полчаса пришел ответ: «А я-то думала, что после всего того, что мы сказали друг другу, все наконец сдвинется с мертвой точки. Но ты опять жмешь на кнопку перезагрузки, ни словом со мной не обмолвившись, и все откатывается к началу».

Какая-то часть меня ликует, когда другой человек переступает через себя, показывает, что я ему небезразличен. Кажется, такое еще принято называть «гостингом»[18]. Жестокая и немилосердная тактика, но исключительно из благих побуждений.

«Не понимаю, о чем ты, – напечатал я в ответ. – Я же тебе говорил, что моя девушка возвращается через месяц. И вот он подходит к концу».

Я солгу, если скажу, что, пока я писал эти слова, по жилам моим не растекалось наслаждение, а внутри не зашевелилось чудесное ощущение собственной власти. В конце концов, я ждал Анну долгие годы. Неужели так сложно потерпеть несколько дней?

Под моим сообщением тут же зажглись синие галочки – сигнал, что сообщение прочитано, – и я отложил телефон в сторону.

Потом лег в постель и погрузился в мысли об Анне.

Повернулся на бок и уснул.

Теплое пальто / сочинила Анна

Мне ненавистна зима за то что темнеет в четыре

за ливни что хлещут пока едем в школу

за пальто «мамское» будь неладно оно

(будто могу я от сути своей отказаться)

Но самое главное она мне ненавистна за то что в тот миг когда мы обнимаемся

пальто застегнув

все тепло твое остается за синей стеною из ткани

то ли дело октябрь огненно-красный:

тогда ты меня обнимал на парковке а когда хотел отпустить я сказала:

Нет подожди

И ты прижал меня крепче а я уткнулась

в пальто твое серое и неприглядное и меня обдало твоего тела жаром и вдруг показалось

что я вернулась домой

и мы отпустили друг друга

но ты меня за руку взял

и сказал:

береги себя слышишь

я помню то лето когда мы были вместе – не случалось его прекрасней;

мы держались за руки в садах пивных на фейерверки

смотрели листали брошюры о путешествиях паспорт меняли

и ты был ни на кого не похож

Мне зима ненавистна за то что она тебя под собою сокрыла

как та наледь что я со стекла лобового счищаю

она тебя отвернула от солнца

и теперь ты назад забрал все слова которые в полночь сказал и под капюшон свой запрятал

Я тебя обличила за то что ты в уши мне лил сладкую ложь а на деле все вышло иначе

и вот ты уже надеваешь перчатки прикосновенья свои у меня отнимая

отбивая удары мои

Но не станешь же спорить что ты даровал мне язык

я прочла его нежность на ощупь словно шрифт Брайля

Цветы погибают

и возможно не оживут больше

Боже ну до чего же мне ненавистна зима

но у меня еще есть надежда

ведь не знаю еще каков ты по весне.

Несколько дней спустя

Я ждал Лору на вокзале. Перед этим я забежал в супермаркет, купил дешевый букет гвоздик и теперь держал его перед собой, как будто пришел на первое свидание. Мне подумалось, что это ее позабавит.

Я увидел ее первый. Она выглядела усталой и бледной, но утешительно знакомой. Приблизившись к турникету, она сунула руку в карман в поисках билета и согнулась под тяжестью походного снаряжения. Прошла через турникет, заметила меня и остановилась как вкопанная.

– Надо же, – сказала она. – А я уж собиралась брать такси.

– С какой это стати?

Она поправила на спине тяжелый рюкзак.

– Забыла, что сказала тебе номер своего поезда. Только и всего.

– И вот он я! Привет, кстати. – Я потянулся к ней, и она прижалась ко мне. Но обнимать в ответ не стала, а я легонько похлопал ее по спине.

– Выглядишь хорошо, – заметила она, отстранившись. – Как вообще поживаешь? – И тут она шагнула вперед и обняла меня, будто бы только что вспомнила про смерть отца. На этот раз объятия были теплыми и крепкими. – Прости, что не смогла быть рядом.

Я поцеловал ее в лоб.

– Давай возьму сумки.

Я взвалил снаряжение на плечо и забрал у нее вещевой мешок. Держалась она беспокойно и странно и то и дело теребила волосы, накручивая на пальцы их кончики.

– Вот, держи, – объявил я и протянул ей букет в прозрачной обертке. – Я купил их тебе. В шутку.

– Ох, – смущенно выдохнула она, принимая подарок. – Спасибо.

Как только мы сели в машину, она тут же включила радио, а я покосился на нее, выезжая с парковочного места.

– Как полет прошел?

– Нормально, – отозвалась Лора, глядя в окно.

Я барабанил пальцами по рулю, пока мы дожидались красного сигнала светофора.

– Рада вернуться домой?

Она смотрела на дома так, будто видела их впервые.

– Удивительно, что все тут осталось в точности как прежде, – ответила она, не сводя глаз с оконного стекла.

– За три месяца не многое успело бы поменяться.

Лора рассмеялась – странно, глухо.

– Пожалуй. – Она посмотрела в лобовое стекло на поток машин впереди. – Порой начинаешь скучать по странным вещам – например, по британским номерам.

И, само собой, по мне, пронеслось у меня в голове.

– На ужин будет мясо, – сказал я. – Со всеми прибамбасами.

– Чудесно.

– Все в порядке?

– Что?

Я ударил по газам.

– Ты какая-то… отстраненная. Устала или задумалась о чем-то?

Она повернулась ко мне и заморгала, будто впервые меня заметила.

– Ох, прости. Я совсем не спала в самолете, потому что рядом сидел ребенок и без конца пинал мое кресло. В голове сейчас сплошной туман, вот и все. – Она ласково улыбнулась и погладила меня по ноге.

Мы доехали до дома, я поставил машину на наше парковочное место и пошел доставать багаж. Я украдкой взглянул на Лору – она по-прежнему сидела в машине и неотрывно смотрела на нашу входную дверь. Крышка багажника хлопнула, и она подскочила, а потом стала торопливо расстегивать ремень безопасности.

Мы зашли в дом, и я положил ключи в вазу. Лора остановилась в прихожей, огляделась, потом сунула руки в карманы и бросила через плечо:

– Пойду приму душ.

Я включил духовку. На втором этаже хлопнула дверь ванной и зашумели трубы. Кошка потерлась о мои ноги, я взял ее на руки и почесал ей животик.

Когда Лора вышла из душа, намотав на голову полотенце, я сидел на краю кровати. Увидев меня, она сбавила шаг, потом подошла к окну и опустила жалюзи. Встала у зеркала и, не проронив ни слова, вытерла волосы полотенцем, потом скинула другое, в которое укуталась сама, и повесила все на спинку стула.

Я разделся. Хотел было взять ее за руку, но она толкнула меня на кровать и уселась сверху. Пока мы трахались, она глядела в потолок. По краям жалюзи пробивался солнечный свет, а я смотрел, как Лора беззвучно выгибается верхом на мне.

Когда все закончилось, она встала и пошла в ванную, заперев за собой дверь. А я оделся и спустился вниз готовить ужин.

* * *

– Может, расскажешь что-нибудь о поездке, или ты дала обет молчания? – спросил я, отодвинув пустую тарелку, и отпил красного вина, стараясь не слушать внутренний голос, который все твердил, что пора бы уже сменить тему. Я делаю то, чего от меня сейчас ждут, возразил я ему. Расставание подождет.

Лора возила по тарелке кусочки сладкого картофеля.

– Поездка… изменила мою жизнь, – наконец сказала она. – Надо было и тебе поехать.

– Но все равно пришлось бы вернуться на месяц раньше.

– Ох… Да, конечно. – Она покраснела.

– Мы же с тобой вместе решили, что тебе и одной в этой поездке будет весело. Мне бы все равно не дали такой большой отпуск.

Лора неодобрительно сдвинула брови:

– Ну да, не дай бог попросить начальство об одолжении. И ничего, что ты там по стольку часов просиживаешь.

Я прочистил горло:

– Мне уже делали одолжение год назад, когда я ухаживал за Сэлом, помнишь? Если ты все это к тому, что я якобы не хочу понапрасну злить начальство, то да, ты попала в точку.

Она выронила вилку и закрыла лицо руками.

– Ник, я беременна.

* * *

В тот день я пошел на кладбище.

Я не был там с самых папиных похорон. Лоре мой способ проживать горе казался странным, и она не стеснялась об этом упоминать, а я в ответ пожимал плечами и мысленно отмечал, что ей-то легко говорить, учитывая, что она каждое Рождество собирается под одной крышей со своими девяностолетними дедушкой и бабушкой и остальными родственниками. Как это часто бывает, люди, которые на самом деле ни капельки не понимают, о чем говорят, думают, что знают больше всех.

Но в тот день я ехал через городок, а шоссе внезапно перекрыли. Народ устремлялся в объезд, по той дороге, которая вела к кладбищу, а проехать мимо него и не остановиться мне не позволила совесть. Это было бы все равно что пройти по улице мимо знакомого, пряча глаза.

Захлопнув дверь автомобиля, я прислонился к ней и, закурив, стал наблюдать за горсткой людей, собравшихся у раскопанной могилы. В солнечных лучах их черная одежда казалась нелепой, а взгляды были устремлены в яму, на дне которой в деревянном ящике лежал дорогой им человек. Потом они по очереди бросили в могилу по красной розе – папа строго-настрого запретил подобные фокусы – и зашагали по тропе навстречу мне.

Из уважения я не стал вглядываться в их лица, но слышал всхлипы и видел измятые носовые платки в руках. Вот как надо, подумалось мне. Сделать так, чтобы все было очевидно. Выказывать боль, чтобы другие отводили взгляд.

Папина могила все еще выглядела свежей. Разрытая земля наконец осела, теперь оставалось заказать могильную плиту. Единственные условия, выдвинутые папой, звучали так: она должна быть гранитной – такая дольше сохранится, – а написать на ней нужно только имя и даты, когда началась и оборвалась его жизнь. В конечном счете все мы становимся лишь россыпью букв и цифр.

На папиной и соседней могиле – она принадлежала Сэлу – лежали букеты желтых цветов. Их оставила Стелла – она приезжала сюда каждые две недели. На простом дубовом надгробии Сэла значилось: «Сальваторе Мендоса, любимый сын и брат, умер 22 апреля 2018 года в возрасте 35 лет». Сократив надпись на две буквы, все же удалось уложиться в бюджет. Помню, что папа был очень доволен и торжествующе зазвенел мелочью в кармане, как делал всякий раз, когда «Арсенал» выигрывал.

Я долго не сводил глаз с могилы брата.

Однажды за стаканом виски я признался Лоре, что всегда возлагал на себя ответственность за случившееся с мамой. Это ведь я попросил мороженое. Вот причина и следствие. Если бы я промолчал, коробка не выскользнула бы у Сэла из рук. Какие глупости, сказала Лора и нахмурилась. Конечно, виноват только Сэл. Он ведь взял ружье. Я молча поднял на нее взгляд. Я понимал, что она это все говорит не со зла.

Нашу мать я нашел в самом углу кладбища, у каменной стены. Вот уже двадцать лет я тут не бывал.

Стелла по-прежнему ухаживала за могилой. Все сорняки были выполоты, а гранитное надгробие блестело почти как новое. «Здесь покоится Луиза Ева Мендоса, – было выбито на нем. – Любящая жена и мать. Родилась 4 января 1960 года, умерла 25 сентября 1991 года. Навечно в наших сердцах». Тут уж денег на буквы не пожалели.

В кустах ярко-красной герани, посаженных отцом, по-прежнему пульсировала жизнь.

Кроме меня вокруг никого не было. Я сел на землю, скрестив ноги, и оказался на одном уровне с маминым именем. «Кажется, пришло время для разговора», – подумалось мне. Стелла как-то поделилась со мной, что разговаривает с ними как с живыми, рассказывает, как прошла неделя и что она планирует сделать на днях. По ее словам, так проще сохранять воспоминания.

– Привет, мам, – сказал я в пустоту. Но стоило только произнести эти слова, как тут же захотелось их проглотить.

«Ее нет здесь, – сказал я себе. – Эта холодная каменная глыба – не моя мама. И эта трава – тоже. И то, что лежит под землей, – не она».

Мама, ты меня слышишь? – спрашивал я каждым ударом сердца.

Где ты?

* * *

– И что, так и будешь молчать? – спросила Лора, не отнимая ладоней от глаз.

Таймер звякнул и начал ритмично пищать. Я медленно подошел к духовке, выключил ее и посмотрел на яблочный пирог, который испек на десерт. Верх я украсил решеткой из теста.

– Как же так получилось? – наконец спросил я.

Лора немного помолчала. Я услышал, как она глубоко вздохнула и откинулась на спинку стула, который негромко скрипнул под ней.

– Была пара дней, когда я слишком поздно выпила таблетку. Опоздала всего на несколько часов, но, наверное, разница во времени еще наложилась…

– И какой уже срок?

Ответила она не сразу.

– Чуть больше трех месяцев, наверное.

– И ты только что об этом узнала?

– Разумеется, нет.

– То есть знала и в поездке? А почему мне не сказала?

Она вздохнула.

– А ты сам как думаешь? Посмотри на себя. Вот ты обо всем узнал только при встрече, а вид у тебя такой, будто кто-то умер. – Она поерзала на сиденье. – Что-то не вижу, чтобы ты прыгал от радости. Боже, Ник, да я ведь все это время места себе не находила!

Я стиснул кулаки, вонзив ногти в ладони.

– Я в шоке. Только и всего.

– Честно говоря, я не знала, как поступить.

Я подцепил ногтем резиновый уплотнитель у дверцы духовки, борясь с желанием выдрать его с корнем.

– И что в итоге решила?

Я тут же почувствовал на себе ее пристальный взгляд.

– А что мне, по-твоему, делать?

– Сама знаешь, как я отношусь к детям. Я всегда тебе открыто об этом говорил и думал, что тут наши взгляды сходятся, – сказал я. Ответом мне было молчание. – Все никак не могу свыкнуться с этой новостью.

– Так что мне делать? – повторила Лора.

– Это твое тело. Я в это вмешиваться не хочу.

– Уже вмешался ровно в ту секунду, когда вошел в меня. Сам поразвлекся на славу, а всю заботу о предохранении спихнул на меня, так что нечего теперь выкручиваться. – Она скрестила руки на груди.

– Я к тому, что решение за тобой. Это ведь твое тело. Неужели тебе бы понравилось, если бы я потребовал, чтобы ты избавилась от ребенка? – Я провел рукой по голове и рассмеялся, не веря собственному заключению. – Что вам, бабам, вообще надо?

– А ты что, многим из нас пытаешься угодить?

– Ты же понимаешь, что я имею в виду. Я стараюсь, Лорс. Даже вот ужин с десертом приготовил.

– И что теперь, медаль тебе выдать? Награду за то, что не ведешь себя как козел? Стало быть, все самовоспитание сводится к тому, чтобы со стороны выглядеть хорошим. Все делается ради собственного эго.

Я застонал и закрыл лицо руками.

– Я ведь совсем не к этому веду, – сказал я и сел напротив нее. – Я тебя поддержу в любом случае. Если ты решишь сделать аборт, я пройду через все это с тобой. Если решишь оставить ребенка… – Я поднял на нее взгляд. – Я и в этом тебя поддержу.

Лора уставилась на меня, не отнимая рук от груди. Она всматривалась в мое лицо огромными печальными глазами, словно искала ответ на неизвестный вопрос. А может, он был задан, вот только я его не услышал.

– Будь выбор за тобой, как бы ты мне велел поступить? – спросила она.

– На этот вопрос невозможно ответить.

– Твою ж мать! – вскрикнула она и швырнула свою тарелку со стола с такой силой, что та врезалась в стенку и разлетелась надвое. – Да как до тебя докричаться? Господи, Ник! Скажи, что чувствуешь на самом деле! – Ее заколотило, а с губ сорвались рыдания.

Я отодвинул стул, подошел к ней и прижал к себе. Пригладил волосы, попытался унять ее.

– Лора, прошу тебя, пожалуйста, успокойся. Все будет хорошо.

Вскоре поток ее слез начал иссякать, и она, обмякнув, прильнула ко мне. Я легонько покачивал ее из стороны в сторону, обняв за шею, а она вцепилась в мои руки. Мы простояли так несколько минут, не прерывая заведенного ритма, пока Лора наконец не успокоилась. Она схватила меня за руку и сказала:

– Я решила оставить его. Нашего малыша. Я хочу этого ребенка.

Из духовки потянулись струйки дыма, и я вдруг понял, что забыл вынуть пирог.

– Что ж, так тому и быть, – сказал я и поцеловал ее в лоб.

До чего причудливо жизнь все расставляет по местам.

Часть 5

Стараюсь быть лучше.

Я приноровился уезжать на работу позже. И хотя все равно сажусь за рабочий стол на час раньше других, а в поезде, на котором я езжу, куда больше народу, теперь я могу каждое утро будить Лору чашечкой чая. Это кажется мне правильным. Последнее время ее то и дело тошнит, а я чувствую себя совершенно беспомощным, когда она склоняется над унитазом. Я придерживаю ей волосы, глажу по спине. С появлением новых симптомов беспомощность моя только усиливается, и чашечка чая вкупе с поздним поездом кажутся ничтожной и жалкой жертвой.

– Когда у тебя УЗИ? – спрашиваю я, когда Лора возвращается с первого приема у врача.

Она поворачивается к кухонной стойке и перебирает стопку бумаг.

– Хм-м-м… Ах да, они сказали, что пришлют письмо.

– Не забудь мне напомнить, – прошу я, взяв яблоко из миски. – Чтобы я выгадал время в своем графике.

– Есть, – отзывается она через плечо и выходит из кухни.

Спустя несколько недель по пути на совещание я получаю сообщение от Лоры: «Черт, только что позвонила врачу, оказывается, УЗИ сегодня! Видимо, письмо потерялось при пересылке. Через час я должна быть в больнице. Со мной поедет мама, так что не беспокойся. Целую».

У меня на дорогу ушел бы целый час, и это при условии, что поезд подошел бы сразу, как я добегу до станции. «Как жаль, – пишу я в ответ. – А я так хотел поехать с тобой».

Кладу телефон и понимаю, что это чистая правда.

* * *

Когда я захожу домой, Лора готовит ужин. Стейк с карамелизованным луком. Мой любимый.

– Ну и как?

Она не отворачивается от плиты, но улыбается мне уголком губ через плечо.

– Привет. Как дела на работе?

– Отлично. Все отлично. Так что с УЗИ?

– Все в порядке. Сказали, что ребенок здоров.

– Чудесно! – говорю я, окинув взглядом стойку. – А снимки где?

– Сейчас я тебе их пришлю, – отвечает она и, взяв телефон, вбивает пароль.

– А распечаток у тебя нет?

Она замирает, на мгновение прекратив печатать.

– А, я не стала их забирать. Представляешь, за это еще нужно платить отдельно! Но узист разрешил мне сфотографировать все на телефон.

Я хмурюсь.

– Тебе не захотелось взять первые снимки твоего ребенка? Как-то на тебя не похоже. Я думал, ты их на холодильник повесишь. Закажешь специальный магнитик с датой.

Она кладет телефон и снова поворачивается к плите.

– У меня не нашлось налички, понимаешь, боже ты мой! Ну все, отправилось, теперь они есть и у тебя.

Я беру телефон, открываю четыре снимка – четыре черно-белых изображения крохотного существа, похожего то ли на пришельца, то ли на фасолинку. Присмотревшись, различаю очертания маленького носика, острого подбородка, зернистые тени длинных пальчиков. Его тельце напоминает футбольный мяч.

Я выдвигаю стул и сажусь за стол. Лора ко мне не поворачивается.

– И когда он родится?

Она достает кетчуп из холодильника и выдавливает два кружочка по краям двух тарелок.

– Примерно в начале осени.

– Точной даты тебе не назвали?

– Середина сентября, где-то так. Возможно. Он выглядит очень маленьким для такого срока… Но этого следовало ожидать, ведь мы не знаем дату зачатия. На следующем УЗИ все может сдвинуться.

Я киваю и молчу. Еще немного разглядываю снимки, а когда Лора ставит на стол тарелки, убираю телефон в карман, поднимаю глаза и улыбаюсь:

– Спасибо. Прекрасные кадры.

Она тепло улыбается мне.

– Ты же не смог приехать. Вот мне и захотелось как-то тебя утешить.

* * *

А через несколько недель звонит Дэз:

– Дружище, у Джеммы новый хахаль. Пойдем-ка в паб, напьемся до чертиков, а?

Я понимаю, что сейчас мое похмелье не на шутку расстроит Лору с ее растущим животом и вечной тошнотой, понимаю и то, что все это надо бы объяснить Дэзу. Но, разумеется, не делаю этого.

В городе как раз недавно открылся новый бар, и я уговариваю Дэза сходить туда на разведку. Это одно из тех новомодных местечек, которые привлекают толпы студентов дешевыми напитками и пиццей на закваске.

Стоит нам переступить порог, и сразу становится ясно, что Дэзу тут не понравится. Здесь нет футбольной трансляции на огромном экране, зато звучит живая музыка – гитары и ударные, – а вместо игрового автомата стопка старых настольных игр. В зале приземистые деревянные столики и блестящие металлические стулья, подвесные светильники в стиле индастриал и трубопровод вдоль стен, а персонал выряжен в клетчатые рубашки и джинсовые фартуки. На взъерошенных волосах официантов ровно столько геля, сколько нужно, чтобы создать впечатление полной небрежности. В Лондоне эта мода как раз набирала обороты, и я уже к ней привык, но по смятению, охватившему Дэза, понял, что для него это все в новинку.

– Что это за херня на полу? – спрашивает он, и мы оба опускаем взгляд. – Опилки! Опилки, мать вашу!

Я хлопаю его по плечу и подталкиваю к бару.

– Да ладно тебе. Зато три с половиной фунта за пинту. Вот и подумай.

Мы поворачиваем за угол и садимся за столик, который стоит дальше всего от музыкантов. Сбоку от нас открытая кухня – видно, как повар раскатывает тесто и кладет его в кирпичную печь.

– Ну ни хрена себе, – говорит Дэз и садится на старую бочку. – Лучше бы мы в «Феникс» завалились.

– Давай лучше порадуемся, что тут вряд ли вспыхнет драка. Заодно почувствуем себя в тренде.

– Да пошли они в задницу, эти тренды! – фыркает он. – Ты прикинь, тут готовят свиные шкварки!

Я оглядываю соседние столики.

– Видимо, они сейчас в моде. Как-никак между нами и всеми этими ребятами целое поколение.

– Дальше – только в дом престарелых, – усмехается Дэз и делает большой глоток пива.

– Так ты разговаривал с Джеммой, да?

Он вздыхает.

– Честно говоря, это даже обсуждать неохота.

Мы осушаем стаканы, и он уходит за новой порцией.

За соседним столиком расположилась группка юнцов немногим старше двадцати – подтянутых любителей здорового питания, которые, ко всему прочему, ездят не на автобусе, а на велосипеде. На них одежда разных оттенков синего и серого, а у двоих я заметил очки в модной прозрачной оправе. Они оживленно дискутируют о дизайне нового городского здания и спорят о том, что же это – сентиментальная стилизация или наслоение модернистских ценностей. Один рисует закорючки на салфетке. Кто-то произнес слово «постмодернистский». Явно студенты-архитекторы.

Они напоминают мне об Анне.

Дэз возвращается с четырьмя стаканами. Из каждого он отпил по глотку, чтобы удобнее было нести их, взявшись за верхние края.

– Это чтобы возвращаться за добавкой не пришлось.

За первым стаканом мы обсуждаем футбол. А за следующим Дэз меняет тему:

– Ну что, папаша, небось, ждешь не дождешься прибавления семейства?

Я машинально пожимаю плечами.

– Конечно, – говорю я, постукивая по стакану. – Между прочим, это чистая правда.

– Осторожнее, масочка-то сползает!

Я качаю головой:

– Да нет, я уже начинаю думать, что мне именно это и нужно. Палка в колеса, если можно так выразиться. Крещение огнем.

– А когда ребенок родится, ты так и будешь говорить загадками?

Я улыбаюсь. Пиво делает свое дело.

– Наверное, придется по этому случаю освоить новый язык.

– Ты только взгляни на нас, – тряхнув головой, говорит Дэз. – Еще каких-нибудь пять лет назад нас за этим столом было бы десять. А сейчас я один остался.

– И с гордостью несешь это знамя.

– Да если бы. – Он смотрит в свой стакан с пивом. – Кстати, это Джемма детей не хотела. Я несколько раз предлагал, а она говорила, что я и сам как ребенок и зачем ей еще один.

Что на это сказать, я не знаю. Я могу ее понять.

Дэз кивает на бородатого официанта, протирающего соседний столик.

– Нет, ты только посморти на этого педика.

На официанте белая безрукавка и рубашка, завязанная узлом на поясе, а на плече висит чайное полотенце. На одном из предплечий – изящный татуированный рукав с изображением гор, волков, лиц, которые невозможно узнать, переплетенных с листьями и длинными тонкими ветвями. Он вытирает столик неспешными, апатичными движениями человека, привыкшего к чужим взглядам.

– У него на руке набит вождь индейского племени, – понизив голос, говорит Дэз. – А он при этом форменный британец. Какое ему, черт возьми, дело до американских индейцев?

– Да уж, пожалуй, твоя татуировка в память о дважды сорвавшейся поездке куда оригинальнее.

– Ну она хоть что-то значит! Вот чего я не понимаю в современной молодежи! До того они все охочи до подлинности и аутентичности, что начинают казаться фальшивыми. Слишком уж все у них продуманно, – говорит он и отпивает пива. – Ты только взгляни на эти их клетчатые рубашечки – такие еще дровосеки носят. Но готов поспорить, что задохлики эти и дня в своей жизни не вкалывали.

Я допиваю пиво.

– Пойду отолью, а потом давай двинем в «Феникс» и там по последней кружке, чтобы ты уже наконец заткнулся!

Он показывает мне большой палец в знак одобрения, и я ухожу искать туалет. Подхожу к прилавку и уже хочу спросить у бармена, куда мне идти, как вдруг поднимаю взгляд и вижу Анну, которая в одиночестве сидит за стойкой. Она наблюдает за музыкантами и барабанит пальцами в такт музыке. Ну конечно, ей тут самое место, в этом баре, заточенном под самую экзотическую эшфордскую публику, и я невольно спрашиваю себя, а не с самого ли начала я это знал.

С того дня, как я впервые ее увидел, прошло шестнадцать лет, и все же каждый раз все было словно впервые.

На ней короткое черное платье, волосы собраны сзади и рассыпаются по спине. В ушах элегантные серьги. Пожалуй, для хипстерского бара в Эшфорде выглядит она слишком эффектно.

Мне ни за что не перекричать музыку, поэтому я вытягиваю руку и касаюсь ее плеча. Она оборачивается, и ее лицо озаряется улыбкой.

– Ник! Здравствуй!

Это наш первый разговор после того, как я у нее ночевал, если не считать тех сообщений. Прошло, наверное, месяца три. За это время я привык думать, что она на меня в обиде, так что теперь, когда она спрыгивает со стула и дружелюбно целует меня в щеку, я испытываю некоторый диссонанс.

– Выглядишь потрясающе, – невольно срывается у меня с губ.

– Спасибо. – Она окидывает меня взглядом. – Кто бы мог подумать, что тебя занесет в такое местечко, – кричит она, сложив руки рупором, чтобы перекрыть вой гитары.

Я склоняюсь к ее уху и замечаю несколько новых проколов на мочке.

– Только не говори, что пришла музыку послушать.

Она затыкает уши пальцами и качает головой. На безымянном пальце по-прежнему нет никакого кольца. На всех остальных есть, но не на нем.

– А что ты тогда тут делаешь? – кричу я ей.

Она смотрит на меня, потом на свой бокал, будто размышляя над ответом. А я все думаю, почему же она ни капельки не расстроена.

Она наклоняется вперед, и я улавливаю нотки ее аромата.

– Вообще-то у меня свидание, – заявляет она и улыбается кому-то, кто стоит чуть поодаль, у меня за спиной.

Он высокий, стройный, в очках и с густыми волосами. Красавчик. Он вежливо улыбается, одними губами произносит «Готова?», вопросительно взглянув на Анну, и та кивает и шагает к нему. Я смотрю, как он берет ее жакет и помогает одеться. Свидание явно не первое.

Теперь мне понятно, отчего она так рада меня видеть, и я замечаю в выражении ее лица самодовольство. Она дружелюбно улыбается, говорит: «Рада была повидаться, Ник», а потом он обнимает ее за плечи, и они уходят.

Лучшего момента и подыскать было нельзя. Я чувствую себя так, будто проиграл в чемпионате за Кубок на самой последней минуте дополнительного тайма, когда уже ничего не исправить и остается только пропустить еще по стакану.

Я возвращаюсь к столу.

– Пойдем, – говорю я и беру пальто.

– В «Феникс»? – уточняет Дэз, отодвигая стул.

– Да куда угодно.

Несколько недель спустя

Мы клеим обои в будущей детской. Точнее сказать, это я пытаюсь их клеить, а Лора стоит в дверях и руководит моими действиями.

– По-моему, кривовато, – заявляет она, склонив голову набок и сощурившись.

Я стою на верху стремянки, уперев руки в стену, и смерть как хочу выпить пива.

– Ну так скажи, как это исправить. Я сделаю все, как ты хочешь, просто определись, пожалуйста.

– Думаю, надо левый край поднять буквально на миллиметр.

– На сколько? – Руки, кажется, вот-вот отвалятся.

– На миллиметр.

– Надеюсь, ты на самом деле имеешь в виду «сантиметр», потому что, если окажется, что все эти мучения – только ради того, чтобы все сдвинуть буквально на ширину карандашного грифеля, я вышвырну этот рулон в окно.

– Да, прости. На сантиметр. А может, на полсантиметра.

– Понял. – Я прикусываю губу и делаю вид, что приподнимаю левый уголок, хотя в действительности он остается почти там же, где и был.

– Прекрасно! – Она хлопает в ладоши. – Пиво будешь?

После покупки этого дома я поехал в строительный магазин и купил дрель и еще несколько электроприборов, которые, по словам консультанта, мне непременно понадобятся. Дрель и впрямь пригодилась после переезда, когда мы превратили наше жилище в самый настоящий каталог товаров из «Икеи», и с тех самых пор она все лежит в футляре на полке в сарае вместе с другими инструментами. Но теперь нам, судя по всему, предстоит развесить по дому фотографии.

Я разглаживаю обои, стараясь не оставлять пузырьков. Эта часть работы мне по душе – когда руки свободны и действовать можно быстро и методично. Когда никто не твердит мне, что я все делаю не так.

Лора возвращается с банкой пива, и я сажусь у стены прямо на пол и отрываю кольцо. Раздается умиротворяющее «щелк!», и жажда моя наконец проходит.

Глядя на плоды своих трудов, я невольно испытываю чувство гордости. Одна стена готова! Пол Мендоса бы мною гордился.

– Куда еще будем клеить?

Лора показывает на углубление в стене.

– Вон туда. Остальное покрасим светло-серым. Пока что выбираю оттенок.

Я киваю на обрывки обоев с изображением сов и других пташек, пестреющие на полу:

– У нас же еще рулон остался, так?

Лора прикусывает большой палец.

– Нет. Был только один.

– Ты что, шутишь? Этого недостаточно. Ты же говорила, что все рассчитала!

– Так и есть. В рулоне десять метров обоев, а нам надо немногим больше девяти.

Я качаю головой, потрясенный ее глупостью.

– Всегда надо брать с запасом на всякий случай. Если только не хочешь, чтобы нишу пришлось обклеивать крохотными кусочками, которые никак между собой не стыкуются!

– Ох, нет, конечно. Я совсем этого не хочу. – Она пожимает плечами. – Ну, значит, надо съездить в магазин за вторым рулоном.

– Не все так просто, Лора. Нужно, чтобы еще и партия совпадала, иначе узор может отличаться, – авторитетно заявляю я и отпиваю пива.

Она опускает одну руку на живот, а вторую упирает в бок.

– Гляньте-ка на него. Один ролик на Ютубе посмотрел, а уже возомнил себя экспертом!

Я пинаю бумажные обрывки на полу.

– Лучше пойди и закажи еще один рулон. И номер партии запиши обязательно. Не хочу все это затевать еще раз ради крохотного кусочка стены. Это же опять всю субботу потратить придется.

– Вот уж не думала, что обустраивать комнату собственному ребенку для тебя такая муторная работа.

Я тяжело вздохнул.

– Дело вообще не в этом. Но мне же скоро надо будет красить стены – ты сама говорила, что хочешь, чтобы запах краски выветрился до рождения малыша, чтобы не провоцировать у него астму, а еще нам надо заказать ковер. А я работаю всю неделю, не забывай! Хотелось бы распорядиться временем с умом.

– Может, в магазин вместе съездим? Прими душ, а с комнатой позже закончим. Пообедать можно будет и в кафе на втором этаже.

Я уже и так провел бесчисленное множество часов в детском отделе универмага «Джон Льюис», спрятав руки в карманы и кивая в ответ на вопросы Лоры, которая тыкала пальцем то в одну, то в другую детскую кроватку и обсуждала вслух достоинства пластмассовых детских ванночек. У полок со средствами для ухода за детьми она останавливалась, снимала крышечку с каждой бутылочки и нюхала содержимое, а потом подсовывала его мне под нос. Я что-то одобрительно бормотал или морщился, и тогда она возвращала колпачок на место, переворачивала бутылочку и изучала список ингредиентов, то и дело вбивая в Гугл непонятные названия, чтобы удостовериться, что под ними не скрывается пальмовое масло, судя по всему невероятно вредное.

Я допиваю пиво и качаю головой:

– Честно говоря, я бы лучше остался дома. Ты поезжай, а я тут пока приберусь в ожидании второго захода. На обед можешь прихватить нам что-нибудь в автокафе.

Она медленно кивает.

– Ну как хочешь. – У нее пищит телефон, она выходит из комнаты, и я слышу щелчок двери в ванную. Телефон начинает звонить настойчивее, а следом из щели под дверью доносится голос Лоры:

– Привет, зайка! Ну как поездка?.. Да что ты… Да, обалденные виды! Ты каталась на гондоле?.. Ну ничего себе!.. А? Боже, да это же замечательно!.. На колено встал?.. Обалдеть… пришли фото камешка!.. Ты, наверное, вся светишься от счастья… Нет, уж я-то точно не свечусь… Тошнит без конца, это просто ужас какой-то… Живот растет… Впрочем, не бери в голову… Слушай, кис, мне пора бежать, но ты мне обязательно пришли ту фотку, ладно?.. Я так за тебя рада… Да, давай обязательно отпразднуем с девочками на следующих выходных… Ну все, мне пора… Пока-а-а.

Она выходит из туалета не сразу. Сперва я слышу, как спускают воду в унитазе, а потом шумит вода в кране.

Я начинаю собирать обрывки обоев в мусорный мешок. А когда оборачиваюсь, вижу в дверях Лору, прислонившуюся к косяку.

– Кейт звонила, – говорит она. – Том сделал ей предложение во время поездки в Италию. У них скоро свадьба.

Я вскинул брови, сделав вид, что новость очень меня удивила:

– Какие молодцы!

Лора смотрит в окно и кивает. Я продолжаю собирать мусор. Что будет дальше, мне прекрасно известно, и я борюсь с желанием самому нырнуть в мешок и вышвырнуть себя на помойку.

– Забавно, – говорит она, задумчиво глядя вдаль. – Надо бы радоваться, что лучшая подруга выходит замуж за любовь всей своей жизни. А у меня все мысли сплошь о том, что они вместе два года. И он уже поднял этот вопрос. Но с другой стороны, два года – вполне приличный срок, чтобы узнать человека, ты согласен?

Я беру веник и совок и начинаю подметать невидимую пыль.

– У разных людей разные критерии.

– Но два года – вполне себе общепринятая норма. Это тебе не восемь. Восемь – это как-то уж чересчур.

Я распрямляю спину и вздыхаю:

– Жарковато что-то. Пойду еще пива возьму.

Когда я подхожу к двери, Лора отстраняется, и мы расходимся, даже не соприкоснувшись. Я бегу вниз, на кухню, и достаю из холодильника пиво. В дверце уже и так стоит целая упаковка, но я беру несколько банок из ящика на полу и тоже переставляю их в холод.

Смотрю в распахнутое окно на сад. В дом просачиваются крики соседских детей, скачущих на батуте. Вдалеке виднеется забор – по-прежнему с прорехой посередине, которую я так и не заделал, хотя мне о ней напоминают по меньшей мере раз в неделю.

На пороге появляется Лора.

– Не хочешь поговорить о том, что у тебя стала проявляться какая-то нездоровая тяга к спиртному? – спрашивает она, пока я делаю долгий глоток.

– Так жара же на улице! А я к тому же ремонтом занимаюсь. По-моему, вполне имею право.

– А в остальные дни у тебя какие оправдания? Ты ведь каждый вечер приходишь с работы, и от тебя несет пивом!

Я вздыхаю. Она права. Я это признаю. Я действительно стал пить больше. Но знаю я и то, что на самом деле ее беспокоит вовсе не алкоголь.

– Ты ведь никогда на мне не женишься, правда? – спрашивает она тихим голосом, в котором угадывается то, что ответ она уже прекрасно знает – его знаем мы оба.

Я поворачиваюсь к ней. Она смотрит на свои руки, и я вдруг вспоминаю, как мне когда-то, еще в другой жизни, задали точно такой же вопрос. Тогда я для себя все решил раз и навсегда.

– Для меня брак не так важен, как для тебя, – отвечаю я.

Она скрещивает руки на груди:

– Тогда почему тебе сложно подписать какую-то там бумажку? У нас общий дом, а скоро и ребенок родится. Разве мы уже не связаны узами? Разве не так, а, Ник?

– Вот именно. Так какая разница, расписаны мы или нет?

Она теребит нижний край блузки.

– А все-таки разница есть.

Я допиваю пиво.

– Я и не жду от тебя понимания. Тебе ведь у нас повезло родиться в прямо-таки образцовой семье.

– Пожалуйста, вот только не надо глумиться над моей семьей.

– А я вовсе и не глумлюсь, – говорю я. – Прекрасно, что ты видела такой пример. Но у меня-то все было совсем иначе. Послушай, – я делаю шаг ей навстречу и обнимаю за плечи, – я ведь рядом, клею обои в детской, у нас с тобой отношения. Зачем нам еще какая-то шумная вечеринка, чтобы раструбить об этом на весь мир?

Она поднимает взгляд, и в нем вспыхивает искра надежды.

– Это ты про свадебную церемонию? Можно просто расписаться, если ты так хочешь. Мне никакие толпы не нужны.

Мне предстоит снова ее разочаровать, и я чувствую укол совести. Но я уже порядком устал повторяться. Она знает, чего я хочу, но будто нарочно снова и снова подталкивает меня к тому, чтобы я сделал ей больно.

– Да дело не только в этом.

Лора с негодованием всплескивает руками.

– Ну ладно, – говорю я. – Представь, что ты меня убедила. Представь, что после многолетних уговоров сыграть свадьбу я наконец делаю тебе предложение. Неужели ты и впрямь будешь счастлива, понимая, что единственная причина, по которой я это делаю, состоит в том, что я устал от всех этих разговоров? Неужели ты захочешь, чтобы я переступил через себя?

Лора скидывает с себя мои руки и всматривается в мое лицо. Этот беспокойный, ищущий взгляд мне знаком – так на меня уже смотрела и она сама, и другие. Те, кто ищет ответов и слов, сокрытых во мне, вот только я совсем не уверен, что они у меня есть.

А где-то в чужом саду раздается радостный детский крик.

Несколько недель назад

Сам не знаю, что привело меня к ее двери, но пять пинт пива и бочка уязвленной гордости могут горы свернуть.

С Дэзом мы распрощались после последней кружки в «Фениксе». Он дошел до той опасной точки, после которой человек либо ударяется в сентиментальность, либо сжимает кулаки, но как бы там дальше все ни повернулось, в тот момент мне было не до того, чтобы ему подыгрывать. Я усадил его в такси и сунул водителю двадцатку.

Я остановился у ее дома на углу площади и посмотрел на часы на церковной башенке. Было уже за полночь, а с того момента, как она ушла из бара, прошло сорок пять минут. Свет в окнах не горел – казалось, за ними вовсе никого нет, но его могли выключить и по иным причинам.

Я пнул булыжник, выбившийся из мостовой.

Выхватил вейп и судорожно затянулся. Мне надо было срочно прийти в себя, и надежнее способа моментально разлить по жилам спокойствие не нашлось.

На вейп я перешел всего несколько недель назад, но уже понял, что ни в какое сравнение с сигаретами он не идет. И дело не только в непривычном потрескивании. Сигареты выглядят шикарно и напоминают о прекрасном прошлом, в них кроется нечто бунтарское и опасное. Джеймс Дин ни за что не стал бы позировать с вейпом. А грызть кусочек пластика – занятие печальное и убогое. Чувствуешь себя эдаким наркоманом без малейшего самоконтроля.

Я несколько раз обошел мощеную площадь, то и дело бросая на дом косые взгляды, на случай если за окнами начнется какое-то движение.

Где-то на пятом кругу из боковой улочки вынырнула фигура, и я сразу узнал Анну.

Я запнулся и ускорил шаг. Она притормозила, бросила на меня быстрый взгляд через плечо и поспешила к дому, и тут я понял, как угрожающе, должно быть, выгляжу со стороны.

Меня и самого это так ужаснуло, что с губ сорвалось хмельное «Эй!». Услышав его, она свернула к церковной ограде, нырнула в калитку и перешла на бег. Видимо, решила срезать путь.

– Эй! – крикнул я, бросившись следом. – Эй, Анна! Подожди!

Услышав свое имя, она испуганно оглянулась. Но, заметив меня, остановилась и, прислонившись к церковной ограде, закрыла глаза, тяжело дыша.

– Господи, – сказала она, прижав руку к сердцу. – Ты меня до смерти напугал.

– Это я, не бойся.

– Что ты себе вообще позволяешь?

– Я что себе позволяю? – Я распрямил плечи и втянул воздух, наполнив легкие до отказа. – А что себе позволяет твой хахаль, отпуская тебя домой одну во втором часу ночи?

– Уж в чем в чем, а в непорядочности я бы его на твоем месте обвинять не стала. Как тебе не стыдно кричать и увязываться за одинокой женщиной в темноте!

– Так значит, вы с ним и впрямь встречаетесь?

Анна сощурилась:

– Да пошел ты.

– Выходит, ты еще на меня злишься.

Она расхохоталась:

– Сам быть со мной не желаешь, но и другим уступать не хочешь!

Я сглотнул:

– Неправда.

– Да что ты? А что ты тогда тут делаешь?

– Ты не понимаешь, – возразил я, спрятав руку в карман.

– Ошибаешься. – Анна расправила плечи и пригладила платье. – Ты ночуешь в моей постели, говоришь, что хочешь быть со мной, что порвешь нынешние отношения, а потом вдруг передумываешь, но не находишь в себе смелости сказать об этом словами. Письменно или устно. Но не переживай – я прекрасно все понимаю.

– Тебе так только кажется, но это неправда.

Она вскинула руки в негодующем жесте:

– А может, это тебе только кажется, что мне что-то там кажется, а на деле я думаю совсем иначе? Ты вообще понимаешь, что люди не умеют залезать друг к другу в головы? Вот почему они изобрели язык. Чтобы делиться мыслями. Попробуй как-нибудь на досуге.

– Ты же знаешь, что я к тебе чувствую.

Она прижалась спиной к церковной стене и вздохнула.

– После двух порций пива Ник становится нежным, прекрасным, таким, каким мне его доводилось знать. Но есть и другой Ник – виртуоз избеганий и молчания, и он-то постоянно напоминает мне о том, почему у нас так ничего и не вышло. – Ее голос зазвучал тише, и она отвела взгляд. – Я-то всегда думала, что все дело в религии, но на самом деле еще до встречи с тобой я бросила все ради того, чтобы быть с человеком. И сделала бы это снова.

Сердце в груди болезненно сжалось, будто в него ткнули лопатой.

– Красиво получилось, как ни крути, – задумчиво улыбнувшись, продолжала она. – У нас все закрутилось в жару – в жару и заканчивается.

– Мне очень жаль, – сказал я.

Она посмотрела на меня с нежностью:

– В том-то вся и беда. Я знаю, что тебе и впрямь жаль. И ты хочешь выговориться, но не находишь слов.

Я потер лицо ладонями.

– Ты меня понимаешь как никто другой.

– Но мне уже не девятнадцать, Ник. А тридцать пять, черт побери, и у меня есть ребенок. Я уже не могу тратить годы впустую.

– Мне очень жаль.

– Да, ты это уже говорил. – Она глубоко вздохнула. – А знаешь, что самое гадкое? Помнишь, я как-то спросила тебя, подхватишь ли ты меня на руки и трахнешь ли у стены? Спросила, сможешь ли однажды так сделать, потому что в глубине души понимала, что нет, никогда. Если только я сама не сделаю первый шаг. У тебя ведь нет ни грамма воли. Просто плывешь себе по течению.

– Лора беременна.

В ее взгляде что-то мелькнуло – то ли изумление, то ли боль, то ли отвращение, – и она опустила глаза.

– Вот это да.

– Я не знал, как сказать тебе об этом, не показавшись последней мразью. Хотя и без того ты именно так обо мне и думала.

– Поздравляю.

Я шагнул к ней. Поросшие мхом надгробья причудливо светились в оранжевых отблесках фонаря.

– Может, так оно куда реалистичнее. В жизни ведь не всегда есть место хеппи-эндам, правда?

Анна подняла взгляд на церковь и улыбнулась:

– Начинаю понимать, что конец – это и впрямь новое начало.

– Сама знаешь, мы бы попросту свели друг друга с ума.

Она заглянула мне в глаза, потом скользнула ниже, окидывая внимательным взглядом всего меня.

– Ты часто это говоришь, – заметила она. – Неужели ты и впрямь так думаешь?

Я провел рукой по волосам и задержал ее на затылке.

– А ты нет?

Она немного подумала и ответила:

– Мне кажется, твоя холодность поумерила бы мой пыл. Мы с тобой до того разные, что точно сумели бы остаться собой, а если бы соединились, то наверняка не обошлось бы без электричества.

У нас над головами глухо загудел колокол, знаменуя начало нового часа.

Анна посмотрела на меня:

– Думаю, вместе мы были бы великолепны.

* * *

…

От: Анны

Кому: Нику

Тема:

Прости, что сказала, будто у тебя нет ни грамма воли. Прости, что назвала тебя слабаком. Что упрекала в том, что ты ни на что не способен без чужой указки, говорила, что тебе никогда не стать мужчиной, который сведет меня с ума.

Забудь это все. Не меняйся. Не слушай слова, которые вырываются из моего глупого рта.

Я люблю твою мягкость. Да, ты иногда больно ранишь, как и все, но это неуклюжесть, не больше. Незнание куда руки деть.

Давай я объясню.

Я тебе уже говорила, что рядом с тобой чувствую себя в безопасности.

Но рассказывала ли я тебе, что одно из ярчайших моих воспоминаний – это воспоминание о том, как я звонила тебе через год после свадьбы?

Я сидела, запершись в машине, у собственного дома, а он стоял у окна и с отвращением вглядывался в темноту. Во время нашей ссоры мне стало страшно, и я убежала из дома, чтобы позвонить тебе. В тот миг мне никто больше не мог помочь. Я хотела услышать твой голос. Ты снова и снова спрашивал меня, что случилось, все ли в порядке, а я отвечала молчанием да изредка всхлипывала, пыталась вдохнуть, зажимала себе рот ладонью, чтобы не дать сердцу выплеснуть те слова, которые я уже давно сказала в глубине души. О том, что в ту ночь в твоей постели, когда ты остановился, хотя мог этого не делать, ты навечно вошел в мою жизнь как человек, который никогда не сделает мне больно.

А еще был такой момент, когда меня на заправке стал лапать какой-то мужчина, пока я сидела и загорала на солнышке, и я побежала в здание, чтобы тебе написать. Забилась в угол, с трудом сдерживая крик, и начала дрожащими пальцами набирать тебе сообщение. Ты этого не вспомнишь, потому что я впервые об этом рассказываю.

Из чистого эгоизма я спрятала все за фразочкой «привет, как дела». Потому что тогда я плевать хотела, как твои дела. Я нуждалась в одном: чтобы на экране возникло твое имя.

А еще я никогда тебе не рассказывала, что в самые страшные ночи, когда я лежала без сна и думала о том, что вся моя жизнь – это обман, я мысленно возвращалась к тебе, к твоему лицу, к твоим рукам, ласкающим мою кожу, к вздохам, срывавшимся с твоих губ, когда я приникала к ним на пороге нового утра. И между этими сознательными и бессознательными мыслями не существовало грани. Ты был для меня как таблетка успокоительного, без тебя никакого покоя не могло быть и в помине.

Вот что это такое – подарить девушке ощущение безопасности.

Июнь 2019

Через несколько недель после той ссоры мы с Лорой идем на вечеринку по случаю помолвки Кейт и Тома. Сам я до последнего надеялся, что это будет одна из тех помолвок, которые так и не приведут к шумному празднованию, но когда на коврик падает приглашение, украшенное рельефными буквами, в комнате воцаряется напряженная, будто пропитанная электричеством тишина.

– Смотри-ка, не стали откладывать в долгий ящик, – говорит Лора, доставая приглашение из конверта, и прислоняет его к тостеру. – Впрочем, когда ты во всем уверен, зачем тянуть, – добавляет она и выходит из комнаты.

Празднование решили устроить за городом, в пабе, принадлежащем родителям Кейт. Большинство друзей Лоры могут похвастаться респектабельными должностями – среди них есть юристы, врачи, издатели, – и Кейт с ее работой инструктором по йоге откровенно выбивается из этого списка. Это хорошенькая блондинка, которая любит длинные юбки и на зиму часто уезжает на Ибицу. Однажды она подарила Лоре на день рождения кристалл – «это цитрин, дорогая, символ богатства и изобилия», – и больше всего на свете она обожает раздавать советы своим подружкам. Я чувствую, что не нравлюсь ей.

Мы заходим в паб, и она тут же выбегает вперед и обнимает Лору.

– О, девочка моя! – говорит она, принимая из ее рук подарок в нарядной обертке – что под ней, я и сам понятия не имею, – и ослепительно мне улыбается: – Ники, угощайся, в баре полно напитков. Все мальчишки вон там. – Она кивает в дальний угол комнаты.

Я беру светлое пиво и присоединяюсь к мужской компании. Когда мы с Лорой только познакомились, меня поразили размеры ее круга общения. Восемь подружек, и у каждой, соответственно, по парню, причем список этих самых парней за долгие годы почти не изменился. Когда мы с Лорой познакомились, мои приятели уже начали потихоньку вить семейные гнезда и остепеняться, сменив паб на парк. Высвободившееся в моей жизни место тут же занял уже сформировавшийся круг друзей Лоры.

Мы с парнями болтаем о регби. Они ухоженные, подтянутые и работают в Сити – менеджерами или еще кем-нибудь в сфере финансов. По выходным играют в сквош и, если оставить в стороне то, с каким удовольствием они хвастаются успехами на фондовой бирже, ребята они довольно приятные. Но Дэзу среди них было бы тошно.

– Ну что, Ник, – сказал Том, похлопав меня по плечу, – Лора еще не превратилась в злую ведьму? Я слышал, гормоны в это время шарашат не на шутку!

Я рассмеялся:

– Бывает такое, да. Но она отлично справляется. Жаль только, я мало чем могу помочь.

– Единственный очевидный плюс в том, что у тебя теперь всегда есть под боком трезвый водитель, – говорит Кристиан, ткнув меня локтем, и проливает белое вино на свои дизайнерские мокасины. – Да и секс, должно быть, восхитительный. Беременные вечно хотят трахаться. – Кристиан работает в фармацевтической корпорации и имеет привычку присылать мне жесткие порновидео. Я пока так и не придумал, как попросить его этого не делать.

Потом компания начинает обсуждать крикет, потом теннис и перебрасывается парой слов о гольфе. О последнем я даже немного знаю – самые азы, почерпнутые из занятий в спортивной секции ради таких вот разговоров. Я отпускаю парочку замечаний – как раз столько, чтобы поучаствовать в общей беседе и при этом не выдавать своего невежества. Но в основном просто потягиваю пиво.

В десять часов на пороге появляется Анна.

Глоток пива попадает мне не в то горло, и я захожусь кашлем, брызгая слюной, а Кристиан начинает стучать меня по спине. Когда я с раскрасневшимся лицом поворачиваюсь к ней, мы встречаемся взглядами. Я машу, а она отворачивается.

Ее ведет под руку какой-то парень. Уже другой. Высокий, накачанный, словно Терминатор, откровенно бравирующий своей привлекательностью. Он подводит Анну к Кейт, та обнимает его и шутливо трогает бицепс. Я наблюдаю, как ее внимание переключается на Анну – судя по всему, прежде они не встречались. Кейт что-то щебечет, Анна вежливо кивает, изредка что-нибудь добавляя, а потом Кейт указывает им на бар и направляется к Лоре.

Лора ведет себя так, будто меня и нет, – прячется то на танцполе, то где-нибудь в углу столика. Я то и дело ее высматриваю, но наши взгляды не встречаются. Отыскав Лору, Кейт что-то шепчет ей на ухо, а потом Лора встает и смотрит на Анну, затем на меня и снова на Анну.

Я извиняюсь перед парнями, беру пиво и ухожу в комнату отдыха, рассчитанную на детей и пожилых родственников. Тут неровным кругом стоят диваны, кожаные, с пуговицами, которые вечно впиваются в спину, и кресла, а музыка звучит куда тише и глуше. Пожилые гости уже разъехались по домам, а дети толпятся на танцполе.

Я тяжело опускаюсь на диван и выдыхаю. Пожалуй, передохну тут немного, а потом выскользну на улицу с вейпом и сделаю долгожданную затяжку. А там, глядишь, и слежка прекратится.

Я откидываюсь на спинку дивана и закрываю глаза. А спустя, как мне кажется, считаные секунды меня легонько похлопывают по голове, я открываю глаза и вижу перевернутое лицо склонившейся надо мной девочки.

– Ты уснул, – заявила она. В ее тоне слышится неодобрение.

Я выравниваю голову и вращаю глазами из стороны в сторону.

– Ну и что с того?

– Нельзя спать на празднике! Такой закон.

На кончике ее носа повисает капелька, и она с отточенной ловкостью смахивает ее. На ней красное платье, а в волосах – ленточки. В детях я разбираюсь из рук вон плохо, но мысленно даю ей лет шесть.

Я сажусь прямо. Пустой стакан лежит рядом со мной на диване, и я наклоняюсь вперед, чтобы переставить его на столик.

– Лучше ступай к взрослым, которые за тобой приглядывают.

Она недовольно фыркает и садится рядом.

– Не хочу я туда идти! Взрослые такие скучные! Стоят себе и болтают, а еще то и дело что-нибудь проливают мне на платье из своих стаканов! – Она разглаживает ткань на коленях.

– Взрослые и впрямь скучные, – подтверждаю я, нащупывая в кармане вейп. – Лучше вообще не взрослей.

Она склоняет голову набок и смотрит на меня:

– Как Питер Пэн?

– Именно.

Девочка обдумывает мои слова:

– Но ты-то взрослый. Значит, ты тоже скучный?

Я медленно киваю:

– Даже не представляешь себе насколько.

Она отбрасывает на спину прядь волос.

– Ну я-то скучной ни за что не стану! Вырасту, буду ложиться спать, когда захочу, есть сладости по ночам и путешествовать в поисках приключений!

Гадаю, что происходит за пределами этой комнатки в мое отсутствие. Жаль, что тут не оборудован бар.

– Поиграешь со мной? – спрашивает девочка, достав сумочку с пластмассовыми фигурками.

Я беру телефон.

– Тебе правда пора к старшим.

– Через минутку пойду, честное слово! – Она открывает сумочку и достает свои сокровища. – Я буду вот кем! – Она показывает мне какую-то рыжеволосую принцессу. – Она волшебница! И умеет оживлять мертвецов!

Сообщений нет.

– Какая замечательная способность, – говорю я и прячу телефон в карман.

– Теперь давай тебе кого-нибудь найдем… – Она роется в сумочке. – Хочешь, будешь мужчиной!

– Честно сказать, не горю желанием.

– Да ладно тебе! – Она протягивает мне фигурку златовласого принца. – Будь мужчиной!

Я вожу фигуркой по колену.

– И что мне с ним делать?

Девочка с недоумением смотрит на меня:

– Играть.

– Никому не говори, но… – Я склоняюсь к ней и шепчу: – Я уже забыл, как это делается!

– Да все просто, – заявляет девочка и ставит на столик третью фигурку. – Говори за них – и все. Вот так: «Слушай сюда! Нам надо проникнуть в замок и спасти короля от злой ведьмы! – произносит она, старательно копируя американский акцент. – Держись рядом со мной, штурмовать будем вместе. Держись рядом, слышишь?»

– А что мы будем делать, когда попадем внутрь? – интересуюсь я, входя в образ. – Надо придумать план. А вдруг там на каждом шагу ловушки?

– Лохушки! – восклицает девочка и смеется.

Я прочищаю горло:

– Нет, ну правда, а вдруг ведьма решила заманить нас в западню? Да и потом, а король точно хочет, чтобы его спасали?

Она смотрит на меня с нескрываемым одобрением:

– Хочет, конечно! Просто пока не знает об этом. Но мы ему объясним!

Я вскидываю брови:

– Вот оно как. Тогда надо поторопиться.

В комнату заглядывает женщина. Вид у нее нетрезвый и раздраженный.

– Вот ты где. И где ты пропадала?

– Тут была! Мы играли! Я нашла нового друга!

Женщина окидывает меня подозрительным взглядом.

– Ладно, собирай игрушки и иди к нам. Скорее давай.

Девочка складывает фигурки в сумочку и застегивает ее поплотнее.

– Мне пора, – говорит она, поднимаясь с дивана. – Это моя мамочка. Она очень сердится, когда я ее не слушаюсь.

– Совсем как мой папа. Вот почему хорошо быть взрослым. Можно делать что хочешь.

– Повезло тебе! Я этого больше всего на свете хочу! – Она поворачивается ко мне, улыбается, а потом выбегает за дверь и исчезает из вида.

Я тянусь за стаканом и вдруг понимаю, что пластмассовая фигурка по-прежнему у меня в руке. Недолго рассматриваю ее – точеное лицо, старательно проработанное тело, воплощение чьих-то представлений о том, какой он – мужчина.

Я ставлю фигурку на стол. Ее взгляд печален.

Стену сотрясает ритмичный гул басов. Толпа радостно вскрикивает. Я беру стакан и возвращаюсь в людный зал.

* * *

Когда я выхожу из комнаты, музыка ненадолго затихает, и я слышу, как кто-то произносит: «Анна».

Замираю.

Голос не замолкает, и я узнаю его – это Лора. Рядом с ней Кейт и еще какая-то ее подружка, имени которой я не знаю. Они стоят тесным кругом меньше, чем в полутора метрах от меня и разговаривают, качая головами. Я наблюдаю за ними, спрятавшись за пальмой в горшке. Маневр невероятно нелепый и, в то же время, как мне кажется, самый безопасный.

Музыка снова становится громче, и им приходится повысить голос, чтобы слышать друг друга. Это упрощает мою спонтанную слежку.

– Так кто она такая? – спрашивает девушка без имени.

– Бывшая Ника, – кричит Кейт в ответ. – Это парень Лоры.

– Бывшая – не совсем точное слово, – возражает Лора. Она стоит ко мне спиной, в одной руке стакан с водой, вторая лежит на груди. – Выдалось у них одно жаркое лето, но они даже не спали вместе. Когда мы познакомились, он ее называл «та, которая сбежала».

Девушка без имени закатывает глаза. Много она, черт возьми, знает.

– У меня бывший был с похожими закидонами, – говорит Кейт. – Придумывают себе всякие сказочки, никак не связанные с реальностью. И в какой-то момент уже начинаешь жалеть, что они так и не потрахались, а то ведь… – Окончания фразы я не расслышал.

– Слабое утешение, если честно, – кричит Лора.

– Какое же это «жаркое лето», если даже секса не было, – замечает девушка.

– Она принадлежала к какой-то чудно́й секте, – поясняет Кейт. – Знаешь, из тех, что стучат тебе в дверь и пугают историями о конце света? Словом, те еще психи.

– Что она тут вообще забыла? – спрашивает девушка. Я не без удовольствия замечаю у нее на зубах пятнышки помады.

– Пришла с кузеном Тома, – поясняет Кейт, недовольно надув губки. – Клянусь тебе, я даже не знала, что они встречаются. – Она хватает Лору за руку. – А иначе ни за что бы ее сюда не пустила.

Они замолкают ненадолго, уставившись куда-то в дальний угол танцпола. Наверное, высматривают Анну. Делают по глотку из своих стаканов.

– Не такая уж она и красотка, – говорит Кейт. – Не поймешь, из-за чего столько шуму.

– Вот-вот, – соглашается девушка. – Как по мне, внешность у нее на любителя. Черты неправильные. Лоб великоват. Поди пойми этих мужиков и их вкусы.

Лора отпивает воды и приглаживает волосы.

– Мать вашу, да она потрясающая, и вы все это понимаете, – говорит она.

Девушки смотрят на нее, а я делаю шаг назад.

– Давай нальем тебе еще чего-нибудь, – предлагает Кейт, обняв ее за плечи.

– Алкоголя, что ли?

Кейт обнимает ее.

– Потерпи еще чуть-чуть, – говорит она и ведет всю компанию к бару.

Пообещай, что никому не скажешь, просила она меня тогда у озера.

Обещаю.

Затаившись в своем углу, я прислоняюсь к стене и жду, когда сердце перестанет колотиться. Я знаю, что мне сейчас нужно, но не могу себя заставить пройти через зал, и дергаю ближайшую дверь. Она ведет на темную тихую кухню, и я, скользнув между блестящими металлическими столами, выскакиваю наружу через пожарный выход.

И вижу Анну: она стоит во дворике, прислонившись к стене, с бокалом красного вина.

– Боже! – полушепотом говорит она, заметив меня. Потом натянуто улыбается и смотрит в бокал.

– Может, мне лучше уйти? – предлагаю я, демонстративно повернувшись к двери.

Она отпивает вина и пожимает плечами, отведя взгляд. Легонько вжимает каблук в землю.

– Делай что хочешь, – говорит она, не опуская бокала.

Чуть помедлив, я расправляю плечи и подношу вейп к губам.

– Ого, глядите-ка! – говорит Анна. – Какая эволюция!

Я делаю затяжку, пытаясь высосать из вейпа хоть какое-то удовольствие.

– Первые шаги, как говорится.

– Пассивное курение по-прежнему убивает, так что, если уж хочешь постоять во дворе, отойди подальше.

Я делаю шаг назад.

– Помнится, когда я курил одну за другой у тебя в саду, ты не возражала.

– Люди меняются.

– Кстати, об эволюции: симпатичного ты дикаря с собой притащила. Скажи, он, часом, не зовет тебя Джейн?[19]

Анна смеется, но, судя по тону, вовсе не над моей шуткой.

– Как поживает твоя беременная девушка?

Выдыхаю и медленно киваю:

– Все еще беременна.

– Это я и сама заметила. Вот уж кто явно рад меня видеть.

Эти слова она произносит сухо, не глядя мне в глаза. Мне уже доводилось видеть Анну такой, и я знаю, как сложно вывести ее из подобного состояния. Наша встреча неожиданна, но меня не оставляет ощущение, что этот раз вполне может стать последним. И мне совсем не хочется прощаться на враждебной ноте.

– Это праздник в честь ее лучшей подруги, – говорю я. – Она не ожидала тебя тут увидеть.

– А я не ожидала увидеть тебя, – призналась она. И прочистила горло: – Я привыкла к тому, что не нравлюсь другим девушкам. Сама не знаю почему, но такое часто случается. Сколько я себя помню.

– Они чувствуют в тебе угрозу, – говорю я, прислонившись к стене.

Она поднимает на меня глаза и усмехается:

– Да ладно тебе.

– Я вовсе не шучу.

– И чем я им угрожаю, интересно знать?

Я выдуваю в ее сторону струйку дыма.

– Да ты посмотри на себя.

– И что? – Она стоит в нескольких футах от меня и все же драматично отмахивается от дыма, который, по ее убеждению, «убивает».

– Ты просто не видишь себя такой, какой тебя вижу я.

Анна отворачивается.

– Не понимаю, какую угрозу во мне видят девчонки. – Она пожимает плечами. – Хотя в тридцать пять уже пора, наверное, называть нас всех женщинами.

Я молча наблюдаю за ней, но она словно в упор меня не замечает.

– Ты посмотри, что ты сделала со своей жизнью, – говорю я. – Много лет назад ты мне сказала, что хочешь стать художницей – и вот теперь тебе дают премии! Ты живешь как хочешь. Ты сильная. Вот почему им страшно.

– Господи, сейчас что, все будет, как в тот раз, когда ты назвал меня «напористой»? Не лучший момент, по-моему.

– Хотел сделать тебе приятное, – отвечаю я. – Я знаю, ты любишь комплименты.

Анна судорожно вздыхает:

– Приятное, значит? Когда мы потеряли шестнадцать лет, а теперь твоя подружка залетела?

– Да-да, а тебя поджидает Тарзан.

Она допивает остатки вина и вытирает рот тыльной стороной ладони.

– Эту шутку я сегодня уже слышала, – замечает Анна и отталкивается от стены. – Она и в первый раз была так себе.

– Да меня просто твой размах впечатляет. Несколько недель назад – тощий умник в очочках, а теперь вот неандерталец с ручищами как окорока. Кто же будет в следующем месяце? – Я чувствую себя распоследним мерзавцем, но битва уже проиграна, так почему бы не побряцать оружием перед смертью?

Во взгляде Анны читается боль, и я понимаю, что попал в точку. Но сердце вдруг сжимается от щемящего чувства – такого же, какое охватило меня шестнадцать месяцев назад, когда я подал Сэлу, который был уже на пороге смерти, тост с фасолью. Мне хочется коснуться ее руки, взять обратно сказанные слова.

Она изучающе смотрит на меня, едва заметно приподнимает плечи и делает шаг навстречу.

– Считаешь меня шлюхой, да?

Я отрицательно качаю головой.

– Кажется, ты рэпа переслушал, – вскинув подбородок, говорит она. – Может, сделаешь скидку на то, что я вышла замуж в двадцать, а?

– Да, конечно, – отзываюсь я.

Анна смеется, но как-то неубедительно.

– Вряд ли я тебе нравлюсь такой. Злой. Дерзкой. Но ты же говоришь, что любишь сильных женщин, – ну так получай. Моя сила не только в том, чтобы мужиков с ума сводить. Она говорит сама за себя. Ты вот думаешь, что мне на все в этой жизни плевать, но нет, у меня есть своя боль, черт бы ее побрал, и мне ее достаточно. Ты этого не видишь, потому что стоит чему-то не заладиться, как у тебя руки опускаются. Сила тебе нравится, только когда это удобно.

– А какая разница, нравишься ты мне сейчас или нет?

Мы замолкаем ненадолго, глядя друг другу в глаза, будто одинокие странники, встретившиеся на перепутье и ждущие, чтобы другой сделал первый шаг. А потом она едва заметно улыбается и облизывает губы. И в этом движении чувствуется опасность.

– Я как-то читала, что самый страшный момент пытки – это начало, – говорит она. – Когда ты полон своих иллюзий и страхов, видишь все в черно-белых тонах и боишься, что черное победит. Но пока длится мучение, твое состояние постепенно меняется, и ты становишься уступчивее, как пьяница или мазохист. Начинаешь даже ей содействовать. – Она уже так близко, что я чувствую ее отдающее вином дыхание. – И пытка начинает тебе даже нравиться, потому что ты в ней разобрался. Ты уже не боишься того, что с тобой могут сделать.

Я слышу, как сотрясаются стены от ритма техно.

– Ты мне напоминаешь моего первого парня, который сперва разбил мне сердце вдребезги, а потом трахал меня при каждом удобном случае, чтобы только почувствовать свое превосходство.

Анна так близко, что на мгновение даже кажется, что она вот-вот меня поцелует, – но она лишь скользящим движением касается моей руки и исчезает за дверью в кухню.

Вот оно, наше прощание.

Красный / сочинила Анна

Красный – цвет сигнала тревоги, пожарной машины,

аварий и бедствий, цвет крика «Поберегись!», тряпки, которую видит бык, что тореадору не сдастся

Красный – цвет ярости.

Красный – цвет розы в обертке пластмассовой цветка который мне подарили в клубе в семнадцать

Красный – цвет дня когда ты прильнул ко мне в поезде а я ничего не сказала

Красный вспыхивает когда ты ко мне прикасаешься взглядом

когда из кафе мы уходим, не успев сесть за столик

Красный – вина цвет которое пить не могу потому что оно оставляет на губах след и я мечтаю чтоб ты его стер своим поцелуем

Красный – цвет кетчупа с тоста который я ела в постели твоей.

Красный – напомнит мне о ребенке которого у нас с тобой не было

О жизни что утекала как кровь

месяц за месяцем

О ранах которые я сама себе наносила надеясь что ты

их исцелишь

Красный – цвет соуса который я с ложечки слизываю сидя на кухонной стойке и глядя как ты готовишь

Красный – цвет коленей моих когда я к полу тебя прижимаю тут прямо на кухне

И весь соус конечно сгорает

Красный – цвет яблока в букваре

Плода на который польстилась Ева праматерь мира

Цвет гвоздей вонзившихся в вены

Откровения

Опьяненности

Чаши в руках вавилонской блудницы

Отметины Зверя

Огня который меня покарает

Красный – цвет имени моего на губах твоих, слова которое ты произносишь лишь ради угрозы

К черту попытки мои безуспешные тебе кровь пустить

чтоб понять что ты

человек

К черту красный со всеми оттенками

Красный – желанный мой цвет.

Красный – цвет переливания на которое я соглашаюсь

и тяну к тебе руки и ты вены вскрываешь и внутрь вливаешь себя

я хочу чтобы был ты внутри

разрешения не дожидаясь

Красный – насилия цвет / Да я уверена

Цвет соития у стены

Цвет слова «согласен» которого я от тебя не услышу

Красный не носишь ты никогда

потому что не справишься ты

ни с ним, ни со всею схожей палитрой

быть мне островом до конца дней своих

.

.

.

только вот я черт возьми кровоточу тоже.

Три недели спустя

Я возвращаюсь домой и застаю Лору в саду. Сегодня последний из череды жарких дней с ночными грозами, и я рад скорым холодам.

Она стоит в патио, уперев руки в боки, и смотрит вдаль, на стены соседних домов, закрывшие собой горизонт. На столике рядом с Лорой – цветочные горшки и полупустой мешок с удобрениями, а на плитах у ног темнеют россыпи земли. Из ближайшей клумбы торчит черенок лопаты.

– Что ты тут делаешь? – спрашиваю я, и она подскакивает.

– Не надо так внезапно подкрадываться! – Она разворачивается ко мне, но глаз не поднимает. – Я сажаю цветочные луковицы.

– Тебе ведь постельный режим прописали! – замечаю я, изображая возмущение. Лору отпустили с работы из-за сильной утренней тошноты. Насколько я знаю, после первого триместра она бывает редко, но, по словам Лоры, врач подтвердил, что это вовсе не опасный симптом.

– Они осенние, – поясняет она, поглаживая растущий живот, размеры которого только подчеркивает полосатая майка. – Расцветут, как раз когда родится малыш. Надо было, наверное, дождаться выходных, чтобы дожди прошли. Земля стала бы мягче.

Я заметил на клумбе горки свежевскопанной почвы.

– Так чего же ты не подождала?

– Ну… – начинает она и пожимает плечами. – Смотреть телевизор уже нет сил. Хотелось чем-то себя занять.

– Что-то не помню, чтобы ты раньше не слушала доктора, – замечаю я. Она так и не осмеливается поднять на меня взгляд.

– М-м-м… Пойду в дом, воды выпью, – говорит она, вытирая лоб тыльной стороной ладони. А потом стягивает перчатки и бросает их на стол. – А ты можешь пивком угоститься. – Она быстро проходит мимо.

Я стараюсь не обращать внимания на ее тон и иду к холодильнику.

– Спасибо. Так и сделаю.

Щелчок открытой банки прорезает тишину, как выстрел.

– Кейт и Том уже назначили дату свадьбы, – говорит Лора, открыв кран. – Двадцать третье декабря. Под самое Рождество.

– Здорово, – отвечаю я, сделав приличный глоток.

Вода так и бежит из крана, а Лора смотрит в окно. Я понимаю, что это сигнал, что не стоит пока выходить из комнаты – если я уйду после всего того, что она сейчас сказала, окончания я так и не услышу. А оно-то мне и нужно.

– Хочу спросить у тебя кое-что, – начинает Лора отстраненным голосом.

Ну начинается.

– Как ты думаешь, мы на этом остановимся? Я о детях.

Делаю новый глоток и вскидываю руки, прося пощады.

– Ты хочешь, чтобы я решил, хочу ли еще детей, когда у нас даже первенец не родился? Надеюсь, это шутка такая.

Лора наливает воды в стакан и закрывает кран.

– А зачем мы с тобой купили дом с четырьмя спальнями? – спрашивает она. – Кого ты туда планировал поселить? Кроме призраков бывших девушек.

Допиваю пиво и бросаю банку в ведро.

– Ну ладно тебе, Лора, – говорю я. – Хватит, прошу.

– Тогда не надо ничего отрицать.

– А мне и нечего отрицать.

Она скрещивает руки на груди и кивает:

– Мне Ник даже пьяным не достается.

– Что?

Мое сердце сковывает страх.

Лора медленно оборачивается. Я судорожно нащупываю в кармане телефон и облегченно выдыхаю, когда его увесистый корпус врезается мне в ногу.

– Когда люди напиваются, их пробивает на разговоры, – поясняет Лора. – Они высказывают все, что накипело. То, чего не могут сказать на трезвую голову. – Она качает головой. – Но только не ты. Ник Мендоса всегда держит язык за зубами.

– Не понимаю, о чем ты.

Полная чушь. Я знаю, что мои чувства взяты в плен жарким летом две тысячи третьего, а до этого – оглушительным выстрелом и растаявшим на солнце мороженым. Параллельно этой жизни тянутся другие, и их тени простираются далеко-далеко. Если бы я только смог их отпустить, все могло быть иначе.

– Я собиралась напоить тебя до чертиков, а потом спросить, женишься ли ты на мне когда-нибудь, – говорит Лора. – Мне и девочки советовали так поступить. – Она грустно улыбается.

– То есть взять меня хитростью.

– Не переживай, смысла нет. На пьяную голову ты меня даже не хочешь.

Я понимаю, что сейчас надо бы подойти к ней, обнять, взять за подбородок, сказать, что она говорит глупости. Это еще один сигнал к тому, чего мне делать вовсе не хочется.

Я остаюсь на месте.

– Девчонка, – произносит она, и лицо мое заливается краской, будто меня уличили в чем-то, но тут Лора опускает руку на живот, смотрит на него и добавляет: – У меня будет девчонка.

Челюсть болезненно сводит, и я стискиваю зубы. Подношу руку ко рту, сжимаю пальцами щеки и подбородок, просто чтобы хоть что-то почувствовать.

– Тебе уже сказали? А когда?

– Сегодня на УЗИ. В частном кабинете.

Я думаю – не достать ли из холодильника еще банку пива?

– Выходит, я оба УЗИ пропустил. Знаешь, если хочешь, чтобы я чувствовал хоть какую-то причастность к происходящему, все же стоило взять меня с собой. Как-никак это и мой ребенок.

Лора берет стакан, делает долгий глоток. Набирает в легкие побольше воздуха, хватается за край разделочного стола.

– На самом деле не твой, – говорит она.

До чего приятно прижаться лбом к холодной стали холодильника. Мне вспоминается, что единственная отрада после мучительной рвоты (если съел что-то несвежее или кишечный грипп подхватил) – это полежать на полу в ванной, прижавшись щекой к холодной плитке.

– Я сомневалась до сегодняшнего дня, – говорит Лора. – Но УЗИ показало, что ребенку только шестнадцать недель. Так что все встало на свои места.

– И кто отец? – Я едва слышу свой голос.

– Его зовут Мэтт, – отвечает она. – Он тоже участвовал в поездке. Австралиец, инструктор по серфингу, можешь себе представить. Играет на гитаре. – Она перечисляет его достоинства так, будто свидание назначает.

Открываю холодильник – пожалуй, чересчур резко, – и стеклянные бутылки громко звенят. Открываю еще одну банку, чувствую, как в горло льется жидкость, закрываю глаза, стараюсь получить хоть какое-то удовольствие. Она терпеливо ждет.

– Ты в него влюблена?

Лора отводит взгляд. Берет двумя пальцами за уголок счет за коммунальные услуги, лежащий на столе, задумчиво потирает его.

– Я старалась его забыть. Поверь, я очень старалась.

– Верю, – отвечаю я, нисколько не кривя душой.

– Сама не знаю, как так вышло, – качая головой, произносит она. – Я ведь уезжала вовсе не за этим. Но когда ты оказываешься в замкнутом пространстве с одним и тем же человеком двадцать четыре на семь, происходят странные вещи. Вы узнаете друг друга в ускоренном режиме, и многие вещи быстро становятся естественными. Вы начинаете делиться едой, разговариваете перед сном, а потом и… – Она выдыхает: – Прости меня.

– Держи, – говорю я и, расстегнув сумку, которую небрежно бросил на стол, когда вернулся, достаю записную книжку формата А5 в тканевой обложке и с золотистой надписью «ВОСПОМИНАНИЯ». – Увидел сегодня в магазине и решил, что тебе понравится. Сюда надо записывать все эти детские «первые разы» и всякие забавные истории про их слова и поступки. Я подумал, что здорово было бы вести эту книжку вместе.

Она берет подарок и листает его.

– Жаль, у мамы такого не было, – говорю я.

Лора начинает плакать. Она крепко прижимает книжку к груди и закрывает лицо рукой. Плачет она беззвучно – только плечи подрагивают, а я остаюсь, где стоял.

– Я ведь этого и жду, – говорит она, шмыгая носом. Пытается вернуть мне подарок, но я качаю головой, и она вновь прижимает его к себе. – Я хочу стать для своей второй половинки всем, Ник. На меньшее я не согласна. И я хотела быть твоей.

Забавно это – ненавидеть себя на пороге пятого десятка.

– А он знает? – Голос у меня спокойный и ровный. Вот он, тот самый «Ник после двух пинт пива».

Лора набирает побольше воздуха и кивает:

– Он говорит, что хочет на мне жениться.

Я вскидываю бровь:

– Какой шустрый.

– Да нет, просто знает, чего хочет, – отвечает она, подняв на меня взгляд.

Я запрокидываю голову и допиваю вторую банку.

– Здорово, – говорю я. – Чудесно.

Часть 6

Рождество 2003

Стелла убрала со стола. Остов индейки высится на сервировочной тарелке; все мясо с него снято и переложено в контейнер с остатками праздничного обеда. Остался только скелет – пустой каркас некогда живого существа.

Мы с Сэлом помогали ей закончить уборку. Папа дремал напротив телевизора, с экрана которого лилось мягкое свечение, – его специально оставили включенным на время обеда, чтобы шум хоть немного смягчал возможные заминки в разговоре. В этом году все складывалось относительно неплохо. «Арсенал» вышел победителем из всех игр сезона, а в разговорах о нем уже начали мелькать такие слова, как «непобедимый», зазвучали прогнозы о титуле чемпиона. Папа ел индейку не без радостного воодушевления. И даже запустил вместе с Сэлом петарду.

Стелла мыла посуду на кухне, а мы ее вытирали под праздничные песни, которые доносились из радиоприемника. Накануне Сэл ходил с приятелями в бар и теперь довел Стеллу чуть ли не до истерики своими уморительными рассказами о пьяном столкновении с фонарным столбом. Происходящее он описывал в одному ему свойственной театральной манере – эффектно изображая падение и сопровождая все звуковыми эффектами; а его светлые волосы, растрепавшись, выбились из-под бумажной короны.

– Ох, Сальваторе, – сказала она, когда он закончил, и утерла глаза краем резиновой перчатки. – Какой же ты у нас весельчак. – Она стянула перчатки, взяла кокосовое печенье и пошла в гостиную слушать речь королевы.

Сэл взял с сушки тарелку.

– Планируешь выбраться в город на этой неделе? Я вообще вчера думал, что встречу тебя в баре.

Я кивнул и поправил соусник, висевший на гвозде, прибитом сбоку к кухонному шкафчику.

– Завтра с Дэзом встречаюсь. Там будет девчонка, за которой он ухлестывает, так что и нам придется идти.

Сэл взял следующую тарелку, и его рука на мгновение застыла в воздухе, словно он вдруг вспомнил о чем-то.

– А ты слышал, что Анна выходит замуж? Мне Лиза вчера рассказала. Свадьба в июле.

Я смотрел, как с тарелки стекает вода.

– А что вообще случилось? Вы были вместе все лето, а потом бац – и разбежались.

Я стянул с головы бумажную корону и посмотрел на нее.

– Да как-то и сам не знаю.

Сэл даже не попытался скрыть изумление.

– Но вы были не разлей вода. Такие отношения просто так не заканчиваются.

– Знаешь, ведь в жизни всегда так. Люди приходят и уходят. К тому же сам знаешь про эти ее религиозные штучки. Ей можно связывать свою жизнь только с единоверцем. Отсюда и помолвка. – Я скомкал корону и кинул ее в ведро для мусора.

Сэл закатил глаза:

– Хорош заливать.

– Так это чистая правда.

– Может, их правила этого и требуют. Но будь для нее все это и впрямь так важно, она бы вообще не стала с тобой общаться. – Он поставил вытертую тарелку в стопку на буфете. – Иногда ты ведешь себя как придурок, ей-богу.

– Поздравляю с открытием.

– Ой, да всегда пожалуйста. Черт возьми, Ник, не надо быть семи пядей во лбу, чтобы увидеть, что у вас все серьезно!

Я швырнул чайное полотенце и выдвинул стул.

– Увы, далеко не все так красноречивы, как ты, Сэл.

Сэл скрестил руки на груди:

– Ты что же, думаешь, что в твоей жизни таких Анн будет несколько? Что ты снова к кому-нибудь так прикипишь? Да я вас видел вместе! Уж не знаю, что она нашла в таком отморозке, но поверь мне на слово: это было что-то!

– Ладно, не спорю, я придурок. Согласен со всеми твоими аргументами. Все мы задним умом крепки. – Я потянулся к холодильнику и достал еще пива.

– Так что ты будешь делать?

– А что тут, черт возьми, можно сделать? Ворваться в церковь и сорвать свадьбу?

– Неплохой вариант.

– Сэл, жизнь – это тебе не кино. Тут есть правила и законы, и, если их не соблюдать, придется столкнуться с последствиями.

– Ну да, законы… – проговорил он, потирая подбородок. В контрасте между красной бумажной короной и редкостной серьезностью, отразившейся на его лице, было что-то комичное. – Но мы с тобой не об экзаменах разговариваем и не о портфелях акций. А о любви, дурачина. И если ты еще и здесь будешь уповать только на правила, то… – он покачал головой, – тебя не спасти.

2019

После ухода Лоры Стелла звонит мне по нескольку раз в неделю. Я понимаю, что она за меня волнуется. Люди вечно думают, что все их сообщения и приглашения вместе выпить ненавязчивы, но они забывают, что я когда-то ухаживал за папой и Сэлом. И к перемене ролей мне привыкнуть сложно.

Ее голос подрагивает в трубке, связь то и дело прерывается, но я разбираю вопрос: «Как ты там, солнышко?»

Лора взяла с собой один чемодан – и больше ничего. За остальным мама заедет, сказала она, кивнув на остальные вещи, разбросанные по спальне. Я спустил чемодан вниз по лестнице и осторожно погрузил его в багажник, потом она жалостливо обняла меня и уехала прочь на нашей машине.

И теперь я стою среди моря коробок. Две недели я провалялся на диване с пивом и сериалами, но накануне, добравшись до середины второго сезона, я нажал на паузу и полез на чердак за коробками, которые мы сложили туда после переезда. И стал ходить по комнатам, бросая в них вещи без разбора и даже не утруждаясь заклеивать их скотчем.

– Дом уже выставили на продажу? – спрашивает Стелла.

– Агент приедет на следующей неделе. Но сперва надо кое-что сделать по хозяйству.

– Слушай, мне тут звонил хозяин дома, где жил твой отец. Ты что-нибудь знаешь о том, что Полу принадлежало поле за этим самым домом?

Я провожу рукой ото лба к затылку и обратно и хмурюсь.

– Нет, я об этом не знаю. А в завещании ничего не сказано? – уточнил я у тети как у исполнительницы завещания.

– По его словам, сделку скрепили рукопожатием, не более того. Сам знаешь, каким был твой отец. Но сегодня хозяин будет дома и просил у тебя узнать, не сможешь ли ты с ним встретиться в полдень?

* * *

У меня уходит целый час на то, чтобы вынести коробки на пустую подъездную дорожку.

Я аккуратно ставлю их одну на другую, тяжелые вниз, полегче наверх, стараясь, чтобы получилось три ровных и плотных башенки по девять коробок в каждой. Никаких просветов между стенками.

Завершив подготовку к отъезду, я запираю дверь и останавливаюсь посреди подъездной дорожки, достав вейп, и с наслаждением выдыхаю дым, окидывая взглядом плоды своих трудов, залитые утренним солнцем. В висках едва заметно стучит – сказывается выпитая на ночь бутылка спиртного, – но сама уборка вроде бы оказывает на меня целительное воздействие. Чувство такое, будто сегодня первый день нового года.

Достаю телефон, быстро набираю сообщение маме Лоры:

«Привет, Сэлли. Коробки на подъездной дороге у дома, можно их забрать. Обещают дождь. Осторожнее». Нажимаю «отправить».

Заполнив все коробки, я начал их подписывать. Сперва я писал на них: «Вещи Лоры». Но на третьей решил сменить тактику и стал писать «НЕ МОЕ». Я вонзал острие черного маркера в каждую из коробок, а буквы специально делал как можно крупнее, чтобы они занимали все свободное пространство. И когда я вынес все вещи на улицу, еще раз проверил, чтобы надписи было видно со стороны дороги.

На окне соседнего дома вздрагивает занавеска, и я улыбаюсь.

Привет, Ник, говорю я себе. Приятно познакомиться.

* * *

У могилы Сэла кто-то стоит. Матильда. Волосы у нее снова темные.

По пути я решил заехать на кладбище. После ритуального изничтожения следов Лоры и всего, что осталось от прошлой жизни, я почувствовал внутри голодную пустоту. И вдруг понял, что мне срочно нужно побыть с Сэлом.

Приближаюсь я осторожно – ступая по тропе, чтобы только не шуршать подошвами по гравию. Хотя у меня есть полное право тут находиться, я не хочу никого тревожить.

Под ногой ломается веточка, и Матильда оборачивается. Такой я ее увидеть никак не ожидал – вся красная, на щеках блестят слезы, а руки тут же взметаются, чтобы стереть улики. От мысли о том, как хорошо я сейчас понимаю эту женщину, становится больно.

Мы обходимся без приветствий и любезностей, без неловких объятий и разговоров ни о чем. Я подхожу к могиле, становлюсь рядом, и мы смотрим на плиту – на единственное, что осталось от человека, которого мы любили. Матильда прижимает руки к груди.

– Я ехала на поезде в Париж, – наконец говорит она. – Моя мама серьезно больна. Поезд остановился в Эшфорде, я выглянула в окно и увидела табличку. Когда машинист просигналил к отправке, я приняла решение. Схватила сумку. Спрыгнула на перрон.

– Мне очень жаль, что твоя мама заболела.

Она шмыгает носом и утирает его тыльной стороной ладони.

– Как прошли… – Она сглатывает. – Похороны? Не представляю, как такое выдержать.

– Отвратительно. Хуже некуда. Я бы и сам с удовольствием их пропустил.

Мы замолкаем на мгновение, прислушиваясь к шуму машин, проносящихся за серой стеной из гальки.

Матильда сует руку в карман, достает квадратную коробочку, открывает ее. Внутри поблескивает треснувшее с краю зеркало. Она смотрит на свое расколотое отражение и пытается стереть черные полосы на щеках кончиками пальцев.

– Однажды, когда мне было двенадцать, я оставила дверь в квартиру незапертой, – говорит она. – Мама мне всегда говорила – закрывай дверь. Иначе Пепе, наш песик, убежит, потеряется, и мы уже никогда его не найдем. Как-то раз я пришла из школы и забыла запереть дверь. Налила себе попить и стала искать Пепе. Его нигде не было. И тут я услышала крик и визг шин, а когда вышла на балкон, увидела, что Пепе лежит на дороге. Из грузовика выскочил мужчина, взял его на руки, прижал к себе, как младенца. Сама спуститься я не смогла. Послала прислугу. Не нашла в себе сил. – Она с щелчком захлопывает зеркальце.

– Он выжил?

Матильда смотрит на меня, сдвинув брови:

– Его грузовик переехал. Он был крошечной собачкой.

Я киваю и достаю вейп. Матильда следует моему примеру и закуривает готовую самокрутку, и мы с ней вот так стоим у могилы Сэла и курим, как давние друзья.

– Я стараюсь ни о чем не жалеть, – говорит она, немного помолчав, – но порой мне кажется, что стоило быть помягче. Понимаешь? Жизнь всегда представлялась мне сплошным насилием. Кто-то непременно должен доминировать. Кровь прольется, нравится нам это или нет. И вопрос только в том, кем ты окажешься – человеком с ножом или с кровоточащей раной. Рядом с твоим братом я была и тем и другим. А теперь начинаю задумываться, можно ли было устроить все по-другому.

Я не отвечаю. Только курю и думаю о Сэле. Думаю о тех моментах в жизни, когда я обжигался и чувствовал жар пламени, когда отдавался чувству и мгновению и не подвергал его анализу, но только ощущал кожей тепло и понимал, понимал, понимал, что в этом, черт возьми, и есть вся суть жизни. А время на паузы у каждого из нас еще будет – в гробу.

– Мы с Лорой расстались.

Чувствую на себе взгляд Тилли. Знаю, что в этот миг она многозначительно улыбается.

– Так-так, – произносит она. – И что теперь думаешь делать?

* * *

Папин арендодатель – человек очень внушительных размеров. Когда он заезжал к нам с инспекцией, мы с Сэлом прятались за мебелью и наблюдали, как он ходит из комнаты в комнату. Впрочем, ходит – не совсем точное слово, он скорее переваливался с ноги на ногу, отталкиваясь от стены или двери, чтобы только придать себе ускорение. Нас с Сэлом зачаровывал его живот, такой огромный, что его обладатель и ног собственных не видел. Мы прозвали его мистером Жирдяйсом.

Я иду к дому по подъездной дороге, под ногами поскрипывает свеженасыпанный гравий, а он стоит у дома. За эти годы он нисколько не изменился. И эта самая знакомость, далекий отзвук воспоминания, оказавшегося верным, встает в горле удушливым комом.

Телефон сигналит, и я открываю сообщение от Стеллы. «Ник, нам надо увидеться. Можно я заеду, когда ты вернешься? Если задержишься, подожду в машине».

«Без проблем», – набираю я в ответ.

Заметив меня, он поворачивается.

– Ну и ну! – восклицает он, будто моего появления ничто не предвещало. – Рад встрече, мой мальчик. Впрочем, сейчас тебя уже, конечно, впору величать мужчиной, а еще ты удивительно похож на отца. – У него красный нос и теплый, скрипучий голос алкоголика.

Я киваю и улыбаюсь:

– Да, мне уже говорили.

В холле на стремянке стоит маляр и водит по викторианскому потолку кистью, оставляя на нем белоснежные полосы. Половицы накрыты защитной пленкой. «Надеюсь, для новых жильцов тут все приведут в божеский вид», – проносятся в голове слова папы.

– На следующей неделе сюда въезжает новая семья, – поясняет мистер Жирдяйс. – И тоже с двумя мальчишками вроде тебя и твоего брата. Сальваторе, кажется? Как он, в порядке?

Этот вопрос меня ошарашивает, и я, спрятав руки в карманы, прочищаю горло.

– Прекрасно. У Сэла все прекрасно, – отвечаю я. – Тетя сказала, что возник какой-то вопрос с полем?

Он делает мне знак пройти на кухню, где на столе разложены чертежи и документы.

Комнату покрасили в белый, а еще поставили новый гарнитур. Когда мы въезжали в этот дом, тут толком ничего и не было подготовлено. В углу стояла коричневая плита, выпущенная в семидесятые годы – она-то и согревала весь дом, а заодно и воду в бойлере. Папа сколотил что-то вроде шкафчиков и поставил разделочный столик, найденный на помойке, а мама сшила на машинке лоскутные занавески и завесила ими шкафчики. Она говорила, что ей нравится этот стиль – как во французском деревенском домике, – но, само собой, занавески приходилось регулярно стирать, а это лишняя работа. Впрочем, мама, по ее собственным словам, не возражала.

Новый гарнитур явно куплен по дешевке, но зато у шкафчиков нормальные дверцы. Я думаю о мальчишках, которые вот-вот сюда въедут, и о том, что уж им наверняка будет не стыдно звать в гости друзей после школы. Как-никак теперь кухня хотя бы похожа на кухню.

– Вот, – говорит хозяин дома, тыча мясистым пальцем в большую карту. – Вот о чем речь.

Я наклоняюсь поближе. На схеме виден сам дом приходского священника, а поле, о котором идет речь, находится примерно в четверти мили от него. Мы с Сэлом иногда срезали через него путь, когда шли в город. Это кусочек земли примерно вдвое меньше футбольного поля, окруженный фермерскими угодьями и выходящий прямо на проселочную дорогу, в стороне от которой виднеется старая ветхая бойня.

– Однажды твой отец сделал для меня кое-какую сверхурочную работу, – поясняет мистер Жирдяйс, – но из-за кризиса я был не при деньгах. Мы договорились, что вместо них он получит поле.

– Давно? – спрашиваю я, гадая, почему папа ни разу об этом не упоминал.

– Вскоре после вашего переезда. Официально мы нашей договоренности не скрепляли, все-таки на юриста нужны деньги, но поле все равно отошло ему. Ох и славный малый был твой отец. Честный человек, совсем как я. Но, полагаю, теперь ты захочешь все оформить по закону. Держи, – он достает из кармана визитку и протягивает мне. – Позвони мне на неделе, и мы запустим этот процесс. А, еще, возможно, понадобится грузовик. Помнится, твой отец оставил на хранение кучу хлама в здании скотобойни. Всякие коробки, мешки и так далее.

По спине пробежал холодок.

– Честно говоря, я бы хотел взглянуть на все это, – говорю я, прочистив горло.

* * *

Выхожу из дома и шагаю через сад в сторону поля. Запах краски становится все слабее, пока я иду мимо старой маминой грядки, на которой она выращивала овощи, теперь густо заросшей сорняками, и обсерватории, утонувшей в море ежевики. Я иду через лужайку, где мы с Сэлом играли в футбол, оставляю позади кусты, в которых мы разбивали лагерь, ныряю под кроны деревьев, по которым мы лазали. Я ни разу не оглядываюсь, даже когда выхожу из калитки и поворачиваюсь вполоборота, чтобы прикрыть ее за собой.

Ни за что не стану соляным столпом.

* * *

Все точно так, как я помню.

Иссохшее поле с торчащими кое-где пучками высокой травы, одинокими и поникшими, будто им в свое время не дали шанса разрастись. По краям зеленеют раскидистые старые деревья, отбрасывая тень почти на все пространство. Старое викторианское здание бойни тоскливо примостилось в дальнем углу, черепичная крыша уже начинает осыпаться. Плющ цепко оплел длинными пальцами ветхие стены, словно желая задушить здание, построенное людьми, которых давно уже нет в живых. Природа всегда побеждает.

Я обхожу постройку и слышу журчание воды: из-под забора выбивается ручеек. Он лентой змеится по соседнему полю, а здесь, по эту сторону ржавой железной ограды, тянется всего на несколько футов и потом снова ускользает за забор. Задумываюсь о том, до чего странно делить землю именно так и сколько смертоносных войн разгоралось из-за воды – воды, которая бежит себе вдаль, не ведая преград и оков.

Пол Мендоса посмотрел бы на это поле, которое может похвастаться и дорогой, а значит, связью с внешним миром, и водой, которая есть жизнь, и нашел бы это место прекрасным.

Вход на бойню зарос, и я, взяв увесистую палку, пробиваюсь сквозь ветви ежевики. Шипы впиваются в кожу, оставляя на ней отметины. Слизываю кровь с самых глубоких.

Расчистив путь, я дергаю за деревянную шероховатую дверь, но она не открывается – еще бы, ведь внутрь многие годы никто не заходил. И все же она немного поддается, и я, отступив на полшага назад и взявшись покрепче за дверную раму, пинаю ее со всей силы. Дверь распахивается, стукнувшись о стенку, я захожу внутрь.

Пятна высохшей крови с жутким размахом покрывают плиточные стены. За годы она успела почернеть.

Посреди, будто в пещере Аладдина, высится гора несметных сокровищ – коробок, старых чемоданов, сундуков, больших пакетов на застежке. Вместо золота тут навалены книги, вещи, коробки с пластинками. Посреди всех этих залежей тянется тропа.

Так я и знал.

Закрываю лицо руками, и все погружается во тьму, все пропадает в небытие, и остается только звук моего дыхания. Я раздвигаю пальцы, но коробки, точно по волшебству, никуда не исчезают.

Она все это время была здесь.

Первая сумка забита ее платьями. Мелкий горошек и цветочек, бледные полосы и леопардовый принт – узоры, которые я видел каждый день. Достаю одно и поднимаю повыше. Это летнее белое платье в красную крапинку, и за тридцать лет, что оно пролежало сложенным, складки успели пожелтеть. Я помню, как оно висело в мамином шкафу, где мы с Сэлом прятались, и от подола всегда пахло мамой. Я подношу ткань к лицу и глубоко вдыхаю, но запах, конечно, давно выветрился.

Посреди тропы стоит кресло, крытое розовым, успевшим проплесневеть за долгие годы атласом, и я мгновенно его узнаю. На его спинку мама вешала одежду. Рядом с креслом – портативный проигрыватель из моего детства, один из тех, которые обычно хранятся в чемоданчиках и предназначены для того, чтобы брать их с собой в поездки. В проигрывателе осталась пластинка, укутанная плотным слоем пыли. San Francisco (Be Sure to Wear Flowers in Your Hair)[20]. Ее любимая.

Рядом с креслом на полу я вижу полупустую бутылку виски и россыпь окурков – все в многолетней паутине пыли. В те ночи, когда я – или Сэл – просыпались в слезах и к нам никто не приходил, папина постель была пуста, хотя машина стояла у дома. Казалось, он сквозь землю провалился. А наутро мы встречали его за завтраком – он насыпал нам хлопьев, а мы с братом переглядывались и хватались за ложки. Мы никогда не спрашивали, где он пропадал, а он никогда не рассказывал.

Он тоже все это время был здесь, как и она.

Я стер пыль с пластинки, поправил иглу и нажал на кнопку. Тишина. Тогда я достал телефон из кармана, нашел нужную песню и включил. Звуки музыки заполнили комнату.

Некоторые коробки размокли. Их понемногу уничтожает вода, просачивающаяся сквозь крышу. Одна из них набита туфлями, которые, я ясно помню, стояли на полке у мамы в комнате, и представляю, как Стелла их убирает, а щеки у нее блестят от слез.

Песня заканчивается, и я жму «повтор».

Еще две размокшие коробки полны книг. Различить удается лишь некоторые из надписей на корешках – Диккенс, Хемингуэй, Вулф. Мама любила читать и всегда дарила мне книжки на день рождения. Пытаюсь достать из коробки парочку, но книги так прогнили и размокли, что буквально рассыпаются в руках.

Продолжаю поиски.

Наконец мне в руки попадает кожаный мешочек, а в нем я нахожу шкатулку, украшенную ракушками, – дешевый сувенир, купленный на острове Уайт в ту самую поездку, когда Сэл потерял Слоника. Шкатулка маленькая, с крышкой под черепаший панцирь, а стенки украшены розовыми ракушками, под которыми поблескивают прозрачные капли клея.

Открываю шкатулку, и у меня перехватывает горло.

Она полна дешевой бижутерии. К чему мне настоящие драгоценности, как-то сказала мама. Еще не хватало на них нервы тратить. А вдруг потеряются? Но в уголке шкатулки есть отделение для ценных вещей, а внутри лежит кольцо, которое я ей купил на тридцатый день рождения. Посеребренное, с красным рубином и бриллиантами.

Я кручу его в пальцах, чувствуя кожей гладкость металла. Теперь-то я знаю, что этот стиль называется ар-деко, но тогда, в девять лет, кольцо мне просто очень понравилось. Я пришел в наш городской филиал «Аргоса» с аккуратно сложенными в кармане наличными, скопленными за летние месяцы, когда я подрабатывал разносчиком газет, написал на обрывке бумаги номер нужного мне лота из каталога и отдал кассиру. Когда меня вновь подозвали к прилавку, огласив мой номер, и протянули маленькую коробочку, я был вне себя от радости, а потом Стелла отвезла меня в магазин подарков, и я выбрал там оберточную бумагу, украшенную крошечными красными сердечками.

Прячу кольцо в карман куртки. Что с ним делать, я уже решил.

Закончив осматривать все до единой коробки, я останавливаюсь посреди комнаты и обвожу ее взглядом. Одежда и книги слишком сильно пострадали от времени, и в благотворительный магазин их уже не отдать, а мебель вся в плесени. Фотоальбомы у меня и так есть. Никаких бумаг и дневников я не нашел – судя по всему, их забрал папа.

В голове у меня мелькает одна идея, и я мгновенно понимаю, как лучше всего поступить. Быстро, почти бессознательно вытаскиваю коробки одну за другой на небольшую полянку в стороне от здания. Всякий раз, когда я опускаю коробку на пожухлую траву, в нос ударяет запах пыли и тридцатилетнего разложения.

Когда бойня пустеет, я снимаю крышку с бутылки виски и выплескиваю его остатки на ворох маминых вещей.

Октябрь 1990

Когда мы были маленькими, папа однажды взял нас с Сэлом в поход в лес неподалеку от дома. Он призван был заменить нам семейную поездку. Папа одолжил палатку у кого-то из друзей по гольф-клубу и собрал все необходимые принадлежности: походную печь, фонарь, аптечку, жестяной чайник, спальные мешки и так далее. Он решил преподать нам, мальчикам, основные уроки выживания, и каждый из нас получил компас и перочинный нож, а также строгие указания о том, что надо добыть. Нам поручили приносить воду из ближайшего ручья, а днем мы ловили себе на обед рыбу в озере, в которое этот самый ручей впадал.

– А можно я возьму геймбой? – спросил Сэл, когда мы взвалили рюкзаки на спину. Геймбой ему на день рождения подарила Стелла, выигравшая небольшую сумму в тотализаторе.

– Ну вот еще глупости, – заявил папа. Эмалированные кружки, примотанные к его рюкзаку, тихонько звякнули.

– Я не все время буду играть, – заверил его Сэл. – Только когда скучно!

Папа пропустил его слова мимо ушей.

– Вот, держи, – сказал он и сунул в тощие руки Сэла железный фонарь. – И только попробуй уронить.

Мамино участие в походе заключалось лишь в том, что каждое утро она приносила нам на завтрак бекон, сосиски и свежее молоко, с которым папа пил чай. Пока она шла по лесу, еще вне поля нашего зрения, мы слышали, как она напевает себе под нос, а потом она появлялась из-за ветвей с сумкой-холодильником через плечо. Сэл тут же бросался к ней. Она выгружала из сумки еду, предусмотрительно разложив дома мясо по жестяным контейнерам, чтобы папа не вышел из себя при виде пластика, столь выбивавшегося из всей стилистики нашего похода, забирала грязную посуду и уходила домой.

– Может, останешься? – канючил Сэл всякий раз. – Хотя бы на завтрак!

Мама бросала взгляд на папу, который в это время подбрасывал ветки в костер или изучал карту, а потом целовала Сэла в лоб и говорила:

– Мне надо домой. Дела ждут. Повеселитесь-ка без меня, мальчики!

Потом она уходила, и мы вновь оставались втроем.

В тот раз папа учил нас разжигать костер.

Каждый должен был отыскать чуть изогнутую ветвь платана и связать ее концы шнурком, чтобы получился лук. Потом папа показал нам, как вырезать дощечку для розжига и углубление в ней, о которое потом будет тереться трут. Повертев лук от силы минут пять, Сэл начал жаловаться.

– Нужно подождать, – заверил нас папа. – Ругаться на огонь нет смысла. Он ждет своего часа. Все зависит от твоей сноровки и мастерства – словом, от тебя одного. Если ты все правильно вырезал, если трения достаточно, то искра вспыхнет. Причина и следствие, помнишь? Но нужно время.

Сэл сдался. И отправился к ручью смотреть на рыбок.

Еще через пятнадцать минут вращений лука моя дощечка наконец задымилась.

– Смотрите! Смотрите! – закричал я.

– Ну, что я тебе говорил? – сказал папа, похлопав меня по спине.

Уж не знаю, почему Сэл не приходил от всего этого в особый восторг. Мы с ним оба тогда обожали «Швейцарского Робинзона», особенно сцены, где герои строили домик на дереве и бились с пиратами. Мы каждый день после школы играли в саду, представляя, что сооружаем лагерь и охотимся за дикими кроликами к ужину. И Сэл в этих играх всегда лидировал.

Но в те выходные он без конца охал, вздыхал и ныл, что ему страшно скучно. И когда он отравился водой из ручья, нам ничего не оставалось, кроме как пораньше сняться с места и вернуться домой.

Вещи несли только мы с папой. Увидев, как мы плетемся по саду, мама выскочила нам навстречу и обняла Сэла, а потом уложила его в постель и стала гладить по голове. Время от времени его тошнило в тазик. Папа убрал снаряжение в гараж и засел в доме с газетой.

Никто и не вспомнил о том, что я разжег костер.

* * *

Я сорвал пластмассовые бусины с одного из маминых дешевых ожерелий, а из веревочки, на которую они были нанизаны, смастерил тетиву. На моей памяти она это украшение, очень похожее на те, которые Мадонна наматывала на запястья, никогда не носила. Я не видел на ней этой вещицы, и именно поэтому мне ничего не стоило ее уничтожить, причем по собственной воле. Казалось, что она ей и вовсе никогда не принадлежала.

Я изготовил трут и дощечку с помощью перочинного ножика, висевшего на моей связке ключей. Папа всегда называл его «швейцарским армейским». Видимо, слово «перочинный» звучало по его меркам слишком уж скромно и незначительно, а вот отсылка к военному миру давала повод вспомнить армейскую службу. Дни, когда он ощущал себя чем-то большим, чем мы.

Одно время парни посмеивались надо мной из-за того, что я всюду таскал нож с собой. «Ты, что ли, в “Книге джунглей”, или где?» – спрашивали они. Но их тон переменился, когда мы однажды оказались в день рождения Дэза на резиновой лодке посреди Озерного края и с целым ящиком пива, но без открывашки. Вот уж когда они восхищались моим ножом!

Уже полчаса я верчу в руках лук, и ладони мучительно пылают. В голове звучит его голос: он говорит, что надо идти к цели сквозь боль, что огонь уже близко, надо только его найти, но силы мои на исходе.

Последние двадцать пять лет своей жизни я всегда ношу в кармане зажигалку, и именно сегодня она нужна мне как никогда.

«Вот что значит легкие курильщика, – сказала Анна в тот день на мысе Дандженесс, когда я задыхался на лестнице. – Так тебе и надо».

Погоди, Анна.

Вынимаю стопку карточек из своего потрепанного кожаного бумажника, роюсь в нем и наконец нахожу книжечку спичек. Светло-серую, с выпуклым изображением плюшевого красного кота на обложке. Постукиваю книжечкой по ноге, качаю головой.

– Прости, пап, – говорю я вслух. – Нужно уметь вовремя остановиться.

Встаю напротив горы коробок, этого неказистого памятника моей матери, и отрываю спичку.

«Давай», – говорит голос Сэла у меня в голове, и я вспоминаю, как стоял перед тем домом с камнем в руке в тот день, когда разбил окно. Давай, Ник. Покажи им.

Яркой вспышкой во мраке приходит озарение, что же такое жизнь. Осознание таинственной, сокрытой, истинной ее красоты. Оно бьет по мне исподтишка утром какого-нибудь из четвергов, когда я вижу старика, идущего через дорогу, или подростков, которые целуются на остановке, или пару однояйцовых близнецов. В нем и прошлое, и будущее разом. Озарение приходит так же внезапно, как затухает, и я не успеваю его ухватить, и на краткий миг я ощущаю пьянящий вкус жизни.

Ее нет здесь, на этой бойне, в этой куче безжизненных предметов, как нет и на дне бутылки или в одинокой могиле на кладбище. В прошлом нет правды, даже в том, которое создал я сам. Теперь я это понимаю.

Я оставляю себе пластинку, шкатулку с украшениями и кольцо в кармане.

Спичка чиркает.

Загорается.

Летит.

Вспыхивает пламя.

* * *

15/8/2017

От: Анны

Кому: Нику

Тема:

Помнишь подсолнухи у твоего дома, которые, как ты рассказывал, посадили в честь твоей мамы? Тогда, в июле, когда я впервые их увидела, они меня поразили. Три великолепных, золотых лика, повернутые к солнцу, стебли – чуть ли не с меня высотой. Ты мне сказал, что Стелла, твоя тетя, каждую весну сажает семена, оставшиеся от прошлогодних цветов. Жизнь вырастает из смерти.

Ты прошел мимо них с ключом в руке, готовый отвести меня наверх. Ты так часто видел эти цветы, что перестал их замечать. До чего забавно. Когда красота предстает перед нами каждый день, мы перестаем ее замечать. Нет, забавно – не то слово. Трагично.

На этой неделе я проезжала мимо и заметила, что клочок земли у дома пустует. Никаких подсолнухов на нем нет. И подумала: видимо, тетя Стелла не стала их сажать в этом году. Может, отец Ника сказал не возиться. А может, он и вовсе больше тут не живет. И мне вдруг стало так грустно, что я понятия не имею, в чем тут дело, что я больше ровным счетом ничего не знаю о твоей жизни.

Какое-то путаное письмо получилось. Прости.

Но я подумала о тебе и о том, что ты больше не видишь этих цветов и что порой, наверное, полезно, чтобы из нашей жизни что-то пропадало, чтобы мы наконец открыли глаза.

Зима все расставляет по своим местам.

* * *

Стелла, как и обещала, ждет меня у дома. Коробки уже увезли.

– Как ты, солнышко? – спрашивает она, когда я подхожу ближе. – Ничего, держишься?

Я сжимаю ее ладонь:

– Чаю?

– Почему бы и нет! – говорит она, пока я открываю дверь, но куртки не снимает. Мы идем на кухню, и она украдкой оглядывает комнаты.

– А где все вещи?

– Нету, – отвечаю я и с улыбкой смотрю на нее. – Ничего больше нет.

Пока я завариваю чай, я успеваю рассказать ей о поле, коробках, пакетах с вещами, о том, как я стоял и смотрел на пламя, а ушел только тогда, когда от него остались одни лишь струйки дыма. Она тихонько слушает мой рассказ, и на глазах у нее выступают слезы.

– Ох, Ник… – говорит она, крепче прижимая к себе сумку и так и не сняв куртку.

Я размешиваю в ее кружке с чаем две ложки сахара и ставлю перед ней. Она тянется к сахарнице и добавляет еще одну.

– Я нашла несколько писем, – говорит она, и на последнем слове ее голос вздрагивает, – в ящике с вещами твоего отца, который он хранил под кроватью. Они были вложены в одну из книг твоей мамы. – Она открывает сумку, достает два мятых конверта и кладет их на стол.

На одном написано «Ник», а на втором – «Сэл». Сперва я не узнаю почерк, а потом – узнаю и будто бы снова превращаюсь в мальчишку. Его же я видел на спрятанной в карман записке учителю, в которой говорилось о том, что я пропустил уроки из-за плохого самочувствия; он вернулся ко мне, словно конверт с обратным адресом, упавший на коврик у двери.

Я смотрю на буквы, и время будто растягивается, а к голове приливает кровь, будто я чересчур быстро выбрался из ванной. Вытягиваю руку вперед и придвигаю к себе конверт со своим именем.

– Я их не читала, – предупреждает Стелла. Ее дыхание слегка сбилось. – Но думала, что же там может быть внутри, и решила, что нужно тебе кое о чем рассказать. Если вдруг там об этом. Наверное, тебе в любом случае стоит это узнать. – Она опускает взгляд на свои руки. – Может, так будет легче.

– В чем дело? – Я беру конверт в руки, чтобы его открыть.

– Погоди, – останавливает меня Стелла, коснувшись руки. – Не сейчас. Письма ведь адресованы вам с Сэлом. И никому больше.

– Так что тебе такое известно? – спрашиваю я. Мне хочется одного: чтобы она ушла.

Она на мгновение прячет лицо в ладони и делает глубокий вдох.

– Когда ты был совсем маленький, еще до рождения Сэла, у твоих родителей случались ссоры, причем ужасные, и зачастую они плохо заканчивались. Я своими глазами видела одну такую. – Она покачала головой. – И твой папа однажды ушел из дома. Он не мог вынести того, что перестал быть центром вселенной для твоей мамы. Мой братец всегда был эгоистом. Ты и сам знаешь. А материнство меняет женщину. И это правильно. Женщина жертвует собственным телом, собственным временем… а от нее ждут, что она при этом останется такой же, как прежде.

Я не свожу глаз с собственного имени на конверте.

– Несколько месяцев он прожил у друга как заправский холостяк – они там пили днями напролет и еще бог знает что вытворяли. А твоя мама – они тогда жили в квартире, в городе, ты помнишь, – сдружилась с каким-то парнем, одним из новых жильцов. Разведенным. Парень был обходительный, постоянно предлагал свои услуги, если надо купить что-нибудь в магазине или починить протекший кран. И они с твоей мамой полюбили друг друга.

Я смотрю на нее разинув рот.

Заметив мое изумление, Стелла поспешно поправляется:

– Не как Ромео с Джульеттой или там герои греческой трагедии, безо всякой этой беготни в закат. Сам посуди: твоя мама осталась совсем одна, фактически запертая в квартире с ребенком на руках. Она понимала, что эта интрижка ни во что серьезное не выльется, да и с папой твоим не порывала окончательно. Просто она нуждалась в любви и заботе. Все мы люди, в конце концов. Но однажды твой папа вернулся домой без всякого предупреждения и застал их вдвоем у телевизора. И просто слетел с катушек. Стал крушить все кругом. Колотить в стены. Парень этого всего не вынес и съехал на следующей неделе.

– А мама? – шепотом спрашиваю я.

Стелла тяжело сглатывает.

– Твой папа вернулся, – продолжает она, – а спустя пару недель твоя мама узнала, что беременна Сэлом.

– То есть получается… – Я качаю головой. – Не может быть!

Стелла устремляет взгляд в окно.

– Даже когда твои родители расстались и папа съехал, они все равно, скажем так, сохраняли близость. Мама не могла ему отказать, потому что надеялась, что он вернется.

Внутри у меня все сжимается, к горлу подкатывает тошнота.

– Они так наверняка ничего и не выяснили? Не делали тестов?

– Я как-то спросила твою маму, только она отказалась это обсуждать. Но я не раз думала, а не поэтому ли она дала ему итальянское имя? Чтобы сгладить все подозрения. – Она отпивает чаю. – Кто знает, в чем истинные причины наших поступков?

В памяти проносятся сцены из детства, и я каждым своим волоском ощущаю тот гнев, что полыхал между Сэлом и папой. Гнев и осуждение. Мне вспоминается, как Сэл рыдал во сне, после того что случилось, оплакивая ту, что уже никогда не придет, а в следующий миг я вижу папу в шезлонге, с криком баюкающего на руках мамино тело.

Прячу лицо в ладони.

Тетя наклоняется ко мне.

– Я тебе обо всем этом рассказываю, потому что переживаю, что письма могут быть именно об этом. Впрочем, уверена, что ты справишься. А вот насчет Сэла не знаю. В глубине души он всегда был куда ранимей. – Она пододвигает мне конверт брата. – Мы ждем от родителей, что они всегда будут именно такими, как нам нужно, и забываем о том, что они тоже люди.

Забираю второе письмо.

– Жаль, что Сэл ничего этого не знал, – говорю я. – А вдруг это что-то изменило бы?

– Может, и так. А может, нет. Мы поступаем так, как нам кажется правильнее всего.

– И что теперь? – Я поднимаю на нее взгляд. – Как мне быть?

Стелла встает, закидывает сумку на плечо и обходит столик.

– Я таила это в своем сердце почти сорок лет, – говорит она и целует меня в лоб. – Но пришло время узнать правду.

* * *

Мой Ник!

С третьим днем рождения!

Я решила, что отныне буду писать тебе письма каждый год. Все же за год мы оба становимся старше и мудрее – и ты, и я. Даже не верится, что тебе уже три. Кажется, еще вчера я держала тебя на руках, сидя в кресле-каталке, а твой папа вез нас по больничному крылу. Кресло было страшно неудобное, любой ухаб причинял боль, но меня это не беспокоило, потому что ты своей крошечной ручкой сжимал мой палец.

За прошедший год столько всего случилось! Ты души не чаешь в своем братике, и я так счастлива это видеть. Надеюсь, вы вырастете лучшими друзьями. Ник, малыш мой, пообещай, что всегда будешь за ним присматривать. Я уже вижу, что ты вырастешь сильным. И справишься. Ты целуешь Сэла нежнее всех и называешь его не по имени, а «Ва-ва» – видно, на твоем языке это и означает «братик». Мне так нравится, что у тебя есть для него особое слово.

Мальчик мой. Сердце щемит, когда думаю, до чего сильно я тебя люблю и как мне хочется каждый день говорить тебе об этом. Надеюсь, ты вырастешь любимым и счастливым и сам будешь дарить другим любовь и счастье. Постараюсь показать тебе пример.

Пишу это письмо в парке, пока ты гоняешь мячик, а твой братик спит в коляске. Он уже начинает ворочаться, а ты жалуешься, что проголодался, так что закончу на этом – до следующего года.

Ты – самый нежный мальчик на свете.

Твоя мама. Целую.

* * *

Сальваторе, малыш мой!

С первым днем рождения!

С тобой мы начинаем с самого начала. А вот бедняжка Ник не получит писем за первые два года жизни, потому что я только сейчас до этого додумалась, а впрочем, не суть важно. Надеюсь, что, когда вы вырастете, я отдам каждому по стопке писем. Дни летят до того быстро, что для всех нас они могут стать своего рода дневником.

Ты у меня тот еще непоседа. Проказливый, непослушный, жизнерадостный. По-моему, ты вообще всегда улыбаешься, а даже если заплачешь, стоит состроить тебе рожицу, и ты смеешься сквозь слезы. Любишь трогать то, что нельзя: лампу, цветок, все, что только можно перевернуть. На мое «не трогай!» ты оборачиваешься и улыбаешься, будто бы говоря: чем больше запретов, тем интересней! Даже представить боюсь, каким будет взрослый Сэл, если так!

Мой Сэл! Ты проверяешь меня на прочность, как никто другой! Когда ты карабкаешься по спинке дивана или взбираешься на камни в саду, мне хочется подхватить тебя на руки, пока ты не ударился, но я знаю, что не надо мешать тебе падать. Только так ты научишься подниматься. Сколько бы ты ни падал, не сдавайся.

Мне кажется, тебе в некотором смысле даже нравится падать.

Так и относись к этой жизни. Отдавай всего себя чувству. Слова, которые я пишу черными чернилами, не видны без белой бумаги. Так и счастье узнать невозможно, если ты никогда не знал боли. В жизни должно быть все, чудо мое. Найди способ примирить и то и другое.

Ты мое солнышко.

Твоя мама. Целую.

* * *

Начинаю с «Феникса». Сегодня воскресенье, и тут довольно тихо. Усаживаюсь за стойкой, заказываю виски – сперва оно кажется холодным, а потом обжигает и колет язык. Вспыхивает огнем в желудке. Но мне только это и нужно.

Отпиваю еще, но глотать не спешу. Виски ярится во рту, словно в неистовом танце, все щиплет, и мне вдруг нестерпимо хочется захохотать во весь голос. Но я допиваю стакан, чувствуя, как в глотке расцветает тепло.

Пить одному – последнее дело. Думаю позвонить Дэзу, но когда достаю телефон и смотрю на часы, понимаю, что сейчас он, должно быть, отсыпается после ночной смены. Да и потом, у него все равно на уме сейчас только Джемма, а мне в кои-то веки и самому нужно внимание.

Потом я заворачиваю за угол и заваливаюсь в тот бар с опилками на полу и крафтовым пивом. По дороге, кажется, замечаю кого-то из знакомых, они машут мне на ходу и окидывают пристальным взглядом, но наверняка сказать трудно. Переступаю порог, иду к бару и заказываю неразбавленный скотч и пиццу «Маргарита». Девушка за стойкой смотрит на меня с подозрением, но деньги все-таки берет.

По пути домой покупаю еще бутылку виски навынос в одном из баров и прячу ее под мышкой. Гадаю, что будет, если выпить ее одному.

На кухне сыплю кошке в миску сухого корма, пока он не начинает вываливаться через край, а она льнет к моим ногам и мурлычет. Откручиваю крышку с бутылки и смотрю, как виски льется в стакан. Мне не хочется, чтобы соседи видели, как я пью прямо из горла, – для этого я еще слишком трезв.

Выхожу в патио покурить, и запах жасмина бьет будто ножом в сердце.

Достаю телефон, нахожу ее номер.

«Хотелось бы быть для тебя лучше, – пишу я. – Очень устал от боли».

На столе еще стоят горшки с недавно посаженными растениями и лежит полупустой мешочек с удобрением. Выдвигаю стул и падаю на него.

Слышится протяжное мяуканье, и кошка, переступив порог, направляется ко мне. Двигается она по-кошачьи неспешно, даже лениво. Я глажу ее пару минут, чтобы доставить ей удовольствие, а потом она устраивается на большой плите, впитавшей в себя дневное тепло. Она лежит, покачиваясь из стороны в сторону, подбирая под себя то одну, то другую лапку, и поглядывает на меня, чтобы убедиться, что я тоже за ней наблюдаю. «Хотя бы ты у меня есть, – проносится в голове. – Ты меня не оставишь». И тут я впервые замечаю в лучах солнца – дерзкого, яркого, настоящего, – что шерстка у нее не черная, а темно-коричневая.

Подношу стакан ко рту, смотрю на жидкость, которая плещется у стеклянной стенки. Всматриваюсь в ее толщу, в самое донышко, в буквы, выбитые на нем с обратной стороны, из-за чего сверху их можно прочесть лишь задом наперед. Жизнь представляется мне лабиринтом, в котором каждый ищет свой путь – путь в мир, который дожидается нас, если мы выберем правильную тропу, вот только понять, где она, та самая правильная тропа, невозможно, пока не забредешь в тупик и не поймешь, что отсюда надо выбираться. И не попробуешь другой путь, а потом еще и еще один. Но что, если ты заранее знаешь, что выбраться так и не сможешь?

Вот какие мысли меня посещают, пока я смотрю сквозь дно стакана. И все слова тут же обретают смысл.

А не поэтому ли она дала ему итальянское имя? Чтобы сгладить все подозрения.

Ник, малыш мой, пообещай, что всегда будешь за ним присматривать.

Он вынес коробку из-за меня.

Это я всегда и за все отвечал.

* * *

Кто-то кричит.

Кричит прямо мне в ухо.

Что-то холодное обжигает щеку, и я поворачиваю голову, чтобы подставить прохладе и вторую. Доносится протяжный стон, глухой и хищный, стон монстра, притаившегося под кроватью. Не сразу понимаю, что это я сам кричу. Вот что, видимо, происходит, когда напиваешься до беспамятства: чувства отделяются от тела, а может, между ними просто пропадают почти все связи. Как же здорово ничего не чувствовать.

Мое тело отрывается от земли, и на блаженный миг я даже думаю, что сейчас попаду в рай. Пытаюсь открыть глаза – все кругом заволокла белизна. Ну вот, приехали, говорю я себе. Значит, я не ошибся.

Ударяюсь со всей силы обо что-то локтем и подбородком, слышится новый стон, новый крик. Он сопровождается странным эхом, будто бы я в каком-то тесном замкнутом пространстве. Приоткрываю глаза и опять вижу одну лишь белизну.

Слышу плеск воды и вспоминаю, как читал однажды о живой воде, пролившейся прямо с небес, – воспоминания эти до того реальны, что я даже чувствую брызги, окатившие кожу. Потом капли становятся крупнее и прозрачнее, просачиваются под одежду. Повинуясь инстинкту, вскидываю руки и ноги; все вокруг ужасно скользкое, но приятно холодит лицо.

А голос все кричит. Он мне знаком. Просыпайся, говорит он, а потом кто-то бьет меня по щеке.

Туман перед глазами рассеивается, и я понимаю, что лежу в ванне, а в лицо мне направлена лейка душа. Вода холодная. Отрезвляющее крещение.

А надо мной стоит женщина с черными волосами и печальным лицом. В глазах у нее слезы. Анна. Это она. Я никогда еще ее такой не видел – во всяком случае, из-за себя. Вытягиваю руку вперед, чтобы удостовериться, что это не призрак.

Она бьет меня по ладони.

– Проснись!

– А я и не сплю, – отвечаю я. Щека по-прежнему побаливает от удара. Ко мне возвращается чувствительность, а синапсы в мозгу пробуждаются от спячки. Закрываю лицо руками.

– Может, выключишь воду?

– Ой, извини! – Она поворачивает кран.

Вытираю лицо и откидываю голову назад. Теперь я лежу в такой позе, будто ванна не пустая и я использую ее по прямому назначению, а не валяюсь в ней в одежде. Поднимаю взгляд на Анну: она возвышается надо мной, уперев одну руку в бок и обкусывая ноготь на другой. Что-то в выражении ее лица меня тревожит.

– Ты что тут вообще вытворяешь? – спрашивает она, кивая на меня.

– И тебе здравствуй.

– Эти твои шуточки сейчас ни к чему, – качая головой, сказала она. – Погляди на себя.

Вздыхаю:

– Да я знаю.

– У тебя на столе стоит полупустая бутылка виски. Ты что, утопиться хотел?

Пытаюсь собрать воедино осколки воспоминаний о прошедшем дне.

– А где ты меня нашла?

– Здесь и нашла, ты лежал вот так, – она опускает руки над бортиком ванны и скашивает глаза. Я начинаю хохотать, но она меня перебивает: – Ник, я думала, тебя уже нет в живых. Что ты умер. Господи боже. – Она закрывает глаза руками, словно хочет стереть жуткое воспоминание.

Обвожу взглядом пустые полки ванной.

– Месяц выдался не из легких, – говорю я.

Анна опускает руки.

– Да, я слышала.

У нас достаточно общих друзей, и я киваю, будто меня нисколько не задевает, что она обо всем знала, но даже не попыталась выйти на связь.

– А как ты внутрь попала?

– Я звонила в звонок, но ты не ответил, и тогда пришлось пойти в обход. Ты в курсе, что у тебя дыра в заборе на заднем дворе? Между прочим, я там даже кусочек кожи оставила. – Она приподнимает футболку и демонстрирует набухшую, кроваво-красную царапину сбоку на талии.

Я инстинктивно касаюсь раны, борясь с желанием поцеловать эту полосу розовой плоти.

– Вот уже сколько лет все никак ее не заделаю.

Анна прижимает мои пальцы к своей коже. А когда отстраняется, край ее футболки падает, и я замечаю на белом хлопке кровавое пятнышко от царапины.

– Как ты все поняла? Как ты поняла по моему сообщению, что надо приехать? – спросил я.

Она опускает взгляд на свои ладони.

– Не забывай про Сэла.

Нащупываю в кармане коробочку с кольцом и достаю ее. Гладкий металл скользит по пальцам, пока я высвобождаю украшение.

– Я и не думал себя убивать, – сказал я, глядя на кольцо. – Я хотел разыскать тебя и подарить вот это. Оно мамино. Но…

Она ждет.

– Но ты нашла меня первой.

Пересказываю историю тети Стеллы и киваю на письма, лежащие на полу. Анна их поднимает. Ее глаза жадно впитывают слова первой женщины, которую я полюбил в этой жизни. Мамины чернильные строки, выведенные торопливой рукой, расплылись по страничкам, и на обратной стороне бумаги проступил едва заметный узор из зазубрин.

– Я не слышал ее голоса почти тридцать лет, – сглотнув ком в горле, говорю я. – Уже и забыл, какой он.

Анна не сводит глаз с маминых строк.

– Я и сама еле держусь.

Я подтягиваю ноги к груди и сцепляю руки. Тепло от виски давно испарилось, и мне вдруг стало невыносимо холодно.

– Почему все от меня уходят?

Анна затихает. Она неотрывно смотрит на мои ноги. Я понимаю – сейчас она думает, что сказать, подыскивает слова, чтобы меня успокоить. Тишина между нами становится все напряженнее, а мне хочется снова закрыть глаза ладонями, но тут Анна наклоняется ко мне и целует в лоб.

– Как-то слишком по-матерински получилось, – говорит она и оставляет второй поцелуй ниже – у самых губ. – Бывших обычно в щеки целуют.

Наши взгляды ненадолго встречаются.

– Вечно нас с тобой судьба сводила не вовремя, – говорю я, хватая ее за запястье, а она держит мое лицо в ладонях.

Анна гладит меня по щеке, не сводя глаз с моих губ.

– И когда наступит это самое «вовремя»? – спрашивает она. – Я выросла с мыслью, что никогда не умру. Что в любой день может настать конец света, и я попаду прямиком в рай. Порой эти мысли были туманными и абстрактными, как во сне, но я все равно им верила. Подумать только, вечная жизнь. До чего глупо звучит.

– Неправда, – отвечаю я. – Ты просто верила в то, что тебе говорили.

– Вот только из-за этого ты совсем теряешь чувство времени. Живешь ради какого-то другого мира, другой жизни, а того, что есть у тебя сейчас, словно и не замечаешь. – Она делает паузу и смотрит на меня. – Знаешь, а мы не такие уж и разные.

Свет на улице померк. За мутным стеклом ванной забрезжила серость.

– И что нам дальше делать? – спрашиваю я.

Она забирается ко мне в ванну, и я сдвигаю ноги в сторону, давая ей место. Мы сидим по разным краям и смотрим друг на друга, вот только я еще и промок до нитки.

– Теперь я точно знаю, что умру, – говорит она из своего конца ванны. – И у меня такое чувство, будто мне дали второй шанс и теперь я уже не вправе попусту растрачивать годы, потому что ничто не вечно. Мое время сейчас. – Она останавливает на мне взгляд. – Наше время сейчас.

– Помнится, много лет назад я пытался тебя убедить пересмотреть свои взгляды на жизнь, и теперь ты наконец обрела силу. Приятно это видеть.

Она улыбается:

– Мне твердили, что истинную любовь можно отыскать лишь в своем кругу, что мир только и ждет, как бы меня ранить. Не то чтобы я поверила, что это не так. Но теперь готова рискнуть.

Я сглатываю ком в горле.

– А что, если я тебя любил? Что, если я думаю о тебе в самые горькие минуты, и в самые сладостные, и во все остальные тоже? Что, если я ни разу не оплакивал отца и брата только потому, что понимал, что буду плакать не только по ним, но и по кое-чему другому и возненавижу себя еще больше? Что, если все это правда?

На мгновение она затихает. Смотрит на ту точку, в которой наши ноги соприкасаются, – туда, где наши тела невольно сливаются воедино, скованные теснотой дешевой акриловой ванны.

– Ты пережил самое страшное в этой жизни, – продолжает она. – Может, в этом твоя огромная сила? Чего тебе еще бояться?

– А вдруг я больше не сумею подняться?

Из крана едва слышно капает вода. Анна подносит к ней палец, и она тонкой струйкой сбегает по ее ладони на запястье.

– Я знаю, как тебе важно все кругом обезопасить, но ведь недаром говорят, что от любви теряешь голову, – говорит она. – Нужно ослабить контроль. Прыгнуть и узнать, куда ты приземлишься. Прошлое уже не причинит нам боли, Ник.

Выпитое виски неизбежно дает о себе знать тупой болью в висках.

– Ты вообще в курсе, что я чертовски сильно тебя люблю? – говорю я.

Анна улыбается.

– Да, в курсе. Я просто ждала, пока ты сам это скажешь. – Она берет из моих рук кольцо. – Прежде чем я его надену, давай удостоверимся, что мы верно друг друга поняли.

Я подаюсь вперед и надеваю кольцо ей на палец. Оно приходится впору.

– Прыгнем вместе.

Она соединяет наши ладони и сплетает пальцы.

Я наклоняюсь к ней, ныряю пальцами в волны ее волос. Мне снова нестерпимо хочется погрузиться в их темноту с головой.

– Подожди, – говорит она и берет меня за руку. – Ник, я не хочу тебя вытаскивать. Не хочу быть твоей половиной, не хочу, чтобы мы были друг другу хозяевами. Не хочу выпроваживать тебя по утрам на работу, вложив в руки обед, гладить рубашки, притворяться, что мне нравится твоя невыносимая музыка. Я просто хочу быть такой, какая я есть, и любить тебя таким, какой есть ты. И не забудь, что речь идет не только обо мне одной. Тебе придется принять в свою жизнь еще и мальчика, который скоро станет мужчиной. – Она касается моих губ кончиками пальцев. – И если ты не готов к этому, то просто чмокни меня в щечку, и я пойду.

Она совсем близко.

Неужели и впрямь можно начать все с чистого листа?

Подаюсь вперед.

У ее губ вишневый вкус.

Середина восьмидесятых

Кажется, это мое четвертое лето.

Воздух ароматный и теплый. Я сижу на траве, а сзади высится викторианский дом приходского священника. Сэл пинает шерстяной плед в шотландскую клетку – если к нему прикоснуться, кожу начинает щипать. Может, поэтому он и пинает его с такой силой.

Мама выходит на веранду с подносом, подняв его повыше, чтобы не споткнуться. Я вижу на нем рифленый край стеклянной вазочки, – мама еще называет ее настоящим сокровищем. Так она говорит обо всем, что только может разбиться. Она ставит поднос на траву, и я вижу в вазочке три идеально ровных шарика мороженого – розовый, желтый и коричневый.

– Мороженое по-неаполитански, – называет она его. Я пытаюсь повторить сложное слово, она смеется и произносит его для меня по слогам.

По-не-а-по-ли-тан-ски.

Пробую еще раз. Она улыбается. «Держи», – говорит, и протягивает серебряную ложечку с длинной ручкой.

Сперва пробую желтое. На вкус оно как солнышко и тает у меня на языке, пока мама щекочет Сэла. Она целует один за другим его пальчики, потом движется вверх по внутренней стороне голой ноги и добирается до подгузника, а потом делает вид, что сейчас откусит от него кусочек. Сэл вне себя от восторга.

У меня на запястье браслет из маргариток, который мне сделала мама, пока Сэл спал в доме. Сперва мне поручили отыскать на лужайке самые красивые цветы, а потом мама легла на траву рядом со мной, вспорола стебли кончиком ногтя и стала их сплетать.

Закончив, она взяла меня за руку и осторожно надела браслет на запястье, а потом пошла в дом за братом. Мы с ней теперь редко остаемся наедине. Я все ждал ее, вытянув руки и разглядывая маленький венок. Сохраню его навсегда, решил я, пока ее не было. Это настоящее сокровище, и я не допущу, чтобы оно погибло.

Пока я ем мороженое, она сидит в легком платье напротив меня, скрестив ноги, и попивает из стакана что-то, напоминающее апельсиновый сок. Кубики льда звенят, ударяясь о стекло, и после каждого глотка она закрывает глаза. Я спрашиваю, можно мне глоточек, но она говорит, что это только для взрослых. А я и не знал, что бывает апельсиновый сок только для взрослых.

– Ешь давай, – говорит она. – Скоро папа вернется.

Я вытираю тыльной стороной ладони губы, скрывая следы дневного веселья. Окидываю взглядом одежду и свою позу, гадая, что ему может не понравиться.

– Может, музыку включим?

Я киваю, мама начинает вставать, но роняет стакан. У нее вырывается какое-то слово, а потом она резко поворачивается ко мне и грозит мне пальцем. «Только не вздумай повторять, – говорит она. – Это плохое слово. Забудь. И ни в коем случае не говори папе, что я его при тебе сказала, ладно?»

Пожимаю плечами, а мама уходит в дом со своим пустым стаканом.

«Черт», – мысленно повторяю я.

«Черт черт черт черт черт черт черт чееееееерт».

Теперь я это слово ни за что не забуду.

Мама возвращается с полным стаканом и переносным проигрывателем. Щелкает застежкой, поднимает крышку, и спустя мгновение звучит ее любимая песня.

Мама пускается в пляс.

– Глядите-ка! До чего моя семья прекрасна, да еще в такой прекрасный день!

Мама хватается за сердце от испуга.

Папа зашел на участок через боковую дверь и теперь наблюдает за нами, прислонившись к стене. Рукава он подвернул, кепку сдвинул на затылок, а из-под нее выбились густые черные кудри. Он рад. Он явно в хорошем настроении.

Я хлопаю в ладоши.

Папа подбегает к маме и чмокает ее в щеку. Кидает газету и падает на колени перед Сэлом, который ползает по пледу, опасаясь перебраться на траву. Сэл хохочет, завидев его, опирается на папино плечо, вскарабкивается на ноги и тянет его за волосы. Папа делает вид, что ему страшно больно, и целует Сэла в щеку.

– Принести тебе выпить? – спрашивает мама.

– Это может и подождать, – отвечает он и притягивает ее к себе. – Иди ко мне.

– Пап! – кричу я. – Покажи динозавра!

Папа с улыбкой встает. Отходит на несколько футов в сторону, поворачивается к нам спиной, скидывает обувь, входя в образ. Потом сбрасывает кепку и ерошит себе волосы. Затихает, внушая нам ложное чувство безопасности, а потом резко оборачивается в прыжке, расставив руки и ноги, точно когтистые лапы, хищно скалится и издает утробное «РРРРРРРРРРРРРРР», удивительно реалистично изображая тираннозавра.

Я вскрикиваю от восторга.

А Сэл заходится криком.

Папа берет его на руки, чтобы успокоить, но становится только хуже.

– Давайте лучше песню включим, – предлагает мама, переводя иглу в начало пластинки. Потом берет Сэла у папы, и он зарывается лицом ей в волосы.

Папа срывает несколько маргариток и заправляет маме за уши. Нельзя танцевать под эту песню без цветов в волосах, говорит он, и мама с улыбкой отводит взгляд.

– Потанцуй со мной, Пол.

Папа валится на траву рядом со мной и приподнимается на локтях. Берет меня за запястье и вскидывает бровь, потом отпускает руку и смотрит на маму.

Я гляжу на браслет из цветов, безжизненно обмякший на коже. Видимо, в пылу веселья я и сам не заметил, как его раздавил.

– Погляди-ка на свою маму, – говорит папа нарочито громко, чтобы она услышала. – Ну разве она не красотка? – Он пронзительно свистит в знак восхищения.

Мама молчит, но я вижу, как краснеет ее лицо. Она целует Сэла в кудрявую голову, поудобнее перехватывает его у бедра и начинает танцевать. Ее голые ноги кружат по лужайке, а рука танцует в воздухе. Песня приближается к своему крещендо, и мама кружит Сэла, а я поднимаю голову, чтобы посмотреть, смеется ли он – но солнце до того ослепительно сияет над ними, что я ничего не вижу.

2020

Мы стоим посреди поля, а солнце льет лучи нам в лицо.

На этой неделе нам сообщили, что запрос о перестройке бойни одобрен. Вот только стены трогать запрещается. «Мы не станем возражать против щадящей реставрации, направленной на осовременивание постройки, при условии сохранения ее архитектурных достоинств… во имя соединения старого и нового». Мы уже заверили их, что не имеем ни малейшего желания ничего сносить.

Анна стоит сбоку и делает замеры. Она просит меня подержать конец рулетки, а сама ходит с ней туда-сюда, встает под разными углами и записывает цифры в блокнот. Наконец я отпускаю рулетку, и лента с щелчком возвращается в свой металлический корпус.

Джо стоит там, где когда-то ревело пламя. Земля под ним серая и потрескавшаяся, жаждущая новой жизни, и он нетерпеливо на ней подпрыгивает. – Можно тут будет моя комната, – спрашивает он у мамы, а она с улыбкой смотрит на меня. – Ну пожалуйста! В ней будет тепло, потому что тут полыхал огромный костер. Самый большой костер во всем мире.

– Нужно Ника спросить, – говорит она. – Это ведь и его дом.

– Пожалуйста, Ник, можно?

Я подхожу к нему, и мы даем друг другу пять.

– Выбирай любое место, – говорю я. – Давай даже так: мы выстроим дом вокруг твоей комнаты. Именно с нее мы и начнем.

Он улыбается. Анна тоже. Я обнимаю ее за талию.

Удивительное все-таки чувство, когда по твоим венам струится жизнь до того прекрасная, что ты такой даже в самых смелых мечтах не решался представить. Когда любовь тебя наконец находит.

В лице мальчика, в чьих жилах течет не моя кровь, и его матери, с которой мы одной крови.

* * *

Ничто не вечно. На этот раз все по-настоящему.

Примечания

1

Любимый (фр.). – Здесь и далее примечания переводчика.

2

«Гунер» – фанатский журнал, посвященный футбольному клубу «Арсенал». Упомянутые ниже Райт, Кэмпбелл и Грэм – игроки и тренер этой команды.

3

Мерзость (фр.).

4

Да, да (фр.).

5

Ин. 2: 17.

6

Дом у водопада (фр.).

7

Ин. 8: 32.

8

Экзамен по окончании начальной школы в Англии и Северной Ирландии; от его итогов зависит, где в дальнейшем будет учиться школьник.

9

Раф – часть поля для гольфа с высокой травой, окаймляет фейрвей и грин – участки со средним и коротким газоном.

10

Сердце (фр.).

11

Это прекрасно (фр.).

12

«Benson & Hedges» – британская марка сигарет.

13

Да! (фр.)

14

Прости (фр.).

15

Стихотворение У. Уитмена на смерть А. Линкольна. В фильме «Общество мертвых поэтов» учитель Джон Китинг (Робин Уильямс) просит учеников называть его «О, капитан! Мой капитан!».

16

Генрих VIII увлекся Анной Болейн и женился на ней, самовольно аннулировав свой брак с Екатериной Арагонской, что привело к отделению Англиканской церкви от Римско-католической и ряду церковных реформ, но спустя три года новую королеву обвинили в измене и казнили.

17

В фильме «Титаник» эти слова произносит Роуз (Кейт Уинслет), когда Джек (Леонардо Ди Каприо) собирается ее рисовать.

18

От англ. ghost, «призрак»: резкое прекращение общения без объяснения причины.

19

Подруга Тарзана.

20

«Сан-Франциско» («Не забудь вплести в волосы цветы…») (англ.) – песня Пола Маккензи (1967).

Content

Джоди Чапмен
Другая жизнь

Часть 1

2018

Анна 2003

Конец восьмидесятых

2003

Начало девяностых

2003

Конец восьмидесятых

Июль 2003

Начало девяностых

Лето 2003

Лето 2003

Конец восьмидесятых

2003

Конец девяностых

Лето 2003

Начало девяностых

Лето 2003

Лето 2003

Лето 2003 После второй ночи

Сентябрь 1991

Часть 2

Лето 2003 Незадолго до конца

Конец восьмидесятых

Конец августа 2003

2001

Сентябрь 2003

1993

Октябрь 2003

Ноябрь 2003

Часть 3

2003

Лето 2013

2010 Свадьба

Лимонный пирог с меренгой / сочинила Анна

Свадьба, продолжение

1991

2018

Осень 2010

2003

Середина восьмидесятых

2012

Часть 4

2018

Желание / сочинила Анна

Весна 1997

Конец 2018

Три дня спустя

Давай же пир устроим в честь всего что мы не сделали / сочинила Анна

На следующий день

Теплое пальто / сочинила Анна

Несколько дней спустя

Часть 5

Несколько недель спустя

Несколько недель назад

Июнь 2019

Красный / сочинила Анна

Три недели спустя

Часть 6

Рождество 2003

2019

Октябрь 1990

Середина восьмидесятых

2020

Примечания