Лорен Грофф

Аркадия

Lauren Groff

Arcadia

© ARCADIA © Lauren Groff, 2012

First published by Hyperion

Translation rights arranged by AJA Anna Jarota Agency and The Clegg Agency, Inc., USA.

All rights reserved

© Э. Меленевская, перевод на русский язык, 2023

© ООО “Издательство АСТ”, 2023

Издательство CORPUS®

* * *

Женщины у реки. Поют.

Это первое, что Крох помнит, хотя он тогда еще не родился. Не родился, но помнит вьющуюся через горы дорогу и привал среди желтых цветов, смыкавших лепестки, когда дети к ним прикасались. Уже в сумерках, миновав поворот, Караван вышел к зеленеющей реке и остановился на берегу на ночь. Стоял синий весенний вечер. Холодало.

Грузовики, автобусы и фургоны сгрудились на берегу в кольцо подобно спасающимся от ветра бизонам, в центре двухэтажный Розовый Дударь. На крыше Дударя Хэнди, их предводитель, прощается с солнцем уходящего дня. Вокруг лагеря носятся дети – голые, шершавые от гусиной кожи. Мужчины развели костер, настроили гитары, стряпают на ужин блинчики и овощное рагу. Женщины стирают в холодной реке одежду и постельное белье, лупят по камням мокрой тканью. В меркнущем свете дня их тени вытягиваются от колен, а поток искрится пеной.

Мать Кроха, Ханна, разогнулась, как пленку, собрав с воды простыню. Ханна вся круглая: щеки, руки-ноги, золотой петлей косы. Джинсовый комбинезон плотно обтягивает живот, внутри которого клетка за клеткой наращивается Крох. На берегу его отец, Эйб, отвлекся от дела, чтобы поглядеть на Ханну, которая, склонив голову набок, слушает, как поют женщины, и на губах ее играет улыбка.

Попозже, когда дым костра перебил запах еды и огонь, спасая от холода, запылал вовсю, пели еще, дребезжа голосами в той манере, что прославила Хэнди: “Ухажер-лягушонок”, “Майкл, к берегу греби”, “Здравствуй, тьма, мой старый друг”. Призраками, витающими на самом краю зримого, сохло на кустах выстиранное белье.

Не может быть, чтобы Крох это все помнил: до его рождения оставались еще недели, до Аркадии – три года, из радио несся сплошняком 1968-й, вьетнамская Кхесань и Олимпиада в Гренобле, Караван в самом разгаре своего рывка через всю страну, синий вечер, костер и простыни-призраки на кустах. Однако он помнит. Воспоминание вцепилось в него, пересказываемое аркадцами снова и снова, пока не стало всеобщим, пока не пустило корни вовнутрь, взросло и стало его собственным. Ночь, костер, музыка, щитом от холода спина Эйба, Ханна приникла к поджариваемой груди мужа, и сам Крох свернулся калачиком внутри своих родителей, окутанный их счастьем, счастливый.

Город Солнца

Крох проснулся уже в движении. Сейчас февраль, еще темно. Ему пять лет. Отец застегивает молнию на своей куртке поверх Кроха, Крох внутри, там теплее всего, и сердце Эйба стучится прямо ему в ухо. Мальчик задремывает, пока они спускаются от Хлебовозки, в которой живут, по мерзлой земле Эрзац-Аркадии. Грузовики, автобусы и навесы чернеют на фоне ночного неба, их пристанища, пока они не достроят когда-нибудь в смутном будущем свой Аркадия-дом.

Гонг сзывает их на воскресное утреннее собрание, куда-то. Народ струйками стекается в темноте. Доносится запах хлеба, который испекла мать. Ветер несет холод от Великого озера, что лежит севернее от них. Слышно, как шуршит, просыпаясь, лес. В воздухе возбуждение и тихие, ласковые приветствия; легкий снежок, дымок чьей-то затяжки, женские неразличимые голоса.

Когда Крох снова размыкает глаза, мир вокруг уже умягчен рассветом. Вихры стожков торчат над утоптанным снегом. Они на Овечьем лугу, и людские тела вокруг все ближе, сбираются в толпу. Голос Хэнди за спиной Кроха доносится до всей Аркадии, до семи дюжин истинно верующих в зимнее утро. Крох выворачивается, чтобы глянуть на Хэнди, сидящего у самого леса среди темно-бордовых завитков ранней скунсовой капусты, а потом разворачивается назад, прижимается щекой к пульсирующей шее отца.

Крох – крошечный, не мальчик, а мошка. Его часто подхватывают на руки и несут. Он не против. Под покровом надежной силы взрослых ты невидим. Можно наблюдать, что происходит вокруг, и слушать.

За плечом Эйба, далеко на вершине холма, маячит кирпичная тень Аркадия-дома. На ветру брезент над прогнившей крышей прижимается к ребрам-балкам, раздувается, как брюхо зверя, которому тяжко дышать. Наполовину застекленные окна – это открытые рты, застекленные полностью – глаза, уставившиеся на Кроха. Он отводит взгляд. Позади Эйба в инвалидном кресле сидит старик, отец Мидж, мастак скатиться с холма, распугивая играющих на склоне детей. Кроха снова накрывает испуг. Ощущение угрозы и скрип, вспышка беззубого рта и флаг с серпом и молотом, реющий, проносясь мимо. “Прыткий Старпёр”, зовет старика Ханна и кривит губы. “Сионист”, кличут его другие, потому что это то, что он выкрикивает после заката: Сион, молоко и мед, земля изобилия, место отдохновения для его народа. Однажды вечером, наслушавшись его воплей, Крох сказал: Разве этот Старпёр не знает, где он сейчас? Эйб, озадаченно глянув на Кроха, который возился со своими деревянными кубиками, спросил: И где же? – и Крох ответил: В Аркадии, вот где, – вкладывая в слово “Аркадия” то, что вкладывал в него круглоликий, как Будда, Хэнди, когда гладкими фразами настраивал сообщество так, чтобы и другие смогли узреть перед собой поля, изобильные плодами и злаками, солнечным светом и музыкой, заботливым людом, любовью.

Но в это холодное утро Прыткий Старпёр уж слишком мал и скукожен, чтобы его бояться. Он дремлет под клетчатым одеялом, которым укрыла его Мидж. На нем охотничья шапка с опущенными ушами. Он посвистывает носом, из носа вырывается пар, и Крох думает о чайнике на плите. Голос Хэнди омывает его: …в работе, как и в удовольствиях, разнообразие, надо думать, является задумкой природы… – слова эти слишком весомы, неподъемны для мягких ног утра. По мере того как рассвет обостряет все очертания, Прыткий Старпёр вырисовывается все лучше. Нос его в сетке сосудов, тени прорезают лицо. Он просыпается, хмуро смотрит на Кроха, возится со своими руками, получше устраивая их на коленях.

…Бог, говорит Хэнди, это негасимая искра, что хранится в каждом человеческом сердце, в каждом комочке земли. В этом камешке, в этой льдинке, в этом растении, в этой птице. Все заслуживает нашей доброты.

Лицо старика меняется. Удивление крадется по его дряхлым, заиндевелым чертам. Пораженный Крох не может от него оторваться. Глаза, моргнув, раскрываются и замирают. Крох ждет, когда утесистый нос испустит следующее облачко пара. Этого не происходит, и в груди Кроха что-то смыкается в комок. Он поднимает голову с плеча Эйба. Вокруг губ старика медленно разливается пурпур; глазные яблоки заволакивает туманом и льдом. В его тело прокрадывается тишь.

Позади Кроха Хэнди рассказывает о музыкальном туре, в который он отправится через несколько дней, чтобы разнести по свету весть об Аркадии. …меня не будет тут с пару месяцев, но я верю в вас, Свободные Люди. Я ваш гуру, ваш Учитель, но не ваш Лидер. Потому что, когда у вас хороший Учитель, вы сами себе Лидеры… и люди вокруг Кроха посмеиваются, и где-то попискивает малышка Пух, и рука Ханны появляется сбоку, чтобы поправить шапку на Крохе, которая наполовину сползла, так что одно ухо у него замерзло.

Хэнди говорит: Помните об основах нашего сообщества. Давайте произнесем их все вместе. Раздаются голоса: Равенство, Любовь, Труд, Отзывчивость к Потребностям Каждого.

Вскипает песня. Споем песню, полную веры, которой научило нас темное прошлое, поют они. Эйб под Крохом притаптывает в ритм. Споем песню, полную надежды, которую принесло нам настоящее; встретим солнце нашего нового дня… так песня заканчивается.

Тишина. Вдох. От великого Ом, вознесшегося над собранием Свободных Людей, взлетают с крыши Аркадия-дома испуганные вороны. Над всеми ними расцветает восход.

Он прекрасен так безупречно, что красив даже старик, его борода синеет под новообретенным сиянием щек, очертания челюсти мягкие, пучки волос в ушах тронуты золотом. Он облагорожен живым светом. Исправлен.

Последний голос замолк, и как раз перед тем, как Хэнди сказал: Спасибо, друзья мои, Мидж кладет руку на плечо отца. Затем стягивает перчатку, прижимает голую ладонь к щеке старика. И в то время как аркадцы ходят туда-сюда, братаются, обнимаются, обмениваются позитивной энергией, голос Мидж прорывается сквозь общий шум. Отец? – тихонько зовет она. И еще, громче: Отец?

* * *

И не в скорости дело, с которой Ханна хватает Кроха и несет домой в Хлебовозку, и не в том, что Эйб не идет с ними, а остается, чтобы помочь Мидж. И не в особом лакомстве, добавке сушеной черники в кашу, и не в Ханне, которая молча стоит у окна и дует на свой зеленый чай. И даже не в том, что говорит Эйб, когда входит: Кармическая энергия соединилась с эфиром, или: Это естественный цикл жизни, или: Все умирают, Ридли, милый. Эйб очень старается объяснить, но Крох так и не понимает. Он видел, как старик стал красивым. Его изумляют озабоченные лица родителей.

Печаль, которую они испытывают, начинает проясняться только тогда, когда Ханна после завтрака роняет грязные тарелки на стол и разражается слезами. Она бежит через Двор к Розовому Дударю, искать утешения у повитух Астрид и Мэрилин.

Эйб натянуто улыбается. Все в порядке, малыш Крох, с твоей мамой, говорит он. Просто то, что случилось сегодня утром, задело ее за живое, потому что и у ее папы дела сейчас не ахти.

Тут Крох чувствует, что сказанное отдает серой лжи. Началось не сегодня, Ханна уже какое-то время сама не своя. Крох позволяет неправде развеяться и унестись прочь.

Папа Ханны, который живет в Луисвилле? – спрашивает он. Осенью дедушка с бабушкой приезжали, толстый дядька в шляпе пирожком, с плоской тульей и загнутыми краями, и беспокойная пыхтящая тетя, вся в розовом. Кроха потискали и оценили: Такой крошечный, пропыхтела тетя, ему и трех-то не дашь, не то что пяти! Они всё поглядывали на него искоса, и Ханна сказала, сдерживаясь изо всех сил: О боже, мама, он не отсталый, с ним все в порядке, он просто маленький очень. Потом ели, и розовая тетя к еде не притронулась, а то и дело подносила к глазам платок. Потом все рассорились, и жирный с пыхтелкой уехали.

На то, как они уезжают, Ханна смотрела, сверкая злыми слезами. Да сгниют они в своем буржуазном капиталистском аду, сказала она. Эйб ответил ей что-то, посмеиваясь, и чуть спустя ожесточение сошло у нее с лица, и, хоть и нехотя, она рассмеялась тоже.

И сейчас Эйб ему ответил: Да, твой луисвилльский дед. Он очень болен. Твоя бабушка хочет, чтобы мама приехала к ним, но Ханна не поедет. Как ни верти, нам никак без нее не справиться.

Из-за Секрета, да? – говорит Крох. Уже с месяц все шепчутся про Секрет, с тех самых пор, как Хэнди объявил, что отправится в музыкальное турне. Пока Хэнди не будет, они достроят Аркадия-дом, чтобы все переехали туда из Эрзац-Аркадии, этого скопища автобусов, ангаров и навесов, и наконец смогли жить вместе. Они готовились к этому целых три года, с тех пор как купили землю и нашли дом, только голод и тяжелая работа мешали. Аркадия-дом станет подарком Хэнди, когда тот вернется.

Эйб прищуривается и, двинув губами, показывает в рыжей бороде крепкие зубы. Что ж это за секрет, если даже малышня его знает.

Они играют в карты, в “рыбка, плыви”, и ждут Ханну. Та приходит зареванная, но уже поспокойней, и рассказывает, что Астрид и Мэрилин вызвали принимать роды в соседнее поселение, к амишам[1]. Вместо приветствия Ханна вжимает щеку в изгиб шеи Эйба, а Кроха нежно целует в лоб. Как вздох дыханием, жизнь становится жизнью. Ханна принимается за растопку дровяной печки. Эйб заделывает щель в том месте, где он пристроил к Хлебовозке навес, в нее сквозит. Они ужинают, потом Эйб играет на губной гармонике, а когда наступает ночь, все трое укладываются набок тесным рядком на тюфяке, и Крох спит, как сердцевинка ореха пекан в скорлупе из родителей.

* * *

Лес темный, дремучий и выталкивает Кроха с такой силой, что тот поневоле бежит от корявых стволов, от стонов ветра в ветках. Мать просит его быть на виду, но он все равно бежит, и когда выбегает на поляну у Сторожки, его лицо стянуто холодом.

Титус, рябой, огромный, отворяет ему калитку. Титус кажется старым, даже постарше Хэнди, потому что его ранили во Вьетнаме. Крох Титуса обожает. Титус зовет Кроха “мальчик-с-пальчик”, поднимает, усадив на ладонь, и даже порой тайком приносит ему снаружи всякие сласти – то розовое кокосовое пирожное в целлофане, то мятные леденцы, похожие на налитые кровью глаза, – несмотря на запрет на сахар и на тот вред, который, несомненно, наносят животным, когда изготовляют продукт. Крох верит, что послевкусие от сластей – это то, каков на вкус мир за пределом Аркадии. Титус и сейчас сует ему ириску в мятой желтой обертке и подмигивает, а Крох, сглотнув слюну, на мгновение прижимается лицом к засаленным джинсам своего друга и уж потом спешит дальше.

Вся Аркадия собралась на мерзлой дороге, попрощаться. Хэнди в позе лотоса сидит на носу Синего автобуса с четырьмя своими белокурыми детьми: Эриком, Лейфом, Хелли и Айком. Его главная жена, Астрид, высокая, седовласая, смотрит на них снизу вверх. Сняв с себя пеньковое ожерелье, она повязывает его на шею Хэнди и целует его повыше третьего глаза. Перекрикивая рев двигателя, радио жарит забористую в стиле кантри песню. Другая жена Хэнди, Лайла, она носит в черных волосах перья, сидит с тощим маленьким Иеро, ее другим мужем. Отъезжающие обнимаются с теми, кто остается дома, и затаскивают свои вещи в автобус, затем Хэнди передает детей вниз: Айк на несколько дюймов выше Кроха, хотя на год младше; Хелле беспокойная, как ее папаша; Лейф всегда злой; толстый Эрик сам соскальзывает на землю, падает на коленки и изо всех сил старается не заплакать.

На крыльце Сторожки ссорятся раскрасневшиеся Уэллс и Кэролайн. Джинси, подружка Кроха, смотрит то на одного родителя, то на другого. Хотя ветер треплет ей кудри в десять сторон сразу, лицо у нее бледное и застылое.

От тропинки доносится сладкий звон колокольчиков, голоса. Из ниоткуда меж ветвей появляются шарообразные, кивающие головы великанов. У Кроха живот сводит от удовольствия. На дорогу выходят “Певцы Сирсе́нсиз”, Ганс и Фриц, Саммер и Козел Билли, в белых балахонах, с куклами Адама и Евы в руках. Адам и Ева – новоиспеченные существа, голые, огромные, с набухшими багровыми пиписьками. “Сирсенсиз” значит “зрелища” из латинского изречения “хлеба и зрелищ”. “Певцы зрелищ” по выходным выходят на акции протеста и митинги, ставят концертные номера, а порой устраивают еще и перформансы. Теперь люди в белых одеждах, вихляясь туда-сюда, поют под витающими над ними жуткими, великанскими тушами.

Они закончили, им жарко хлопают, и они запихивают своих великанов в кузов “фольксваген-фургона”.

Пока-пока-пока-пока, кричит смуглый маленький Дилан, сидя у Лисоньки на руках. Крох бежит к своему другу Колтрейну, который лупит палкой по схваченной льдом луже. Коул передает палку Кроху, тот тоже лупит, а затем передает палку брату Коула, Дилану, и Дилан упоенно ею размахивает.

Имбирная Иден, беременная, с большущим животом, разбивает бутылку шипучки о капот Синего автобуса и, выпрямившись, потирает себе спину. У нее медные волосы и белые зубы, которые блестят до того ярко, что Кроху хочется поплясать.

Хэнди кричит, что они вернутся до весенней посевной, Свободные Люди отзываются громким “ура!”, и Тарзан протягивает уезжающим сумку-холодильник с пивом – чтобы ее купить, парням из Гаража пришлось загнать один двигатель. Астрид надолго приникает к красивым губам Лайлы, и Иеро приникает, а потом соскальзывает на землю, и другие тоже, подружки и жены, целуются-обнимаются с теми, кто в окнах, а затем мотор набирает обороты, и автобус трогает в сторону Выездной дороги. Все ликуют, а кое-кто плачет. В Аркадии люди все время плачут. А другие, смеясь, выделывают смешные танцевальные па.

Хелле бредет за автобусом, спотыкаясь, и рыдает по отцу. Вечно она в слезах, большеголовое, странное на вид дитя, вечно скулит. Астрид подхватывает Хелле на руки, та подвывает, уткнувшись матери в грудь. Звук автобуса смягчается, фильтруется расстоянием. Все, что они слышат, в тишине вдвойне громко: ветви потрескивают облепившим их льдом, ветер наждачной бумагой скребет по поверхности снега, хлопают натянутые на крыльце Сторожки молитвенные флажки, по мерзлой грязи поскрипывают резиновые сапоги.

* * *

Когда Крох оборачивается, все глядят на его отца.

Эйб ухмыляется им, тем, кто не музыкант, их тут четыре дюжины, оставшихся позади. На вид маловато. Порядок, друзья, кричит им Эйб. Ну что, готовы вы поработать так, чтобы ваши кости сносились в опилки и черепки?

Да, кричат они. Крох подходит к Ханне, прислоняется головой к ее бедру. Она заслоняет от ветра и греет ему лицо своим теплом.

Гараж, готовы вы двинуть в дебри Нью-Йорка? Рыться в помойках, красть, сдавать сперму и кровь, чтобы купить то, что нам нужно?

Черт, да! – кричит Арахис, а за его спиной вскидывают кулаки Вандер-Билл и Тарзан.

Женщины, готовы ли вы убирать, мыть, скрести, оттирать, следить за детьми, управлять Пекарней и Соевым цехом, стирать, готовить, колоть дрова – в общем, делать все то обыденное, что нужно, чтобы нам, Свободным Людям, достало сил закончить эту работу?

Женщины отвечают согласием, но Астрид высоко над головой Кроха бормочет Ханне на своем странном наречии: Как будто мы и так этого не делаем! Крох отводит взгляд. Когда Астрид говорит, становятся видны ее зубы, такие желтые и кривые, что ему кажется, он видит то, что чужим видеть не полагается.

А вы, брюхатые дамы Курятника, готовы ли вы шить занавески и плести коврики, чтобы в комнатах стало уютно и по-домашнему? Рассеянное “да” там и тут, Куры захвачены врасплох и не возражают. У кого-то младенец заплакал.

А вы, парни, кричит Эйб, готовы ли вы впахивать в старом доме, где холодно и воняет, и довести до ума водопровод, крышу и прочее? Мужчины вопят и улюлюкают.

Лицо Эйба становится серьезным; он поднимает руку. Еще только одно, котята мои и цыплята. Я знаю, что у нас тут никакой иерархии и все такое, но поскольку у меня диплом инженера, а Иеро много лет оттрубил прорабом на стройке, мы подумали, что ответственность возьмем на себя, идет? И при том, что боссы мы здесь, что называется, соломенные, все-таки, если у вас вдруг возникнет идея, как что сделать получше, дайте нам знать. Обговорите все с нами, ладно, прежде чем проявите инициативу и за что-то возьметесь, – ну, чтобы потом не тратить силы и деньги, самим же не переделывать. Что ж, теперь все, с речами покончено. У нас с вами сегодня есть еще добрых четыре часа дневного света – и на все про все три месяца, чтобы привести в полный порядок развалины того, что построено было в девятнадцатом веке. То ли сиротский приют там был, то ли что… В общем, битники, поднимаем наши классные задницы – и вперед!

Крик, рывок, люди устремляются вверх по заледенелой дороге с милю длиной. Они смеются, им тепло, они полны решимости действовать. В последний раз, когда Крох был в Аркадия-доме, он заметил там деревце, что выросло в ванне на когтистых лапах, а в прорехи в крыше виднелось солнце и летучие облака. Как чудесно будет иметь законченный дом, уютный и теплый. Если спать в гнезде из двух родителей – это счастье, только представить, каково спать с восьмьюдесятью! Дети носятся между ног взрослых, пока Лисонька не взялась собрать их и кратчайшим путем повести играть к Дударю.

Чувствуя, что что-то не так, Крох отстает и оборачивается назад.

Ханна стоит одна у ворот. Земля вокруг нее истоптана в грязь. Крох слышит тихий птичий зов. Он идет обратно, к матери. Вот он уже почти добрался до нее, а она по-прежнему маленькая, и тогда он бежит. Она ссутулилась, сгорбилась в старом свитере Эйба, дрожит. Лицо ее обращено внутрь себя, и хотя он знает, что ей двадцать четыре, выглядит она не старше Эрика, не старше Джинси, не старше самого Кроха. Он стягивает перчатку, чтобы вложить свою ладошку в ее. Пальцы у нее ледяные.

Почувствовав его руку, она улыбается ему с высоты, и он снова узнает в этой съежившейся женщине свою мать. Все в порядке, Крох, говорит она. Все хорошо.

* * *

Налетает снежная буря. Кроху снится, что вокруг Хлебовозки кружат огромные голодные волки. Глаза их сверкают красным огнем. Они воют, скребутся в дверь. От страха он просыпается. Он зовет мать, но именно Эйб берет его на руки, показывает ему в окно расстилаемые ветром белые простыни, неисхоженные сугробы. Эйб разогревает соевое молоко и, как начинку в лепешку, заворачивает Кроха в самое мягкое из одеял. Пытаясь его убаюкать, Эйб рассказывает, как он родился, историю, которую Крох знает уже назубок. Легенду о Крохе Стоуне, первом камне в истории Аркадии, еще одну из тех, что пересказываются так часто, что принадлежит всем. Девочки из тех, что постарше, играют в это у Розового Дударя, выделяя роль Кроха самому маленькому.

Ты родился в пути, тихо толкует Эйб, когда мы были стайкой фанатов, всюду следовали за Хэнди, жаждали духовного окормления. Дюжины две нас было, не больше. На концерты его ходили, а после оставались поговорить. Коммун тогда было много, некоторые из них работали, другие нет. Располагались они в юртах, геокуполах, банях, в незаконно захваченных пустующих домах в бедных кварталах, и, в общем, у нас появилась мысль, что хотя другие делают что-то вроде, то, что хотим сделать мы, это что-то особое. Оно чище. Жить вместе с землей, а не на ней. За пределами зла купли-продажи. Выстроить свою жизнь с чистого листа. Пусть любовь наша станет маяком и осветит мир.

Как бы то ни было, а Хэнди в те дни был единственным из нас, у кого имелись хоть какие-то познания в медицине, он набрался этому у одного корейского врачевателя, и вот он считал, что Ханна на пятом месяце беременности, потому что огромной она не была. И вот едем мы по горам, добираясь из Орегона в Боулдер, и налетает вдруг снежная буря, к ветровому стеклу липнут хлопья снега размером с тарелку, и, кто бы сомневался, именно этот момент Ханна выбрала, чтобы разродиться.

Мы ехали в том фольксвагене, который “автодом на колесах”, Гараж сейчас выдает его для поездок в город. Я оборудовал его печкой и всем прочим, очень неплохо, но все-таки это маленькая машина, и на узких горных перевалах мы застревали в самом конце очереди. Я знал, что нужно быть там, где Хэнди, потому что чертовски хорошо отдавал себе отчет в том, что понятия не имею, как принимать младенцев, доваренных или нет. И вот мы двинули, пердя мимо всех по левой полосе, и всем бы нам был каюк, двинь кто-нибудь нам навстречу.

Наконец догнали мы Розовый Дударь, и я торможу весь зоопарк. Поворачиваю на указателе с надписью “Ридли, Вайоминг, население пять тыщ с чем-то”, с мыслью, что должна же быть там больница, но указатель залеплен снегом, и, конечно же, сворачиваю я не туда. Едем и едем, дальше и дальше, миля за милей, вот уже стемнело совсем. Наконец мы видим огни и останавливаемся. Караван размещается вокруг нас и Дударя, чтобы защитить от ветра, дверь открывается, и какой-то снежный человек врывается внутрь. Я-то ожидал, что увижу Хэнди, но знаешь, кто это был? Астрид.

Хэнди мерещатся лица на потолке, сказала она. (Эйб произносит это, подражая норвежскому говору Астрид, и Крох хихикает.) Он только что слопал три таблетки мескалина. Но у меня докторская степень по викторианской литературе, и у самой трое детей. Что такое родовспоможение, я знаю.

Родовспоможение, надо ж так сказануть. По мне, так она вполне могла иметь в виду лечение пиявками, но я-то знаю еще меньше ее, и поэтому я сказал: конечно, валяй. Итак, мы все раздеваемся догола, потому что это природно, и Астрид начинает распоряжаться: Подогрей воду! Прокипяти ножи! Найди чистые полотенца! Но стоило мне поставить на плитку воду, как Ханна вдруг отключилась, и ты выскочил на свет, весь в крови, плюх, и все. Я прямо очумел. Ты был такой малюпусенький, с яблочко, и едва-едва шевелился. Даже заплакать не мог, слишком слабые легкие. Но Астрид вымыла тебя и положила на грудь твоей матери, и у тебя была эта твоя жадность к жизни, малыш, ты схватил ртом ее сосок, огромный леденец, размером с твой собственный ротик, и как начал сосать! Тут Астрид вскрикнула и наклонилась над йони[2] Ханны, потому что, угадай, что там было еще – послед.

Эйб делает паузу, рассеянно гладя Кроха по голове.

Этот послед Астрид заворачивает в батик, сует мне лопату, и я сквозь снегопад бреду к черному озеру, разгребаю на берегу замерзшую гальку, вырываю ямку в земле, все это там засыпаю, говорю слова благодарности и тащусь обратно.

Потом наступило утро, взошло солнце, и, скажу я тебе, утро было что надо. Замерзшее озеро озарилось так, что изнутри засияло, и лед у подножия расцвеченных пурпуром гор казался раскаленным свинцом, и в городе зазвонил церковный колокол, чтобы отпраздновать твое явление, наше чудо-дитя. Затем пришли горожане, с едой и хлебом, и, робея, возложили свои приношения на капот нашего фольксвагена. В то утро Астрид поняла, что нашла свое предназначение. Руки ее созданы для того, чтобы выманивать младенцев на свет. Ты – подарок, сказала она. В несколько слоев обернула она тебя толстым шерстяным шарфом, пошла в бакалейную лавку и взвесила. Ты весил ровно три фунта[3]. А величиной был с махонькую мускатную тыкву.

Старая бакалейщица из таких, знаешь, злющих немецких ведьм проклинала нас, длинноволосых, стоя над своими кривыми картофелинами и кочанами капусты, но и она, только взглянув на тебя, посветлела лицом, словно луч вырвался из ее рта. И она сказала: Ох, да это же самый крошечный хиппи из всех, рожденных людьми!

Вот как ты появился на свет, Ридли Соррел Стоун, названный в честь города, которого мы так и не увидели. Наш крошечный хиппи. Первая душа, зародившаяся в Аркадии. Наследник наших богатств, говорит Эйб, и глаза у него затуманиваются – а потом проясняются, и он зарывается носом в шею Кроха, отчего тому щекотно, и он смеется, сглаживая невидимую обиду, витающую в воздухе Хлебовозки, и смех его заставляет забыть красноглазых волков, вьюгу, усталость Ханны и то, что предстоит утро, полное тяжелой работы.

* * *

Первые несколько дней без Хэнди миру как-то не по себе. Хэнди сильно недостает плаксам и тем, у кого ломка, и всем рабочим бригадам недостает его ежедневных веселых шатаний вокруг, побуждающих к действию. Недостает его клочковатой седой бороды, его мелко мигающих глаз, постоянного бренчания его гитары, банджо и укулеле.

Несколько дней те, кто остался, ходят как по тонкому льду, и каждое второе слово, слетающее с их губ, это “Хэнди”. Потом наступает утро, когда Крох совсем о нем не думает, пока не спотыкается о малышку Пух, которая оказалась вдруг у него на пути. Крох падает, ссаживает кожу с рук и ждет, когда Хэнди спустится с Розового Дударя, поднимет его, глянет в самую глубину глаз, наберется космической энергии и скажет: Пустяки, малыш Крох, ты в порядке, чувак, ничего страшного не случилось. Боль – это способ твоего тела сказать тебе, что надо быть осторожней. Вместо этого милая Лисонька целует ему ладошки, промывает их холодной водой и накладывает повязку.

Эйб дает бригадам задания. Астрид сглаживает конфликты, назначая терапию объятиями или занятия йогой прямо во время работы, чтобы снять напряжение. Двое парней из палатки Одиночек, злившиеся друг на друга, после этих занятий за день сбили почти всю прогнившую штукатурку на втором этаже Аркадия-дома, что было признано настоящим подвигом, и теперь они лучшие друзья, так и ходят в обнимку. Музыка не так забориста, как при Хэнди, но все-таки она есть: магнитофоны, гитары и губные гармошки. Похоже на то, как будто все они краями себя вдвинулись в то пространство, где раньше был Хэнди, – так разные соусы растекаются по тарелке, смешиваясь, когда рис посередке съеден.

* * *

В полусне, поздно, Крох слышит, как Ханна бормочет: Ничего страшного. Я просто устала.

Ты уверена? Может, сделаем перерыв? Я уверен, что мы сможем наскрести и слинять…

Нет, бэби.

Шорох ткани, что-то прижимается к его ноге.

Кстати…

Эй, подожди. Прости, бэби, нет.

Сможем ли мы когда-нибудь, а? Как ты думаешь? Еще когда-нибудь снова?

Ну, просто… я бы предпочла не.

Хорошо, Бартлби[4].

Родители тихо смеются, а когда умолкают, наступает другая какая-то тишина. Крох слушает ее до тех пор, пока слух не притупляется, и уносит с собой в сон только звук поцелуя.

* * *

Подобно трактору, который рвется вперед, если нажать педаль газа, Аркадия переключается на высокую скорость. Кто-то запыхался навсегда, кто-то вечно бежит. Люди подолгу толкуют о древесной гнили и эпоксидной смоле. Посреди ночи раздается стук в дверь Хлебовозки, это Мусорщики вернулись из Сиракуз, Рочестера, Олбани, Ютики, где они доламывают заброшенные дома, вынося из них все пригодное. Утром Эйб насвистывает, поглаживая то замысловато-резную каминную полку, то раковину из мыльного камня, которые волшебным образом оказались вдруг во Дворе, рядом с Восьмиугольным амбаром. В нем кипят планы, он внезапно смеется, только сам зная чему, и его энергия распространяется на других, так что даже Кроху хочется подплясать.

Крох сочинил песню и напевает ее все время: реновелация, реновелация, почини, поставь заплатку, зачисти и покрась… реновелация.

Вечером, делая кесадильи с соевым сыром и луком, Эйб улыбается ему и говорит: Реновация, милый. Но Ханна, приобняв Кроха, шепчет: Я думаю, твое слово годится. Реновеллизация. Переосмысление сюжета нашей жизни, нашей истории. Мать поглаживает ему подбородок своими мягкими пальцами, и он смеется от счастья, что угодил ей.

* * *

Это утро. Ханна налила горячий кофе в термос Эйба, подала им на завтрак яичницу-болтунью и мягкий свежий тофу, желтый от пищевых дрожжей. Потом, позвякивая инструментами, свисающими с ремня, Эйб поднимается на холм, чтобы чинить Аркадия-дом, а Ханна идет работать в Пекарню.

Крох строит замок из деревянных кубиков с Лейфом и Коулом, когда видит, как Ханна бредет через Двор обратно и скрывается в Хлебовозке. Он ждет весь день, но она за ним не приходит. За окнами сгущаются сумерки. Над Двором в холодном воздухе звучат голоса мужчин и женщин, возвращающихся домой. В Семейных ангарах стоит гул, Розовый Дударь мчит детей в темноту, из палатки Одиночек доносятся запахи жареного лука и темпе[5], кто-то из младенцев, Нора или Тзиви, просыпается от плача малыша Фелипе и вторит ему. Двери открываются, двери хлопают, обитатели разномастных и обветшалых жилищ Эрзац-Аркадии перекрикиваются с соседями. Наконец он просит Лисоньку одеть его и идет домой один.

Ханна приподнимается с постели, потягивается, берет Кроха на закорки и босиком, прыгая по мерзлой земле, выбегает во Двор пописать. В уборной пахнет мокрой ондатрой, но зато тепло, потому что нет ветра. Ханна чертыхается, когда видит, что на гвоздь для бумаги нанизаны глянцевые квадратики, вырезанные из журнала “Лайф”. Глянцевые – жесткие, холодные и царапаются, и от них еще зуд.

Когда они возвращаются, в Хлебовозке так сыро и зябко, что, кажется, тут еще холодней, чем на улице, а у кухонного стола стоит Реджина с буханкой хлеба. Повернувшись к ним, она легонько взмахивает рукой. Привет, говорит она.

Привет, говорит Ханна, опуская Кроха на пол. Он бежит к хлебу и отрывает кусок, погрызть. Крох спрятался, когда Ханна не забрала его на обед, и не ел с самого завтрака. Оголодал. Ханна садится на корточки, чтобы развести огонь в белой золе дровяной печи. Ароматная растопка, сосновые шишки.

Нам не хватало тебя сегодня в Пекарне, говорит Реджина. Я было собралась попросить тебя приготовить запеченные мюсли, ан – а тебя уж и нет. Черная корона из кос присыпана мукой, на скулах что-то сально блестит. Глаза крошечные и глубоко посажены, а брови похожи на вороньи крылья.

Мне нездоровилось, натянуто говорит Ханна, но, когда она подносит спичку к керосиновой лампе, видно, что лицо у нее вполне обычное. Не хотелось, чтобы кто-то еще заболел, и я решила пойти домой.

Угу, говорит Реджина. Хорошо. Но ты же понимаешь, все чинят Аркадия-дом, и в Пекарне, когда ты так поступаешь, остаемся только мы с Олли. И это нормально, если бы ты меня предупредила, а вот если мы рассчитываем на тебя, то, знаешь ли, бывает тяжеловато.

Прости, говорит Ханна. Завтра я буду там целый день.

Это не из-за того, что случилось осенью… начинает Реджина, но Ханна шикает, ее обрывая. Крох, подняв глаза, видит, что Реджина на него смотрит.

В самом деле? – говорит Реджина. Но ведь скрывать – это не в нашем духе, верно? Это вопрос жизни…

Он еще такой маленький, говорит Ханна. Мы скажем ему, когда придет время. Это наш выбор.

Но Хэнди говорит, что дети не принадлежат индивиду…

Это мое дитя, решительно говорит Ханна. Хэнди пусть говорит, что хочет. Будь у тебя свое, ты бы меня поняла.

Женщины отворачиваются друг от друга и берут со стола вещи, чтобы внимательно их рассмотреть: Ханна – спички, а Реджина – кофейник. Воздух насыщен тихим языком взрослых, который Кроху никогда не понять. Ну что ж, говорит Реджина и со стуком ставит кофейник на стол. Она подхватывает Кроха на руки, прищурившись, на него смотрит. Проследи-ка ты, Крох, за тем, чтобы твоя мама гребла добросовестно, говорит она. Бездельникам не место в Аркадии, верно?

Верно, шепчет он.

Когда за Реджиной щелкает дверь, Ханна говорит: Сука пронырливая.

Крох ждет, пока уляжется горечь в желудке, и только потом спрашивает: Что такое сука?

Собака-девочка, говорит Ханна, закусывает губу и надувает щеки.

А, говорит Крох. Домашние животные в Аркадии не разрешены. Крох не спрашивает о том, что он и так знает из книжек с картинками, но жаждет понять лучше: что такое собака и почему людям так хочется ее иметь. Джинси однажды три дня выкармливала крольчонка соевым молоком, но потом ее мать Кэролайн нашла его и заставила оставить в лесу. Джинси ревела и ревела, на что Кэролайн сказала, пожав плечами: Да ладно, Джин. Ты же знаешь, что личная собственность запрещена. А потом, неужели ты правда хочешь поработить ближнего?

Пети не был моим рабом, всхлипнула Джинси. Я любила его.

Пети вырастет в большого сильного кролика и, как ему и положено, будет скакать по лугам, твердо сказала Кэролайн. На следующий день верткого розового выкормыша не оказалось на той подстилке из листьев, на которой Джинси его оставила. Теперь дети устроили такую игру, они ищут в подлеске своего дружка. Часто кто-нибудь с криком несется к Детскому стаду в уверенности, что видел, как Пети мелькнул в зарослях ежевики, розовый, как ломоть сырого мяса, стремительный, чудесный и ласковый, их общий секрет.

* * *

В предрассветный час Ханна приносит Кроха в приземистую каменную Пекарню, так что просыпается он в углу на мешках с мукой. Жарко, на полках толстеют буханки. Плоть теста вызывает у Кроха голод, что-то теплое поднимается к его туманной со сна голове, и он ползет туда, где Ханна стоит, прислонившись бедром к мешалке, и разговаривает с Реджиной и Олли. Крох тянет Ханну вниз, она рассеянно наклоняется, он задирает ей футболку и ищет ртом ее грудь.

Ханна отстраняет сосок, опускает футболку, оправляет ее и легонько отводит рукой его щеку.

Нет, сынок, ты из этого уже вырос, говорит она и выпрямляется во весь рост.

Комната содрогается и плывет перед глазами Кроха. Олли бормочет что-то насчет того, что Астрид кормила своего Лейфа до восьми лет. Реджина тоже что-то бормочет и сует Кроху крендель. И Ханна им отвечает, но Крох из ее слов разбирает только “что-то что-то не могу”, таким вихрем огорчение воет в его ушах.

* * *

Когда темнеет так, что работать уже невмочь, Эйб приходит домой. Куртка его, комбинезон и рубашка – все в опилках. Он снимает перчатки, и видно, что руки его в старых и свежих царапинах. За ужином Ханна зевает. Крох и Эйб видят крошечного человечка, подпрыгивающего в пещере ее горла. Я без задних ног, говорит она. Иногда она умывается и чистит зубы пищевой содой, прежде чем лечь спать, иногда нет. Ночи длинные. Эйб берет Кроха на руки и читает вслух то, что его на тот момент интересует (датская рок-группа “Новая политика”, анархия и организация, юмористический журнал “Мэд”). Крох улавливает отдельные предложения, следит за всплеском эмоций в голосе Эйба, повторяет в уме заголовки. Частички мира встраиваются в пазы подобно деталям головоломки. Но головоломка эта живая; она растет; новые кусочки складываются вместе быстрее, чем он может собрать их в уме.

Он борется со сном, хочет это обдумать. Отец моет посуду, приносит воды из ручья, чтобы не ходить за ней утром, непослушными пальцами расстегивает рубашку и падает, на лету засыпая, в постель.

* * *

Крох знает: есть то, что происходит на поверхности, и есть то, что тянет вниз. Он представляет, как стоит в речном потоке, когда сильный ветер дует навстречу течению. Даже в самые счастливые времена: в День земли Кокейн[6] в середине лета, в день Благословения в конце года, в Праздник урожая, на стихийно начавшихся концертах, под Кисло-сидр, во время танцев и веселых перебранок, игр и пиров – по углам сидит несколько мускулистых молодых парней со злобой в глазах. Гуляет шепоток, что они уклонисты и в Аркадию пришли, чтобы скрыться от призыва в армию… откосить. Есть старая Харриет, которая ходит без лифчика, и ее груди покачиваются у пупка. Она прячет еду под кроватью (Крох слышал, как кто-то сказал, что у нее на глазах, бедняжки, родители умерли от голода в блокадном Ленинграде). Есть Олли, из первых аркадцев, который два года работал в одиночку, укрепляя листами металла секретный туннель между Восьмиугольным амбаром и Аркадия-домом, запасая там бочонки с водой, консервы, спички, брезент и йодированную соль. Олли похож на бледную бескостную саламандру, если застигнуть ее у ручья; иногда он вздрагивает, моргает и замолкает, не досказав начатого.

Порой дурное затрагивает и малышню. Крох ни за что не войдет в плодовую при Дармовом магазине, где в бочках лежат сморщенные, но вкусные яблоки. Кто-то повесил там большой черно-белый плакат с сердитым усатым дядькой. Крох так боится его, что изо всех слов на плакате разобрал только “Большой брат”; и даже взрослые, зайдя туда и глянув на него, спешно выходят.

Ханну и Эйба в детстве мучил один и тот же кошмар: тускло освещенная комната с толстой женщиной, которая стоит перед ними, вой сирены над головой, нырок под парту, белая вспышка. Этот сон в последнее время прямо-таки преследует Ханну, паутина затягивается тем сильней, чем больше она пытается убежать. Потом, когда первые лучи солнца плавят линолеум Хлебовозки, ночной страх понемногу исчезает, и все-таки в воздухе долго еще висит маслянистый, отравляющий привкус.

Но сегодня утром Крох проснулся один, сам по себе. Сердце у него колотится. Сосульки за окном раскрашены светом зари так, что Крох выскакивает на снег босиком, чтобы одну из них отломить. Внутри он слизывает, рассасывает ее всю до последней капли, поедает самоё зиму, запах дровяного дыма, сонную тишину и щемящую чистоту льда. Родители его меж тем спят да спят. Весь день тайно съеденная сосулька чувствуется внутри, его собственность, холодное лезвие, и мысль о ней делает его храбрецом.

* * *

Крох смотрит, как родители целуются на прощание. Губы скользят по щекам, и когда они разворачиваются, Эйб похлопывает по плотницкому уровню на своем поясе, а Ханна хмурится на то, что выкрикивает ей Астрид, которая ждет на другой стороне Двора с ворохом белья для стирки в руках. Это встряска; Крох не понимал прежде, что его родители сильно отличаются друг от друга. Есть только один Эйб, улыбчивый, разговорчивый, черпающий энергию из вещей, благодаря ему Аркадия-дом прочнеет; но есть две Ханны. Летняя, та, что любила людей, та, что, пока дети спали, собирала их башмаки, чтобы нарисовать на них кому свиной пятачок, кому лошадиную морду, птичку или лягушку, смотря чей башмак, – уходит. Его веселая мать, громкая: в их среде, где организм не стесняется проявлять себя на людях, где и в торжественные моменты можно услышать медные духовые метеоризма, ее газы могут поспорить с громом. “Ле Петоман”, прозывает она себя, краснея от гордости[7]. Эта Ханна силой не уступает мужчинам. Когда раздается клич “Грубая рабочая сила!” и нужно вытащить завязший в грязи грузовик или накопать из ручья песка, чтобы забетонировать Душевую, она является первой, работает дольше всех, спина ее под майкой без рукавов такая же тугая и мускулистая, как у любого мужчины. Эта Ханна отпускает шуточки себе под нос, пока женщины вокруг не начинают прыскать от смеха; и порой она задергивает занавески на окнах Хлебовозки и открывает свой маленький сундучок, хранить который не полагается, все имущество в Аркадии общее. Достает оттуда тонкую скатерть, бельгийское кружево прабабушки. Достает чайные чашки, фарфор нежный, как кожа, десять миниатюр маслом и футляр из красного дерева со столовым серебром, пять разного вида вилок с черенками, увитыми лилиями. Накрывает стол, заваривает мятный чай, из апельсиновых корок печет печенье с контрабандным белым сахаром, и до самого вечера они с Крохом чаевничают.

Ридли Соррел Стоун, жуют с закрытым ртом! – говорит летняя Ханна кислым голосом дамы, которая учила ее манерам. Салфетку кладут на колени! Они с Крохом торжественно чокаются чайными чашками, сообщники.

Но та Ханна прячется внутри новой, которая впустила в себя зиму. Пялится в стену, позволяет расплестись косам. Забывает приготовить ужин. Золотистая кожа выцвела до белизны, под глазами синева. Эта Ханна смотрит на Кроха так, будто пытается разглядеть его очень, очень издалека.

* * *

Титус Трэшер рубит дрова у Привратной сторожки. Крох собирает щепки, которые отскакивают от топора, и складывает их в ведро для растопки.

Хочешь поговорить о том, что тебя беспокоит, спрашивает Титус, и Крох тихо говорит: Нет.

Они смотрят, как Капитан Америка едет мимо в скрипучем универсале, который выдали ему в Гараже. Он наркоман, тут их зовут Кайфунами, и направляется в Саммертон на психотерапию, которую оплачивает государство. В Аркадии много тех, кто получает пособие по инвалидности или талоны на питание. Когда долгое время не прибывает людей, которые могли бы пополнить общий котел, кое-как выжить позволяет соцобеспечение. Капитан Америка[8] был профессором английского языка, но перебрал с наркотой и перегрел мозги. Теперь он делит свою длинную бороду надвое и носит саронг, сшитый из американского флага. Однажды Крох слышал, как Астрид защищала его: Да, он чудило, это так, сказала она. Но у него случаются просветления. Кроху сдается, она имела в виду те моменты, когда Капитан Америка вдруг как завопит: Дядя Сэм хочет меня! Или: Никсон – альбатрос[9]!

А как вышло, что его зовут Капитан Америка, а не профессор Мертон, спрашивает Крох, глядя на то, как свивается и исчезает синий выхлоп универсала.

Титус опирается на рукоять топора. Он весь в поту, в майке цвета чайного налета на кружке. У него нет женщины, чтобы следить за ним, поэтому у него все грязное, разве что Ханна или кто другой выкрадет что постирать, пока он не дома. Воняет от него, как от гнилой репы. Люди здесь сами выбирают, кем им хочется слыть, говорит он. Это часть сделки. Почти у каждого есть прозвище, которое он сам себе дал. Люди приходят сюда, чтобы стать тем, кем они хотят быть. Тарзан. Вандер-Билл. Смак-Салли. Он смущается, произнеся последнее имя, так что Крох в молчаливом удивлении присматривается к своему другу.

По Выездной дороге подъезжает машина. Титус, утирая лицо банданой, подходит к воротам. Четверо молодых людей в кожаных куртках с бахромой, с фотоаппаратами в руках выходят из машины, захлопывая за собой дверцы. Эй, чувак, говорит один. Нет-нет-нет, отвечает Титус. Милости просим, ежели вы всерьез собрались жить здесь, парни, но ежели нет, уважайте нашу частную жизнь.

Понял. Что ж, мы из газеты колледжа в Рочестере, говорит один из парней. И у вас нет телефона. Мы подумали, что могли бы взять интервью у Хэнди.

Мне нравится его музыка, говорит утырок с красными ушами. Хэнди настоящий американец.

Четверка ухмыляется, уверенная, что восхищение – это их билет внутрь. Извините, говорит Титус.

Ну давай же, чувак. Мы свои, говорит другой. Он вытаскивает из багажника мешок на тридцать фунтов. Мы вот батат привезли для Дармового магазина. Ты бы пустил нас поглазеть, а? А после ужина мы уедем. В лице Титуса проявляется жесткость. Тут вам не зоопарк, и мы не животные, говорит он. Не фиг подкупать нас орешками.

Бататом, говорит парень.

Титус закидывает топор на плечо и подходит к парням поближе. Те пасуют, трое отваливают, только один стоит на своем. Временами Титус вынужден показывать зубы, чтобы не подпускать зевак. Крох боится увидеть, как его добрый друг превратится в грубого чужака, каким порой тому приходится быть. Он убегает и до вечера бродит по лесу, возясь с сосульками и разбивая лед в лужах, пока не становится так холодно, что оттягивать возвращение в Хлебовозку больше нельзя. Ханна, когда он входит и кладет пальцы ей на затылок, вздрагивает и просыпается.

* * *

Эйб приходит домой с криком: Крыша над детским крылом готова! Не течет, изолирована и герметична. Малышам есть где расти!

Крох приплясывает, а Ханна вытягивается во весь рост, выпуская свой теплый запах из свитера, и бормочет: Красота.

Утром, подслащенным снежком, вереница женщин со швабрами и ведрами подходит к Аркадия-дому. Они будут скрести, оттирать и красить, перестилать полы, штукатурить. Ханна идет с ними. Словно клетка из костей, она непрочно стоит на ногах.

Крох, милый, уговаривала его Ханна, давай ты пойдешь в Розовый Дударь, в Детское стадо? Но он сказал: Нет, нет, нет, нет. Он не бывал в Аркадия-доме с того дня, как Хэнди отправился в свое концертное турне. Наконец Ханна соглашается взять Кроха с собой. Он сидит в Красной коляске с уксусом и тряпками, коробка с губками у него на коленях. Ханна катит его по грязной земле, отставая от остальных. Слышно, как женщины перекликаются в морозном воздухе; они смеются. При виде их, поднимающихся по Террасам, засаженным яблоневыми садами, мужчины на крыше Аркадия-дома встают столбиками, как сурки в поле, и заливисто свистят, показывают, до чего они рады. Эйб размахивает руками, выписывая дуги над головой.

Но пройдя двором в Классную комнату, женщины замолкают. Там огромные закопченные окна; чудная на вид, приземистая старая дровяная печь; вешалки для одежды, от высоких до низеньких. Груды парт усеяны плесенью всех цветов. По углам содрогается паутина, потревоженная вторжением. Кто-то давным-давно развел посередке костер, выжег в досках огромную черную дыру. Местами штукатурка свисает с потолка хлопьями и кусками, обнажив дранку, а на школьной доске поверх старинных прописей огромными буквами процарапано ножом несколько букв. Крох складывает буквы в слово, бормочет его себе под нос. Женщины стоят тихо, лишь оглядываются по сторонам.

И тут простушка Доротка в старушечьих очках ставит ведро на пол и принимается закатывать рукава. Увязывает длинные седые косы вокруг головы, венчая себя короной. Леди, выкликает она, потревожив пушистый пласт пыли, так что он слетает со стены и плывет по воздуху вольно, как волосы под водой. Нас ждет работка, а, верно я говорю?

Верно-верно, тихо вторят ей женщины.

* * *

Кроху дают тряпку, сажают за парту и велят ее оттереть, но он засматривается на то, как женщины обметают метлами стены, как плавно дрейфуют на пол паутинные парики.

Тут оказывается, что можно тихонечко улизнуть.

В коридоре он слышит, как где-то что-то дробят. Звучит музыка, какая-то знакомая, Хендрикс по радио, искаженный расстоянием, стенами и ударами молотков, а потом все вместе, музыка, звуки уборки и стройки, сливаются в снежную бурю, сплошь ветер и перестук.

В конце коридора – окошко, под ним встроенное сиденье. Он пробует взобраться туда, но подушка рассыпается от прикосновения. Он отскакивает от поднявшейся тучей пыли, хлопьев плесени, мертвых пауков, бежит куда-то, где еще темней, сворачивает туда, где стена зубчато изрезана и пересечена лестницей. Он лезет наверх. Ступеньки сохранились не все; он перепрыгивает через провалы, и когда он так делает, под ним что-то движется, и он спешно карабкается вверх, прочь, ужас комком в горле, сердце колотится в груди. На верхнем этаже пахнет сосной и опилками, над головой свежие балки новой крыши, но надо обходить огромные рваные прорехи в полу. Он, крадучись, сворачивает за угол. Одна дверь открывается, когда он проходит мимо, и он заглядывает внутрь. Там просторная темная комната, Просцениум, Крох помнит, кто-то ее назвал. Потолок затянут брезентом, и не видно больше, как когда-то, огромного неба.

* * *

Ханна говорит, он не может помнить тот день, когда они явились в Аркадию. Она говорит, ему было всего три года; трехлетним детям не свойственно помнить какой-то один день. Но он помнит. Караван слишком долго был в пути, слишком разросся. Куда бы они ни прибывали, люди присоединялись к ним, а с ними еще больше автобусов и грузовиков. В конце концов Свободные Люди, все пятьдесят, притомились. Но тут в армейской лавке им встретился Титус Трэшер, встретился и прибился. Он-то и поведал, что его отец унаследовал от дяди шестьсот акров на севере штата Нью-Йорк. Уже через неделю Титус вышел из телефонной будки в аптеке и просто сказал: Дело сделано.

Они ехали всю ночь по сельской глуши и прибыли на место дождливым весенним утром. Бартон Трэшер, толстенький, кругленький, вышел из каменной Сторожки и, рыдая, простер руки к давно потерянному отпрыску. Они забрались в Розовый Дударь, и Гарольд, когда-то юрист, проверил документы. Штату требовалось, чтобы в документе было указано имя, и они согласились, что пусть это будет Хэнди, хотя приобретение принадлежало всем поровну. Только когда бумаги были подписаны, Титус сказал своему отцу: У нас с тобой были нелады в прошлом, пап, но теперь, я думаю, все в порядке. В ответ Бартон Трэшер приник к широченной груди сына, а Титус стоял, терпеливо снося это проявление нежности.

Тут кто-то зажег римскую свечу, и все захлопали. Остатки дождя орошали их, капая с деревьев, когда Свободные Люди впервые совершили неторопливую прогулку по лесу, чтобы оглядеть свою землю. Мужчины, размахивая мачете, расчищали тропу, а женщины с детьми на руках шли позади. Выйдя на Овечий луг, они ахнули. На вершине холма стояли огромные постройки, увидеть которые никто не ждал: Бартон Трэшер сказал, он думал, здесь только сельскохозяйственные угодья, и знать не знал, что эти здания существуют. Аркадия-дом высился над ними кирпичной громадой, заросшей кустами шиповника, за ним – огромный серый корабль Восьмиугольного амбара и другие каменные сооружения, утопающие в траве. Они поднялись по террасам, нащупывая прячущиеся под наносами и сорняком каменные ступени. Яблони, древние и одичалые, искореженные, как гоблины, а между ними заросли дикой малины. Прошлогодняя листва приторно-ароматной слякотью липла к подошвам. Они вышли на крытую плоским сланцем веранду и сгрудились перед огромной входной дверью.

Et in Arcadia ego, прочел кто-то. Все поглядели на притолоку над дверью, по которой были кое-как высечены эти слова.

Астрид, прочтя вслух, сказала: Аркадия. Это значит: И я в Аркадии. У Пуссена картина так называется. Это цитата из Вергилия[10]…

Но Хэнди громко прервал ее: Никаких эго в этой Аркадии! – и все радостно завопили. Астрид пробормотала: Нет, это не то эго, это значит, что… А потом смолкла, и никто, кроме Кроха, ее не услышал.

Аркадия, в волосы Кроху прошептала Ханна, и он кожей головы почувствовал ее улыбку.

Прихожая: обрушившаяся люстра, хрусталинки среди сора, следы животных, палые листья; лестницы, изгибающиеся в небо, в крыше дыра. Свободные Люди разделились, принялись обследовать найденное. Ханна несла Кроха сквозь разруху, свалявшуюся комками перекати-поля пыль, исписанные кем-то давно стены, двери, которых лет сто никто не открывал. Аркадия-дом представлял собой беспредельное здание в форме подковы, охватившей внутренний двор, посреди которого царил огромный, футов в пятьдесят высотой, дуб. В крыльях дома тоже все было сломано и замусорено, и были они длинные, конца нет. Глянув в окно, Крох увидел мерцание Пруда и хозяйственные постройки, похожие на корабли, плывущие по морю из сорняков. Все вокруг было дырявое: крыша, стены, полы. Жутковато.

Наконец все собрались в Просцениуме, большом зале со скамейками, сценой, драными гардинами, выцветшими до серости, хотя в глубине складок прятался еще густо-красный бархат. Свободные Люди, грязные и голодные, жаждали вечеринки. После долгих лет, в течение которых они обсуждали, как лучше выстроить жизнь, делились прочитанным, рассказывали о кибуцах, ашрамах и художественных коммунах вроде той, что была в Дроп-Сити, в которых некоторые из них жили, наконец-то они вернулись домой. Им хотелось отпраздновать это с музыкой, травкой, а может, и с чем-то покрепче, но Хэнди не разрешил. Если мы не сделаем эту работу сейчас, битники вы мои, сказал он, когда ж нам ее делать? Так что они остались в Просцениуме, и день угас и перешел в полночь, а они всё судили-рядили, обсуждая правила своего Дома.

В пролом в полу виднелась Прихожая, наливавшаяся чернотой, пока только и разглядеть стало, что отблески хрусталинок, валявшихся на полу; а в той дыре, что в крыше, ночь стала чернильной и вскоре вспыхнула сиянием звезд.

Все вещи – общие, все имущество – банковские счета и трастовые фонды – идут в общий котел, каждый, кто присоединится, должен отдать все, что у него есть. Счета и налоги оплачиваются этими деньгами. Зарабатывать будут акушерством и наемным трудом в поле, пока наконец не станут есть только то, что собрали сами, а излишки – сбывать. В пределах Аркадии корыстолюбие – деньги – запрещены.

Приглашается каждый, кто пообещает работать; о тех, кто работать не может, потому что немощен, болен, брюхат или стар, будут сообща заботиться. В помощи никому не откажут. Но никаких беглецов: проблемы с властью им не нужны.

Жить они будут чисто и правдиво, ничего незаконного. Но тут в воздухе разлился знакомый вонючий дымок, и внесли поправку: ничего такого, что должно бы быть незаконным.

Наказания будут излишни; каждый, если допустит ошибку или не выполнит честно свою работу, подвергнется Конструктивной критике, то есть коммуна соберется и провинившегося пропесочит: это ритуальное очищение.

С кем ты трахаешься, на том ты женат, сказал Хэнди; и так возникли поначалу браки в четыре, пять, шесть и восемь составляющих, большинство из которых вскоре распались на одиночек и пары.

Ко всем живым существам относимся с уважением; все веганы, товары животного происхождения запрещены, домашние животные – тоже.

До того дня, когда они отремонтируют наконец этот огромный странный корабль под названием Аркадия-дом и станут жить здесь вместе в любви и согласии, будет создана временная Эрзац-Аркадия.

Было уже почти утро, когда правила были изложены, согласованы и перечислены по порядку. Многие уже спали. Те немногие, кто не спал, видели широкое лицо Хэнди, подсвеченное льющейся сквозь грязные окна зарей. Размашисто махнув вокруг себя, он сказал: Эта земля, эти постройки, которые мы обрели здесь сегодня, – это дар любви от Вселенной.

Тут дали себя знать годы бездомных скитаний, и Хэнди заплакал.

С тех пор прошло три года тяжелой работы, урожайных и нет. У соседей-амишей они одалживали волов, чтобы вспахать поля. Позже молчаливые, трудолюбивые амиши пришли – нежданно – помочь собрать урожай сорго, ячменя, сои. Собранного хватало лишь на еду, на продажу ничего не осталось. Акушерки ездили в соседние города, Илиум и Саммертон[11], где за деньги принимали роды. Для грузовых перевозок, тоже за плату, был основан Гараж; парк машин поддерживали тем, что, находя брошенные автомобили, разбирали их на запчасти. Каждую осень они нанимались работать в полях или яблоневых садах, чтобы заработать побольше. Делали Кисло-сидр, соусы и пироги из собственных яблок, консервировали землянику с малиной и прочее, что давал сад. Но даже прошлой зимой в Аркадии голодали неделю, и было бы еще хуже, если б Ханне не удалось вырвать у родительских адвокатов свой трастовый фонд. Вместе они выжили.

Однажды декабрьской ночью после празднования Солнцестояния, когда Хэнди алкал видений в парилке, которую они построили рядом с Душевой, Эйб созвал секретное совещание по реновации Аркадия-дома. Пригласил “соломенных боссов”, временных начальников рабочих подразделений: Полей, Садов, Ассенизации, Дармового магазина, Пекарни, Соевого молокозавода, Консервного цеха, Акушерок, Бизнес-подразделения, Гаража и Детского стада. Ханна принесла Кроха с собой, под пончо, потому что была тогда временной начальницей Пекарни и не хотела бросать его одного в Хлебовозке. Собрались они на полпути между Аркадия-домом и Восьмиугольным амбаром, в туннеле, который Олли укрепил на случай ядерного удара.

Послушайте, сказал Эйб. Я тут подумал, что настал некоторого рода поворотный момент. Нужно как можно скорей въехать в Аркадия-дом, иначе наши грандиозные планы завянут. Ведь стоит привыкнуть к жизни в Эрзац-Аркадии, как все мечты про жизнь в Аркадия-доме развеются в дым. Что въезжать-то, нам и в Эрзац-Аркадии хорошо, вот мы никогда и не въедем.

Тут кто-то возразил что-то, кажется, насчет денег, но Эйб поднял руку. Дайте мне минутку. Совершенно очевидно, что мы работаем надрывно, неэффективно, слишком много усилий тратим на обыденные дела просто для того, чтобы выжить. Все дело в разделении труда. Если централизовать уход за детьми и приготовление пищи и сделать так, чтобы не нужно было самим таскать воду из Пруда и самим доставлять продукты из Дармового магазина на ужин, или следить за тем, чтобы всегда было достаточно нарубленных дров, чтобы не мерзнуть на этой неделе, мы в самом деле успевали бы сделать достаточно, чтобы и прокормить себя, и подзаработать. Я вот тут подсчитал, сказал он и поднял листок, исписанный его мелким почерком. Если мы отремонтируем Аркадия-дом и будем жить там все вместе, это вполне может выгореть. Может сработать. Может, даже получим прибыль в этом году.

Борода Эйба разошлась надвое, а улыбка стала такой широкой, что Крох испугался за щеки отца.

Наступила тишина. Слышно было, как в Восьмиугольном амбаре над головой волокут по полу что-то тяжелое. Но потом все принялись переговариваться друг с другом, расхаживать взад-вперед по туннелю, мечтать вслух, выстраивать свое видение будущего деталь за деталью.

* * *

И теперь, чем глубже Крох пробирается по Аркадия-дому, тем злее кусается противный липкий холод. У мужчин до этих комнат руки еще не дошли: тут темно и все в плесени. Он надавливает на щеколду, дверь распахивается, дохнув смрадом. Между тьмой коридора, в котором он находится, и светом над лестничной клеткой он выбирает свет и идет туда, хотя пыли по щиколотку. Он оказывается на лестнице, которая огибает оставшуюся глубоко внизу комнату, вполне вроде бы целый диван, большой кирпичный камин и то море запустения, которое волнуется футов на десять пониже воздуха, потревоженного шагами. Отсюда не слышно больше ни мужчин, работающих на крыше, ни их музыки, ни женщин, поющих и болтающих далеко, в Детском крыле.

Под первой дверью разливается чернота, зло, которое истекает из щели. Крох тихо-тихо идет дальше. За второй что-то слышится, вздох и шепот, в металле ручки ощущается холодок, поэтому он пропускает и ее тоже. Третья открывается, когда Крох с силой ее толкает, и он входит.

Комната вся толстым слоем устлана шерстистой пылью. Густо поросли ею стены и пол, она покрывает собой выпуклости, которые оказываются мебелью, – Крох сует внутрь пыли руку, чувствует, что под ней дерево или, в другом месте, ткань, и выясняет, что это кровать.

Посереди пола – влекущий к себе ком, Крох погружает в него обе руки. В сердцевине там что-то твердое. Крох вынимает кулак и, раскрыв ладонь, видит косточки, мышиный скелет и череп. Затем – пригоршню пуговиц из незнакомого материала, непрозрачного, кремово-белого, мерцающего. Наконец, предмет, твердый и мягкий одновременно. Он дует на него, пока предмет не оказывается книгой.

На кожаной обложке тисненые цветы, мальчик выглядывает из-за дерева, и золотые буквы. Крох прослеживает четыре: Г-Р-И-М – теряет терпение и раскрывает книгу.

Сначала он видит картинку. Во всем Аркадия-доме нет ничего ярче; картинка впитывает в себя дневной свет. Девушка с сосредоточенным лицом, похоже, своим отрезанным пальцем, словно ключом, пытается открыть дверь. На другой странице изображен крошечный человечек, который раскалывается надвое, из его ран хлещет кровь. Еще на одной картинке девушка в длинном платье идет рядом со львами, рот у нее приоткрыт, а золотистые волосы собраны кверху пушистой шапочкой вроде желудевой.

Он находит самую коротенькую историю. Его палец елозит под каждым словом, пока Крох не разгадает его. Эта про то, как у одной матери было много детей, а еды совсем не было. Крох очень хорошо понимает, как это, когда в животе сосет, а в стеклянных банках с завинчивающимися крышками только и осталось, что ягоды остролиста и соевые бобы. Мать хочет съесть своих детей. Дети сущие ангелы и готовы для нее умереть. Но ей становится совестно принять такую жертву, и она их не ест, а только сбегает от них, бросает.

Ужас громоздится на ужас: мать пожирает своих детей, дети умирают, мать навеки пропадает в той тьме, что за гранью сюжета.

Он роняет книгу назад, в пыль. Закрывает глаза руками. Мир надвигается на него, давит. Он не убирает рук, пока ужас не отступает, и он снова может дышать.

Издалека доносится голос Ханны, высокий, испуганный: Крох! Бегом ко мне, немедля, прямо сейчас! Прежде чем уйти, он хватает книгу, засовывает ее в штаны и по собственным следам в пыли бежит вниз, бежит и бежит, поворачивает не туда, теряет голос Ханны, влетает в знакомый зал, голос теперь ближе, бежит вниз по лестнице, перескакивая через проваленные ступеньки, споткнувшись, попадает в Прихожую, бежит по коридору, снова теряет голос, разворачивается в другую сторону – и, наконец, оказывается в зеркальной комнате с проломленными длинными столами, где Ханна стоит спиной к нему и зовет. Она рада Кроху, до того рада, что хватает его под мышки и прижимает к себе так крепко, что ему трудно дышать, а потом опускает его на пол, отирает свое мокрое лицо о плечо и говорит: Не убегай никогда. Ты можешь пораниться. Тут очень, очень опасно.

Продолжая держать его за руки, мать отстраняет его от себя. Боже, как ты замурзался. Ты весь черный.

Тут ее рука натыкается на книгу у него в штанах, она озабоченно поджимает губы, а он наблюдает за ней и почти что разочарован, когда она оставляет книгу там, где есть. В эти дни она все пускает на самотек.

Из задней комнаты появляется Мидж. С тех пор как ее отец заледенел на том утреннем собрании в феврале, лицо у Мидж сделалось кислым, будто во рту у нее крыжовник. Не место здесь для ребенка, шипит она. Отвези его домой, Ханна.

А у Мидж-то нет шеи, вдруг замечает он. Голова ее ходит на плечах, как дверная задвижка.

Они уезжают оттуда, грохоча вниз по склону Красной коляской. Крох прячет книгу под ботинками и штанами, когда они с матерью оказываются в Душевой из цементных блоков, хотя по расписанию банный день у них – в воскресенье. На неделе они обычно делают то, что Ханна называет ЭлТриПэ: обмакивают в горячую воду мочалку, намыливают ее и трут Личико-Подмышки-Промежность-Попу. Сегодня в пустой Душевой гуляет эхо. Все еще на работе. В пару есть душевредная роскошь: она в розовой мягкости матери, разогретой горячей водой, в лицах спящих младенцев, которые живут на коленях Ханны, в слоях тьмы, которые стекают с него самого, когда она трет его своими потрескавшимися руками, пока не отскребет докрасна и он не станет снова как новорожденный.

* * *

Неспешно вымывшаяся посреди дня, Ханна наливает себе чашку чая. Она сидит у окна, Эдит Пиаф на проигрывателе. Non, поет невидимая певица, je ne regrette rien[12]. Нет, слышит Крох, Жени не винегрет. Конечно, не винегрет, бедная Жени, думает он.

Ханна так погружена в свои мысли, что Крох для нее невидимка. Он машет рукой у нее перед лицом, но она и глазом не моргнет. Он вытаскивает из штанов книгу, которую стащил в Аркадия-доме, и по ступенькам главного входа в Хлебовозку бочком спускается под холодный навес и прячет книгу в свою жестянку-схоронку, куда та помещается, только если вынуть все остальное: змеиную кожу, стеклянный глаз с зеленой радужкой, наконечник стрелы и воробья, умеющего махать крыльями, которого Эйб когда-то для него вырезал.

Набравшись духу, во второй половине дня Крох относит свои сокровища в Дармовой магазин и кладет их на полку, где живут те вещи, что пока никому без надобности. Он трогает ожерелья из конопли, что плетет Сильвия, один роликовый конек, замызганные книги в мягкой обложке, аккуратные стопки латаных джинсов, фланелевые рубашки. В углу Шерил взвешивает сушеную клюкву и раскладывает ее по бумажным пакетам, чтобы те, кто готовит, разобрали ее по домам, и когда она поворачивается спиной, Крох погружает ладошки в бочку с мукой, с наслаждением продавливая ее сквозь пальцы. Маффин, которая разливает по банкам растительное масло, поднимает на него взгляд, и в брызгах масла на стеклах очков ее глаза преломляются во множество крошечных моргающих глаз. Но Маффин его не выдаст. Он хватает ломтик сушеного яблока из корзинки для перекуса и по холоду несется домой. Когда он входит, мать вскидывает голову и спрашивает: Куда ты делся, малыш? – хотя ответа даже не ждет.

У него созрел план. Завтра он ускользнет из Детского стада и дома счастливо засядет за свою новую книгу, собирая и складывая по кусочкам ужасающие, колкие истории, пока мир не будет набит ими так, что ничто другое уже не сможет проникнуть внутрь.

* * *

Снег тает под ледяным дождем, небо цвета льняного полотна. К Кроху подходит Джинси. Лицо у нее красное, зареванное. Ей восемь лет, голова в буйном вихре белых кудрей. Она старше, но они с Крохом самые лучшие друзья. Они застегиваются на молнию в его спальном мешке, и в тесноте она шепчет: У меня родители ссорятся.

У Кроха так много всего рассказать, что он не говорит ничего.

Они играют в дочки-матери, в бойкот, в Хэнди и Лайлу. Играют в Никсона: Джинси делает искреннее лицо, складывает пальцы буквой V и говорит: Я не плут! Играют в Акушерку: Джинси исполняет роль Астрид, а Крох выпихивает фарфорового пупса из своей вроде бы йони, пока Ханна, увидев это и побелев, не предлагает: Эй, дети! А давайте-ка сделаем печенье! И потом они месят, взбивают и пекут овсяное печенье с миндалем, изюмом и патокой, а Ханна, стоя у кухонного стола, командует, что делать дальше.

Внутри Кроха наполняется воздухом пузырь благости, и Крох несет себя бережно, чтобы тот не лопнул.

Эйб приходит домой, покуда еще светло, и готовит ужин на всех: блины с темпе, консервированными грибами и соевым сыром. В девять вечера родителям нужно быть в Восьмиугольном амбаре, где будет конструктивно-критический разбор поведения Тарзана. Тот домогался сразу нескольких девушек, против их воли, и даже Беременных, чем распространял дурные флюиды. Ханна кутается в свой слишком большой свитер и похожа на змею, готовую к линьке.

Эйб говорит, хмурясь: Не уверен, стоит ли оставлять детей здесь одних…

Мы будем хорошо себя вести, обещает Джинси. Мы не подойдем к печке и не выйдем во Двор! Если нам станет страшно, мы побежим в Розовый Дударь!

Ханна и Эйб неохотно уходят в сумерки.

Снова в спальном мешке, Джинси обнимает Кроха так крепко, что он хнычет, и тогда она отпускает его и начинает нашептывать истории.

Рассказывает, что под пешеходным мостом через реку живет тролль, которому, чтобы перейти мост, надо что-нибудь подарить. Красивый лист, или болтик из Гаража, или кусочек фрукта, но небольшой, чтобы зря не тратить.

А если козявку, интересуется Крох.

И козявка сойдет, говорит Джинси, и они смеются.

Она понижает голос. Джиннис любилась и с Хэнком, и с Хорсом, и теперь близнецы не разговаривают друг с другом. Что плохо, потому что они оба Ассенизаторы и чистят уборные.

Уэс и Хейвен ждут ребенка, и Уэс с Фланнери – тоже, говорит она, так что Хейвен и Фланнери подрались из-за Уэса, и у них все лица в царапинах.

Джинси слышала мышиный разговор на прошлой неделе. Мыши пищали своими тоненькими голосками, что очень-очень-очень хотят есть.

Когда Пинат и Клэй прикуривают сигарету от уже зажженной, это называется голландский трах, хотя трахом между собой они не занимаются, нет, они цыпочек любят.

В лесу живет ведьма. Прошлым летом, на празднике земли Кокейн, когда все взрослые упились Кисло-сидром, Джинси пошла в Сахарную рощу, потому что ее родители разругались, и там видела, как высокая согбенная старуха в черном остановилась, поглядела на нее – и все, ушла. У нее были длинные белые космы и ужасно недоброе лицо. И нет, она не шла, а парила.

Джинси все бормочет и бормочет себе, а Крох засыпает. Ему мнится тьма, где роятся тролли, множество троллей, похожих на зеленого низкорослого Хэнди. Он видит Сахарную рощу, окутанную зловещим мраком. Видит Пруд, который блестит в лунном свете. Там ведьма с плохими, как у Астрид, зубами, со свалявшимися, как у Ханны зимой, волосами и с кислой желтой физиономией, как у Мидж, вновь и вновь выплывает из тени, пока он не осваивается с ней настолько, что начинает ее ждать, и даже начинает хотеть, чтобы она вышла, пока не говорит себе прямо внутри сна, что больше не боится ее. И так и есть, не боится.

* * *

Шум посреди ночи; за Эйбом пришли и перекрикиваются друг у друга над головой. Когда Ханна встает, чтобы сварить кофе, Иеро говорит: О, привет, Ханна, детка. Фред Мейджор хлопает ее по плечу своей огромной ручищей. Но к тому времени, когда кофе перестает сочиться, никого из мужчин, чтобы выпить его, в комнате больше нет. Ханна садится за стол. Ее глаза посверкивают из тени.

Из своей пижамы Крох вырос: кромки врезаются в икры и предплечья, голый живот мерзнет. Он идет к Ханне, забирается к ней на колени, кладет голову ей на грудь, слышит медленный стук ее сердца.

Она говорит: Утром, мой друг, тот, кого ты любишь, уйдет.

Крох ничего не говорит, но думает: что, Эйб? и что-то в нем потихоньку обваливается. Ханна, должно быть, знает, что он подумал, потому что говорит: Нет-нет-нет-нет. Вандер-Билл. До того как он приехал сюда, у него было другое имя. Он совершил что-то плохое, о чем до вчерашнего дня мы не знали, и теперь должен уйти.

Вандер-Билл? Вандер-Билл, который на руках, обезьяной, в Сахарной роще перелетает с ветки на ветку? Вандер-Билл, который кричит животными лучше, чем сами животные, и осенью (о, как давно это было, яркие, словно драгоценные камни, листья, дух осени, серебристый и золотой) кулдыкал индейкой так, что индюк ростом с Кроха, влекомый похотью, выскочил на них из кустов?

Утром за Вандер-Биллом приходят Свиньи. Все аркадцы собираются во Дворе, пока Свиньи рыскают по жилищам, чтобы его найти. Все молчат. Крох усаживается на ступни Ханны, чтобы отделить свою задницу от мерзлой земли.

Он не ожидал того, что увидел. Он представлял себе что-то розовое, с пятачками и хвостиками завитушкой, как на картинках в тех книжках, которые им читают в Детском стаде. Но оказалось, что Свиньи – это дядьки в черных костюмах и зеркальных темных очках. Правда, морды у них розовые: это, по крайней мере, так. Может, прячут хвосты под мятыми брюками? После них остается странный запах. Одеколон, шепчет Ханна, скорчив гримаску.

Свиньи заходят в Первый семейный ангар, а затем во Второй. У тех, кто стоит по границе леса, в руках оружие, и Крох с удивлением замечает что-то зеленое у себя под ногами. Чесночник аптечный, осока кочковатая, отвечает ему Доротка, когда он ее спрашивает. Весна уже скоро. Ему надоели люди, которые бормочут что-то по рации. Отправлялись бы поскорей по своим домам.

Крох слышит, как Лейф спрашивает у Астрид: Они что, собираются в нас стрелять? Астрид отрицательно мотает головой, но взгляд у нее суровый, и она прижимает лицо сына к своему животу.

Вывалив из палатки Одиночек, Свиньи входят в Розовый Дударь. Выходят оттуда и входят в Хлебовозку. Оттуда идут в пристройку Франца и Ганса, где со стропил, как огромная мексиканская пиньята[13], свисает недоделанная кукольная голова, хотя “Певцы Сирсенсиз” не вернулись еще из тура. После того входят в Курятник и остаются там некоторое время. Огромные и негодующие, Куры на сносях, в ботинках и свитерах своих мужчин, с визгом выскакивают наружу.

Аркадия-дом на вершине холма кишит Свиньями. Крох смотрит на крышу, но Эйб сегодня там не работает. Там вообще нет аркадцев. Должно быть, они не начнут работу, пока Свиньи в черном не уберутся.

Наконец подходит Свинья со злой жирной мордой. Рядом с ним шериф из Илиума в рубашке цвета хаки, который, Крох это видел, как-то попивал кофе с Титусом в Привратной сторожке. Сивые его волосы расчесаны так, чтобы прикрыть лысину. Мельком подмигнув Титусу, он отводит взгляд.

Они разговаривают втроем. Сердитая Свинья начинает кричать. Шериф бубнит что-то успокаивающее. Титус, в общем, помалкивает.

Наконец они разворачиваются и по снегу направляются обратно к Аркадия-дому. Свободные Люди идут за ними. С вершины холма, стоя на крытой сланцем веранде, они наблюдают, как Свиньи рассаживаются по легковушкам и грузовикам, которые, уезжая, посверкивают красным и синим.

Когда выезжает последний, вокруг Кроха раздаются радостные вопли, до того громкие и неожиданные, что он вздрагивает и от страха утыкается лицом в ближайшие к нему ноги, набухлые бедра Иден, лоб которой – полумесяц над ее беременным животом, когда она, смеясь, смотрит на него сверху.

* * *

Во второй половине дня Эйб привозит в фольксвагене ящик кленовых трубочек и ведра для первого сахарного сезона в этом году. Сахарная роща – огромная, старая, и сироп – это то, что можно продать. Они жили рядом три года, не догадываясь, что это в самом деле за роща, пока однажды воскресным утром Доротка не встала на Собрании в Восьмиугольном амбаре и не предложила, волнуясь, сделать сахар в этом году. Из чего, удивился Хэнди, наш тростник совсем не так уж хорош. Доротка смутилась, а потом сказала: Ну как же, а Сахарная роща? Это старые мощные насаждения, мы сможем собрать с них много галлонов сока. Тут Хэнди сказал: Какая еще Сахарная роща? И Доротка, мотнув в изумлении головой, повела их в Сахарную рощу, чудесный лес на другой стороне Пруда, и они поверить себе не могли в этот новый подарок, бросались снегом, который в тот день был слишком рыхлым, чтобы лепить снежки, все аркадцы были осыпаны сверкавшей на солнце пылью.

Хэнди хотел назвать продукт “сахар Свободных Людей”, Титус – “синцбаквуд”, как называют сахарный сироп канадские индейцы-алгонкины, это значит “добытый из дерева”, однако Эйб, возражая тихо, но упорно, как он иногда делает, настоял на своем, и сахар назвали “Аркадский чистый”.

Ханна с Крохом вышли во Двор, чтобы встретить его и помочь разгрузиться. Эйб подъезжает к Хлебному фургону, из радиоприемника доносится тоненький вой: “На цыпочках меж тюльпанов”[14].

Как там в Вермонте? – говорит Ханна.

Эйб обнимает Ханну и что-то шепчет ей на ухо. Он высокий, она высокая, и Крох сжат между ними, как между теплыми стволами взрослых деревьев. Ему хочется, чтобы объятие не кончалось, но через минуту оно кончается. Распадается на куски. Родители отворачиваются друг от друга.

* * *

Вдобавок ко всему прочему женщинам приходится делать сахар: мужчины от восхода до заката заняты в Аркадия-доме и часто за его пределами. Они орудуют рубанком и стучат молотком, проводят трубы и штукатурят, накатывают краску, которую им выдали в илиумском хозмаге в обмен на то, что Лисонька и Китти попозировали там кокетливо с малярными щетками для магазинной рекламы.

Детское стадо однажды свели в Сахарную рощу в познавательных целях. Огромные клены увешаны сосульками, корни так переплетены, что рогожкой висят над землей. Здесь нет ветра, и когда солнце добирается до стволов, они светятся мягко, как керосиновые лампы.

Тут как в церкви, вздыхает Мария и отворачивается, чтобы втайне четырежды коснуться себя, от головы к животу, от плеча к плечу, и Крох, прячущийся за деревом, повторяет это движение за ней снова и снова. Ему нравится торжественность жеста. Он не хочет, чтобы другие это заметили. Суеверие, фыркает Ханна, когда кто-то упоминает о Боге. Хотя те, кто живет здесь, выполняют свои ритуалы: Мухаммед становится коленями на коврик посреди дня, устраиваются еврейские праздники-седеры и рождественские елки, – к религии относятся примерно так же, как к гигиене: личные потребности лучше придерживать при себе, чтобы не задевать остальных.

Микеле сверлит по отверстию в каждом толстом стволе, Иден вкручивает в отверстие трубочку-носик. Деревья кровят чистым соком. Пинг-пинг-пинг, капает он в ведра подобно тому, как стучит в крышу Хлебовозки теплый дождь. Но ощущается этот стук по-другому; он отдает сладостью.

* * *

В Крохе стронулась с места речь. Каждый день – маленький взрыв понимания. Он помнит, как прошлым августом лежал в теплой мелкой воде на отмели Пруда, а под водой его покусывал кто-то невидимый. Теперь, когда у него есть книга Гримм, это как если бы его глаза оказались под водой, и он наконец смог разглядеть там крошечных рыбок. Речь распадается на слова, каждая фраза имеет свой порядок: “Праститьмня” становится “Простите меня”, а “Власьнарду” – “Власть народу”, все слова становятся внятными как по отдельности, так и вместе.

В его сознании появились ящички, по которым можно людей рассортировать. Хэнди – Лягушачий король. Титус – одинокий людоед в Привратной сторожке, отгоняет Свиней и зевак. Высокий Эйб с его инструментами, топором, бородой – лесоруб. Иден, с ее ярко-медными волосами и бледной кожей, поедающая сочную зелень, выращенную на южном окне Курятника для Беременных, – королева. Он надеется, что она не та добрая мать, которая должна умереть, чтобы освободить место злой мачехе. Надеется, что она не та плохая мать, что продаст своего ребенка за травы. Вандер-Билл, с его подвижным лицом и обезьяньими ухватками, был дурак. С Астрид трудно: волосы у нее блестят, как у принцессы, но лицо старое, а зубы ужасные, как у ведьмы; она принимает роды и раздает людям лекарства, как ведьма, но она замужем за Лягушачьим королем, и, значит, королева. Ладно, он разберется с ней позже.

Проще всего с Ханной. Всегда в постели, и когда день разгорается, и когда догорает, она – спящая принцесса, зачарованная.

Крох убирает книгу на место и подкладывает в печь еще полено. Если этого не сделать, у него потечет из носа, и Эйб, вернувшись домой после ужасно долгого дня на холодной крыше, нахмурится на Ханну, которая не поднимется с тюфяка. Она сомкнет веки, позволяя осуждающему молчанию скатиться с нее. Крох закрывает заслонку, съедает кусочек сушеного ананаса и долго смотрит на бугорок Ханны.

Сможет ли она проснуться сама? День клонится к сумеркам. В лесу поднимается ветер, и Крох слышит его темный, устремленный на них порыв.

Наконец Крох старательно моет руки и трижды чистит зубы пищевой содой. Опускается на колени позади материной подушки. Обхватывает ладонями ее щеки. Наклоняется над ней медленно-медленно и касается своим ртом ее рта, целуя ее со всем, что у него внутри, крепко прижимает свои губы к ее губам, так что чувствует под ними твердость ее зубов, ловит несвежий привкус ее дыхания.

Она не проснулась, когда он поднял голову. Он печально снимает руки с ее щек. Это то, чего он боялся. Крох – не тот. Он не ее принц.

* * *

Женщины кипятят кленовый сок в водонагревателе, который Тарзан переделал в огромную пароварку, и по всей Аркадии пахнет сладко и чуть-чуть горько от подгоревшего по краям. Высовывая язык, Крох почти чувствует на нем сахар. Однажды утром, когда Лисонька по свежим сугробам ведет Детское стадо к Сахарнице, они видят, что Микеле и Сьюзи, очумелые от того, что варили сахар всю ночь напролет, разрисовывают мягкий снег струйками сиропа. Сироп, остывая, тонет в снегу, и когда они выуживают его, видно, что он затвердел и превратился в ириску.

Только Астрид меня не выдавайте, просит Сьюзи, разламывая сиропную сосульку на кусочки, которые раздает детям. Тот, что достался Кроху, приторный до того, что Кроха подташнивает, но, чтобы никого не обидеть, он все равно проглатывает его и притворяется, что хочет еще.

* * *

Одежда Эйба воняет потом и опилками; мужчины закончили крышу. Завтра в суставах рук Эйба не будет нетающего льда, и он не будет вздрагивать, случайно задев их во сне. Завтра Эйб начнет оборудовать ванные комнаты и проводить водопровод в Едальню, и, значит, рассосется куча заготовленных медных труб, которая высится в Гараже.

Когда мы будем жить в Аркадия-доме, со страстным мечтанием на лицах то и дело говорят теперь все. Вечно эта мечта, когда же. Все станет лучше, нам будет теплее, люди перестанут ссориться, мы сможем больше помогать миру, откроем издательскую компанию, ни у кого не будет недостатка в витамине D, малыши пойдут в школу, акушерки всегда под рукой, медведи перестанут выходить из леса, рыться в мусорных ведрах и разбрасывать грязные подгузники и женские прокладки по всему Двору, и уборных не будет.

Маффин, которая когда-то жила со своими мамашами в квартире в Олбани, пытается объяснить другим детям, что такое туалет: поворачиваешь ручку, говорит она, и вода хлещет изнутри и поглощает твои какашки.

Хелле заливается слезами. Это же чудище, рыдает она. Поглощает! Значит, ест какашки!

Остальные, вздохнув, отступают в сторонку, как обычно, когда Хелле заводит свои концерты. Но Крох подходит и прижимает ее к себе, эту всхлипывающую жесткую девочку, пухлую, но сплошные локти. Сначала она отпихивается, но потом, когда он отпускает ее, льнет сама. Она крупнее его, хотя порой ему кажется, что она младше младших. Она странная. Пахнет ванильным стручком. Кроху всегда за нее тревожно.

Вот еще, и никакое не чудище, с презрением говорит Маффин. Это та же уборная. Только там не воняет, не холодно и нет пауков, Ассенизаторам не нужно откачивать выгребную яму и не нужно разбрасывать щелок. Просто повернешь ручку, и все смывается.

Куда смывается, интересуется Лейф.

Не знаю, говорит Маффин.

Они смотрят друг на друга, раздумывая. Наконец одиннадцатилетний Эрик говорит: Наверное, в океан. Да, соглашаются все, где-то вдали должен быть океан, который Крох представляет себе как Пруд в ветреный день, на дальней его стороне ждут люди в чудных нарядах: женщины в кимоно и башмаках на деревянной подошве, мужчины в шляпах из рисовой соломки, в ярких рубашках-дашики, как у Мухаммеда, – и маленькие флотилии дерьма плывут к ним навстречу с парусами из подтирок и прочим.

* * *

Пока они спали, облако сбросило на них снег. Эрзац-Аркадия превратилась в чистую красивую деревню, всю белую, с дымящими игривым дымком трубами, похожую на картинку из старой книжки Ханны про русских крестьян. Ханна сегодня опять не встала. Все ее тело в пленке из масел. Она бормочет что-то, хватает его и бережно затаскивает под одеяло, в свое тепло. Если лежать очень тихо, дышать в лад и уснуть вместе, то можно подсмотреть кое-что из ее снов: серую улицу, на которой Крох не бывал, дерево с медной корой, фонтан, окруженный окутанными сумерками дубами, огромную черную птицу с клювом, треснутым так, что виден красный язык. Еще глубже, и он оказывается в чреве шкафа, и что-то мягкое задевает его висок, а снаружи раздаются громкие голоса. Там, снаружи, обеденный стол со множеством разложенных в ряд вилок и ложек, и маленькая серебряная миска, в которой полощут белую руку. Это возврат к чему-то личному, скользкому, оно опрокидывается и проливается. Проснувшись, он весь мокрый от пота, но дрожит, как в ознобе.

Зрелое, ослепительно яркое утро. Его друзья распускают на пряжу те свитера, что никто не носит, сматывают в клубки, и в Розовом Дударе пахнет потом и овсянкой. Когда Детское стадо, выйдя на, как говорит Лисонька, Послеобеденный променад, идет мимо Дармового магазина, Крох видит там на крыльце Капитана Америку. На саронге Кайфуна развеваются на ветру звезды. Он манит Кроха костлявым пальцем. В ухе моем постелила она кровать. И уснула она во мне, и стала во мне спать. И сон ее – это все, что лежит окрест… – бормочет он, обдавая Кроха своим кислым дыханием. Рильке[15]. Мой перевод, конечно же, говорит он. Крох не понимает. Детское стадо миновало уже магазин, и Крох убегает, чтобы его догнать. Снова в безопасности, он оглядывается и видит, что старый Кайфун пристально на него смотрит. Слова Капитана до ночи толпятся у него в голове, как в тесной комнатке, наполненной малышней.

* * *

Мать Джинси, Кэролайн, ушла. Оставила свои вещи и убежала. И хотя Джинси плачет, а отец ее, Уэллс, фыркает, что не будет заявлять о пропаже, и отдает одежду Кэролайн в Дармовой магазин, Крох знает, как это было.

Этим утром, когда на траву лег оловянного цвета иней, он вышел пописать и увидел на крыше того автобуса, где живет семья Джинси, огромную белую птицу, освещенную предрассветным светом. Он видел, как она расправила крылья и один раз вокруг себя обернулась. Мать Джинси взмахнула крыльями, поднялась в воздух и улетела.

Джинси приходит к Кроху, поспать с ним в его спальном мешке, потискать его, пока ей не станет лучше. Он покоряется и все от нее терпит.

* * *

Ночью: Милая! Эй, эй, милая, проснись.

Ох… Что?

Я беспокоюсь о тебе. Реджина сказала, последние дни ты не бываешь в Пекарне. И Доротка говорит, что в Аркадия-дом с женщинами ты тоже не ходишь.

Я просто устала. Ты же знаешь, как зима всегда меня угнетает.

Да, да. Но, похоже, это как-то хуже обычного. Случаются дни, когда ты не встаешь с постели?

Ханна не говорит ничего.

Я все понимаю. Я знаю, ты расстроена, из-за отца и всего прочего. Но что я хочу сказать. Понимаешь, я работаю изо всех сил. Уже март, на сантехнику есть еще неделя, а потом мы начнем с остальным, и мы уже вышли из графика, отстаем, а Хэнди в последнем письме пишет, что они хотят пропустить Орегон, чтобы вернуться сюда за неделю до того, как надо начинать пахоту. В общем, нам нужны все наличные силы, чтобы закончить все до того, как они приедут.

Ничего. Крох слышит только, как бьется в ушах его собственное сердце.

Милая? Не хочешь поговорить?

Лишь деревья шумят за окном.

Ну, ладно. Я не тороплю. Отлежись с недельку или сколько там надо, отоспись. Но мне бы хотелось, чтобы на будущей неделе ты встала в строй. Ладно?

Ровное дыхание матери.

* * *

Чрезвычайная ситуация. В Душевой испортился Водонагреватель. Эйб берет Кроха с собой. Когда они спускаются к низкой постройке у Пруда, горячей воды уже совсем нет, и те несчастные, кому выпало мыться в четверг, мерзнут с мыльной пеной на волосах.

Эйбу нужно осмотреть крепеж под цистерной, так что Титус, Иеро и Тарзан помогают ее сдвинуть. Кто-то ахает, кто-то кричит: там, где она стояла, – целый клубок змей, впавших в спячку гремучих змей.

Реакция у Эйба быстрая, тяжелыми каблуками своих ботинок он топчет их, пока не брызнула кровь, ее много, и повсюду куски змей. Крох хочет наклониться и потрогать одну из погремушек, которая торчит над кровавым месивом, нежная, как гриб. Но Эйб подхватывает его и швыряет Титусу. Кто-то взвизгивает от ужаса, но Титус уже унес Кроха в ночь, гигантские шаги его длинных ног быстро стелются по земле. Ханна не просыпается, когда Крох забирается к ней в постель. Во сне ветер, продувающий лес, становится дыханием Ханны, становится тлеющими угольками, падающими в печи, становится отдаленным ревом.

* * *

Лисонька обряжает детей в анораки и ботинки и ведет их к Пруду, который запоздало, но наконец-то крепко замерз. Раскачивая на осях Хлебовозку, они дожидаются Кроха, пока тот нехотя не выходит. Ему больно оставлять Ханну одну. Однако на свежем холодном воздухе он чувствует себя так, словно его начисто вымыли. Все утро они раскатывают по льду, скользя по нему подошвами башмаков. Они визжат. Возбуждение бьется у них в горле. Они выстраиваются хлыстом. Кто-то из старших детей, Лейф, или Эрик, или Маффин, или Молли, или Фиона, стержнем стоит посередке, а маленькие – на концах. Все кружат вокруг этого стержня. Крох, один из самых маленьких, даже меньше, чем Пух, которой всего три года, и она девочка, отрывается и летит по льду, снова и снова по льду, на ногах, а потом на коленях, и врезается в мягкие сугробы, лежащие по краям Пруда.

Изредка выглядывает солнце, и тогда лед светится зеленым. Деревья вокруг Пруда сверкают сосульками, которые на ветру постукивают одна о другую и, падая, звякают похоже на колокольчик.

Хелле лепит вокруг Пруда толстых снежных ангелов, которые держатся за руки, как куклы на бумажных гирляндах. На это у нее уходят часы. Джинси и Маффин вращаются, взявшись за руки, пока не закружится голова. Лейф находит большую рыбу, замерзшую, уткнувшись носом к поверхности, и тихо с ней разговаривает. Малыши, которые уже ходят, Фелипе, Али, Сай и Франклин, возят варежками по снегу, ковыляют и падают на ходу. Мальчики сбивают друг друга с ног. Астрид и беременные подростки, Смак-Салли и Фланнери, приносят для малышни поджаренные бутерброды с соевым сыром и термосы с ромашковым чаем и самых маленьких уводят домой. Дети постарше, подкрепившись, носятся еще с час, а потом и они, один за другим, валятся с ног.

Сквозь пропитанные снегом одежки Крох чувствует холод и твердость льда. Чувствует, что его тело вычищено зимой и тяжелым, добрым трудом игры. Когда он входит в Хлебовозку, его мать сидит за столом с Эйбом.

У Эйба в красной окантовке глаза. Он целует Кроха в макушку, прежде чем снять с него куртку, зимние штаны, шапку и перчатки. Ты уж прости за то, что случилось прошлой ночью, малыш, говорит он. Мне жаль, что тебе пришлось это увидеть. У меня сработал инстинкт, вот и все. Я никогда, никогда не собирался никого убивать, даже змей. Ты знаешь, что убивать неправильно. Это ведь портит Карму.

Крох гладит отца по лицу, прощая его. Он робеет рядом с матерью, осматривает воздух вокруг ее головы. Привет, малыш, говорит она и сажает его к себе на колени. Он шипит от боли сквозь зубы, и тогда она, спустив его на пол, снимает с него джинсы. О боже, говорит она. О боже мой, милый, что это с твоими ногами?

Поначалу он их даже не узнает, такие они сизые и лиловые от синяков. И коленки ободраны до крови. Он пожимает плечами, и мать нежно целует каждую из коленок, а Эйб встает и торопится назад в Аркадия-дом так, как будто за ним погоня.

Так лучше, Крох, да? – спрашивает Ханна, втирая ему в раны лечебную мазь.

У Кроха отмерз язык. Попытавшись и не сумев хоть что-то сказать, он понимает, что уже некоторое время совсем ничего не говорил. Он пытается сосчитать, сколько с того прошло дней, но теряет счет. Слова зарылись в него и впали в спячку, они заледеневший клубок внутри него, как внутри земли, свернулись, уснули и ждут оттепели.

Ты такой тихий в последнее время, милый, говорит Ханна, чуть помедлив с мечтательным расчесыванием своих длинных, до пояса, волос. Но, столкнувшись с колтуном, сдается. Притягивает Кроха к себе. У него внутри слишком больно колет, чтобы смотреть на нее, поэтому он отворачивается, усаживается на ее костлявые колени и позволяет себя причесать. Зубья расчески так нежно касаются его головы, что хочется плакать. Он и позабыл совсем, как это бывает приятно. А она прижимает губы к его макушке и говорит: Мой сильный, мой тихий мальчик. Давай-ка вместе споем. И начинает, скрипучим голосом, но он не подпевает ее колыбельной, и когда он этого не делает, она тоже перестает петь.

* * *

Проснувшись, он видит, что Эйб смотрит на Ханну, когда та спит. Эх, думает Крох. Он ждет, но Эйб ложится. Так что это Крох, кто трогает свою маму, гладит ее лицо, руки, живот, снова, снова и снова.

* * *

Днем в Розовом Дударе он прячется за коробкой с игрушками, пока других детей одевают, чтобы прогулять их на воздухе. Он остается один в притихшем автобусе. Крики, доносящиеся снаружи, пригашены заснеженным миром, а малыши внизу перекусывают под присмотром Марии или пьют из бутылочек. Обхватив себя руками за плечи, он рассказывает себе историю про девушку и ее братьев-лебедей, держит ее в уме и рассматривает то так, то эдак, чтобы понять, что она для него значит.

Давным-давно, говорит он себе, жила-была принцесса. Она жила с шестью братьями в глухом лесу, прячась от злой новой жены своего отца. Мачеха узнала, где они живут, и связала из колдовства шелковые рубашки, накинула колдовские рубашки на мальчиков и превратила их в лебедей. Принцесса опечалилась, когда ее братья улетели, и пошла по лесу, чтобы найти их. Она шла и шла, пока не набрела на хижину. Когда стемнело, она услышала шум крыльев, и шесть лебедей влетели в окно. Они сняли крылья и превратились в ее братьев, но могли оставаться в человеческом облике лишь короткое время, пока разбойники, хозяева этой хижины, не вернутся домой с добычей. Она спросила своих братьев, как отменить заклятие, и они сказали, что шесть лет она должна прожить, ни разу не засмеявшись, не запев и ни слова не вымолвив. И еще она должна сшить шесть рубах из седмичника, цветок которого похож на звезду.

Но помни, сказали они, если ты скажешь хоть слово, чары будут разрушены, и мы навек останемся лебедями.

И девушка ушла собирать цветы, похожие на звезду, и шить. Она вела себя тихо как мышка. Но однажды какие-то дядьки шли по лесу и увидели девушку на дереве, на котором она жила. Они позвали ее спуститься, но она покачала головой и только сбрасывала с себя одежду, пытаясь прогнать их, пока не осталась голой. Тут они потащили ее к королю тридевятого королевства, который женился на ней, хотя она не сказала ему ни слова. Но когда девушка родила, мать короля украла ребенка и сказала королю, что это его жена дитя съела. Так повторялось три раза, пока король не поверил, что его жена ест детей, и не приказал убить ее. В тот день, когда она должна была умереть, как раз кончались те шесть лет, которые девушке полагалось молчать, и она успела сшить пять рубах, а рукав шестой пришить не успела. Братья подлетели к ней, и она набросила на них рубашки из звездного цветка, и они снова превратились в людей, только у того брата, которому не хватило законченных рубашек, вместо одной руки осталось лебединое крыло. Затем девушка смогла говорить, и она объяснила, что произошло, и детей вернули, а мать короля посадили на электрический стул. И с тех пор девушка и ее братья жили счастливо. Конец.

Перед Крохом – видение праздника: бочонок с Кисло-сидром, на небе звезды, мальчик, по спирали летящий к Луне, девушка, золотистая и округлая, как Ханна летом, та прежняя Ханна, которая на пиру стояла на скамейке и кричала о свободе, любви и единстве. Он представляет себе тех деток, которым столько лет пришлось прожить без матери, каково это было, впервые оказаться в ее объятиях, прижаться к ее теплому телу. Как они, наверно, вцепились в нее, не оторвать. Только представить, что и ему нельзя разговаривать шесть лет, пока не исполнится почти двенадцать, шесть лет – это так много, больше, чем он уже прожил на свете. Перед ним простираются дни. Он пытается не заплакать, но мир, что виден ему с того места, где он прячется, (это верхний отсек Дударя с кучей гамаков, которые хранятся там в течение дня, на краю кучи валяется детский башмачок), плывет у него перед глазами.

Наконец он думает о Ханне, о ее лице, обращенном к чему-то, чего он не может признать. Эта мысль ударяет его, как током; она рыбой бьется у него в животе. Он должен что-то сделать. Должен.

Он сосредотачивается. Отпихивает слова, и без того хилые, пока те не сдохнут на горькой части его языка. Но они запускают свои гадкие щупальца в его грудь. Скапливаются, как жабы, в пещере его горла. Теперь, гуляя, играя и за едой, он представляет себе скользкую тварь, которая затаилась там злобно и ждет, когда мимо скользнет то слово, и тогда ей выпадет случай проклясть их всех.

* * *

Вечером того дня в Хлебовозке на поверхности все идет мирно. Ханна приготовила ужин, и они втроем слушают чей-то голос, скрипуче поющий “Твои глаза сказали то, чего не знал я”[16] на патефоне с ручным заводом, который кто-то из Гаража нашел на помойке в Буффало. Крох сидит на коленях у Эйба, следя за тем, как отец читает газету вслух. Он указывает отцу на заголовок “Гусь покусал ребенка” и издает недавно освоенный им молчаливый смешок, а потом поднимает глаза на Эйба и видит, что отец изучающе на него смотрит, а губы его втянуты в уголках.

Ханна откладывает книгу и громко шмыгает носом. Крох тоже принюхивается. Где-то что-то горит.

Эйб отбрасывает газету. Родители, со значением поглядев друг на друга, вскакивают и как есть, в халатах и тапочках, выбегают за дверь.

Холодный воздух клубится дымом. Тени льются из дверного проема; гонг бьет, бьет и бьет. Первый семейный ангар – в огне. Подбежав к Розовому Дударю с Крохом на руках, Эйб закидывает его внутрь, и детей, которые живут в семейных ангарах, тоже туда закидывают: и Джинси, и Сая, и Франклин, и Али, и Пух, и Молли, и Фиону, и Коула, и Дилана. Повитухи исчезли. Дети, которые и так живут в Дударе, сбегают вниз, а Беременные приходят туда из Курятника, дрожа и стряхивая грязный снег со своих ботинок. Фланнери, Иден и Смак-Салли подхватывают и приголубливают самых маленьких. Крох тоже сходит за маленького, и его прижимают к своему тугому теплу, и Крох снова рад, что так мал, и благодарен за то, что его обнимают мягкие руки.

Где Фелипе? – шепчет Фланнери, и Имоджин, которая живет в Первом семейном ангаре, делает большие глаза.

Лейф и Эрик подсаживают Кроха к окну, чтобы он тоже увидел, что там, хотя видеть особенно нечего: мир по ту сторону Двора переливается желтым и серым, в островках не растаявшего еще снега отражаются сполохи огня, тени людей мечутся с ведрами.

* * *

Бочком подходит Дилан. Он младше Кроха, но выше. Там бабахнуло, тихонько говорит он. Там, где живут Рикки, Фелипе и Мария. А потом у Марии сделались из огня крылья.

Заткнись, Дилан, говорит Колтрейн, пихает своего младшего брата и по винтовой лестнице бежит наверх, туда, где натянуты гамаки.

У Дилана наворачиваются слезы. Он еще ближе подходит к Кроху.

У нее правда были из огня крылья, шепчет он сонным голосом. И волосы из огня, Крох. И полная огня голова.

* * *

Крох так долго всматривается в горящий ангар, что все расплывается у него перед глазами. Остальные дети уже легли спать. Беременные сидят за кухонным столом, пытаясь запить рыдания стаканом воды или чашкой ромашкового чая.

В окно он видит, как люди медленно разбредаются по домам. Некоторые из тех, кто жил в сгоревшем ангаре, находят пристанище в пристройке Ганса и Фрица, потому что эти двое сейчас в туре с Хэнди. Беременные возвращаются в Курятник. Лишь некоторые еще остались во Дворе, глядят на искореженный металл и тлеющие внутри уголья. В тускло мерцающей темноте он узнает своих родителей, которые стоят, прислонившись друг к другу, высокая Ханна и высокий Эйб, ее косы у него на плече, его рука обнимает ее за талию. Крох смыкает глаза и вслепую нащупывает путь в спальный мешок Джинси, с желанием, чтобы родители так и стояли там вместе.

* * *

Утром становится ясно, что Рикки, Марии и Фелипе нет.

Крох подслушал, как Астрид сообщала старшим детям, что ребенок умер. Она плачет, кривя губы над своими ужасными желтыми зубами, совсем как лошадь, которую амиши приводят собирать урожай, когда та берет губами морковку.

Сгорел? – спрашивает Молли, которая все плачет и плачет. Ее сестра Фиона всхлипывает, закрыв лицо ладонями так, что виден только ее высокий белый лоб.

Сгорелое дитя. Крох представляет себе съеженную черную зефирку на краю костра, как бывало в те времена, когда Астрид еще не объявила войну сахару.

Нет, говорит Астрид. Он задохнулся дымом. Во сне. Это маленькое, но утешение. Мария обгорела, но скоро будет дома. Рикки с ней в больнице.

Хэнди должен узнать об этом, сердито говорит Лейф. Хэнди узнает, вернется домой и все исправит. Мой отец может это исправить.

Астрид забавно втягивает в себя воздух, что означает у нее “да”. Согласие на вдохе, называет это Ханна. Я позвонила Хэнди в Остин, говорит Астрид, целуя Лейфа. Это в Техасе. Он просил меня передать вам, что он любит нас всех и посылает флюиды любви в эфир. Он хотел вернуться домой, но Мария и Рикки сказали: нет, раньше срока возвращаться не надо, нам нужны деньги от концертов. Кроме того, они еще не готовы к поминальной службе. Мы устроим ее по Фелипе весной.

Я хочу к папе, бормочет Лейф; его лицо, лицо большого уже мальчика, сморщивается, и он начинает плакать.

Астрид притягивает его к себе, притягивает к себе всех своих детей, Эрика и Лейфа, лягушечку Хелле, беспокойного Айка, и говорит в их макушки, одинаково белокурые: Ну, это совсем другая история.

Утром Крох бежит к ручью, который течет в лесу. Желтые зубцы льда окаймляют воду. Крох становится коленями на лед и сует голову в ручей, холодный как раз в той мере, чтобы вырвать у него дыхание, и ему становится легче.

Хэнди присылает письмо экспресс-почтой. Астрид созывает собрание в Восьмиугольном амбаре, и ближе к вечеру все сходятся туда, чтобы послушать, как Иеро читает письмо вслух. Хэнди передает привет всем своим замечательным битникам. Он потрясен тем, что произошло, и целиком разделяет чувства Свободных Людей, которые хранят веру в их общий Дом. Он призывает их помнить, что страдание закаляет человеческую душу, и то, что выстрадано вместе в коммуне, делает коммуну сильней.

Голос Иеро дрожит, когда он зачитывает: Боль, если в человеческом сердце ей отведено должное место, может стать проводником к ощущению единства со всей Вселенной. Это путь к более глубокому сопереживанию.

Мы встретимся, пишет Хэнди, уже совсем скоро. Постарайтесь быть сильными. Сообща мы вынесем непосильный груз нашей скорби. Намасте.

Намасте, отзываются аркадцы, и женщины плачут, обнимая друг друга. Малыши таращатся на своих матерей и гладят их лица.

Через неделю Мария возвращается из больницы, ее голова и руки, как подарки, обернуты белыми бинтами. Они с Рикки словно бы несут друг друга, куда бы они ни шли.

* * *

Крох сидит под столом, за которым Мэрилин и Ханна пьют чай из зверобоя. Они говорят о нефтяном кризисе, о сросшихся пальцах на ногах Мэрилин, о детях, матери которых во время беременности принимали от нервов талидомид, и детки родились не с руками, а с ластами. Крох представляет себе младенчика, взмахивающего ластами под водой совсем как тот бобр, что жил в ручье за Семейными ангарами и однажды весной заразил их всех лямблиями.

Потом он снова утыкается в “Сказку о рыбаке и его жене”.

Женщины, позабыв, что он тут, начинают шептаться.

Не знаю, как долго я смогу это выносить, говорит Ханна. На это я не подписывалась, это не лучшая жизнь, это не что иное, как бедность, тяжелая работа, и денег нет даже на то, чтобы купить детям зимние ботинки.

Я знаю, говорит Мэрилин.

Хочу… выйти, совсем глухо говорит Ханна и издает звук, не похожий на человеческий. Крох оглядывает ее ноги в страхе, что она больна.

Голос Мэрилин, более мягкий, чем когда-либо. Потерпи. Скоро, меньше чем через месяц, мы переедем в Аркадия-дом. Будем жить вместе, все станет легче. Ты справишься.

Я не могу, говорит Ханна. Чертов Хэнди…

Можешь, говорит Мэрилин, и это звучит, как хлопок закрывшейся двери, и Крох понимает, что есть такое, чего даже прямолинейной Ханне не разрешается говорить.

* * *

Вкус макового пирога, который печет Смак-Салли, то, как Лейф, держа за ноги, кружит Кроха вокруг себя, так что мир отчаянно летит мимо, ощущение бега по оттаивающей снежной корке, когда остальные дети проваливаются, и эта мягкость на конце ветки, которая как шепот почки. Он мысленно пополняет свой список. Малиновый джем на только что испеченном хлебе. То, как пахнет в кармане до блеска заношенной куртки Титуса: трубочным табаком, ворсинками ткани и кедром. Четыре белокурые головки детей Хэнди вокруг письма. Ощущение свежей штукатурки. Он сидит рядом с матерью, вспоминает, что еще ему нравится, и пытается лучом послать это ей в голову. Раз или два он уверен, что ему удалось. Она сладко вздыхает во сне, когда он думает о том, как пахнет макушка новорожденного или как пушисто прикосновение ее мягкой щеки к его щеке.

Детское стадо собралось у ручья. Мостик через ручей ненадежен: он шатается и по краям погружен в бурные воды. Белые рыбки-чукучанки плывут вверх по течению, голубоватых брюшек так много, что они сливаются в одно, пульсирующее. Крох смотрит вниз, палка в его руке отяжелела. Стебель зубянки покачивается на берегу.

Давай! – пляшущим гоблином надрывается Лейф. Его сжигает жажда насилия.

Крох, сквозь шум ручья зовет его Джинси, и Крох смотрит на нее снизу вверх. Кудри у нее взлохмачены больше обычного. На щеке уже неделю пятно сажи. Это неправильно, убивать, кричит она, чуть не плача.

Остальные толпой, в нерешительности, ждут, как он поступит дальше. Хелле начинает подвывать, хотя глаза у нее выпучиваются в предвкушении. Крох смотрит на своих друзей. Коул и Дилан стоят бок о бок, и у них такие лица, какое бывает у Лисоньки, когда дети дерутся. Джинси хватается рукой за рот.

Он думает о рыбьем теле, которое извивается у него на палке, о пролитой крови. Крох стискивает в руке палку, которую Лейф заострил ножом Эйба с перламутровой ручкой. Он заносит палку за голову и швыряет ее в ручей. Отскочив от чего-то, она возвращается и попадает прямо в него, над глазом. Боль ужасная, будто проглотил кубик льда. Лейф, Эрик, Айк и Фиона визжат и приплясывают, Хелле ревет, Джинси бормочет: Нет, нет, нет, нет, нет. Молли, которая вздумала, что она лошадь, и с прошлого лета заставляет их называть ее “Секретариат”, хотя Секретариат – мальчик[17], ржет, встряхивает гривой и бьет копытом. Крох в ярости хватается за палку, изо всех сил швыряет ее в сторону берега, и, пролетая, палка задевает и царапает колено Маффин.

Лицо Маффин за очками краснеет, она вскрикивает. Карабкается по размокшему берегу и бежит через лес, по полям.

Ну тебе попадет, произносит Фиона влажным от волнения голосом. Ее челка слиплась от пота, а лоб блестит. Она убегает. Остальные следуют за ней, мальчики вопят индейцами в пятнах тени, в послеполуденной пестроте. Хелле задерживается на секунду, чтобы прокричать: Ненавижу-ненавижу-ненавижу-тебя-Крох-Стоун, – и тоже убегает. Маленькая, круглая, она не поспевает за братьями и на бегу губит, давит красивый кустик ранних цветов. Размахивает руками, топочет ножками, похожими на кукурузные початки, тужится нагнать братьев, но, как всегда, они бросают ее позади.

Оставшись один, Крох предается горю. Осторожно подходит к краю ручья и пытается его перепрыгнуть, но зачерпывает ботинком воду. Нога в ботинке так же возмущена этим, как неуютно сейчас в теле желудку.

Он присаживается на корточки на берегу и всматривается в бешеную толчею рыб. Молча просит прощения, ждет, когда выплывает на поверхность великая Царь-рыба с суровым, кожистым и страшным лицом, раззявит свою огромную пасть и проклянет его. Или съест. Или, может, с биением в сердце думает он, отправит на поиск того, что спасет его мать. Он затаивает дыхание, пока не чувствует дурноту, но ничего не происходит, и тогда, поднявшись по склону, он примащивается между побегами папоротника, лысые черепа которых застенчиво высовываются из земли. Холодный верховой ветер стряхивает с деревьев старые листья; слетая вниз, они шелестят. В обращенных к северу развилках корней сохранились еще островки снега, туда можно залезть рукой.

Он сидит так долго, что выскочившая белка пробегает почти по его ступне. Ястреб пикирует над ручьем, подхватывает что-то и взмывает, будто раскачиваясь на маятнике.

На несколько вдохов Крох сливается с течением природы вокруг. Ее ритм столь отличен от человечьего, более нервного и более терпеливого. Он видит жучка, тот меньше точки на книжной странице. Видит небо, оно больше, чем все, что у него в голове. Смятение с двух сторон, с огромной и с махонькой, сразу.

Шаги позади него. Он слышит их, когда они еще далеко. Как гром, они сотрясают землю. Если по Гримм, то можно предположить, что это великан топает, чтобы его съесть, но сил бороться у него нет. Крох клонит голову и ждет прикосновения гигантской руки, зубов. Вместо этого рядом пахнет чем-то плотским и женственным: кровью, гноем, потом и розовым мылом. Астрид. Она усаживается с ним рядом, и он ждет, когда она закричит.

Но нет, она не кричит. Просто сидит, и все. Набравшись смелости, он поднимает голову, чтобы взглянуть на нее. Она рассматривает свои ступни, необутые, голые, нежащиеся в прохладной грязи. Она улыбается ему сверху вниз. Люблю весеннюю слякоть между пальцами ног, говорит она. Напоминает о доме. Норвегия, ты же знаешь.

Он тоже снимает обувь и втискивает ступни в жирную землю.

Чуть погодя Астрид хлопает его по бедру, встает и подхватывает его на руки. Ты такой легонький, Крох, говорит она. Фунтов двадцать, не больше. Последний ребенок, которого я приняла, весил почти столько же, сколько ты. Ты просто чудо.

Они выходят из леса на ту тропку, что идет через Сахарную рощу, поднимаются на Овечий луг. Цветы уже разбросаны по земле, красные распахнутые рты, лиловые колокольчики, белые звездочки с золотой сердцевинкой.

Он кладет голову Астрид на плечо, и она говорит: Не о чем волноваться. Ты вырастешь. И настанет день, когда все станет не так путано, как сейчас. Это я тебе обещаю.

А когда они входят в Эрзац-Аркадию, она говорит ему на ухо еще кое-что. Не думай, говорит она, что никто не замечает, что ты молчишь, что никого не волнуют слова, которые застряли в тебе. Ты не торопись. Когда сможешь, ты расскажешь мне обо всем, что перечувствовал, и я сделаю, что смогу, чтобы это поправить. Это я тоже тебе обещаю, говорит Астрид, и лицо ее становится добрым, как поле из одуванчиков.

* * *

Астрид приносит его в Курятник, и только теперь, в тепле, Крох осознает, как же он сильно замерз. Пахнет ромашкой, тысячелистником, лавандой и прочими травами, которые свисают, пучками, со стропил в кухне. Наверху кто-то стонет, и Фланнери спускается вниз, голая, с тазом в руках, с огромным животом и паникой, написанной на лице. Она из тех подростков, которые каждые несколько недель возникают, оцепенелые от того, как влипли, но откуда-то знающие, что акушерки здесь заботятся о Беременных, которые к ним приходят.

Слава богу, ты вернулась, выдыхает она. Мэрилин позвали к дочери Амоса-амиша, а Мидж пришлось уйти, чтобы вытащить гвоздь из ноги Д’Анджело.

Астрид смотрит вниз, касается головы Кроха и говорит: Побудешь здесь, на кухне, с Флан, ладно? Мы еще поговорим после того, как Иден родит ребенка, да? И Крох кивает, хотя знает, что не скажет ни слова. Астрид раздевается догола и долго моется с мылом водой, до того горячей, что от нее идет пар. Отправляясь наверх, она тоже обнажена.

Фланнери надевает халат и корчит рожицу Кроху. И о чем с тобой разговаривать, спрашивает она. Ты ведь недоразвитый, верно? Он качает головой, но она фыркает, сует ему кусок яблочного пирога и отходит, чтобы прилечь на диван. Господи, говорит она. Я вот уж точно не стремлюсь выдавить из себя маленького ублюдка, если все будет вот так. И тычет дрожащим пальцем вверх.

Еще мгновение, и она уже спит и тяжело дышит. Крох поднимается наверх.

В комнате, где Иден лежит на спине, темно. Сначала он видит только блеск ее медно-рыжих волос, затем широкий женский зад и огромный бугор плоти. Астрид сидит на ней верхом, трет ей живот чем-то блестящим и дышит в лад с ней. Не забывай, говорит она, это порыв, это хорошая энергия, энергия, необходимая для того, чтобы ребенок вышел на свет. Здесь нет боли. Не тужься. Всему свое время.

Иден морщится, хнычет и, кажется, что-то из себя выпускает, и Астрид говорит: Хорошо-хорошо.

Астрид всовывает два длинных белых пальца в складки Иден и там щупает. Они в крови, когда она их вынимает. Она кивает и бурчит про себя.

Тут внутри Иден что-то начинает наматываться. Она напрягает ноги. В разгар схватки открывает глаза и, увидев Кроха у двери, впивается в него взглядом, а Крох смыкает свой взгляд с ее, толкая туда же, куда толкает она. Затем она расслабляется и откидывается назад. Астрид воркует, а Иден поднимает голову и Кроху подмигивает. Привет, говорит она. Спасибо тебе за это, мартышка.

Астрид оборачивается. Ты, говорит она, ты, Ридли Соррел Стоун! Но, прежде чем она успевает прогнать его, Иден говорит: Нет, нет. Он помог, Астрид. Пусть он останется, а? От него легче.

Астрид подходит к двери и зовет Фланнери, которая, ворча, уводит его вниз и отмывает до скрипа. Назад, наверх он поднимается голым, дрожа от холода. Забирается в постель к Иден, кладет голову ей на плечо. От нее пахнет цикорием, усталостью, луком; она огромная и горячая. Он кладет руки ей на лоб, разглаживает морщинки. За окном смеркается. Люди входят и выходят, среди них встревоженный Эйб. Он пытается поговорить с Крохом. Но Кроху не до того. Люди уходят. Астрид меняет простыни, переворачивая их обоих вместе. Кто-то дает ему кусок теплого хлеба с яблочной пастой, но есть он не хочет. Он остается с Иден. Он спит, когда она между волнами схваток дремлет, и просыпается, когда она выныривает от боли.

В Астрид что-то меняется: она становится быстрой и деловитой. Фланнери массирует Иден плечи. Новый свет разгорается в стеклянных клетках окна. Почему-то уже день. Астрид курлычет, увещевая, а Иден высоким голосом издает стоны, которые Астрид пытается погасить. Входит Мэрилин, свежая и улыбающаяся, с двумя стегаными одеялами и пирогом со сладкой начинкой, расхваливает чудо-ребенка амишей, которого она только что приняла, толстого, голубоглазого и розового, как поросенок. Иден кричит, и Мэрилин, поджав губы, уходит.

Иден заставляет себя съесть чуточку каши, которая застревает у нее в горле. Она пьет чай. Стискивает ручки Кроха, и он не чувствует стали в ее руках до тех пор, пока Ханна, уже потом, поведя его в Душевую, не заплачет, увидев его лиловую кожу, не примется гладить легкими пальцами синяки, будто стремясь смахнуть их.

Тело Иден, когда она тужится, становится как кулак. Крох слышит голоса, говорящие: Хорошо, милая, так, хорошо, головка вышла, отлично, еще разок. Но Иден пристально смотрит в лицо Кроха, клыки ее впиваются в нижнюю губу; и внезапно их всех окатывает вонью дерьма. Затем что-то рвется, что-то скользит, и в руках Астрид оказывается окровавленная, восковая, неистовая красота, существо, которое размахивает крошечными ручонками и вдруг кричит чайкой. Иден и Крох, голова к голове, смотрят на это, полуприкрыв глаза.

Иден тянет руки к девочке, которую Мэрилин уже вымыла и завернула в пеленку. Астрид направляет крошечный ротик к соску Иден, размером с кулак, и показывает младенцу, как зацепиться. Та хрюкает, фыркает и присасывается торопливо – Крох в жизни еще не видел, чтобы кто-нибудь так спешил.

В тусклом свете раннего утра потная, изнемогшая Иден плывет в последних приступах боли. Она держит свое дитя, смотрит на древнее лицо. Крох вбирает в себя все, что сейчас чувствует, и прячет это глубоко внутри, в тайном сияющем месте, которое можно посетить в тишине, в месте, лучше которого нет.

* * *

За Ханной пришли женщины. Они заходят в Хлебовозку, пока Эйб еще там, до восхода солнца. В карманах своей одежды они вносят весенний холод. Дыхание их парит в тепле Хлебовозки. Вставай, вставай, говорят они, и Ханна встает. Великолепные женщины Аркадии, все длинноногие, тонкорукие, в банданах, у каждой белое горло и трещинки по углам глаз, из-за солнца, которое заставляет их щуриться. Они усаживают Ханну за стол, расчесывают ей волосы, туго заплетают их в косу. Они греют воду и раздевают ее. Тело у матери Кроха худое, кости наружу, и женщины оттирают его горячими тряпками. Понемногу ее запах разбавляется розовым мылом Астрид. Ее кожу, ее волосы, ее сон орошают водой, пока то, что является ее собственным, не исчезнет.

Женщины уводят ее.

* * *

Эйб рассеян за ужином – овсяная крупа с соевым соусом, свежий соевый творог. Ханна не возвращалась с тех пор, как женщины ее увели. Крох волен думать, о чем ему вздумается, и думает он о том, что скоро пойдет в лес, чтобы помочь матери. Хорошо бы кто-то сказал ему, что нужно искать, и хорошо бы это был кто-то не слишком страшный. Он вслушивается в ветер, шумящий в соснах, но ветер не разговаривает с ним так, как разговаривает с мальчиками из сказок.

Когда в Хлебовозке все вымыто и прибрано, Эйб доставляет Кроха в Розовый Дударь, чтобы он поспал там в гамаке Коула, мрачно целует его и уходит.

По металлической крыше щелкает ледяная морось. Дети Астрид дышат легко. Мальчики Лисоньки сопят и ворочаются, Коул пинается пятками. Стайка из Семейного ангара сбилась в кучку под одеялами.

Крох поворачивается на другой бок и видит, что у Хелле глаза открыты, желтые в полутьме. Головастик, порождение Хэнди, думает он, пузатый, как груша, странный. Она смотрит на Кроха, ее пучит от желания рассказать. Она проныра и ябеда, подслушивает под дверьми.

Она шепчет: У них сегодня вечером Критика. Ханну будут критиковать. Твою маму.

Крох слышит, как Мэрилин внизу с кем-то разговаривает, похоже, что со Смак-Салли. Он выбирается из гамака, крадется вниз по лестнице. Они курят какую-то дрянь в окно, хотя Салли беременна. Болтают и не оглядываются. Он выходит за дверь.

Трава в ледяном стекле, а он босой, и зябко в тонкой пижаме. Подошвы горят, пока он не перестает их чувствовать, и только размахивая руками он убеждается, что еще бежит. Ветер лупит его по лицу холодной рукой. Между зловещими рядами яблоневого сада хочется прилечь на землю, но он думает о Ханне и торопится дальше.

Вверх по ступенькам из сланца, к Аркадия-дому, по ступенькам каменного крыльца. До дверной ручки он дотянуться не может, но толкает створку, и огромная дверь распахивается.

Остро пахнет лаком, полиуретаном и краской, пчелиным воском, уксусом и потом, опилками, медью, гвоздями. Лестницы отделаны, но на них темно, потому что над ними нет неба, только штукатурка и потолок. Большая люстра собрана по кусочкам, возвышается над головой в полутьме.

По все еще липким половицам, к лестнице, изгибающейся вверх. На полпути он слышит голоса. Еще один коридор, краска клейкая под рукой. Еще одна лестница. Голоса становятся громче. Когда он добегает до двери в задней части Просцениума, голоса звучат очень громко.

Нагнувшись, он прижимается глазом к дверной щели. Ступни оттаяли, обрели чувствительность, и он бы заплакал от боли, если бы сначала до крови не прикусил щеку.

С этой точки видны силуэты, кто-то шевелится, тень руки, поднятой к лицу, головы, которые то сближаются, то расходятся. Выше, приподнятая на сцене, освещенная тремя керосиновыми лампами, сидит Ханна.

Она крошечная, съежившаяся, такая далекая от него. Одна-одинешенька. Руки сложены на коленях, смотрит в пол и кивает. Кто-то из мужчин говорит: …я в том смысле, Ханна, детка, что мы все любим тебя и хотим, чтобы тебе стало лучше, но, понимаешь, это такая фигня, ты как будто бы оттягиваешь у нас энергию, а нам тут до хренища еще работы, чтобы успеть до того, как вернется Хэнди с компанией, и потом, нам ведь и для посевной тоже нужна энергия, ты сечешь?

Ханна кивает, кивает и кивает.

Теперь кто-то другой говорит спокойным холодным голосом:…Махаяна, большая лодка, это забота обо всех, но ты следуешь чистой Хинаяне, а это маленькая лодка, забота только о себе… Ханна кивает.

И еще кто-то, женщина, говорит: Послушай… когда у тебя все хорошо, нет никого лучше, чем ты… Осенью с тобой случилось это несчастье… ужасно потерять ребенка… но ведь это все позади?

И Ханна стискивает руками юбку, лицо ее искажается, а потом разглаживается, и она все так же кивает.

Теперь голос знакомый, голос Титуса. Он гремит: …спятили вы все, что ли, это все равно, что взять кого-то, у кого сломана нога, и прыгать по ней, по этой ноге гребаной… мы тут не для того, чтобы под кого-то подлаживаться… и я знаю, о чем говорю, Ханна, я был там, где ты сейчас, мне было так погано, такая была тоска, хоть повесься, так что я знаю, каково это, и плюнь ты на этих гребаных лицемеров…

Общий шум, Титуса перекрикивают. Ханна смотрит в зал, находит лицо, на котором можно сосредоточиться, пристально туда смотрит. В этот момент она присутствует здесь вся, целиком. Его мама, такая тоненькая, такая далекая.

Не в силах устоять, Крох распрямляется рывком, вскакивает и бежит к сцене. Бесконечно долго бежит. Мимо тех, кто сидит на лавках, мимо тех, кто устроился на полу, к лесенке, а потом по ней, вверх. Из тени в неглубокую лужицу керосинового света, в центре которой одна Ханна. Он взбирается к матери на колени, обхватывает ее голову руками. Он спиной чувствует на себе тяжелые взгляды тех, кто в зале. Длительное мгновение не случается ничего, тишина.

Краткий миг влажного тепла на его животе, прижатое к нему лицо матери.

Краткий миг ее губ, приникших к нему, поцелуя через рубашку.

Тут Эйб вскакивает на сцену и забирает Кроха у матери, и вот уже Крох плывет по проходу в стальных руках Эйба. Эйб что-то шепчет ему горячо на ухо; Крох бьется и извивается, он хочет назад, к Ханне. Борется он молча, отчаянно, и только когда они, спустившись изогнутой лестницей с третьего этажа, выходят в ночь, он наконец слышит, что Эйб ему говорит: Я знаю, малыш, я знаю, тебе очень больно, я знаю, что ты держишь это в себе… Эйб бережно прижимает его к себе. Крох цепляется за отца. Отец – это тепло и то незыблемое, что есть у него в этом шатком, вертящемся мире, сила притяжения, которая его держит. Он жмется к Эйбу и отталкивает его, чтобы вырваться, чтобы вернуться к Ханне, хватается, отпихивает, обнимает. Эйб говорит: …не обязательно выпускать это наружу… На полпути к дому, когда Эйб рысит уже по твердой земле, внутренний крик Кроха вскипает, булькает и выплескивается кислым потоком рвоты.

* * *

Ночью он слышит: Сейчас или никогда, детка. Я оставил “жука” снаружи, ключи в замке зажигания.

Тишина такая долгая, что Крох почти что заснул. Затем, шепотом: Нет.

Тогда ты должна постараться. Хотя бы начать стараться. Ты должна. Ты должна.

Голос его отца хриплый, дрожащий, и от этого у Кроха все хрипит и дрожит внутри.

Очень долгое молчание. Крох почти что совсем заснул, но тут послышалось тихое-тихое: Я постараюсь.

* * *

Просыпается он с ощущением, что его что-то гложет. Он дышит в лад с Ханной, а потом Эйб встает, кормит их и отводит Кроха в Розовый Дударь. Прежде чем уйти, Эйб опускается перед ним на колени, отводит его челку от глаз и произносит: Когда захочешь, поговори со мной, ладно?

Весь день напролет Кроха гложет и гложет. Безымянное зло толкает его куда-то, от этого ноют плечи. Хочется вспороть все подушки и разбросать все гамаки по Двору.

Одного молчания мало. Нужно еще Задание. И если в ближайшее же время не отправиться на поиски того, что спасет Ханну, он боится того, что натворит.

Лисонька пытается мягко поговорить с ним, но он убегает. Детское стадо сегодня не шумит. Доротка, оторвавшись от посадки семян в солярии, повела малышей в лес, чтобы рассказать им о деревьях. Топая, он тащится позади всех. Он должен это сделать. Но что? Страстное стремление извивается в нем и трепещет.

Детское стадо лугом направляется в лес. Крох отстает сначала на пять шагов, потом на десять.

Земля здесь уже подсохла, образовав ямы и выбоины. Берега бархатные от краснотала; ивы с другим названием усыпаны золотыми бутонами. Лисонька и Мария самых маленьких в колясках увозят назад в Розовый Дударь. Джинси, Маффин и Фиона скатываются по поросшему нежной травой склону. Мальчики, колотившие палками по всему подряд, стихают, чтобы послушать Доротку. Смотрите, уговаривает она, это ильм из семейства вязовых. Ильм или вяз. У него простые чередующиеся листья, которые только-только раскрылись, смотрите! Он родом из Азии. Размножается семенами-крылатками, давайте посмотрим, ага, ага, вот одно семечко сохранилось с прошлого года.

Она поднимает семечко, отпускает его, и оно летит, вертясь, как пропеллер.

Доротка сияет. И дети сияют. Весна, говорит она, это как письмо от любимого человека.

Доротка обнимает ствол, и один за другим дети тоже обнимают деревья. Они уходят глубже в тень. Разбитое сердце! Бикукулла! – выкликает Доротка. Смотрите-ка, это епископские шапки, мителла. А это калина.

В сером небе возникает разрыв, в который просачивается солнце, луч падает на землю, подсвечивает свежие почки. Вот оно, понимает Крох с биением сердца в горле – там, где раньше жили его слова. Отсюда он уйдет на Задание. Крох прячется за гнилым бревном, где на подстилке из мха растет папоротник. Он смотрит, как остальные уходят. Скоро их не слышно совсем.

Под бревном прохладное местечко, там снег. Из-под снега пробилась дикая земляника с малюсенькими ягодками, которые он съедает, и яркий сладкий сок пачкает ему руки. Это хорошо, это знак, что следует идти дальше, чтобы найти то, что нужно найти.

Он сходит с тропинки и углубляется в лес. Он один, и все вокруг острое, полное голодной жизни. Два бурундука гоняются друг за другом по веткам, один соскакивает на землю, подпрыгивает и снова бежит. Заросли хватаются за одежду и нехотя отпускают. Где-то поет ручей: Крох сворачивает и чуть не сваливается в него. Ложится на живот, свешивается и гладкой подобранной им палкой почти что дотягивается до воды. Голова его – темное пятно на белом небе, обрамленном черными отражениями деревьев; в одежде полно репьев. Что лицо исцарапано, он осознает, только увидев, как капля крови падает, всасывается в воду и растворяется, как дымок.

Вот сейчас, думает он. Может быть, из воды. Хорошо бы золотой лебедь или водяная нимфа, но сойдет и тролль, уродец ростом с Кроха, горный дух. Он ждет. Но нет, никто не выскакивает.

Чуть погодя он идет дальше. Он устал, у него ноют кости. Похолодало, и небо над зеленеющими ветвями набралось синевы. Из ниоткуда белыми глазищами фарфоровой куклы пялится на него ядовитый воронец. Через пролом в стволе дерева он видит полную раннюю луну, она напоминает пирог. Но, вглядевшись внимательней, различает там отпечаток лица. Почему никто не сказал ему, что человек на луне в тревоге кричит?

Крох такой маленький. А лес такой черный, большой.

Когда он находит прогалину между деревьев, полянку, ног он уже не чует – онемели. В воздухе там безветрие и духота. Из выжженной снегом травы торчат камни, и Крох вспоминает про зубы Астрид, какие они желтые и натыканы как попало.

Он садится, чтобы собраться с мыслями, и обнаруживает, что пальцы его обводят слова, вырезанные на камнях. “Минерва”, вырезано на одном, “Чье Имя Читается В Небесах”.

“1857 год”, вырезано на другом.

А на крохотном, как молочный зуб, вырезано только “Вздохнул разок – и исчез”.

* * *

Он не знает, долго ли там сидит. Деревья перешептываются между собой. Камень под ним совсем остыл, сгущаются сумерки. И кажется, будто чья-то рука, схвативши натянутую ткань посередке, стянула ее и приподняла.

* * *

Краем глаза он видит: движется что-то белое. Десять вдохов, не шевелясь, он косится на это, а потом поворачивает голову, рассмотреть. Наверное, один из камней уползает в темноту, думает он, но нет, это не камень.

Это животное, островерхое, белое и высокое, с бахромой. Грациозное, как белый олень, но не олень.

Оно смотрит на Кроха желтым глазом и принюхивается. Сбоку от него тени сгущаются. Рисунок их течет вертикально и становится тканью. Крох, съежившийся, тихий и неподвижный, поднимает глаза вверх по платью, чтобы найти лицо. На него смотрит женщина, очень старая.

Это ведьма – та, встретить которую он мечтал. Но она не уродлива: у нее мягкие белые волосы с черной прядью, а на щеках – розы. Вокруг рта много глубоких морщин, зато сами губы как бархатные. Она так на него смотрит, что он чувствует себя наколотым на булавку.

Они разглядывают друг друга, женщина и Крох.

Вот она, сердцевина Задания, то, что он стремился найти, поворотная точка. Он ждет, что она заговорит или даст ему мешок золота, даст приворот или противоядие, пузырек, яблоко, желудь, который надо расколоть и высыпать что там внутри, даст шелковое платье, подкову, перо, слово. Она скажет, она даст, она поможет ему. Он ощущает свою малость в этом огромном сумрачном мире, но знает, что сделает то, о чем она его попросит. Даже если придется вечно жить с ней в каменной башне в лесу и никогда больше не видеть Аркадию, он все равно сделает это.

Он думает о Ханне, как она лежит кучкой в постели. Он просит: Пожалуйста!

Хочется закричать, но страшно, что сработает старое проклятие, которое обрушится на Ханну, если его губы расколются и высыплется его тоска.

Он ждет, но женщина отступает назад и снова становится лесом. Затем и белое существо поднимает свою тоненькую переднюю ногу и, пыхнув из ноздрей паром, уносится прочь. Звуки все затихают. Он сидит в синих сумерках, один. Его руки пусты, как прежде.

Понемногу сердце начинает биться ровней, он решает, что готов отправиться в путь. Джинсы мокрые на заду и в паху. Лес подавляет так мощно, что едва получается дышать. И плакать не получается, не до того.

Крох бежит, громко хрустя хворостом, оступаясь на выбоинах. Деревья, как сны, высятся над ним в темноте, а он только и может, что их обогнуть. Позади него что-то шуршит сухими листьями, вот сейчас оно догонит его и схватит своими костлявыми пальцами. Он бежит все пуще, и оно за ним тоже, торопится, и он слышит за собой пугающее дыхание, но, долго ли, коротко ли, до него все-таки доносится плеск воды, и он выскакивает на каменистый край Пруда. Пруд сейчас кажется огромным, и он понимает, что находится напротив того берега, где они обычно купаются. Поверху длинной черной лужайки видны приземистые хозяйственные постройки: Соевый молокозавод, Пекарня, Восьмиугольный амбар; виден и Аркадия-дом, окна которого освещены кое-где благодаря новому генератору, который раздобыли парни из Гаража. Даже здесь, на дальней стороне Пруда, слышно, как он рокочет.

Свет согревает окно наверху, где, представляет себе Крох, его отец, добрый бородатый Эйб, навешивает новую дверь. Сразу становится легче, если представить себе, как Эйб в свете фонаря чинит, мастерит, улучшает. В этом суть Эйба, он уравновешивает и утешает. В арочных окнах Едальни также золотое тепло. Сегодня на вечер, вспоминает он, назначен первый совместный ужин в Аркадия-доме. Приготовят его на сверкающей нержавейкой кухне, добытой в заброшенном ресторане в Итаке. Хорошо бы и мама потянулась к свету, теплу и еде. Больно думать о том, что кто-то будет смеяться в Едальне, а мама будет лежать одна в своей постели.

Лед вдоль границы Пруда тонкий, как стеклянное украшение. Крох на бегу им хрустит. Добежав до той тропки, где летом расцветет львиный зев, он наддает. Вдалеке движутся цепочкой, светя себе фонариками, люди, поднимаются из Эрзац-Аркадии по дорожке.

Он врывается внутрь, в ошеломляющее тепло. Здесь тоже заросли ног, похожих на березовые стволы, он чуть не натыкается на один из них. Эй, ты, чувачок, окликает его один. Что случилось, малыш? – спрашивает другой. Оппа! Что это сейчас было? – удивляется третий, и ему отвечают: Ничего такого, подумаешь, лесной эльф, – и все хохочут, а он стискивает кулаки и ломится дальше.

В кухне так жарко, что даже больно. И пахнет до того вкусно, хоть плачь. Что-то они жарят, овощное рагу. Он находит Ханну, которая над огромной стальной кастрюлей подмешивает к жареной свекле уксус, обнимает ее колени. Она улыбается ему сверху вниз. Подхватывает его, над одной из раковин теплой водой отмывает ему лицо, огладив руки, бормочет: Брр, вытаскивает из волос листья и веточки, поднимает повыше, принюхивается к его заду и, дернув плечом, ухмыляется. С кем не бывает, шепчет она. Как по мне, так это нормально – время от времени обмочиться.

Он прижимает лицо к теплому рту матери, и вот тут существо из лесу, гонитель, отступает и растворяется в ночи.

В Едальне, под деревянными балками, они садятся за недавно покрытые лаком столы, чтобы выразить благодарность. Кто-то говорит: Итадакимас, я принимаю эту пищу с благодарностью ко всем существам, что участвовали в ее приготовлении; затем все накладывают еду на тарелки. Ханна сажает Кроха к себе на колени, обхватывает его, укачивает. Со своей вилки скармливает ему кусочки хлеба с подливкой, и все, что случилось за день, накрывает его с головой. О чем толкуют люди вокруг, становится не понять. С непрожеванным ломтиком сейтана[18] во рту он смыкает глаза и засыпает.

* * *

У него вышло, хотя он понятия не имеет, что сделал, как это удалось. Ни ключа ему не вручили, ни слова не велели сказать.

Ханна не поправилась еще полностью, но она поправляется. Она встает каждый день. Она расчесывает волосы. Работает в Пекарне. Только порой, когда Эйб не видит, Ханна надолго закрывает глаза, и тогда Крох замирает. Но с усилием, которое, кажется, выворачивает ее наизнанку, она всегда открывает их снова.

* * *

Хотя Эйб поначалу не в восторге, Астрид объявляет, что после обеда все отдыхают. Давайте-ка поиграем, говорит она, и спрашивает, кто против. Таких, кто против, нет. День ясный и теплый. Мужчины выходят на нежно-зеленую лужайку между террасой и хозяйственными постройками с клюшками для лакросса, которые Билли-Козел, настоящий индеец из племени онондага, изготовил как-то зимой из ясеневых палок и старых плащей. Женщины заплетают мужчинам косы под стать их собственным, и те раздеваются до самых хлопчатобумажных трусов, выказывая побелевшие за зиму торсы. Крох сидит со смеющимися женщинами, которые покуривают дурь, болтают, пьют из кувшинов чай со льдом, обмениваются младенцами и, как в трубу, гулко дуют им в животы.

Другие дети где-то играют, но он сидит на худых коленях Ханны, наблюдает за перемещающейся по полю, колышущейся толпой игроков, которые гоняются за маленьким мячиком, толпа то прирастает, то распадается снова, поет, бранится, падает на землю, потеет. Он смотрит, как его отец промахивается по мячу своей клюшкой и краснеет всей шеей и грудью, как подрагивает на животе Титуса валик жира, а Иеро такой проворный, что, кажется, он и не бежит даже, а просто возникает где нужно. И когда Тарзан забивает легкий, дуриком, гол, его команда принимается в восторге прыгать, вопить, хлопать друг дружку по спине и обниматься, Крох понимает вдруг, что все эти высокие взрослые мужчины, несмотря на все свои запахи и всю свою силу, – совсем на чуточку взрослей, чем мальчишки, и не так уж отличаются от самого Кроха. Мир дружески сплачивается вокруг него.

* * *

Как-то утром время незаметно подкралось к нему. Вот он еще смотрит на свою руку в кукле-перчатке с головкой льва, которой размахивал, чтобы позабавить младенчика Иден, похожего на красно-коричневую картошку, а в следующее мгновение уже понимает то, что прежде никогда не приходило ему в голову. С ясностью осознает, что время, оно пластично, вроде резиновой ленты. Может растягиваться вдаль и туго скатываться в клубок, завязываться узлом и складываться слоями, и оно всегда бесконечно, всегда замкнутое кольцо. Будет ночь, а потом утро, а потом снова ночь. Год закончится, начнется другой, и тоже закончится. Старик умрет, ребенок родится.

Летняя Ханна в новом комбинезоне сменит Зимнюю Ханну, у которой медленная, ломкая речь. Пока еще не сменила совсем. Но скоро.

Лисонька, проходя мимо, прохладной рукой приподнимает ему подбородок. В чем дело, детка? – спрашивает она, вытирая ему щеки. Ты поранился?

Его тайна кипит в нем, прорываясь наружу; это хорошая, чудесная тайна. Но нужно молчать, успевает он вспомнить, едва не заговорив, – и трясет головой. Лисонька бережно отирает ему лицо чистым концом своего рукава, сует кусочек печенья и велит не выдавать ее Астрид, которую зовет Сахар-наци. Затем она целует его. Он хотел бы подольше остаться таким, с ощущением мягких Лисонькиных губ на своей коже, но, тяжко вздохнув, неохотно позволяет времени потечь снова.

* * *

На рассвете того дня, когда Хэнди должен вернуться с концертов, брюхатые облака над головой прорываются, и на землю слоями валится снег. Лес под нечаянной тяжестью замолкает, зеленые почки испуганно втягиваются внутрь, бедные птицы греются кучно. Эйб поздно ночью упал в постель как был, в рабочей одежде: до последнего присматривал за работами по дому: столяркой, покраской, лакировкой, освещением, а также за развеской штор и занавесок, где купленных у старьевщиков, где сшитых из простынь, а где и из старых индийских покрывал, еще пахнущих сандаловым деревом. Повсюду разбросаны плетеные тряпичные коврики и даже клеенки с росписью трафаретом, претендующие на роль ковриков. Дом из старья, подслушал Крох жалобу Мидж; но он закончен, краска и штукатурка, дерево и стекло. Крох, который никогда еще не жил в доме, считает, что ничего удивительней он не видел: от одного простора уже перехватывает дух. Однако пот Эйба на тюфяке прошлой ночью вонял тревожной незавершенностью. Он метался и во сне твердил о разбитых оконных рамах, несовпадающей лепнине, некрашеных дверях.

Крох спал, прижавшись к острым ребрам матери. Ханне приснился сон, до того яркий, что проник в Кроха; он увидел великана в черном, как древесный уголь, костюме, огромного, как Аркадия-дом, величиной в полнеба. Он почувствовал, как его рука, рука Ханны, протянулась, чтобы коснуться набухшего влажного тела. Гвоздь пронзил кожу гиганта, и воздух начал с шипением выходить из него, как из проколотой шины. Человек медленно сдувался, делался дряблым, съеживался. Стал размером с дуб во дворе, потом с Розовый Дударь, потом с Душевую, потом с Хлебовозку. Стал как Эйб, а потом – как Ханна. Лицо у него было пустое, без глаз и рта, как у кукол, которых делают амиши, Астрид однажды принесла их как плату за то, что приняла там ребенка. Костюм, который был на нем, сделался озерцом, а сам он уменьшился до Кроха и не остановился на этом. Стал младенцем, потом зародышем младенца, мясистым шариком в маленькой красной луже.

Наконец шарик лопнул. Исчез.

Крох открыл глаза, и оказалось, что Ханна на него смотрит.

Мой папа умер, прошептала она.

Крох приложил ладонь к тому месту на шее матери, где билась жилка, и она снова уснула.

Теперь солнце робко освещает белые поля. Не успеют они допить кофе, как весеннее тепло растопит снег на крыше обновленного Аркадия-дома, и наст станет хрупким и кружевным.

В окно видно, как Титус Трэшер с печальным лицом идет по Двору. В его руке трепещет телеграмма.

* * *

Ханна вся красная и опухшая. Но невидимые ремни, которые удерживали по бокам ее руки, распались, и теперь ладони ее словно парят. Даже дыхание кажется не таким трудным, а глаза выглядят огромными на лице.

Я в порядке, настаивает она, когда Эйб прижимает ее к себе. Правда-правда. Он целует ее в висок, но лицо у него бледное и недоверчивое.

Они снова стоят у Сторожки, с нетерпением дожидаясь Хэнди, и солнце такое горячее, что снег растаял. С дюжину Новичков ждут на крыльце, это немцы, прибывшие в Аркадию в катафалке, разрисованном страстоцветами; две Беременные обнимают себя за плечи; лохматый Кайфун сердито бормочет что-то, обращаясь к своим шнуркам. Палатка Новичков битком. Хэнди решит, что с этими людьми делать.

Кажется, что он кружит, этот поток радости, над толпой и внутри нее: Хэнди возвращается, Хэнди знает, что делать.

День великолепный, и мужчины, чтобы скоротать время, перебрасываются на прямом участке дороги летающим диском, фрисби. Женщины держатся стайками, обнимают друг друга за плечи или за талию. Дочка Иден – самый новый ребенок, и ее передают из рук в руки, вглядываются в орешек ее лица, по очереди отправляясь в космическое, энергетическое путешествие встречи с новой душой. Китти так взбудоражена, что снимает футболку, и кто-то из парней поодаль подсевшим голосом говорит: Очуметь, – а Китти с легкой усмешкой встряхивает своими штучками, и Крох с внезапной силой поражается, до чего же она красива. С копной стриженых рыжеватых волос и точеным подбородком она похожа на оживший каштан.

Кажется, вечность прошла с тех пор, как три месяца назад Хэнди и его группа “Свободные Люди” уехали в тур. Крох тогда был совсем малявка. Он видит себя в тот день: на полголовы ниже, чем сейчас, а голова пустая, и заполнить ее нечем, кроме обрывочных, раздерганных видений. Он видит свою мать, одинокую на вытоптанной зимней земле, с упертым в дорогу взглядом.

И вот шум мотора, и ревет чья-то труба, и вдалеке, за поворотом, вот он, Синий автобус, и Лайла в вязаном бикини и шейной косыночке, ни дать ни взять девушка с плаката, позирует на капоте. Со стороны водителя Хэнди наполовину вываливается из окна, бибикает клаксоном, из его бороды под Конфуция вырывается крик. Тут и головы остальных высовываются из окон. Двигатель затихает, автобус останавливается, люди в клубах дыма выскакивают из него, все обнимаются, а Хэнди что-то кричит. Позади Синего автобуса с грохотом тормозит автобус цыплячьего цвета, в котором прибыли “Певцы Сирсенсиз”. Они вываливают наружу, достают своих потрепанных уже Адама и Еву, а затем еще две новые куклы, которых сделали в дороге, старикана с бакенбардами и голодного вида женщину в психоделическом платье. К ним присоединились четыре новых кукольника; они поют и звонят в колокольчики, и пение их еще страннее, чем прежде, оно дрожит в воздухе и рвется, так что даже птицы, голосистые от весны, замолкают, чтобы послушать. Когда песня заканчивается, поднимается рев.

Крох видит новых людей, которые вылезают из других машин, разминают конечности, улыбаются: две дюжины новичков, которых Хэнди подобрал на дороге. Один из них говорит: мы собирались на Всемирную выставку в Сан-Антонио, но, чуваки, тут у вас куда лучше… Еще одна из новеньких хлопает в ладоши и запевает. Старые, знакомые аркадцы подхватывают, и теперь все поют “Дом, милый дом”: Средь радостей мира и пышных дворцов все ж больше мы любим родимый наш кров, и в конце все кричат и улюлюкают, а Хэнди вскакивает на нос Синего автобуса с лягушечкой Хелле на плечах. Она обнимает отца за голову и целует, целует его в редеющую макушку. В шляпе из маленькой дочки, в очках, сверкающих солнечным светом, Хэнди начинает один из своих рэпов. Мой добрый народ, мои друзья, мои Свободные Люди, скандирует он. Благословенны мы Великой Добротой мира, что наконец-то мы снова вместе. Крох на руках у Ханны, его рука на ее руке, и хотя все остальные не спускают глаз с Хэнди, Крох смотрит на то, как прежние цветы распускаются на щеках его матери, и это прекрасно так, что почти что невыносимо.

Когда Хэнди заканчивает, Эйб забирает Кроха у Ханны и сажает его себе на плечи, а затем становится на бампер Синего автобуса и кричит: Те, кто остался, приготовили вам подарок. Приготовьтесь к сюрпризу, все те, кто был в турне!

Теперь Арахис и Тарзан выкатывают тачку, которую они украсили гирляндами из весенних цветов и яблоневых веток, сажают в нее Хэнди и во весь опор пускаются в бег, и все бегут рядом и сзади, и по очереди везут Хэнди к круглой гравийной дорожке у подножия того холма, на котором стоит Аркадия-дом.

Такие волны смеха! Такая длинноногая радость! Крох хватается за волосы Эйба, чтобы удержаться на плечах отца, когда тот скачет галопом.

Затем кто-то завязывает Хэнди глаза синей банданой, и на кресле из рук они несут его вверх по ступенькам, несут, а он фыркает от удовольствия.

Эйб распахивает огромную входную дверь, срывает бандану с глаз Хэнди, усаживает Кроха так, чтобы тот вовсю чувствовал тепло и биение сердца своего отца, и поворачивается ко всем, кто собрался на Террасах.

Мы справились, кричит он. Мы работали изо всех сил. И мы закончили Аркадия-дом, и там достаточно места для ста пятидесяти – даже, может быть, больше – человек, с детской Спальней и комнатами на одного-двух. Обустроили Библиотеку с Едальней, и туалеты у нас есть, и даже генератором обзавелись, которого хватает на несколько часов света и музыки по вечерам.

Аркадцы отзываются на это самым громким воплем восторга, который Кроху довелось слышать. Лицо Хэнди зарастает ошеломлением. Он недоуменно моргает. Ничего себе, медленно и тихо говорит Хэнди одному только Эйбу.

Крох, на плечах отца, чувствует, как Эйб сдувается, никнет. Те, кто толпится позади, напирают, проталкивают их в Прихожую, под огромную люстру. Все стихают, потому что Прихожая роскошна и пронизана солнцем, а аркадцы первого призыва прекрасно помнят, как это раньше выглядело. Развалины под дырявой крышей, следы зверья на грязных, проломленных досках пола, тьма, разруха и запустение. Теперь же, напротив, необъятность пространства, которое они никогда не смогут заполнить, восемьдесят маленьких спален и одна большая, детская. От этого великолепия у них дух захватывает.

Они расходятся по дому. Некоторые находят на дверях свои имена на карточках, надписанных каллиграфическим почерком Харриет. Другие бегают из комнаты в комнату, хотят обменяться. Эта сложившаяся в пути пара жаждет быть вместе, эти Новички предпочли бы комнату получше, эти супруги рассорились за время тура и теперь стремятся поселиться раздельно.

Кто-то кричит сверху: они унитазы покрыли золотой эмалью! От веселья, которое эхом прокатывается по дому, что-то в лице Хэнди отмякает.

Забавно, бормочет он. Я понял. Бриллианты и карбункулы, серебряные погремушки для малышей. Я тоже это читал. Что за книга?

“Утопия” Томаса Мора, мрачновато говорит Эйб.

Да, говорит Хэнди и присматривается к Эйбу. А затем, о чудо, расплывается в своей знаменитой улыбке, светится лучом Будды с ямочками на щеках; обычного старого Хэнди улыбка делает неотразимо чарующим. Он кладет руку на плечо Эйба, они наклоняются друг к другу, и Хэнди говорит: Ну что ж, класс. Хорошо получилось. Ты много сделал, чтобы удержать нас вместе, ты молодец. Отличный подарок. Я благодарю тебя, Абрахам Стоун, от всей полноты моего сердца.

Эйб при этих словах старшего товарища, потупясь, краснеет от удовольствия, как маленький.

* * *

После обеда, перед тем как приступить к бочонкам пива и кувшинам с красным вином, к яблочной наливке и пирогам, перед тем как Хэнди и группа “Свободные Люди” заведут свою музыку на лугу во время вольной вечеринки воссоединения, которая продлится, благодаря генератору, до глубокой ночи и даже в тишине утра, перед тем как дети уснут вместе, подобно птенцам в гнезде, перед всем этим шумом они приносят из Эрзац-Аркадии то, что нужно им на ночь: матрасы, простыни, зубные щетки и мыло. Остальное будет доставлено на другой день.

Затем кто-то поджигает римскую свечу, в воздухе повисает легкий запах серы, и начинается празднество.

* * *

Глубоко за полночь. Хэнди стоит на столе. Хэнди мал, невысок, но он, кажется, заполняет собой Аркадию. Люди спят на траве. Крох лежит на одеяле с другими детьми, лица их перемазаны джемом и соком, в ночном воздухе зябко. Хэнди начинает петь, в туре его голос заточился до остроты ножа. Крох пробуждается скорей, когда слышит: Оле, олеанна, оле, олеанна, оле, оле, оле, оле, олеанна. Норвежская песня зовет к чему-то мимолетному, быстротечному, к тому совершенству, о котором Хэнди все время толкует, мечтает, сплетает свои соблазнительные слова, пока оно не встает, цельное и прекрасное, перед теми, кто слушает. Он поет так, как будто сегодня, в день возвращения домой, он может протянуть руку и прикоснуться к тому, что видит, как будто к победе примешана ностальгия, но это тоска по хорошему настоящему, которое скоро станет прошлым. Крох смотрит мимо Хэнди, на одеяло на земле, где Ханна и Эйб слиты в объятии так крепко, что не отличишь, где его кожа, а где ее. И все же, глядя на них, он даже в темноте видит разделяющую их пустоту, нечто размером с кулак, с сердце, с ломоть хлеба, с розу; размером с сестру, которую он никогда не увидит. Что-то разрывается внутри, и Крох плачет. Плачет-выплакивает свое переполненное сердце, изливает его слепящему небу. Плачет он молча. Пока нет, шум. Еще не пора.

* * *

Назавтра после возвращения Хэнди, за день до майской посевной, солнце жаркое и доброе. Трава ощетинилась зеленью. Женщины перетаскивают остатки вещей из Эрзац-Аркадии, а у детей тихий час в Спальне. Кроху странно спать, не слыша запаха его родителей на простынях, и он смотрит в окно, где жужжит на стекле ленивая муха.

Как муравьи, несущие кусочки листьев и хлеба, женщины поднимаются на холм с охапками своего добра. У него горло перехватило: под зелеными приветливыми ветвями дуба он видит Ханну.

Его мать останавливается во дворе, откладывает свои подушки. Она разжимает кулаки. Она тянет руки вверх, закрывает глаза и закидывает лицо к небу.

Ханна с руками, полными солнца.

* * *

Мягкий рассвет под медным буком, который так нравился Фелипе.

Мария прерывающимся голосом поет Gracias a la vida, благодарит жизнь. Рикки неумело подыгрывает ей на гитаре. Под листьями бука блестят обожженные руки Марии с кожей в рубцах, похожей на кору того дерева, что над ней. Лицо у нее такое же, как бывает у Ханны, когда та погружена в самый крепкий сон. Песня закончена. Кто-то с усилием сглатывает, и вот по толпе прокатываются длинные мягкие волны плача. Минута молчания в память.

Однако все, что Крох может вернуть сейчас, – это тот момент, когда Фелипе, сияя и восторженно воркуя, делает три неуклюжих шажка, потом падает и с земли продолжает лучезарно ему улыбаться. Но даже это сотрется. Крох знает, что скоро внутри него Фелипе больше не будет, он станет историей, которую они все будут помнить, и так оно лучше.

* * *

Крох думает: мы – улей. Встаем со сна, слыша, как просыпаются другие. Занимаемся йогой вместе в Просцениуме. Поза воина, поза трупа. Из Едальни пахнет свежей едой, завтраком, обедом, ужином. Печенье – пожалуйста, в течение всего дня. Попа в сортире больше не мерзнет, туалет теплый. Ни пауков, ни сквозняков в Хлебовозке. Теперь под окнами горбятся радиаторы, позвякивают и шипят холодными ночами, как сиплые звери. Теперь, когда родители вечером возвращаются с работы, у них есть время поговорить. Ханна в книжном клубе разбирается с “Белыми ниггерами Америки”[19], ее голос ярко пылает в Библиотеке. Эйб занимается политологией, сидят кружком десять бородачей, мягкие щеки дам в тени. Выстраивают из воздуха общества, затем аккуратненько их рушат. Взрослые стали мягче. Обмениваются рукопожатиями, встречаясь, обнимают друг друга. В Спальне дети лежат рядками и спят. Теплая кучка детей, запах цветных карандашей, пластилина, фломастеров. Повсюду гремит радостный голос Хэнди.

Крох думает: О, теперь мы любим друг друга больше.

Одну неделю он ночует в Спальне, на скрипучей раскладушке, как все, но от других поодаль. Лейф во сне сопит, Джинси по ночам ходит. Спальня такая огромная, что по углам сгущаются и роятся тени. Тоскуя по матери, он просыпается три раза за ночь. Наконец он пишет записку Лисоньке. Он трудится над ней с красным карандашом.

Я ишо мал, говорится в записке. Я долшен спать с Эйбом и Ханой.

Когда он протягивает ее Лисоньке, та теряет дар речи. Ты умеешь читать? – кое-как выговаривает она.

Лисонька отдает записку Ханне, у которой распахивается рот.

Вот это да, Крох, ты, оказывается, умеешь писать? – говорит она, опускается на колени, чтобы стать вровень, и целует его.

Он перебирается в комнатку на втором этаже Главного дома и спит на старом тюфяке на полу рядом с их узкой железной кроватью.

Пока он спит, на мир обрушивается ветер такой силы, что струи дождя летят горизонтально.

Он просыпается оттого, что лес снаружи шумит, подсвеченный зеленым сиянием.

Молния, синяя вспышка, мир становится зубчатым. В момент вспышки он видит, что Ханна пошевелилась, волосы упали ей на рот, простыня сползла до талии. Одна грудь наружу. Волосатая рука охватывает ей плечи.

В сгустке черноты после вспышки он понимает, что там, в тени над ее макушкой, лицо Эйба – глаза закрыты, рот темнее темного в темноте его бороды, – алчущее чего-то, что, кажется, он почти уже может схватить.

* * *

Крох сидит на корточках под вишневым деревом на лужайке. Мокрые лепестки падают ему на голову, а солнце ласковое. Взрослые на полях, сеют, все, кроме Эйба, которому надо залатать крышу, пробитую дубовой веткой, обломившейся в шторм. Кроху виден светло-голубой свитер отца, отраженного вверх ногами в луже. Отсюда понятно, что голова отца указывает на центр земли.

Закрыв глаза, Крох может увидеть то, что видит Эйб, как Аркадия расстилается внизу: огород, где другие дети бросают семена кукурузы и бобов в грядки, Пруд. Свежевспаханные вельветовые поля, рабочие, как лопухи, прилипшие к ним. Красный амбар Амоса-амиша, крошечный на расстоянии. Склон леса, подпихнутый под холмы. И все, что находится дальше: города из стекла, из стали.

Там, где его отец, должен быть сильный ветер. И жарко, потому что там ближе к солнцу.

Крох видит, как розовые лепестки скользят по поверхности лужи, призраками проходя сквозь тело отца. Это чудесно, нелепо, смешно. Он смеется с внезапной, неожиданной легкостью, и полноценный звук вырывается изо рта, прежде чем он успевает его подавить, – скрежещущий звук вроде того, что издает дверь на ржавых петлях. Он зажимает руками рот, и кожа рук на вкус как трава, как земля.

С мгновение после того, как Крох издал этот звук, ничего не происходит. Ветер рябит воду. Птица пролетает над головой, быстрой прохладной тенью заслонив солнце.

И тут, отражением в луже, – Эйб. Скатывается с крыши как мраморный шарик, как голыш. На одно яркое мгновение отец Кроха зависает в воздухе. Парит. Что-то его там держит, какая-то, может, нитка. Но там ниток нет. Эйб летит вниз по поверхности лужи.

Крох отрывает глаза от воды и смотрит на мир. Он моргает. Все тускло, будто смотришь из освещенной комнаты в ночь. В траве виден съеженный голубой ком. Где-то ревет включившийся двигатель, ворона каркает с ветки над головой, и Крох, ступив в лужу, бежит изо всех сил.

Гелиополис

Такая прелесть эти покрытые гусиной кожей девочки в мокрых купальниках, с окантованными голубизной губами. И пуще всех – Хелле. В начале зимы она уехала с Астрид, а неделю назад вернулась и ослепила. Она сидит, белая как кость, на валуне у края пруда. Волосы у нее в дредах, в носу сережка, локти сизые от холода. Она бледная до того, что Крох насилу на нее смотрит.

Над Прудом звенят голоса; у Кроха от этого ломит уши. Ранний майский день, прохладный, но малышня и подростки Аркадии сбежались подпитаться студеным солнцем. То, что когда-то казалось ему необъятным водным простором, уменьшилось от того, что в нем болтается две сотни тел. Крох плывет в середину Пруда и ныряет. Тела мальчиков отбеливают поверхность; ноги девочек, маленькие и верткие, свисают с валунов. Он уходит глубже, на дно, где молодые водоросли клубятся у него под ногами, и холод окатывает его.

Тут, в глубине – покой. Тут нет проблем, напластанных одна на другую, перенаселенности, голода. Но там, где поверхность соприкасается с небом, появляется пятнышко, оно становится раскрытой ладонью, звездой, падающей к нему. Биение в животе, когда он видит, что это Хелле, ее глаза открыты, она его ищет. Ее ноги, приземляясь, по колени окатывают его илом. Она тянется к нему, касается его бока. Гадкая Хелле, она щекочет его.

Приходится мчаться наверх наперегонки с серебристым потоком выпущенного им же самим воздуха. Вынырнув, он хватает ртом, кашляет и никак не отдышится. На глазах выступают слезы. Хелле подплывает, смеясь. Ее дреды развеваются вокруг головы, сами как водоросли.

Ты избегаешь меня, Крох, говорит она, рот ее наполовину под водой.

Нет, говорит он, не в силах посмотреть ей прямо в лицо. Он не избегает; он просто не может под лоском и глянцем Внешнего мира разглядеть в ней прежнюю Хелле.

Она говорит, уже не смеясь: Посмотри на меня. Это всего лишь я, Крох.

Другие девочки плывут к ним, их головы как стайка светлых уток. Прежде чем они доберутся до Хелле, он все-таки на нее смотрит – и только в этот единственный миг видит прежнюю Хелле, ту ранимую девочку, еще потерянней, еще настороженней, чем даже он сам.

Наконец малыши, промерзнув до синевы, разбегаются, остаются только самые стойкие, двенадцать подростков, каждый из них – представитель Старой Аркадии. Рядом с Крохом дрожат под моросящим дождем его друзья. Айк, долговязый, сияющий тем же белым светом, что и его сестра; Коул и Дилан, красивые в свою мать Лисоньку, в оттенках розового и коричневого. Все сидят, изображая, что им интересно, и слушают, как Хелле, которая мастерицей рассказа никогда не была, повествует им о Внешнем мире: все толстые и пахнут какой-то химией. Носят дурацкие значки на пиджаках и талдычат лишь об одном, о Всемирной выставке.

Внезапно друзья напрягаются, навостряют уши. И тут Крох тоже слышит – и осознает, что некоторое время уже отмечал этот ритм поверх пения птиц, шума ветра, шелеста листвы. Вертолеты. Они низко летят над деревьями, блестяще-черные и когтистые. Крох видит пилотов в наушниках и мрачных мужчин с автоматами в открытых дверях.

Ветер, поднятый лопастями, брызжет им в глаза, осыпает камешками. Вертолеты пролетают, а Пруд вослед им плещет о берег. Крох вскакивает, и все скопом они грязными тропками, протоптанными по лужайке, мчатся к Аркадия-дому. Крох легко обгоняет всех, хотя Коул тоже бегун. Люди толпятся в дверях Соевого молокозавода, Пекарни, Едальни; головы грибами вырастают из окон и в смущении ретируются. Стадо Кайфунов разбрелось без присмотра Опекунов. Люди толпятся вокруг Террас, особо много их на кольцевой дорожке, и Крох мчится мимо загорелых тел, вил и лопат, грязных ног, телесных запахов, орущей ребятни и младенцев, заходящихся криком в слингах. Почти все аркадцы, девятьсот душ, оставили разнообразные свои занятия и сошлись сюда. Крох в панике ищет глазами Ханну. Найдя – косы двойной короной вокруг головы, чуть раздалась из-за таблеток, хмуро глядит в небо – переводит дух. Ее фартук измазан соей; он берет ее за руку и встает между ней и машинами. Но она кричит “Эйб!” ему в ухо, и вот оно снова, острый камень в сердце, вечная вина: про Эйба он всегда вспоминает потом. Крох оглядывается и видит своего отца в инвалидном кресле на крыльце Аркадия-дома. Тонкие бледные ноги в шортах, щетинистая борода. Эйб в ловушке на вершине скользкого от дождя холма. Если б не Ханна, так бы и сидел там. Крох взбегает к нему. Отец похлопывает его по плечу и говорит: Вот молодчина, спусти-ка меня вниз.

Крох с трудом удерживает инвалидное кресло, когда они скользят по узкой дорожке вдоль лестницы, его жалкие сто фунтов не идут в сравнение с массой и ускорением Эйба, брызги холодной грязи летят в лицо и в голую грудь.

Вертолеты исчезают над лесом на севере, хотя их еще слышно. Перекрывая шум, Хэнди ревет. Он сильно облысел с тех пор, как начались неприятности, и прячет огромный лоб под банданой. Он стоит на террасе, как на трибуне, и обращается к ним.

…они ищут причину, чтобы прикрыть нас, кричит он, а мы такие болваны, что предоставляем им повод. Старый ублюдок Рейган с его гребаной войной с наркотиками, они уже здесь, ребята. Поэтому мы вот что сейчас сделаем, мы пойдем, вырвем эту гребаную траву и сожжем ее. Немедля, сейчас!

Мирный Хэнди, Будда Хэнди, в ярости, с багровым лицом. В воздухе электричество. Крох обнаруживает, что спрятался за кресло отца.

Но узловатое плечо Эйба дрожит под рукой Кроха. Он повышает голос, и мир будто сжимается. Черт возьми, Хэнди, а обсудить? А прийти к согласию? – кричит он. Никакого Совета Девяти? Распорядился, и все? Диктат?

Хэнди ищет глазами Эйба, и когда находит, снимает очки и тщательно протирает их краем футболки. Движения его медленные, обдуманные, и в молчании, которое он установил, люди начинают перешептываться, переговариваться. Но потом Хэнди снова надевает очки, и выясняется, что он чудесным образом переборол гнев. Тело его отмякло, кулаки разжаты, лицо расплылось в прежней притягательной улыбке, которую портит теперь лишь гнилой верхний клык. Изменения вокруг Кроха происходят молниеносно. Он чувствует, как толпа расслабляется, энергия высвобождается, смещаясь в сторону Хэнди.

Отлично, старина, говорит Хэнди своим концертно-громовым голосом. Ты прав. Мы все проголосовали за Совет Девяти, и мне оставили в основном духовное руководство. Но, послушай, в этом деле у меня есть личный интерес. Когда отец Титуса продал нам это место за доллар, в документе указали мое имя. Мартин “Хэнди” Фриис, эту звучную норвежскую фамилию дала мне Астрид, когда мы сошлись с ней. Документ в Библиотеке, хочешь, поди взгляни. Так что, видишь ли, арестовывать все девять сотен битников не станут. Арестуют меня. А я, если ты помнишь, уже свое за всех вас отсидел.

Он переводит взгляд с одного на другого, и когда снова останавливается на Эйбе, оценивая, как приняты его слова, Кроха пробирает холодком общей вины. Пять лет назад федералы обнаружили в Аркадии кустарное производство галлюциногенных грибов, и Хэнди арестовали. Только Гарольду с его гарвардским дипломом юриста удалось вызволить Хэнди.

Скажу вам, говорит Хэнди, что даже семь месяцев в тюряге – это, знаете ли, совсем не развлекательная прогулка. И поэтому я почтительно прошу вас, добрые Свободные Люди, оказать мне услугу, пойти со мной в лес и вырвать всю коноплю, которая у нас там растет, хотя и понятно, что душа обольется кровью видеть, как такое добро пропадет даром. Считайте, что это способ избавить вашего старого духовного учителя от заточки под ребро.

Что ж, он снова завоевал их. Хэнди это легко: внутри него словно тумблер, который он умеет переключать. Аркадцы смеются. Громче всех – Новички, взволнованные тем, что видят легендарного Хэнди таким, каким его теперь нечасто увидишь. Вокруг толпятся верные старые товарищи, по-прежнему влюбленные в него, и, еще ближе, его семья. Лайла и Иеро посмеиваются рядом с Фионой, теперь уже женщиной, она опирается затылком на ноги Хэнди. Айк раздулся от гордости. Лейф, отстраненный, словно инопланетянин, стоит вместе с “Певцами Сирсенсиз”. Эрика нет, он уехал в колледж. Лишь Хелле с серьезным видом сидит на каменной стене террасы, глядя вверх на отца, лицо ее неподвижно, длинный бледный рот сжат в тонкую линию.

Вновь окутанный обожанием Аркадии, Хэнди начинает распоряжаться, как собрать коноплю и сжечь.

Эйб крутит колесо, чтобы повернуться лицом к Кроху и Ханне, и напряженным голосом говорит: Семейное собрание Стоунов. Немедля.

* * *

В комнате Эйба и Ханны на втором этаже Аркадия-дома Ханна закрывает окно. Во дворе возобновились занятия: маленький Питер повторяет что-то на иврите, его наставник Тео стоит футах в пяти от него. Тео кажется безобидным, но в наши дни трудно понять, кто на чьей стороне. В духоте тесной полутемной комнаты к ним доносится вонь Аркадия-дома: пот, лук, сперма, дешевые благовония.

О боже, говорит Ханна. Одеколон из трехсот тел.

Крох смеется, но Эйб говорит, что на шутки времени нет. Ханна, вскинув бровь, берет с тумбочки апельсин, прихваченный с ужина несколько дней назад. От брызг вспоротой кожуры сразу легче.

Да что случилось-то, спрашивает Крох и откусывает заусенец, успокаиваясь от вкуса крови.

Родители на него смотрят. Красавец Эйб, золотистая от раннего загара Ханна. Не надо его вмешивать, Эйб, говорит она. Он еще ребенок, ему четырнадцать стукнуло лишь неделю назад. Она оттягивает руку Кроха ото рта, целует ее и удерживает, чтобы он оставил заусенцы в покое. Ее пальцы в апельсиновой кислоте, и он рад тому, что ранку щиплет.

Он нужен нам, Ханна, говорит Эйб. И не то чтобы я уже не слышал этого в его дыхании.

Ханна вздыхает и крепче сжимает руку Кроха, и это все, что остается, потому что на колени к ней взобраться нельзя.

Да ладно, говорит Крох, просто расскажите, и все.

Эйб говорит: Извини, что мы втягиваем тебя в это, но приспешники Хэнди уничтожат сейчас то, что мы рассчитывали пустить на пропитание в следующем году. Зимой кое-кто из нас в Бизнес-подразделении решил вложить деньги в высококачественные семена марихуаны, которая поспеет как раз в июле, ко Дню Кокейн. Те аркадцы, что ушли, согласились распродать ее во Внешнем мире. Это довольно масштабный сговор, мы назвали его Шмальплот.

Крох молчит, но его разочарование в родителях мечется по комнате пойманной птицей.

Послушай, говорит Ханна. Мы знаем, что это неправильно.

Я бы выразился иначе, говорит Эйб. Незаконно всего лишь.

Нам пришлось взвесить риски, говорит Ханна. Мы не пошли бы на это, если б не были так бедны. Мы уже два года не платим за семена. И еще эти новые гребаные проекты, которым Хэнди дал зеленый свет, Школа акушерок Астрид в Теннесси и дурацкий тур “Певцов Сирсенсиз”. Господи, этот Хэнди навел бы сначала порядок в собственном доме. Мы все в долгах. Мы умрем с голоду, если не сделаем этого, говорит она и вцепляется огрубелыми пальцами в простыню, на которой сидит.

Крох хмурится. А что же Гараж? И наша керамика? И труд по найму? И продукты, которые мы производим? Должен же быть какой-то другой способ.

Всего этого и близко недостает, говорит Ханна. И к тому ж Кайфуны, Куры и все эти Беглецы! У нас перебор ртов, которые нужно кормить. У нас нет выбора. Я лучше рискну и в тюрьму сяду, чем дам детям голодать.

Аминь, говорит Эйб, и родители обмениваются взглядом, который смущает Кроха до дрожи. Секс – это смерч, который обрушился на него с год назад. Это свист, высоковатый для человечьих ушей, и однажды утром он проснулся собакой. Теперь он натыкается на это повсюду, особенно там, где оно отвратно: в разбухших, словно огромная молочная железа, сочащихся влагой марлях на Соевом молокозаводе; в скольжении вил по компосту, напоминающем полумерзкий механизм полового акта. И сейчас это здесь, в румянце его отца, когда он смотрит на Ханну, в том, как светится уверенностью ее лицо.

Ты нужен нам прямо сейчас, малыш, говорит Эйб. Мы с мамой решили самую большую плантацию сохранить в тайне от Титуса, Смак-Салли, Хэнка и Хорса. Именно потому, что случилось сегодня.

Даже чертов Титус, с горечью говорит Ханна, и Крох вспоминает, как жарко Титус внимал Хэнди, сразу после вертолетов, как освещал его луч надежды.

Но, говорит он, я еще мальчик.

Ты мальчик, который отлично бегает, говорит Эйб. Крох старается не глянуть на ноги отца и терпит неудачу; наваливается привычное чувство вины, больное, липкое. Но Эйб еще не закончил:…доберись туда первым и сделай все, чтобы они не нашли. Скажи, что ты там уже был, все осмотрел, и там ничего нет. Издай клич дикого лося, что-нибудь в этом роде. Прогони, шмякни камнем по голове.

Никакого насилия, говорит Ханна.

В коридоре слышится шарканье, и они смолкают, дожидаясь, чтобы тот, кто там шаркает, прошел мимо. Крох, милый, я не стану заставлять тебя делать то, что тебе неприятно, шепчет она. Если ты скажешь “нет”, я сама кинусь туда со всех ног, но в отличие от тебя я не знаю тайных тропок в лесу. Ты проворный и умеешь бегать неслышно. Но ты должен знать, чем нам грозит это дело. Если поймают, нас могут посадить – или с позором вышвырнут из Аркадии. Выбор за тобой. Мы всегда будем любить тебя, что бы ты ни решил. Мы уважаем то, что велит тебе твоя совесть.

Ее голос противоречит тому, что она говорит. В нем напряженность. Это невыносимо. Что ж, ладно, говорит он.

Хорошо, выдыхает Эйб. Это островок в ручье к северу от Верды. Она про Шмальплот все знает и сочувствует нам. Поспешай изо всех сил, но не по нахоженным тропкам, и когда Ханна дойдет туда, она сменит тебя на вахте. Ты готов?

Нет, думает Крох.

Готов, говорит он.

Беги, говорит Эйб.

* * *

Крох бежит. Костер на Овечьем лугу дымит вовсю. Должно быть, одну плантацию уже разгромили. Минует палатки, где живут те, кто не смог найти койку в лагерях, которые в последний год расплодились по лесу; минует запахи полей, сортиров, компостных куч. Он слышит, как люди ломятся через лес, неуклюжие огры. Крох знает оленьи тропы. Он проникает, невидимый, дальше всех. После пережитого шума древняя сторожкая тишина леса придавливает, и тогда он сосредотачивается на движении своих ног, позволяя деревьям проноситься мимо себя. Вспугивает журавля в озерце, гонит белые хвостики оленей вскачь через бурелом. Еще несколько миль, и, замедлив ход, он видит остров, выплывающий из потока. Только перебравшись на него по пояс в воде и сделав несколько шагов вглубь, различает участок, с востока удачно прикрытый деревьями. Ханна знала, что поисковые вертолеты полетят с военно-морской базы на западе или с сухопутной базы на юге.

Сердце перестает колотиться, Крох смывает с груди и плеч засохшую грязь, находит привязанное к дереву ведро и, чтобы убить время с пользой, поливает посевы.

Потом он прячется в холодной выбоине между ив и вглядывается в ту сторону, где Аркадия. Ничего не видно, не слышно, кроме обычных звуков леса, утихающего после того, как его потревожили. Жирный инверсионный след струится над головой. Ондатра рисует в воде две тонкие линии. Через некоторое время он поворачивает голову и смотрит в сторону коттеджа Верды, от которого поднимается тонкая струйка дыма.

С Вердой Крох знаком целую вечность, с шести своих лет. Прежде чем освоиться с просторами этого леса так же, как со своим собственным тельцем, он не раз терялся в блужданиях. Старуху он встретил однажды вечером, когда разошлась внезапно снежная буря и быстро стемнело. Одну красную рукавичку он потерял, сунул обе руки в другую и держал ее перед собой, как фонарик, освещающий ему путь. Но лес был голоден в ту ночь, он хотел съесть его. Крох тащился сквозь снежную пыль, сквозь тьму. Наконец учуял спасительный древесный дым и, следуя ему, прибрел к низкому каменному домику, который стоял на краю поля. Он стучал и стучал. Дверь раскрыла та самая ведьма, что прошлой весной привиделась ему в темном лесу, и странная собака была с ней рядом, он принял ее тогда за прирученную белую лань. Он слишком устал и замерз, чтобы бояться, и не чувствовал страха, пока не скинул с себя мокрые одежки, пока не укутался в одеяло, пахшее лавандой и солнцем. Но затем ведьма наклонилась к своей печи, свет поймал и подчеркнул ее острый нос, ее морщины, ее жидкие волосы, и вот тут искра сказки вспыхнула в его голове, и Крох закричал. Часто дыша вблизи жаркого очага, не сводил с него глаз белый зверь. Ведьма дала ему выкричаться, пока он не охрип, а потом протянула миску супа. Суп был из оленины. Прежде он никогда мяса не пробовал. На вкус оно было как смерть. Его вырвало. Очнулся он в грузовике, и Титус вышел из Сторожки, а позади него, в свете фонаря, стояла Смак-Салли с ребенком. Титус заплакал от облегчения: О, Крох, ты нашелся, сказал он, подхватывая его своими огромными руками. Мы думали, ты замерз насмерть. Крох оглянулся в ночь, и ведьма положила большой палец ему на подбородок. Малыш Ридли, тихо сказала она, приходи как-нибудь повидаться со своей Вердой; и она исчезла из сна, который, как он думал, снился ему.

Теперь он пытается послать Верде сигнал, мозговой импульс, чтобы она принесла ему горсть песочного печенья и одеяло, но она не слышит или не обращает внимания на его безмолвный призыв. Он старается не думать о том, что может случиться в тюрьме. Он все еще маленький; он выглядит куда младше своих лет. Он слышал всякое страшное о тюрьме для несовершеннолетних, и разум бежит мыслей о насилии, отвратной еде и о том, что можно навсегда расстаться с родителями. В небе сверкает спокойная голубая Венера, и лучше думать о прошлогодней сизигии, когда планеты выстроились в ряд, и Олли так уверовал в близкий конец света, что провел март в укрепленном туннеле, соединяющем Аркадия-дом и Восьмиугольный амбар. Когда тревога усиливается, Крох сворачивает один зеленый листок сигареткой и, чиркнув спичкой, поджигает ее, – у всех детей Старой Аркадии всегда в кармане швейцарский армейский нож, спички в пластиковом пакете и горсть мюсли. Чуть успокоившись, он тихонько смеется сам над собой, чем вспугивает бурундука так, что тот взлетает на дерево.

В тени становится холодно. Обрезанные джинсы высохли на ногах, и, чтобы не дрожать, приходится сжаться в комок, согревая конечности туловищем. Темнеет. Лес дышит, чего не слышно, когда находишься в шуме Аркадии. С тропинки в нескольких сотнях ярдов от него слышится шорох, отчетливый звук человечьих шагов, и Крох встает, стиснув в кулаке нелепо тяжелый камень. Но это Ханна. На ней та же фланелевая рубашка с оторванными до локтей рукавами и шорты из старых джинсов, но теперь на спине рюкзак, а на ногах рабочие ботинки, будто она отправилась себе на прогулку.

Прижав палец к губам, она переходит ручей вброд. Обнимает Кроха, должно быть, чувствует, какая холодная у него кожа, и снимает рубашку, оставшись в одном лифчике. Она набрасывает на него рубашку. Ткань рубашки хранит тепло ее тела, ее хлебный запах. Ты лучший, малыш Крох, шепчет она. Я видела Лайлу и Иеро на тропинке, так что будь осторожен.

Крох бежит домой, неся на себе весомость ее объятья. В бледных сумерках выходит он на Овечий луг. Как раз в этот момент звонит гонг, созывая первую смену, самых уязвимых аркадцев, Кур, Кайфунов и детей, на ужин.

* * *

Крох просыпается, трясясь от ужаса. С верхней койки Коул протягивает руку и похлопывает его по груди. Это овца, Крох, бормочет друг, ты в порядке.

Бее-бее, не просыпаясь, бормочет Айк со своей койки.

Чтобы прийти в себя, Крох концентрируется на дыхании уджайя, представляя, что у него ветряная мельница в глубине горла. Ночной кошмар возвращается к Кроху давно, с тех пор как Хэнди завел на Овечьем лугу настоящих овец: не для того, чтобы эксплуатировать их, объяснил он, они не домашние животные, и их не съедят, а ради шерсти, которую овцы отдадут с радостью и которую аркадцы смогут продать. Малыши полюбили овечек; женщины мечтали о шерстяных свитерах, о ланолине, смазывать потрескавшиеся руки. Но потом Тарзан, который сам назначил себя пастухом, пришел с луга, пошатываясь, покусанный, с открытыми ранами, и из больницы в Сиракузах, куда его доставила скорая, Астрид вернулась второпях, растрепанная и с безумным лицом. Несколько часов совещались Эйб, Хэнди, акушерки и Титус, люди, обладавшие тогда властью в Аркадии, а ночью Крох проснулся от незнакомой вони. Он выскользнул из Детской спальни и пошел на едкий дым. На лугу вокруг костра понуро стояла группа из трех человек. Огнище стало черным и жутким, когда он подошел ближе. Горели сложенные зиккуратом тела овец. Крох видел, как лопнули глазные яблоки у ягненка. Он сидел в темноте, потрясенный, застывший, когда Астрид, стоявшая в сторонке от Хэнка и Хорса, подняла руку, чтобы откинуть с лица волосы, и стало видно, что ее руки до локтя черны от крови.

С тех пор, когда случается так, что некая напряженность нарастает в Аркадии: ввиду перенаселенности, нехватки еды или тайных подспудных течений, от которых взрослые ходят с хмурыми лицами, – овцы возвращаются в сны Кроха; живыми факелами прыгают они в темноте, издавая вонь горящего жира. Прыгают снова и снова, а потом, все сразу, поворачиваются к Кроху. Толпятся вокруг, обращают к нему свои морды, словно что-то хотят сказать. Он знает, что услышать это невыносимо, и просыпается чуть ли не вопя.

После этого он ждет и ждет сна. Незадолго до рассвета сдается. Встает, прислушивается, не собьется ли дыхание у друзей. Но они дрыхнут себе. Он распахивает окно, чтобы проветрить комнату, изгнать вон гадкие мертвые существа, ноги Айка, на деле, смешанную вонь созревающих тел. Бесшумно натягивает рубашку и джинсы. Разбитые кроссовки при ходьбе разевают рты, пальцы ног лакают воздух, как языки.

Через Общую подростковую, через коридоры, где штукатурка осыпалась и дранка обнажена, вниз по гладко отполированному поручню – так выходит тише. Через Библиотеку, заваленную номерами “Каталога всей Земли”[20] старыми “Нью-Йоркерами”, томами, раскопанными в подвале, куда снесли их прежние обитатели дома: “Американская эклектика, или Избранные места из периодической литературы всех зарубежных стран”, “Уолден, или Жизнь в лесу”, “Новости из ниоткуда”. Еще Карлос Кастанеда, Юлия Кристева, Герман Воук, книжки в мягких обложках, подобранные у мусорных контейнеров или купленные за гроши. Он проскальзывает в Едальню, где пахнет вчерашними энчиладами. Еще рано для Утренней смены, которая загремит скоро кастрюлями, примется размешивать дрожжи, вбивать сою в омлет и мыть яблоки, червивые, зато вкусные. Все тихо, и никто не бодрствует, кроме Кроха.

Снаружи, в темноте, он бежит вниз по сланцевым ступенькам, зная их на ощупь. В лагерях по всей Аркадии темно, лишь в шатких огоньках вдалеке угадываются фонарики тех, кто вышел по нужде. Из Пекарни поднимается густой хлебный запах. Кожу Кроха покалывает от холода; пятки брызгаются росой на спину. Небо обрывается острым краем, сосны пронзают воздух, камешки, как живые, шарахаются из-под подошв. Он бежит так быстро, как только несут его ноги, очень быстро для столь маленького тела, а затем притормаживает, чтобы насладиться тем, насколько темнота мягче в лесу.

Красный кардинал выпархивает из-за куста, но Крох забыл свой новый фотоаппарат, который прислала бабушка. Не вернуться ли, думает он, но бежать назад далеко, а заря дожидаться его не станет.

За вдох до восхода он взбирается на холм.

На вершине, в зарослях турецкой гвоздики, выше верхушек сосен, он сидит и смотрит, как начинает желтеть день. Ястреб расправляет крылья и кружится, взмывая. Туман раскатывается по земле одеялом, укрывает поспешно дальние горы, поля, Пруд, ручьи; укрывает амбар Амоса-амиша вдалеке и тонкое кружево дымка над коттеджем Верды. Оголодалая тварь, туман: он жрет. Взбирается на Террасы с кривыми стволами яблонь. Под конец только Крох и Аркадия-дом смотрят друг на друга, каждый в одиночестве на своем холме, над молочным морем тумана. Два острова, вот они что, озаряемые рассветом.

* * *

Порой мир слишком велик для Кроха, так переполнен он ужасом и красотой. Каждый день изумляет по-новому. Вселенная пульсирует, с невероятной скоростью расширяясь. Крох чувствует, как она разматывается в ничто. За пределами Аркадии громоздится то, о чем он мечтает: музеи, стальные башни, плавательные бассейны, зоопарки, театры, океаны, полные чудны́х существ.

Он знает, что его представления о Внешнем мире приблизительны: по крупицам собраны и нечетки. Составлены из того, что дошло до его ушей, из историй, которые люди приносят с собой, из того, что он прочитал. Он ни разу не покидал Аркадию с тех пор, как сюда прибыли Свободные Люди, он тогда только начал ходить, – если не считать коттеджа Верды на краю леса, крошечного атолла из одного островка. Ему предлагали, бывало, съездить в Саммертон с парнями из Гаража или с Ханной пойти в университетскую библиотеку в Сиракузах, но каждый раз он говорил: нет, спасибо. Он боится Внешнего мира: то ли того, что там все будет так, как он себе представлял, то ли того, что не будет.

Клаус, один из “Певцов Сирсенсиз”, любит приставать к Кроху с вопросами, которые впору младенцам. Насколько велик слон? Как выглядит метро? Сколько человек может вместить стадион “Янки”? Крох лишь смутно может понять, почему Клаус хохочет до слез, когда Крох отвечает: Слон такой же большой, как Восьмиугольный амбар? Метро – это как поезд из жуков-фольксвагенов в большой стальной трубе? Стадион “Янки” в Нью-Йорке вмещает… две тысячи человек? – это вдвое больше Аркадии, и это предел того, насколько многолюдной может вообразиться ему толпа.

Дети вы, дети, говорит Клаус, со вздохом откидываясь на спинку стула и отирая глаза. Прям какое-то дикое племя из джунглей с костями в носу. Вот раздолье было бы социологу потолковать с вами.

Крох знает, что это неправда. Не невежественны они и не наивны. На семинарах, которые можно посещать после утренних Государственных уроков, он изучил местные растения, классиков английской литературы, геометрию, физику, физиологию человека. Он помог разродиться в Курятнике роженицам шести, не меньше. Он, как и другие дети Старой Аркадии, умеет играть на гитаре, выпекать хлеб и колоть дрова, лепить горшки и прясть лен, вязать носки, выращивать злаки и овощи, сочинить хорошую историю, настоять Кисло-сидр на яблочной падалице и что угодно приготовить из сои.

Ему всего хватает, он не испытывает недостатка ни в чем. Если сосредоточится, то представит мир во многих его обличьях: вот плотная духота джунглей; вот чистый скрежет песка пустыни; вот холодная ясность Арктики. Города он представляет себе как большие Аркадии, но жизнь там хуже, чем здесь, жестче и злее, а люди ходят туда-сюда и суют друг другу наличные. Он видел монеты, похожие на чеканные шайбы, видел листочки зеленой бумаги. Люди там карикатурны: Скруджи, Джеллиби[21] и грязные сироты в пустотах прокоптелых фабрик, в заброшенных уединенных домах, и в каждой комнате, как маленькая пещерка Платона[22], вопит мерзость под названием телевизор. Во Внешнем мире страшнее, чем здесь. Там на Фолклендах идет война, там сандинисты и никарагуанские контрас, там грабежи и изнасилования, все то ужасное, о чем он слышал от взрослых и читал всякий раз, как находил в Дармовом магазине старую мятую газету. Президент – актер, наделенный властью, чтобы распространять без запинки выгодную корпорациям ложь. Там бомбы среди звезд и убийства в гетто, красный дождь над Лондоном, там похитители и рабы, и даже сейчас, и даже в Америке.

Он решил, что уедет в колледж, когда ему исполнится восемнадцать, и овладеет магическим умением в темной фотолаборатории извлекать изображения из кюветы. На прощальной вечеринке дряблое лицо Эрика будет сиять предвкушением того, как Крох поддастся очарованию Внешнего мира. Да, Крох на несколько лет подпадет под это очарование, но затем вернется в Аркадию, и навсегда. С этого самого момента и до отъезда надо каждый день готовиться к тому, что его ждет. Он знает, что единственное его оружие против угроз Внешнего мира – это знания и слова: когда в мыслях закипает тревога, он сто раз произносит “Ханна” или твердит “дезидерата, дезидерата”, пока слово не лишится всякого смысла. Если мысли его подбираются к запретному, или если липко снится маленькая Пух, которой всего двенадцать, но у нее приятное тело и пухлые губы, или если после уроков немецкого с Марлен он бежит в фотолабораторию, чтобы снизить давление в штанах, он просит прощения перед Хелле у себя в голове. Крох выучивает стихи и читает их, к ней адресуясь: она идет, прекрасная, как ночь, вслед за Байроном думает он. Но лишь один любил твоей души паломнический пыл и на изменчивом лице – печалей след, думает он вслед за Йейтсом. И все-таки, даже обладая знаниями и словами, порой страшновато, что мрачные вести из Внешнего мира сломят его. Он цепляется за укорененное в нем убеждение в том, что люди хороши и хотят быть хорошими, надо только дать им шанс. Он знает, что это самое лучшее, самое распрекрасное, что есть в Аркадии. Это защитная оболочка.

Поднимается ветер. Седалище одеревенело от сиденья на жестком камне, и волна тумана стекает с холма. В Аркадия-доме сейчас будет сбор на Первую смену завтрака. Слезы высохли, кожу лица стянуло. Подавить безымянную тоску, ползущую изнутри, можно, только сбежав с холма во всю прыть.

* * *

В Аркадию Крох возвращается в разгар утра. Он выжат. В свежем свете лес кажется более диким, менее безобидным, совсем как чащобы из книжки братьев Гримм, населившей его детство кошмарными существами. Он выходит на куст ирги, густо усеянный ягодами, и сначала собирает их в подол своей футболки, но потом приходится все-таки снять ее и завязать мешком, чтобы донести все.

Запах Аркадии он чувствует еще до того, как видит или слышит ее: сегодня чистка сортиров. Сельхозотдел компостирует дерьмо, смешивая его с соломой, и разбрасывает по полям как удобрение. Ассенизаторы уже за работой.

Издалека доносится людской шум – это ежедневное собрание Кайфунов, на которое все психованные, слетевшие с катушек, измученные и разрушенные ЛСД братья приходят, чтобы поведать, что привиделось им во сне. Теплится надежда, что братство и любовь смогут вернуть их самим себе, хотя пока это удалось лишь немногим. Кайфуны прибывают еженедельно, бесконечный поток страдальцев. К каждому приставляют двух взрослых Опекунов, оберегать их от самих себя. Хотя Кроху и совестно, но он рад, что пока еще слишком молод, чтобы работать там полную смену. Он ненавидит присматривать за Кайфунами, гнев и страх у них так сильны, что заражают, кажется, и его.

Крох выходит на Овечий луг, где от росы трава еще зеленей. Он кладет футболку с ягодами на землю, срывает пучок молодого клевера и трет, трет им лицо, чтобы скрыть следы слез, пока не чувствует себя умытым. Щеглы, как летучие рыбы, выпархивают из травы к солнцу и возвращаются обратно в траву, которая вздымается и волнуется на ветру. Вот теперь он в силах войти в Едальню, влиться в утреннюю суету. Он знает, что женщины похвалят его за ягоды. Даже, может, дадут добавку хлеба. Бережно прижав ношу из ягод к голой груди, он снова пускается в бег.

* * *

Он должен пойти полить Шмальплот, ту плантацию травки на островке. Ханна, занятая в Пекарне, просила его об этом; но еще до того его, оказывается, направили на работу. Коул и Айк вместе идут в сад, и, зная, что с прополки легко ускользнуть, Крох с каким-то волнением в груди хочет сказать лучшим своим корешам, чтобы они остановились и подождали его. Однако Хелле с чего-то решила, что напарница Кроха – это она. И она уже толкует свое.

…не могу работать на улице, говорит она и в объяснение сдвигает горловину футболки с плеча; видна сожженная солнцем кожа. Кроху хочется положить на нее руку, почувствовать воспаленный жар, но Хелле морщится даже от касания тонкой ткани, ей больно. Она без лифчика. Давай пойдем в Новичковую, а? – и, понизив голос: Посмотрим, смогу ли я нарыть наркоты.

Да? Он искоса на нее смотрит, любопытствуя насчет наркоты.

Она видит это и спрашивает: Почему ты ненавидишь меня сейчас, Крох?

Вот еще, говорит он. На самом деле ты мне как раз нравишься.

И ты мне на самом деле тоже, говорит она, пожимая его предплечье. Ее обкусанные ногти, ее холодные руки. Ты тут единственный парень, кроме моих братьев, кто никогда ко мне не пристает.

Он так много может на это сказать, что замолкает совсем. Они молча идут к Сторожке и Новичковой деревне, этому скопищу брезента у Выездной дороги. Он думает о поникших растениях на маленьком островке, об их скручивающихся по краям листьях, и должен сосредоточиться на следующем шаге по мягкой земле, а затем и на следующем, чтобы не сорваться в бег.

Потому что помимо того, что гнетет чувство долга, что-то под его легкими гудит от счастья от того, что он идет рядом с прекрасной Хелле. Зрение его обострилось. Каждый лист в фокусе, птичьи трели переплетены в нечто замысловатое и стеклянное. Вдалеке люди копаются в саду. Человек, что несет рабочим воду в ведре, – один из дюжины тех чуваков с бакенбардами, которые, явившись в Аркадию, выбрали себе имя “Волк”. Волки приходят и уходят: рыскают Медведи, Лисы, Ястребы, Соколы и Шакалы. А женщины – это Радуги, Солнышки, Весны, Дождики, Луга, Звезды. Каждый день прибывают новые Вороны, новые Осени. Всех уже не упомнишь. Когда по вечерам в Восьмиугольном амбаре показывают кино: яркие подводные приключения, снятые каким-то французом, или странные, мрачные черно-белые фильмы (груды тел в Аушвице; глазное яблоко в разрезе) – и Крох, отведя глаза от стены, на которую проецируют изображение, видит одних только чужаков, он начинает в панике вертеть головой, чтобы отыскать хоть одно знакомое лицо. Есть хорошие Новички, которые верят, что труд, бедность и простая еда – это благо. И есть другие – нахлебники, Кайфуны и Беглецы, люди, которые тут прячутся, разрушители чистых верований Старых аркадцев.

Сколько же новых людей, говорит Хелле. Хотелось бы мне, чтобы у нас был способ выпалывать сорняки. Конструктивная критика не работает с теми, кому на окружающих наплевать.

Крох до того удивлен, что осмеливается посмотреть Хелле прямо в лицо. Просияв ему магнетической улыбкой Хэнди, она трогает языком зубной фиксатор, который умудрилась поставить себе во Внешнем мире. Не оторвать глаз от телесного цвета краба в пещере ее рта.

Откуда ты знаешь, о чем я думаю? – спрашивает Крох. Он надеется, что читать мысли она не умеет.

Мы похожи, говорит она. Ты и я. Мы замечаем. То, о чем ты думаешь, написано у тебя на лице. Например, вчера, на Уроке фотографии, ты пристально смотрел, как цепочкой ползут муравьи, и я видела, как понемногу ты стал представлять себя одним из них. Ты думал, как расчленить кузнечика, какой он огромный рядом с тобой, как ты тащишь его под землю, а затем о темноте внизу, о том, какие там тропки, пещерки и зальцы, как там пахнет и каково это, жить в полной броне. Все вокруг так заняты, что, кажется, никто не замечает подобных вещей. Кроме тебя.

Земля легонько уходит из-под ног от того, что прочесть Кроха так же легко, как абзац в книге.

Меж тем они пришли в Новичковую. Лиза держит планшет с зажимом, а Скотт записывает в нем имена людей, которые явились сегодня утром. Публика, как всегда, подозрительная: Кайфуны с землистыми лицами и дикими аурами, беременная мать с двумя голодными детками, молодая пара обжимается на оранжевом полотенце. Лицо у Лизы усталое, под глазами круги.

Вы вовремя, обращается она к Кроху и Хелле, а потом поворачивается и зачитывает с планшета два имени: Арманд Хаммер и Пенелопа Коннор. Первый – молодой мускулистый Беглец с гвоздиком в воспаленной перегородке носа. Поминутно он принюхивается к тому, что у него оттуда сочится, и морщится. Вторая – лет шестидесяти нудистка с упругой грудью и седыми прядями в волосах.

Поздравляю, жизнерадостно говорит Лиза. Вы доказали нам, что готовы и в силах выполнять работу, о которой мы вас просим, и провели положенный месяц в Новичковой деревне. Теперь вы можете присоединиться к нашему сообществу.

Из палаток и с раскладушек доносятся жидкие аплодисменты. Нервный парень и пожилая женщина встают. В картонных коробках у них кое-какая одежда, книги, письма, не так уж много вещей.

Ребятки, работа сегодня нетрудная, говорит Лиза Кроху и Хелле. Что делать, вы знаете.

Добро пожаловать в Аркадию, говорит Крох. Хелле, оглядывая Новичков, рассеянно повторяет это за ним. Разочарованная тем, что видит, она жует кончик одного из своих дредов. Крох забирает коробку у Пенелопы, и старуха ерошит ему волосы. Славный малыш, говорит она. Когда она тянется к нему рукой, он изо всех сил старается не смотреть на ее удивительно красивую грудь.

Они молча спускаются к ручью за Эрзац-Аркадией, и Кроху приходится остеречь Пенелопу насчет ядовитого сумаха, который она чуть-чуть не задела: страшно представить, как тонкая кожа на ее ягодицах покроется белыми волдырями. Чем ближе они к Нудистскому лагерю, тем больше плоти повсюду: розовой, коричневой, белой. К середине грядки с лимской фасолью все тела, склонившиеся в прополке, обнажены.

Из Ангара выбегают две женщины, одна очень большая и розовая, другая малюсенькая и сероватая, и кидаются обнимать Пенелопу. Забрав у Кроха коробку, они проводят новенькую аркадку внутрь. Чао-какао! – оборачивается она к Кроху. Интересно, как долго она продержится. У нудистов текучесть выше всех: зимние сквозняки гуляют по их Ангару, а металл, из которого он сделан, тепла не держит. Может, еще увидимся, думает он, а может, нет.

На обратном пути вверх по склону Хелле говорит: Отчего это нудисты вечно не из тех, кого хочется увидеть голым? Крох и Арманд Хаммер смеются.

Смех гасит застенчивость Арманда, и он говорит Хелле: Я знаю, это банально и все такое, но быть здесь – это чума. Я жил в бомжатнике в Портленде, когда по телику показали тот часовой выпуск про Аркадию. И это было похоже… ну, на рай. Все поют и работают в полях, и каждый волен делать, что хочет, и Хэнди такой златоуст! И особняк! У моих предков дерьмовый дуплекс в Питтсбурге. Когда еще доведется пожить в особняке? Плюс самые красивые девушки, которых я когда-либо видел.

Теперь он открыто пялится на Хелле, мальчик с рубцами от прыщей. Крох сам удивлен силой того, как захотелось ему вцепиться в горло Арманду; это Кроху-то, которого тот может переломить, всего лишь двинув плечом.

Они останавливаются возле Беглого ангара. На матрасе, усеянном коричневыми пятнами, сидят три Беглеца: толстая девушка, парень с треугольным лисьим лицом, которому она заплетает косы, и голая по пояс девушка с тонкими запястьями. Топлес-девица улыбается на то, как таращится на нее Арманд, а Крох, как всегда, поражен видом идеальных зубов во рту своей сверстницы. Многие Беглецы, в основном дети из пригородов, лечились у ортодонтов, в то время как у детей Старых аркадцев зубы зачастую кривые или с глубоким прикусом.

Вот твой новый дом, Арманд Хаммер, решительно говорит Хелле – и смеется тому, как слетает с губ его нелепое имя[23].

Как это? – говорит Арманд.

Здесь ты будешь жить, говорит Крох, стараясь не радоваться тому, как скис на глазах парень. Я знаю, тебе не терпится попасть в Аркадия-дом, но там все занято. Нас тут слишком много. Можешь попытаться получить раскладушку в каком-нибудь из других лагерей – для Одиноких, или для Групповых, если ты по этому делу, или у Нудистов. Если сумеешь собрать народ для семейного проживания, можно подать в Гараж заявку на микроавтобус и припарковать его в Эрзац-Аркадии. Затем, если Совет одобрит тебя, сможешь переехать в Дом, когда там будет свободное место.

Как же, как же, говорит топлес-девица. Я здесь уже два месяца, и туда не войдешь даже, только в Едальню.

Это ложь, заявляет Хелле. Топлес-девица, оглядев ее с головы до ног, бормочет что-то вроде “манда тощая”.

Крох видит, как разбухает Хелле – так же, как разбухает Астрид, если ее разозлить, – легонько охватывает ее кисть и говорит так спокойно, как только может: Ты вправе пользоваться Библиотекой и, по идее, обязана посещать Государственные уроки. И можешь приходить на какие хочешь лекции, слайд-шоу и концерты в Просцениуме или в Восьмиугольном амбаре.

Но девица переворачивается на живот и сообщает матрасу: Если б мне хотелось учиться, я так и ходила бы в школу.

Вообще, говорит парень с лисьим лицом, все это чушь собачья. Хэнди твердит о равенстве и борьбе с гегемонией, но в Аркадии все так же, как и везде. Вы на своем холме. Мы внизу, в грязи. Я здесь уже полтора года. Если это не стандартная иерархия или если это хотя бы уважительно, я готов съесть свою задницу.

Что-то я не вижу, чтобы ты работал, говорит Хелле. Попробуй эту задницу, ради разнообразия, приподнять – и, возможно, заслужишь и уважение.

Парень медленно поднимается, и Арманд бросает свое барахло на землю, складывает руки на груди и встает перед ним.

Но парень-лис только и произносит: Что ж. Так и быть, заключу с тобой сделку. Как только я увижу, как Хэнди напрягает свою задницу под стать всем вам, я тоже включусь в работу. А до тех пор я делаю то же, что он.

Он удобно устраивается на матрасе меж пухлых ног одной девушки и долго, медлительно оглаживает голую спину другой. Девицы обе хихикают.

Хелле, побледнев, разворачивается и уходит.

Крох хотел бы объяснить это все Арманду получше, но тот, яростными пинками загоняя коробку с барахлом в Ангар Беглецов, бормочет: Я хочу жить в особняке! Я, блин, приехал сюда ради особняка! Крох ретируется под шквал насмешек с матраса и догоняет Хелле в Эрзац-Аркадии.

Она плачет, и Крох, сочувствуя ей, просит: Не надо, Хелле. Они того не стоят. Этот парень – идиот.

Хелле проводит рукой по глазам, издает тряский смешок, и новая, более жесткая Хелле вновь наползает на прежнюю. Перед лицом этой непростой девушки Крох чувствует настойчивый зов Шмальплота: там, по крайней мере, он знает, во что ввязался и почему.

Да понятно, говорит она с новым кислым выражением на лице. Но, видишь ли, гнусность в том, что кое в чем он все-таки прав.

* * *

Жарковато для июньского полдня. В воздухе аромат Вердиного чая с шиповником; анисовое печенье сладко тает во рту. Рядом с ним, на ковре, выцветшем до пепельных роз, Юстас, белый пес, покусывает себя за интимные части и вопросительно посматривает на Кроха. Крох почесывает Юстасу голову, и, вздохнув, пес засыпает. Крох находит видоискателем мать и Верду, их головы по разные стороны стола, пряди распущенных волос посверкивают в падающем из окна свете. Ханна сосредоточена на Верде, которая вся в прошлом, у ее локтя крутится магнитофон.

Очень они были странные люди, говорит она по-отшельничьи хрипло. Называли себя Богознатцами, потому что верили, что человек способен достичь совершенства, а значит, божественности. Они верили, что соитие есть дар от Бога, и все члены общины этим даром щедро между собой делились. Чтобы избежать последствий, а именно детей и любви, был введен сменный график: каждую ночь новая женщина с новым мужчиной, и мужчины обязаны были испускать семя в носовые платки.

Кроху неловко, он поеживается внутри себя. Верда на него смотрит. Ты прости меня, Ридли, за мою прямоту, говорит она в своей величественной и отстраненной манере.

Но потом их лидер, Джон Ноланд, мой прадед, продолжает она, решил, что пришло время размножиться. Съездил в общину Трясунов, увидел, что им грозит вымирание, и не пожелал этого своему народу. Так что учредили программу под названием Евгенизация. Самым высокодуховным мужчинам и самым высокодуховным молодым женщинам после тщательного подбора разрешалось вступить в брак. И, конечно же, поскольку духовней всех были старики, из которых не было никого духовней, чем Джон Ноланд, из сорока восьми родившихся деток двадцать три были его. Одна из них – моя бабушка Марта Саттон. Ее матери, Минерве, едва исполнилось тринадцать в то время.

Верда устало улыбается. И вот оказалось, продолжает она, что, когда в подобное вовлечены дети, система идет трещинами. Младенцы, принадлежавшие отдельным матерям, притязания на отцов. Романтическая любовь, запретная, разумеется. Так программа воспроизводства лучших вступила в противоречие с сердцем. Ну и, конечно, родителям приходилось смотреть на то, как их двенадцати-тринадцатилетние дочки спят со стариками. Пошли слухи, в газетах появились яростные передовицы, и горожане выгнали Джона Ноланда из Саммертона. Он бежал в Канаду. Не осталось главного, что связывало сообщество. Стержень разрушился.

Лицо Ханны сияет. Крох щелкает ее еще раз, а затем еще раз – Верду, как та многократно отражается в чайном сервизе из потускнелого серебра. Ханна, дорогая моя, говорит Верда. Давай на этом закончим. Я что-то устала, и мне нужно побыть одной.

Спасибо, говорит Ханна. Рука у нее дрожит, когда она подносит чашку к губам. А нет ли у тебя случайно первоисточников? Документов и прочего?

Да полно, говорит Верда. Поднимается, достает шляпную картонку, из которой, когда она снимает с нее крышку, разливаются запахи шалфея и табака. Я дам тебе дневник моей прабабушки, говорит она. Но на этом все, по крайней мере на сегодня. Я хочу, чтобы ты вернулась сюда за чем-нибудь, пусть даже это будет старая пыльная книга.

Она видит, как Крох, раскрыв рот, тянется заглянуть в коробку, и вытаскивает оттуда тускло поблескивающую штуковину, которую он пытался рассмотреть.

Резьба по кости, говорит она, вкладывая штуковину ему в руки. Моржовый бивень. Один из сыновей Джона Ноланда ушел в плавание и в открытом море все вырезал и вырезал на нем лицо своей жены. Год его не было. Вернувшись в порт, он узнал, что жена умерла от желтой лихорадки на следующий день после его отъезда.

Изумленный Крох рассматривает лицо женщины, эхом повторяющееся на кости. Лицо Хелле, один в один.

Прошу вас, говорит Верда, забирает у него бивень и закрывает шляпную картонку. У меня раскалывается голова. Но ты возвращайся и принеси мне немного своего хлеба. И еще эти листья, чтобы курить, это облегчает артрит. И приводи ко мне юного мастера Ридли, которому было так скучно, что он сегодня вздремнул.

Я совсем не скучал, говорит он. Просто мне спокойно, когда ты рядом.

Они улыбаются друг другу, и она почти что касается его своей клешней, нависшей над плечом. Ты внушаешь мне надежду в грядущее поколение, говорит она. Хотя не очень я верю, что человечество протянет еще лет сто. Хриплый смешок.

Он говорит: Конец света, Верда. Гибель и Мрак.

Ну, ступай к своему правонарушению. И ты, Ханна, ступай писать свою книгу.

Что-то особенное проскальзывает по лицу Ханны, отвага, стремление, но затем она подавляет это, тихо заметив: Это всего лишь лекция.

Вздор, говорит Верда, смыкая глаза. У меня мигрень началась. С фаготами и литаврами. Выпустите Юстаса, пусть заботится о себе сам.

Они выходят на цыпочках, прикрывают за собой дверь. Снова в ярком пространстве дня, Кроху хочется рвануть бегом. Но Ханна бормочет: Давай-ка займемся нашей травой, правонарушением, как Верда сказала, – и приходится вернуться к тревогам. Пока они были в доме, то, что растет на островке, томилось в глубине сознания тенью той мысли, что лишь изредка накрывает его.

Конопля вымахала футов в двенадцать высотой, еще немного, и перерастет; растения все женские, мужские давно выполоты. Крох на корточках сидит на бережку, пускает камешки по воде, пока Ханна не закончит, а потом они переходят ручей вброд к тропинке. Еще две недели, говорит она. Остается собрать, высушить и переправить. Она касается его руки, улыбается криво. И тогда ты снова сможешь стать мальчиком.

Он пытается отвлечься, вспоминая, как зовутся растения, мимо которых они идут. Вот дурман, он лекарственный, его кто-то посеял давным-давно. Вот триллиум волнистый, вот “джек-на-амвоне”, аризема трехлистная. Но уже на полпути к дому Ханна всматривается в лицо Кроха. Ох, малыш, что пошло не так? – спрашивает она.

Понимаешь, говорит он, дело в том, что, если кто влипнет, это можем быть мы, но может оказаться и Хэнди. И это неправильно.

Хэнди-шмэнди, говорит Ханна. Ничего этого не было бы, если бы Хэнди не принял те решения, которые он принял, и не поставил нас в безвыходное положение, а затем еще и вышел из Совета Девяти. Он бросил нас. Втянул в неприятности и бросил на произвол судьбы.

Он не бросил, говорит Крох. Он по-прежнему наш духовный лидер.

Ханна фыркает: Это точно. Помнишь, как он заставил нас всех заняться йогой для зрения? Никаких корректирующих линз, потому что они отделяют вас от духовного мира? Помнишь, что случилось потом?

Маффин упала в колодец, говорит Крох.

А неделя йоги молчания?

Малыши испугались, и им снились кошмары, говорит Крох.

А йога бедности? Когда мы должны были три месяца не получать лекарств и дополнительного питания, а сэкономленные на этом деньги отправлять жертвам извержения вулкана Сент-Хеленс?

Крох содрогается, вспомнив, как Ханна, лишившись таблеток, которые принимала неукоснительно, вернулась к темному существованию в постели, из которого он столько раз и с таким трудом вытягивал ее в эти годы. Я помню, говорит он. Ладно.

Они выходят на поле подсолнечника, и Ханна, прикрыв глаза от яркого солнца, посмеивается, глядя на то, как Саймон творит свою сварную скульптуру. Крох был рядом, когда Саймон на днях подкатил к Ханне в Едальне, и услышал их разговор. Саймон во Внешнем мире – знаменитость, он художник. Красивый, голубые глаза в упор и хмурое сухое лицо. Он сказал, что строит для Ханны скульптуру среди подсолнечника. Он сказал, что она его Муза. На мгновение Крох взглянул на Ханну не как на свою мать, а глазами Саймона, и увидел ее пышной и привлекательной, какой, наверно, она предстает мужчинам: длинные золотистые косы, округлые формы, в больших глазах теплота. О, радостно воскликнула она, это так мило с твоей стороны, Саймон, и Крох почувствовал, как копошится в нем старое опасение, что она разорвет непрочные семейные узы и отыщет, кому быть преданной, вдали от него.

И когда Крох говорит Ханне, подталкивая ее обратно на тропку: Ты что, действительно собираешься писать книгу? – он знает, что на самом деле он говорит: Пожалуйста, не меняйся и не покидай меня.

И когда она, мозолистой рукой коснувшись его щеки, говорит: Может, да, а может, и нет, – он знает, что на самом деле она говорит: Не тревожься насчет меня.

* * *

Хелле подходит к Кроху. Коул, Дилан и Айк, отодвинув тарелки в сторону, гоняют по столу бутылочную крышку, которую нашли в Гараже.

Эй, шепчет она, Крох! Ты мне нужен.

Айк вскидывает глаза, его лицо искажено отвращением; он признался, что терпеть не может сестру, но постоянно присматривается к ней и передразнивает ее. Коул, недоумевая, тоже приподнимает голову. А Дилан, тот Хелле даже не замечает; у него прицельный удар, и он кончиком пальца посылает крышку через весь стол.

Одну секунду, ребята, говорит Крох. Рядом с Хелле он пересекает Едальню, впервые в жизни чувствуя себя высоким. Они проходят по коридору, где те, кому по графику мыться во вторник вечером, дожидаются положенных им трех дюймов теплой воды в неделю, и попадают в Библиотеку. В дальнем углу бурно обсуждают книгу Гулда “Ложное измерение человека”. Эйб там, он доволен тем, как идет спор, лицо его пышет от удовольствия. Он видит Кроха, разгорается еще пуще и широким взмахом руки шлет ему поцелуй. Крох притворяется, что смущен.

Хелле поворачивается к Кроху. Ты мне нужен, повторяет она так тихо, что только он может это услышать, и теребит край своей футболки. Ей не по себе, она нервничает. Ты идеальный сообщник, на тебя никто никогда не злится. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, твердит она.

Ссылка на совершенство и соучастие действует, как магия, и, не задумываясь, он говорит: Хорошо.

Под звуки дома, переполненного людьми, они поднимаются по парадной лестнице: в общей комнате кто-то бренчит на пианино (ре-бемоль западает), хоровая группа разучивает мадригал, голоса звенят, взлетают и просто звучат, младенцы заходятся в плаче, их успокаивают грудью или ласковым словом, малыши в Спальне через двор поют украинскую колыбельную: Ой, ходить сон коло вікон, а дрімота – коло плота… Он следует за Хелле в самую светлую и просторную общую зону. Структурно Аркадия-дом выстроен вокруг шести центральных общих комнат, каждая зона разделена на двенадцать-пятнадцать спален, каждая рассчитана на двух взрослых или на трех тесно устроенных подростков. Та общая комната, в которой они сейчас, – самая величественная: высокие, в два этажа, окна смотрят на умирающий закат, видно, как люди переходят лужайку, ниже, в Эрзац-Аркадии, загораются огоньки. Наверх, где еще один этаж спален, ведет изогнутая лестница, на которую Крох не может смотреть без дурного предчувствия.

Хелле прикладывает руку к губам Кроха и толкает дверь в комнату Хэнди. Не успевает он и слова сказать, как они уже внутри. У Хэнди и Астрид самая большая спальня в Аркадия-доме, две комнаты поменьше объединены в одну еще с тех давних времен, когда места было в избытке, и им казалось, что так будет всегда. Надо ж было так обольщаться. В стене есть дверь, которая ведет в спальню Лайлы и Иеро.

Зачем мы здесь? – шепчет Крох с неприятным холодком в горле. Когда четыре года назад коммуна разрослась за пределы Аркадия-дома, они учредили выборный Совет Девяти, и хотя для Хэнди и Астрид в нем выделили постоянные места, Хэнди с этим не согласился: пусть все растет органично, сказал он. Однако остальные боялись, что потребности тех, кто живет в Эрзац-Аркадии – Кур, Одиночек, Новичков и Нудистов – будут упущены в пользу тех, у кого есть привилегия обитать наверху, в Доме. В порыве раздражения Хэнди вышел из Совета и удалился – в основном в свою комнату. Хотя все спальни в Аркадии якобы открыты для всех, только Хэнди пользуется неприкосновенностью. Крох никогда не слышал, чтобы кто-то к нему взял и вошел.

Хелле стоит на коленях и роется в картонном комоде Хэнди. Крох проводит рукой по инструментам, развешенным по стене: гитара, укулеле, банджо, ситар, скрипка. Заглядывает в стенной шкаф. Та часть, где находятся вещи Астрид, аскетична: длинные платья-мешки, сабо, стопкой шали. Часть Хэнди забита: гавайские рубахи, армейские куртки, вельветовые штаны, шикарный ворох новехоньких носков.

Повернувшись к Хелле, Крох видит, что она раскинулась поперек кровати. Из памяти возникает старое индийское покрывало в Розовом Дударе, в свете угасающего заката розовые и золотые тона вибрируют, как живые. Застиранная футболка Хелле становится прозрачной, взгляд может проследить изгибы ее ребер, теплое гнездышко пупка, бюстгальтер с остроконечными чашечками – все женщины Аркадии ходят в таких после того, как рядом с фабрикой нижнего белья в Бингемтоне нашли их целый контейнер. Бантик между чашечками кажется Кроху нежным, как лепесток, он будто отвалится, если к нему прикоснуться.

Хелле видит, что он на нее смотрит. Иди сюда, говорит она. В угасающем свете он послушно ложится с ней рядом. У тебя есть девушка, Крох? – спрашивает она. От нее пахнет ванилью, которую девочки выпрашивают в Пекарне и втирают в запястья и за ушами.

Нет, говорит он, стараясь не дай бог вдруг ее не коснуться, даже ткани футболки. Если смотреть сбоку, видно, что под скулами у нее впадины. Она похожа на неприрученную кошку, которая призраком бродит по Восьмиугольному амбару: угловатая, голодная.

У меня был парень. Во Внешнем мире, говорит она. Ему было сорок. Бармен. Улыбается, как бы про себя, и продолжает: Он заботился обо мне. Она поворачивает голову, и он чувствует ее дыхание на своей щеке.

А он знал, что тебе всего пятнадцать? – интересуется Крох.

Она закрывает глаза, отворачивается.

Да какая разница, отвечает она. Крох лежал бы так вечно. И неважно, что они не соприкасаются. Матрас прогибается под ее весом, ее тепло во всю длину греет ему руку. Она вынимает что-то, кладет в рот и сглатывает. Потом поворачивается к нему, и в руке у нее еще одна таблетка, красно-белая. Она осторожно вкладывает ее ему в губы.

Глотай, шепчет она.

Он долго держит таблетку в губах, борясь с собой. Но между бровями Хелле прорисовывается первая морщинка, и он проглатывает таблетку. Она прикрывает глаза. Молодец, Крох, говорит она и поглаживает его по руке.

* * *

Он не знает, долго ли они там с Хелле; за окном стемнело. Он наблюдает за ней, какая она, когда спокойна. И вдруг дверь открывается, и над головой загорается свет. Веки ее распахиваются. Он чувствует, как в корнях души шевелится мерзкая тошнота.

Какого хрена? – произносит знакомый скрипучий голос; Хэнди пришел домой. А, Хелле, говорит он.

Хэнди убирает футляр с гитарой в шкаф и садится на стул с высокой спинкой, как лестница.

Хей, малыш Крох, говорит Хэнди, кивая ему. Могу я спросить, что вы двое делаете в моей комнате?

Хелле с усилием поднимается, теребит подол футболки, движения у нее неправдоподобно замедленные. Хэнди, говорит она. А что такого? Отдыхаем, и все.

А другого места, чтобы отдохнуть, в этой старой казарме нет? – интересуется он. Например, общая комната? Или твоя собственная?

Он улыбается, но все равно видно, что взвинчен. Если б Крох только мог отыскать, куда делся его язык, он бы с радостью все объяснил Хэнди.

Астрид разрешила мне заходить в твою комнату, когда я захочу, говорит Хелле.

Астрид здесь нет, говорит Хэнди. А ты не подумала, Хелле, что сегодня вечером у меня мог быть гость?

Мы твои гости, говорит Хелле.

Ты знаешь, о чем я, говорит Хэнди.

Я знаю, о чем ты, говорит Хелле, и если раньше наркотик вязко смолил ей голос, то теперь говорит она так, что четче не скажешь: Фиона, верно, Хэнди? Вот тошнилово-то. Она всего года на три меня старше. Ты знал ее, когда ей было четыре.

Она совершеннолетняя, говорит Хэнди. И тебя это не касается.

Да, говорит Хелле. Не касается, хотя ты мой отец. И Астрид тоже не фига не касается, хотя она моя мама. И то, с чего она вздумала открыть школу в Теннесси, так далеко отсюда, это тоже не мое дело. Ни в коем случае, никогда. Мы, семья Фриис, не лезем в душу друг дружке.

Моя личная жизнь – это только мое дело, говорит Хэнди, и в голосе его звучит сталь. Точно так же, как твоя – твое.

Верно, говорит Хелле. Точно. Я могу трахаться с кем захочу, и тебе сто раз наплевать.

Да не стесняйся, говорит Хэнди. Просто делай это где-нибудь в другом месте.

Хорошо, говорит Хелле. Пожалуй, так я и поступлю. Как насчет Капитана Америка? Он старый, страшный и съехал от наркоты. У наших деток будут жабры или что-то еще такое же. Или пойду охмурю, ну, не знаю… Иеро! Что ты на это скажешь?

Скажу, что крайне было бы странно, если б Иеро поддался твоему столь очевидному обаянию, говорит Хэнди.

Свое обаяние я унаследовала от отца, говорит Хелле. Иеро это оценит. Или вот, давай-ка рассудим, как насчет Кроха? Вот он прямо здесь, малыш Крох. Милый и нежный малыш, он всегда нравился тебе больше всех из детей Аркадии, так ты сам нам, маленьким, говорил, снова и снова. Снова, снова и снова. Этот Крох Стоун, он напрямую подключен ко Вселенной, произносит она голосом Хэнди, а затем яростно поворачивается к Кроху: Ну, что скажешь? Хочешь, потрахаемся?

Довольно, Хелле, говорит Хэнди. Все, перестань.

Хелле? – произносит Крох так тихо, что, наверно, слышит себя лишь он.

Что перестать, Хэнди? Чем ты недоволен? Что не так с Крохом?

С Крохом все так, и ты это знаешь, говорит Хэнди. Просто оставь малыша Кроха в покое и не впутывай его в свои драмы, идет?

Да, говорит Хелле. Здорово. Я все поняла. Крох, который никакая тебе не родня, вызывает у тебя приступ отцовской заботы. Отлично.

Ощерившись, она оборачивается на Кроха, и тот в полном недоумении, в чем дело, отчего вот сейчас она так его ненавидит. Хелле? – говорит он. Она стремглав бежит к выходу из комнаты. Хэнди вскакивает и преграждает ей путь. Они борются в дверях, и Хэнди, сунув руку в правый карман Хелле, вытаскивает пластиковый пакетик. Ах ты дурочка, говорит он, выпуская ее в общую комнату, где она потирает предплечье. На белой коже уже налился синяк. Ты думала, говорит Хэнди, что сможешь меня обокрасть? Не сводя глаз с отца, она пятится к двери общей комнаты и, достигнув выхода в коридор, достает из левого кармана еще пакетик.

Спасибо за угощение, дорогой папочка, говорит она, потряхивая добычей, как колокольчиком. И уходит.

Крох обнаруживает, что стоит посреди комнаты Хэнди, и весь мир его плывет кругом. Хэнди с красным лицом поворачивается к Кроху. Они разглядывают друг друга на расстоянии, и Хэнди говорит: Послушай, малыш. Это правда, мы с твоими предками сейчас не в ладах, хотя раньше были лучшими из друзей, и это меня печалит. Но ты мне нравишься такой, как ты есть. У некоторых детей глубоко внутри заложено благородство, это нежные души. Так что сделай мне одолжение, держись подальше от моей дочки. Говорю тебе, девчонка по уши в дерьме. Ты меня слышишь?

Да, сэр, говорит он, абсурдным образом страшась, что сейчас Хэнди спросит его про Шмальплот на маленьком островке в лесу, он все ему вывалит, и тогда их с Ханной и Эйбом вышвырнут из Аркадии в холодную ночь. Он обходит Хэнди, и когда спускается в Едальню, друзья все еще играются с крышкой от бутылки, ожидая его. Они вглядываются в его лицо. Он видит, как каждый из них приходит к решению не спрашивать его о том, что случилось. Тусклым занавесом неспешно сдвигается над Едальней последний свет дня, столы вокруг них протирают уксусом, лишь они четверо остались на своем островке, молча перещелкивая крышку от одного к другому, и Крох вновь благодарен за бесконечную доброту мальчишек.

* * *

Во время полуденного рабочего перерыва Крох сидит под дикими вишнями и слушает двух из “Певцов Сирсенсиз”, которые ездили на митинг против ядерного оружия в Центральном парке. Они рассказывают, что Брюс Спрингстин[24] был одновременно и заводной, и отстойный и что вкус хот-дога с желтой горчицей довел их до слез. Крох чувствует тошноту при мысли о мясе во рту. Кто-то говорит:…страны ведут себя как мальчишки, которые, стоя в керосиновой луже, хвастают тем, сколько у кого спичек в руке…

Крох перестает слушать: Хелле приближается под огромным сомбреро, тиская букет васильков. Она садится с ним рядом, сует ему цветы. Он держится секунд десять. Затем касается тонкой лодыжки, прощая ее. Благодарная за прощение, она касается его колена.

После того как дискомфорт проходит – палящее солнце забыто, ожоги онемели до волдырей, плечи поднимаются и опускаются, преодолевая боль простым повторением движения, – будущее обостряется перед ним так, как ясным летним утром каждая травинка выглядит выгравированной резцом. Он все еще в Аркадии. Он чувствует, что стал старше, не так гибок в суставах и в мышцах чуть дрябл. Он чувствует, что его родители рядом. И Хелле, тоже постарше, улыбается, и она любит его.

Его надежда дышит и потягивается живым существом.

Он закрывает глаза, чтобы удержать грезу. Он страстно торгуется. Не обязательно все должно быть так идеально, как в краткий импульс видения. Он знает, что стремление к совершенству – это дырка в плотине, через которую все может выплеснуться вовне. Не обязательно быть таким возвышенным, как Хэнди, когда станешь старше, или даже как Эйб, или даже Титус; он может быть обычным человеком, рабочей пчелой, Волком. И Хелле не обязательно быть такой красивой; она может потерять свою внешность завтра, это не имеет значения. Если бы пришлось отказаться от недавно укоренившихся в нем тихих, легких мечтаний о себе, о жизни, заполненной фотографией, ради того, чтобы Хелле любила его, и ради того, чтобы провести остаток жизни в Аркадии, он бы это сделал.

Он снова сосредотачивается. Коул из конца ряда смотрит на него, между бровями морщинки. Эй, ты в порядке, чувак? – окликает он Кроха.

Язык подводит. Никакие слова не смогут вместить всего, что он хочет сказать. Наконец удается произнести: Да, в порядке, – и этого пока что хватает.

* * *

Банда в своем убежище, в подвале, заканчивает подготовку к розыгрышу. Музыка блажит из магнитофона, одна из кассет, которые Хелле стащила из магазина во Внешнем мире. Коул кивает в ритм, Дилан морщится, Айк подергивается. Крох пытается слушать, пытается эту музыку полюбить, но в отличие от дружелюбного фолка его начальных дней, она яростна, набита ржавыми гвоздями и желчью, тьмой потустороннего мира. Ощущением личной анархии. Крох надеется, что в комнатах наверху не слышно.

Панк, сказал Айк в своей нервозной манере, когда впервые поставил эту кассету. “Секс пистолз”. Черт, да! Теперь он лежит на сломанном диване и выкрикивает названия, которые придумывает для их собственной группы.

Ссыкуны, Факеры, Грязные Ублюдки, бубнит он. Ниггер и Белые, говорит Дилан.

Остальные прячут глаза. Два месяца назад Дилан обнаружил, что он чернокожий, хотя все остальные, похоже, знали об этом давно. Теперь Дилан взбивает короткие волосы в прическу афро и тусуется в Гараже с Арахисом. Теперь он херачит, рубит и намыливается что-то там сделать. Персиково-белому Коулу неловко от того, как дико звучит этот сленг в устах младшего брата, от того, как сильно тот, похоже, старается, прямо лезет из кожи вон.

Сердца Тьмы, Биозараза, Кровавый Хаос. Креветки и креветы. Нет, нет, нет! Крох Зловещий и Камни в почках, говорит Айк.

Крох откладывает поганку, на которую приклеил домик из полуживой, завалявшейся в Дармовом магазине “Монополии”. Он устал от своих друзей. Ввиду всего, что на него навалилось: сбор урожая в лесу, Хелле, крикливая прошлой ночью и ласковая сегодня днем, – парни выглядят как детишки, застрявшие в своей невинности. Хелле позвала Кроха сегодня на вечеринку в Ангар Беглецов. Разрушим незримые стены между Старым и Новым, сказала она. Покончим с апартеидом! Но он отказался из чувства долга перед друзьями. Теперь он жалеет об этом. Ему хочется быть рядом с Хелле – хотя бы ради того, чтобы оградить ее от таких, как Арманд Хаммер.

А как вам “Чума и Бубоны”? – говорит он.

Коул присвистывает. Двое других замолкают. Затем Дилан кивает: Вот он, наш Крох Зловещий. Немногословен, но когда скажет, то в точку.

Правильно, вторит Айк. Чума и Бубоны. Вокалист Айзек Блевотина.

Что такое? – говорит Коул. Да у тебя голос – дерьмо.

Так это ж панк. Так и должно быть – дерьмо, ответствует Айк, и Крох нежится в их перебранке.

Убежище находится за кучей мебели, которую Свободные Люди снесли сюда, когда давным-давно ремонтировали Аркадия-дом: все вещи сломаны, но не безнадежно, и восемь лет ждут, пока у кого-нибудь найдется время, чтобы починить их и снова пустить в дело. Мальчики развесили на стропилах стебли конопли, которую собрали в лесу, и те виснут, как спящие летучие мыши. Коул сворачивает косяк и пускает его по кругу. Крох выдыхает дым, и мир ослабляет на нем хватку своего кулака.

Он благодарен за косячок. Он знает, что это не даст ему подрасти, но смирился с тем, что в нем всего пять футов три дюйма. Все его друзья поднялись выше шести, даже Дилан, который младше его, тринадцать будет в следующем месяце.

Крох встряхивает банку с золотой краской, которую взял в Гараже, и опрыскивает свою затею.

Закончил, говорит он. Все встают, чтобы посмотреть на дело его рук. Коул тихо присвистывает. Крох Зловещий, говорит он, да ты гребаный художник, чувак. На доске выстроена из грибов и вертушек позолоченная деревня, и даже Восьмиугольный амбар есть, из цилиндрической упаковки для овсяных хлопьев.

Который час, спрашивает Крох, и Дилан смотрит на часы, позаимствованные в Бизнес-подразделении, – только там в Аркадии есть часы. Четыре тридцать утра, говорит он.

Пора, говорит Крох. Айк хихикает. Они натягивают балаклавы, которые Арахис купил им в торговой сети Кеймарт. Завершено их преображение в темную ипостась. Банда хиппи, утопические головорезы, они недаром зовут себя “Сеятели разрушения”.

* * *

Они крадутся в ночи. Айк и Коул несут диораму, Дилан – мешок со мхом, а Крох – коробку с прочим. Мимо Подсобки, Гончарни, вверх по ступенькам из погреба во двор. Заслышав какой-то звук, останавливаются, вслушиваются, но это дубовые ветки стучат в окна, всего-то. Вечеринка в Ангаре Беглецов еще бушует, и Крох задерживает дыхание, чтобы прогнать мысль о Хелле под кайфом, о Хелле, с кем-то целующейся, о Хелле, в отрубе валящейся на пол.

Они идут в Детское крыло, в Классную комнату, вверх по лестнице босиком.

Спальня полнится сладким дыханием малышни. Мария и Филлис спят на раскладушках в углу; Лисонька похрапывает в мягком кресле в игровой зоне. Осторожно опустив миниатюрную Аркадию на пол, мальчики достают из мешка мох и покрывают им доску, особенно по краям, и еще разбрасывают по всей комнате клочочки мха и обрывки папоротника. Айк посыпает блестками подушки малышей. Коул расставляет по подоконникам чайные чашечки из желудей. Дилан раскидывает кусочки березовой коры с мелко процарапанной клинописью. Крох где только можно оставляет следы маленьких ног, посыпая тальком трафарет, прихваченный бельевой прищепкой.

Под конец Крох выпроваживает всех остальных. Это самый сложный момент, и если уж кого поймают, то пусть лучше его. Он умеет вывернуться из наказания, как прям какой-то Гудини. Он закрывает окно, фрамуга скользит вниз бесшумно. В щель между подоконником и рамой просовывает крылья бабочек, две дюжины: ослепительно голубые, зеленые, желтые, лунно-бледные и коричневые, как у мотылька, с пушистыми испуганными глазками.

Потом он присоединяется к друзьям, которые ждут под дубом, прислоняется к его теплу. Скоро рассвет. По Едальне уже расхаживают повара.

Вскоре из окна доносится тоненький голосок, ошеломленно сказавший: Оооооооо! А затем голосок кричит: Проснитесь, проснитесь, просыпайтесь! У нас были феи! Скорее же, все просыпайтесь!

Айк фыркает в ладоши. Коул прячет улыбку в коленях. Дилан смеется.

Наверху радостно кричат дети, их голоса звенят. Лисонька, тоже в восторге, смеется. А потом вдруг кто-то восклицает: Ой, нет! – и начинает причитать, причитать, и Крох видит перед собой, как маленькая девочка находит крылья на подоконнике. Он видит, как восторг сползает с ее лица, каким потрясенным становится оно, когда настигает ее понимание, что упавшее окно фей раздавило.

Нет, плачет какой-то мальчик. Нет, нет, нет!

У Кроха разрывается сердце. Он стоит, взволнованный, он забрал бы это все, если бы мог.

Лисонька кричит: Чепуха! Она поднимает окно. Смотрите! Здесь нет никаких фей! Они просто оставили крылья, чтобы от них отдохнуть, и мы проснулись прежде, чем они смогли снова надеть их и улететь. Спорю на что хотите, они прячутся в этой комнате в расчете на то, что мы не станем искать их усердно, ведь им ни к чему, чтобы мы их увидели.

Она высовывается из окна, и в голосе ее угроза, когда она говорит: Правда-правда, держу пари, что, если мы поторопимся и пойдем завтракать очень быстро, все крылья исчезнут к тому времени, как мы вернемся.

Вереница маленьких тел в ночных рубашках и пижамках проходит через двор в Едальню. Лисонька, завершая процессию, от самых дверей говорит как бы в никуда: У фей примерно пятнадцать минут, чтобы закончить свои дела. Затем она тоже входит в Едальню. Коул шепчет: Ой, не слушайте маму, она в понтах не сечет. Но его идеальная кожа горит румянцем, губа закушена. Даже Дилану, судя по его виду, не по себе.

Гадко как вышло, чуть не плача, говорит Крох.

Да ладно тебе, чувак, отвечает ему Айк. Ведь в том-то весь смысл “Сеятелей разрушения”, зловредность. Детишки созрели для того, чтобы испытать разочарование, самая пора спелый плод сорвать. Он неловко смеется, кадык танцует у него в горле. Крох, чтобы не возненавидеть друга, заставляет себя увидеть в нем Хелле. Он один проскальзывает в Спальню и сгребает все крылья, рассовывает их по карманам, и за завтраком они прожигают ему кожу, а потом убегает в лес, чтобы закопать их поглубже, и, забрасывая землей, бормочет все самые красивые слова, которые может вспомнить, чтобы снова все стало лучше.

Но он знает, что даже этим, может быть, ничего уже не исправить. Детство – материя тонкая; то, что они сделали этим утром, могло зацепить что-то в малышах, вызвать тупую, несильную боль, и она будет возвращаться снова и снова, мучая их потихоньку всю оставшуюся им жизнь.

* * *

Конец июня, и мир утопает в зелени. Во дворе Эйб, как на троне, высится в своем кресле над окружившими его мальчиками, которые сидят на земле под дубом. И другие группки детей и взрослых разбросаны по траве: Капитан Америка читает Чосера со старшими девочками, Марлен учит четырехлеток немецким числительным. Питер и Тео беседуют, как мудрецы, на иврите. Это второе заседание затеянного Крохом Семинара по истории революций. Государственные уроки на лето закончились, и Крох придумал этот Семинар, чтобы каждый день видеться с отцом. Однако, на удивление, еще восемь мальчиков написали на доске объявлений, которая висит в Едальне, что тоже хотят участвовать, и впитывают в себя то, что говорит Эйб. Сегодня тема – Сатана. Эйб говорит, что Разум – место само по себе. И из Рая может сделать Ад, а из Ада – Рай[25]. Архангел-отступник сказал это в “Потерянном рае”, мятежник. Айк, что ты об этом думаешь?

Айк пытается ответить, но его разум, когда он думает, срывается с места, как вспугнутая ящерка, и от мыслей остается лишь горстка недоумения. Он говорит: Типа, разве Сатана как раз тогда не строил эти здоровенные дворцы Ада? Не строил себе дом?

Так и есть, говорит Эйб. Но это не то, что он имеет в виду. Крох, теперь ты.

Крох говорит: Мы сами сотворяем себе свой рай и свой ад. Ангел-отступник имеет в виду, что обстоятельства наши могут выглядеть плохо, но мы способны изменить их, применив к ситуациям свое умение мыслить. Так что если мы в аду, то это по собственной вине. Смелая мысль во времена, когда писал Мильтон, потому что вместо того, чтобы перевалить всю ответственность на Бога, который предопределяет все сущее, Сатана подсказывает, что мы сами себе можем быть в каком-то смысле богами. На первый план выходит работа над собой, самосозидание, а не покорное, безропотное принятие назначенных нам судеб.

Его сердце колотится: он хочет следовать за своей мыслью дальше, пока она не ускользнула еще в траву, но Эйб говорит: Хорошо, хорошо, – и делает движение пальцами, чтобы Крох замедлился ради остальных.

Коул говорит, с напряженным от замешательства лицом: Подожди, как же так? Сатана говорит это, и он плохой? Но ведь мы как раз в такое и верим, правда? Что люди могут сами себя создавать. Так что же в этом плохого?

Продолжай, говорит Эйб.

Для примера вот Кайфуны, говорит Коул. Я хочу сказать, мы ведь должны верить, что они могут стать лучше, правда, иначе с какой стати мы тратили бы на них все время Опекунов? Да и вся идея Аркадии. Что цивилизация может стать лучше, если мы просто поверим. Да и Хэнди всегда говорит, что мы излучаем свет, и этот свет коснется темных уголков мира и тоже сделает их светлыми. Я имею в виду слова этого парня, Джорджа Элиота.

А теперь ты, посмеиваясь глазами над рыжей бородой, говорит Эйб Кроху.

Я верю, цитирует Крох, что желать высшего добра, даже не зная, что это такое, и не имея возможности делать то, к чему стремишься, все-таки значит приобщиться к божественной силе, поражающей зло, значит добавить еще капельку света и заставить мрак чуть-чуть отступить[26]… А Элиот был девушкой, говорит он. Коул краснеет, бросается в него желудем, который попадает в висок, и они смеются, снова друзья.

Отлично, говорит Эйб, и Кроха охватывает гордость, но затем он наскребает смирения и присыпает ее.

И Сатана, и Элиот, говорит Эйб, поддерживают одну и ту же идею, состоит которая в том, что желание перемен – это мощный способ перемен добиться; что перемены являются результатом такого желания. Харрисон, расскажи нам, что ты думаешь о словах Сатаны в свете нашей тут повседневной жизни.

Что мы делаем добро, пытаясь делать добро? – говорит Харрисон. Что наше намерение само по себе имеет значение?

Намерение имеет значение, кивает Эйб. Но если вы внимательно вслушаетесь в обе цитаты, то увидите, что не только оно. У Элиот и в “Потерянном рае” Мильтона присутствует идея борьбы, призыв к действию, направленному на то, чтобы ваш рай стал реальностью. Поэтому подумайте лучше. Давайте возьмем Аркадию в качестве примера. Подумайте о том, как обстоят у нас дела в наши дни. Подумайте о том, что вам больше всего хотелось бы изменить, сделать иначе. Что мы делаем ненужного, бессмысленного, и как нам следовало бы действовать согласно нашим благим намерениям, но мы так не поступаем. Мы не в аду, но мы туда направляемся. Это вам тот говорит, кто до того, как сломал себе шею, в самый разгар лета командовал службой Ассенизации. Поверьте мне, что такое ад, я знаю.

Мальчики смеются, но между ними возникает какое-то новое напряжение, и когда смех стихает, они внезапно смущаются. Раскачивая ветви дуба, ветер разбрасывает по ним пятна света. Ладно, наконец говорит Харрисон. Среди подростков он старший и привык высказываться первым. Думаю, одна такая вещь заключается в том, что мы все должны быть равны, и все же Хэнди по-прежнему наш лидер, он командует и все прочее. Это как-то не укладывается у меня в голове. Зачем нам лидер при том, что у нас есть Совет Девяти? Разве мы не должны демократическим путем устанавливать свои правила?

Да, говорит Дилан. И к тому ж он никогда не работает так, как все остальные. Будто он главный Кайфун или кто-то вроде.

Эй, говорит Айк так тихо, что только Крох его слышит. А Эйб улыбается и говорит: Долой короля!

Богохульство Эйба осознается не сразу. Когда это происходит, время останавливается, все цепенеет. Голова Капитана Америка замирает на полуповороте, на полу-Чосере. Каро полувыпрямляется на полууроке французского, птица поймана в воздушную сеть.

Ты что, хочешь сказать, говорит Айк, что мой отец типа помеха демократии?

Время снова включается. Тремя этажами выше из окна спальни Хэнди высовывается его голова. Щеки обрюзгли, борода растрепана; он подсвечен желтым от солнца, отраженного засохшей грязью внизу. Эйб видит, что мальчики смотрят вверх, тоже поднимает глаза и раздвигает губы в улыбке.

Я сейчас спущусь, кричит Хэнди и убирает голову.

О, здорово, говорит Эйб, озирая кружок парней.

Они ждут. Кислая волна поднимается в животе Кроха. Хэнди скок-поскок из Едальни с банджо в руках, небрежно что-то наигрывает и выглядит как ни в чем не бывало, когда к ним подходит. Прислоняется к дереву, возвышаясь над всеми. Закончив свою песенку, кладет банджо на землю. Абрахам Стоун, говорит он голосом, в котором звучит почти восхищение. Разжигание распри. Да еще так открыто. Кто бы когда сказал, что ты не смельчак.

Это Семинар, говорит Эйб. Ничего я не разжигаю.

Как же, как же. Твои цели всегда чисты, говорит Хэнди.

Возможно, так оно и есть, говорит Эйб. Возможно, наши цели разошлись.

Возможно, это ты разошелся, говорит Хэнди.

Возможно, говорит Эйб. Но и обратное равно справедливо. Что я, как за якорь, держусь за наши исходные цели, а Аркадия плывет по течению.

Какой образ, говорит Хэнди. Ты прямо краснобай, Эйб.

Да, а это ad hominem, переход на личности, уловка для узколобых, говорит Эйб.

У Хэнди розовеет кожа вокруг ноздрей. Он улыбается Эйбу сверху вниз, мелькнув своим серым зубом. Делает несколько вдохов и говорит подчеркнуто просторечно, с укором покачивая головой: Скорбное это зрелище, ребятки, когда верующий теряет свою веру. Как змея с вырванным позвоночником, он становится враз червяком.

Эйб бледнеет и вцепляется в свои бесполезные колени. Крох, вскочив, встает между Хэнди и Эйбом. Он чувствует дыхание Хэнди на своем лице. Некоторое время они едят друг друга глазами. Сердце Кроха бьется так гулко, что наполняет собой весь день.

Я, конечно, про червяка в старом, как мир, яблоке, говорит Хэнди, сияя улыбкой Кроху в лицо так жарко, что тому приходится побороть, подавить свою улыбку, готовую эхом отразиться и на его губах.

Давай-ка перенесем это внутрь, говорит Эйб, поворачивает свое инвалидное кресло и медленно, скрипя, въезжает в Классную комнату. Хэнди, наигрывая на банджо ту же веселую мелодийку, следует за ним. Что это сейчас было? – говорит Айк, и Крох сжимает ему руку. Не знаю, говорит он. Чуть спустя Ханна выбегает из Соевого молокозавода, ноги ее пугающе длинны в слишком коротких шортах, а затем приходят еще несколько взрослых: Лайла и Титус, Хорс и Мидж. Когда голоса взрослых вновь повышаются, малышню вытряхивает из Классной, как горсть семян.

* * *

Хелле, развалившаяся на плоском камне у Пруда в жаркий, сизый день, зрачки поглощены золотой радужкой. Хелле в общей зоне играет в рамми[27] с другими подростками, бескостная, приваливается к Харрисону, трется пяткой о бедро Арнольда, сквозь ресницы улыбается Кроху, ни один из трех мальчиков друг на друга не смотрит. Хелле, спящая в подсолнухах, как ее застал Крох, возвратясь с полива Шмальплота, и проснувшаяся только тогда, когда он ее похлопал. Хелле на рассвете после вечеринки в Ангаре Беглецов, а Крох стоит по колено в кружевных листьях дикой моркови и ждет ее. Вот она рядом, и он слышит запах марихуаны, пота, ванили, керосиновых ламп, и она кладет голову ему на плечо и прижимается крепко, и он чувствует ее ребра своими ребрами, ее колени своими, и хочет разозлиться, но только обнимает ее. Отведя голову, с глазами, полными слез, Хелле говорит: Ты мой единственный друг, Крох, и держится за его руку, когда он отводит ее к ней в комнату. С каждым шагом в нем что-то расшатывается.

Он снова и снова фотографирует Хелле, и она выделывается перед ним соблазнительницей, краснеет от его внимания, растопыривает так и сяк пальцы, корчит рожицы, как модель. Каждый снимок на волосок приближает его к сути Хелле, к той очищенной от всего, рафинированной Хелле, которую он однажды предъявит ей на листе фотобумаги.

Вот, представляет он, как говорит ей. Это ты.

Она взглянет на отпечаток, наконец узнает себя – и удивится, как это она раньше себя такой вот не видела. Хелле, зрящая Хелле так же ясно, как она видит весь остальной мир: чем не мечта.

* * *

До Дня Кокейн осталась неделя. Третьеклассники повесили на стену Едальни огромный календарь из крафт-бумаги, и все трапезы освещены улыбчивым большегривым солнцем. Время в Аркадии увертливо; днем рулит гонг, остальным рулят времена года. На взгляд Кроха, не привычного к такому порядку, календарь слишком навязчив. Аркадия странно притихла после великой битвы при Семинаре, которая, по мере разрастания о ней слухов, осознается как нечто эпическое. В воздухе витает тревога.

Как-то вечером за ужином они, Ханна, Эйб и Крох, скрываются от этого напряжения. Через три утра Ханне и Кроху предстоит отправиться на Шмальплот собирать урожай, и следующие несколько ночей они проведут в Сахарнице, где нужно будет его просушить. Всякое еле заметное изменение тона в дневном свете приближает их к конечной точке. Они в нетерпении, едва могут усидеть на месте, даже Эйб, у которого нет выбора. Прохладный летний вечер, они вместе на одеяле, расстеленном под темно-пунцовым буком, и Крох, окутанный прежним счастьем, наблюдает, как руки его матери порхают ласточками, раскладывая еду, и видит, как вся душа Эйба написана у него на лице, когда он смотрит на Ханну. Не будь он обезоружен благодарностью за то, что к ним вернулось их прежнее дружеское общение, он не брякнул бы той глупости, которую брякнул. А именно: А что, если Свиньи найдут Шмальплот раньше, чем мы успеем его собрать?

Не странно ли, что этот глубокий, шепчущий страх решил выдать себя именно сейчас? Между Ханной и Эйбом протягивается нить легкого разочарования в Крохе.

Это невыносимо, но родители игнорируют вопрос Кроха. Они говорят о фейерверках, которые Клэй и Арахис купили на День Кокейн, какая это постыдная трата средств. Они говорят о лекции Ханны, о том, как красиво вышли слайды благодаря фотографическим навыкам Кроха. Они говорят и говорят, и Крох остается один в холодной тени с едой в руках, глядя на то, как родители углубляются в разговор, оставляя его в одиночестве с его липкой тревогой.

* * *

Верда – лучшее, что Крох может придумать, чтобы подарить Хелле. Верда – наибольшая неведомая его часть; ее мудрость, ее спокойствие могут дать Хелле точку отсчета так же, как дают Кроху. Однако сегодня, пока не удастся ускользнуть, они вместе с остальными подростками пропалывают кукурузу. Кроху нравятся сорта: “блю бэби”, “желтый зуб Рида”, “кровавый мясник”. Доротка собирает семена уже десять лет, и люди присылают ей в подарок все самое удивительное, что попадется им на глаза. Кроху нравится морковь: “дракон”, “алый нант”, “сен-валери”, парижский рынок”. Картофель: “карибе”, “дезире”, “желтый финн”, “фиолетовый викинг”. Перца он избегает, потому что однажды прикоснулся к листу “фаталии”, а потом потер глаза и две недели, которые провел в постели в Курятнике, не видел ничего, кроме сполохов красного света. Страшное дело, слышать, как идут роды, когда ты слеп.

Выдергивая сорняки, Лейф все изобретательней их проклинает. Кровавые яйца в гульфике! Фанкаделический лингам! – кричит он. Ему страстно жаль время, угробленное на что-то, кроме искусства. На выступлении “Певцов Сирсенсиз” Крох слышал, как Ханна прошептала, глядя на Лейфа: Этот мальчик любит кукол больше, чем людей. Вылитый отец, пробормотал Эйб уголком рта, и оба его родителя фыркнули, но тут Мидж обернулась и грозно на них шикнула, и они смутились.

В конце грядки Хелле подходит к нему, и они смываются в лес. Там воздух прохладный, омывающий кожу, как вода.

Я сегодня кое-что видела, с комом в горле говорит Хелле. Девочку в саду. Было еще рано. Она совсем маленькая, лет пяти, и голая, и она сидела на корточках под огурцом и объедала кукурузный початок. Как дикое дитя, как, помнишь, в книжках рассказывают. И я так расстроилась, на нее глядя, что меня прям затошнило. Ты понимаешь, маленькая девочка. Такая голодная, что утром вышла, чтобы хоть что-то поесть. Кукурузы неспелой. И у нас тут всякие приходят каждый божий день, неизвестно кто. Я про то, что вдруг там есть плохой человек? И что, если Кайфун какой-нибудь увидит ее, взбесится и обидит? Кто там был, чтобы ее защитить? Прости, я больше не понимаю, что происходит, я просто не понимаю. Голос Хелле дрожит, но лицо ее бледно и пусто.

Я тоже, говорит Крох.

Это так странно, говорит Хелле. Все не так. Помнишь, когда мы были маленькими, Крох, неважно было, насколько все плохо, мы всегда были таким сплоченным отрядом? Я вот все думаю о войлоке, о ткани, понимаешь? Вот когда ты берешь свитер или еще что-то вязаное, намыливаешь его и трешь, трешь до тех пор, пока все нити и все ряды не сольются в один слитный, неразрывный кусок. Но теперь у нас как бы миллион безумных вязальщиц, которые все делают свое дело в своем маленьком направлении. Этот парень делает пояс, а эта цыпочка думает, что делает прихватку или что-то такое, и у нас получается самое большое, самое уродливое, самое дурацкое одеяло всех времен, которое даже не может укрыть и согреть нас. Она замолкает, хмыкает и бормочет сама себе: Чертова дурацкая метафора, Хелле.

Да нет, в точку, говорит Крох. Послушай, говорит он, а затем, чувствуя себя так, словно борется с течением, которое вот-вот вытолкнет его в водопад, рассказывает ей о проекте Ханны и Эйба, о Шмальплоте, о деньгах, о помощи, которая непременно придет.

Все будет хорошо, говорит он. После Дня Кокейн. Не тревожься. Тогда у нас всего будет вдоволь.

Она смотрит на него, грызет ноготь большого пальца и ничего вообще не говорит.

* * *

Они заходят во двор Верды. Каменный домик, вишни. Верда в огороде, разбрасывает кукурузу цыплятам. Увидев Хелле, хмурится и пристально на нее смотрит. Подтекст ясен: что, еще один визитер? Разве ты не знаешь, что я хочу быть одна?

Он смотрит на нее с надеждой, и тогда она вздыхает и говорит: Что ж, раз так, входите.

И они входят. Хелле и Верда чопорно сидят через стол, попивают чай, изучающе друг на друга поглядывают. Разговор поверхностный: погода, День Кокейн, Крох. Не знай он Верду так хорошо, он бы сказал, что визит прошел гладко, но ноздри ее раздувались, будто она что-то учуяла, и ответы становились чем дальше, тем немногословней.

Они встают, чтобы уйти, и Хелле наклоняется, чтобы погладить Юстаса, который валяется на полу, а Верда, что ей несвойственно, притягивает Кроха к себе. Пахнет от нее приятно, прожаренной солнцем одеждой и амишским мылом. Она говорит ему на ухо, быстро и тихо: Поосторожней, Ридли. Самые властные люди на свете – это молодые красивые девушки.

Затем она отпускает его и провожает до двери.

Выйдя, Хелле выглядит мрачной. Они уже на полпути к дому, когда она открывает рот: Я знаю, она твой друг, но… – и замолкает, а потом ее передергивает, и она говорит: Все время? Я вот представила, как бы я себя чувствовала, если б была такой старой и одинокой. Я думаю, я покончила бы с собой.

О, Хелле, с трудом выговаривает Крох.

Она смотрит на него и говорит: Да ладно, я просто шучу. Но голос у нее скучный, и когда она поднимается в свою комнату, чтобы вздремнуть, ему трудно вынести, что их разделила дверь.

* * *

Посреди Урока фотографии случился такой момент. Вечернее солнце и вес “лейки” в его руках, такой правильный, такой свой, для него это самая ценная вещь в Аркадии. Во внутреннем дворе идут и другие Уроки, молодые головы рядом с седыми, и с нарастающим ощущением чуда он осознает, что это и делает Аркадию великой: внимание к потенциалу, уважение к личности, обеспечение простора для роста души; и он видит, как Хелле поглядывает на великолепное теплое небо, на бурундуков, посвистывающих на карнизе Аркадия-дома, на свои ноги в корке грязи, и она видит, что он на нее смотрит, и улыбается своей улыбкой-резинкой, и это переполняет его. И когда, наконец, под бонго и тамбурины Детское стадо запевает энергичную версию “Чая для Тиллермана”, он с трудом удерживается, чтобы не вскочить и не затанцевать, сущий святой дурачок, которого захлестнул экстатический свет божий, как на гравюре, которую Иеро показывал им на прошлой неделе, на которой тезка его Иероним Босх изобразил сад, где обнаженные люди роятся вокруг раковин мидий и фруктов, высыпавшихся из розовых, напоминающих орган хижин, весело катаются на свиньях и леопардах, ловят в рот ягоды, которые зяблики им сверху бросают, и каждый, кто на холсте, наполнен тихой зеленой радостью. Крох должен сдерживать себя, вдыхать и выдыхать, пока счастье не отойдет на безопасное расстояние, пока не превратится оно в покров из солнца, детей, спокойствия, Аркадии, пока Крох не станет снова лишь ниточкой в большом целом.

* * *

За ужином Крох наблюдает, как Саймон подсаживается к Ханне и что-то ей шепчет. Живот скручивает, когда Ханна краснеет. Отвечает она достаточно громко, чтобы до Кроха донеслось: Хорошо. На рассвете.

Всю ночь ему видится, что Ханна исчезла. Он представляет, как просыпается в мире, где ее нет навсегда, это старый страх из самого далекого детства. Крох стоит у входной двери, когда Ханна выходит, походка у нее мягкая, из-под штанин комбинезона виднеются босые ступни. При виде его она шепчет: Мой рыцарь в сияющих доспехах, и ерошит ему волосы.

Блестящие доспехи сулят в ночи утехи, подхватывает он, чтобы ее рассмешить, но она не смеется.

Вместе они идут к полю. Саймон ждет их, беспокойно расхаживая там, где подсолнухи выливаются из горла леса.

“Солнце ацтеков”, “ирландские глаза”, “бархатная королева”. Волосы у него влажные и разделены пробором посередине; джинсы такие новые, что еще хрустят при ходьбе. Завидев Кроха, он хмурится и со значением смотрит на Ханну, но она разглядывает укус комара у себя на руке. Саймон говорит: Что ж, пошли, поворачивается к ним спиной и идет сквозь подсолнухи. Они следуют за ним. Рука Ханны касается руки Кроха, и Крох позволяет ей ухватиться. День пока что – лишь свежий блеск на ворсистых листьях. В центре поля стоит работа Саймона, кулак, укрытый брезентом. Цветы на уровне плеч шуршат, задетые при ходьбе, и к тому времени, когда они дошагивают до центра, небо уже озарено алым.

Несколько минут они стоят перед скульптурой в молчании. Решив, что освещение идеально, Саймон заходит сзади, и они слышат, как дважды стукнул топор. Веревка ослабевает, брезент спадает, как юбка.

Крох смеется, но Ханна щиплет ему предплечье, сильно и больно, и говорит: Саймон, это чудесно. Саймон смотрит на нее, его глаза – бассейны с каменным дном.

То, что скромно выглядело вертушкой, вращающейся на легком ветру, оказывается, состоит из частей со смыслом. Спицы – это винтовки, сердцевина – нос бомбы. Когда Крох подходит, чтобы коснуться опор конструкции, они, оказывается, острые.

Мечи на орала, говорит Ханна. Ее щеки пылают.

В самом деле? Вот так буквально? – говорит Крох самым взрослым из своих голосов.

Что ты как малолетка! – шипит Ханна, и Крох уязвлен.

Саймон, игнорируя Кроха, объясняет. Во время одной из поисковых миссий Гаража недалеко от границы с Канадой Саймон нашел брошенный автомобиль с запасом винтовок в багажнике. Видно, контрабандист когда-то заблудился в лесу. Вот откуда взялась эта идея. Затем в военной лавке он увидел нос бомбы, тот висел на стене как голова оленя. Мечи он сам выковал в кузнице. Мысль была в том, что это станет воплощением того лучшего, что есть в Аркадии. Миролюбие, работа, простота.

Потрясающе, говорит Ханна. И это работает?

Это работает, говорит Саймон, щелкает маленьким рычажком, и вертушка вращается и гудит. В его голосе слышится горечь, когда он добавляет: В этом чертовом месте толку нет делать то, что не будет работать. Даже я это понимаю.

Крох думает, каково это, предложить в дар произведение искусства, в которое ты вложил всего себя, все свое существо, и так провалиться. На краткий миг порыв сочувствия к Саймону перевешивает раздражение, глазирует дурацкую вертушку красотой, рожденной Саймоновой любовью.

Спасибо, говорит Ханна, и Саймон кивает. Он подавлен. Они возвращаются вместе. Ханна обнимает Саймона, и Крох ловит себя на том, что оценивает продолжительность объятия, его силу и то, что Ханна не смотрит Саймону в лицо, когда отстраняется. Он думает об Эйбе, который еще спит, и высохшие его ноги укрыты простыней. Из-за этого он провожает Ханну до двери. Ждет, когда она постучит, когда голос Эйба ответит, и она войдет, и только когда мать и отец благополучно вместе, угорь, бьющийся в его животе, уплывет.

* * *

Крох и Ханна проснулись задолго до рассвета, чтобы срезать и погрузить коноплю в пикап; теперь их руки ободраны, на холодном воздухе от пропотевшей одежды идет пар. В темно-синие минуты перед восходом они переносят в Сахарницу мешки из-под муки, набитые листьями и бутонами, и паркуют пикап, которым пользовались, на том же месте, где взяли, в Гараже. Когда открывается Едальня, они просят разрешения войти, хотя сейчас не их смена, и, измученные, сидят там за чашкой кофе. Иден, проходя мимо, беременная в восьмой раз, шепчет, что сегодня на вечер в Восьмиугольном амбаре намечен спешно созванный Совет Девяти. Крох смотрит, как, переваливаясь, она идет прочь, и сквозь эту, расплющенную восемью крошечными катками детей, он с огромной печалью видит былую сдобную красавицу Иден.

Весь день в воздухе витает паника: кто-то где-то прорекламировал День земли Кокейн, хотя никто не знает, кто именно, или не признается, что знает. Но вот же оно: в “Хай Таймс”, в “Каталоге всей Земли”, у Хендерсона. Маленькая заметка в “Войс”. Число прибывших увеличилось на этой неделе, в понедельник их было уже тридцать. Сегодня четверг, а День Кокейн – в субботу, Крох приходит к Сторожке и обнаруживает, что там полный бардак: двести приезжих. Хотя у Титуса есть аварийный резерв, чтобы люди не вламывались, этот метод срабатывал только в начале недели. Потом пришлые додумались идти через лес. Теперь они разбивают палатки, спят в машинах, сходятся к Едальне за едой. Недовольны, когда еда заканчивается. Уезжают в Илиум и возвращаются, размахивая жирными пакетами с бургерами, и хотя Титус беснуется так, что слышно даже в Аркадия-доме, с ними ничего не поделать.

В сумерках на экстренном собрании в Восьмиугольный амбар набилось столько народу, что негде присесть. Люди стоят, а некоторые взобрались на чердак и сидят там в темноте на стропилах. Совет устроился за раскладным столом, Эйб на одном конце, Хэнди на другом. В такие жаркие влажные ночи, как эта, призрачные запахи древних животных поднимаются с пола и наполняют воздух. Врывается Ханна. Наклоняется к Эйбу, что-то шепчет и выбегает.

Крох видит, что отец становится белей бумаги. Стойкий Эйб настолько теряет самообладание, что дебаты идут уже полным ходом, когда он вроде бы приходит в себя. Титус, рыча, зачитывает свой список: Что, если мы укрываем убийцу? Педофила? Что, если кого-то из наших убьют? Изнасилуют? Что, если родители кого-то из Беглецов пытаются их найти? Что, если девушки врут про свой возраст и селятся в Палатки групповых, а на самом деле несовершеннолетние? Что, если мы прячем террориста?

И так три полных страницы, и в этих словах Крох слышит Эйба. Ему чуток легче оттого, что Титус твердо на стороне его родителей.

Тут Хэнди раскрывает руки, лежащие на столе. Во-первых, говорит он, это только на День Кокейн, а затем им всем придется либо уехать, либо месяц прожить в Новичковой деревне, согласно нашим правилам. А во-вторых, Титус, очень строго говорит он, я возмущен твоим фанатизмом. Даже убийцы, говорит он, заслуживают второй шанс.

По всему Восьмиугольному амбару в знак согласия возгласы и крики.

Когда все успокаиваются, вступает Эйб: А как насчет еды? У нас нет денег, чтобы накормить всех, Хэнди, особенно если вспомнить, что мы посылаем деньги в Школу акушерок Астрид. Да и прочее, что происходит. Даже наши Кайфуны, и те уже нам в тягость. И лекарства для Кур. Ты это знаешь, Хэнди. Тебе ли не знать, говорит Эйб.

На что Хэнди ему отвечает: Я, как и всегда, смиренно стою на том, что Вселенная о нас позаботится.

Они спорят и спорят в течение часа, пока чернобровая Реджина не стукает молотком. Мы никуда не продвинулись, говорит она. Время голосовать. Свет фонаря мерцает на ее скулах.

Голосует только Совет Девяти; пятеро за то, чтобы позволить тем, кто ворвался без спросу, остаться, четверо за то, чтобы их изгнать. Эйб и Хэнди на разных концах стола едят друг друга глазами, ярость против злорадства. Крох думает про то, как сталкиваются в небесах области высокого давления и низкого, и о том, каким штормом это грозит.

Эйб косноязычен и красен: он бы пнул что-нибудь, если бы мог.

Собрание движется дальше.

Кроху такого напряжения многовато, у него скисает в желудке. Он выходит и через залитую сумерками лужайку бежит к Сахарнице, чтобы узнать, что так разволновало Ханну. Он долго стучится: тире точка тире; точка тире точка; три тире; четыре точки. Это “Крох” азбукой Морзе. Ханна открывает ему.

Внутри духота, сто двадцать градусов. Печка набита дровами, и Ханна в одних трусиках, насквозь промокших от пота. Занавески задернуты, она читает при свете фонарика в углу. На ситах сушится много травы. Но вроде бы не так уж и много, думает Крох. Уж точно столько не хватит, чтобы обеспечить всю Аркадию на год.

Странно, говорит он. Утром казалось, что ее куда больше.

Это потому, отвечает ему Ханна, что так оно и было. Теперь он видит то, что упустил в полутьме: Ханна в ярости, у нее трясется лицо. Я вышла пописать, говорит она. Я не подумала запереть дверь. Прибежала обратно через минуту, а три четверти сбора как испарилось. Исчезло. Только представь. Разок пописать, и на тысячи тысяч долларов лучшей нашей травы как ветром сдуло.

Крох вспоминает Хелле, как она искоса смотрела на него в лесу, грызя ноготь, сразу после того, как он поведал ей о Шмальплоте. Ему хочется провалиться сквозь землю. Это его вина. Что-то, видимо, отражается у него на физиономии, потому что Ханна спрашивает: Крох! Ты кому-то про это рассказывал?

Водораздел, метания, и у него только мгновение, чтобы выбрать.

Нет, говорит он.

Мать кивает и отворачивается. Пот струится по темной ложбинке между ее лопатками. Когда Крох предлагает остаться тут на ночь, пока сушится трава, Ханна раздумчиво говорит: Нет. Не надо.

* * *

Крох ждет под ее дверью, с книжкой, но в ту ночь Хелле не возвращается. Когда, пошатываясь, уже на рассвете она является в Общую комнату подростков, ей предшествуют пары рома, и она не в силах вымолвить хоть что-то членораздельно. Крох помогает Джинси и Молли уложить ее в постель. Он стоит, глядя, как она спит, и Джинси прижимает его к себе. Добрая, милая Джинси, его первая подружка.

Не заслуживает она такого, как ты, говорит она ему на ухо.

Мы просто друзья, говорит он.

Ну-ну, мягко говорит Джинси. Иди-ка ты отсюда, друг Крох. Иди поспи.

* * *

В полдень Крох проходит мимо открытого окна Консервной, где бригада рабочих раскладывает малину, и слышит, как какая-то женщина говорит: Хелле… странно себя ведет с тех пор, как вернулась.

Другая: Да Кайфушка она, если не…

Кто-то говорит: Джорджия! – и смеется.

Представляешь, я видела… шепот.

Снова громче: как ее отец.

С перебором, решительно говорит кто-то.

Крох заглядывает в окно. Женщины все в пропотевших насквозь мужских майках, на головах одинаковые синие банданы. Из-за полумрака, расстояния, одежды не разберешь, кто есть кто. Может, вообще одна обобщенная женщина. Для него, вот прямо сейчас, так и есть.

* * *

Крох встает, не в силах уснуть. Снаружи сотни лишних в Аркадии людей ревут так, как, по его мнению, ревет океан. Айк всхрапывает носом. Под дверью Общей комнаты горит полоска света, и когда он входит туда, там Хелле у керосиновой лампы сидит на продавленном диване, уставясь в книгу. Она поднимает глаза, видит Кроха и книгу захлопывает.

Эй, шепчет она. Привет, говорит он. В его горле сгущается печаль. Он хочет спросить, почему она обокрала их; зачем ей нужно, чтобы Аркадия голодала. Он хочет сказать ей, что знает. Но она выглядит такой грустной, что он не может, нет, пока нет. Должно быть, она спускается с какого-то пика: зрачки у нее все еще огромны, а длинная резинка рта заканчивается в уголках горькими узелками.

Он садится рядом, и она кладет голову ему на колени. Ее дыхание согревает ему бедро, ее ресницы скользят по его коже. Он думает о своих руках, как они моют посуду в Едальне, сгребают объедки с тарелок, раскидывают компост, о горячем паре, обжигающем пальцы так, что, кажется, взойдут волдыри, о чем угодно думает, лишь бы держать себя под контролем. Он почесывает ей голову, между дредами, под ногти набивается масло. Руки перемещаются к длинной шее, разминая на ней узлы, и он видит, какие маленькие у нее ушки, крошечные мышиные ушки, такие нежные под копной волос, что хочется их погрызть. При этой мысли его член дергается. Должно быть, она это почувствовала. Она садится. Кожа вялая, под глазами блестящие темные круги. С мгновение она всматривается в Кроха. Щелкает, вынимая, зубным фиксатором, вытягивает за ним серебристые нити слюны, наклоняется и приникает губами к его рту.

Поцелуй потрясает. У него это первый. Вкус ее дыхания, острого от анисовых зерен, которые у аркадцев принято жевать после ужина. Какие резиновые у нее губы, и странно вязкий язык у него во рту, и зубы их, сталкиваясь, стучат. Его трясет. Он думает, вдруг кто-то откроет дверь в Общую комнату и увидит их на диване. Она берет его руку и просовывает ее себе под рубашку к одному из комков теста. Своей рукой расстегивает ему джинсы, холодные костяшки пальцев касаются низа его живота. Это слишком. У него перехватывает дух, случается сильный, мохнатый спазм, и на шортах – горячее мокрое пятно.

Ужасно хочется заплакать.

Она отстраняется, и теперь ее рука у него под подбородком. Она поднимает его лицо, пока он не смотрит на нее, бледный, серьезный, решительный. Давай попробуем еще раз, говорит она и приближается ртом. Ее руки на поясе его джинсов. Ее руки на его коже, горячие. Крох подчиняется, погружается в это неведомое. Вот оно, думает он. Это – мягкость Хелле с ним рядом, ее вес, жесткий копчик, уткнувшийся ему в бедро, вознесенные ее ноги и внезапное приветствие, это, это – кульминация всего того распрекрасного, что он когда-либо знал. Он жаждет остаться здесь навсегда, в этом подвешенном состоянии.

Но затем тревога возвращается, когда она закусывает ему губы, чтобы не застонал: проникает в него, как будто из глубин ее рта исходит борение чувств, по призраку в каждом ухе, вещающих, что то, что она делает с ним, это либо глубокая доброта, либо еще глубже проклятье.

* * *

Разгар лета, факел тепла в воздухе. Пришел День Кокейн.

Музыка визжит и грохочет на фоне другой музыки: на парковке у Выездной дороги кто-то врубил электрогитару, рядом с Пекарней кольцо нараспев поющих мужчин в шафрановых балахонах.

На Пруду играют три дуэлянта-транзистора: “Лед Зеппелин”, “Блэк Саббат” и Кэт Стивенс.

Дай-ка спрошу, правда ли лето можно включить у тебя в саду или это иллюзия из игрового автомата… Химера песни.

Кто-то установил огромную взятую напрокат палатку в бело-красную полоску, где на сцене групповой секс “во имя мира”. Войти может всякий, у кого есть документ, подтверждающий возраст, но Коул протырился внутрь, чтобы посмотреть, и когда выходит, щеки у него раздуты, как у рыбы фугу, так ему весело. Усиливается запах дерьма, люди какают повсюду, не закапывая своих выделений: Крох почти что чувствует их вкус, когда ест кашу.

Астрид в своем Теннесси, где у нее Акушерская школа, что-то почуяла, или кто-то известил ее, что пахнет бедой. Она всю ночь ехала и добралась сюда утром, чтобы глянуть, чем можно помочь. За завтраком она стоит, положив руки на плечи Ханны, тихо разговаривают две высокие женщины. Они могли бы быть сестрами, хотя волосы у одной медовые, а у другой белые: башни-близнецы, называли их, когда Крох рос. Но лицо Астрид захлопывается у него на глазах, а Ханна разворачивается и уходит. Когда Крох спрашивает, что случилось, Ханна, которая после инцидента в Сахарнице ни разу с ним не поговорила, только качает головой.

Позже утром Крох, идя по делам, видит дико трясущийся куст, кто-то трахает кого-то. Ему хочется взять палку и прогнать их оттуда, как птиц с кочки. Вместо этого он кричит: Здесь же дети! – таким высоким, таким детским голосом, что, должно быть, они там пристыжены, потому что куст перестает трястись, пока он идет мимо.

К Аркадия-дому он подходит с саднящими глазами. Кому-то вздумалось играть в бадминтон посреди посадок салата, и нежные листья растоптаны. Доротка стоит на коленях и оплакивает их, рыдает (“форелленшлюс”, “красный лепрекон”, “лолло росса”, “амишский олений язык”, “мервей четырехсезонный”). Ему больно смотреть на нее, на старушечьи очки в каплях слез, на уложенную кольцом поседелую косичку, и так же больно смотреть на истоптанную, изувеченную землю, и он кладет ей руку на спину и гладит, гладит, пока она все не выплачет.

* * *

Перед обедом он лепит фрикадельки из овощей на душной кухне при Едальне, когда видит, как Хелле проходит мимо окна. Он как раз успевает крикнуть: Хелле, подожди, мне нужно с тобой поговорить! – и она поворачивается и краснеет, увидев его, и машет рукой, и исчезает в толпе, где кое-кто уже пьян и танцует под музыку, которую Крох не очень-то слышит.

* * *

Наконец-то они пришли на выступление Ханны по случаю Дня Кокейн. Просцениум залит светом, шторы пропитаны жаром. Капелька пота собирается на щеке Ханны и медленно стекает к подбородку, хотя пока что она произнесла лишь несколько приветственных слов. Ей приходится перекрикивать шум, доносящийся с лужайки снаружи.

В прошлом, прежде чем начать праздновать, люди ждали окончания выступления.

В прошлом, разумеется, не было притока незнакомцев, попирающих этикет Аркадии; тогда действовали правила, которые держали в узде. День Кокейн был всего лишь сумерками посреди лета и скошенным Овечьим лугом, так что будоражили их настоянный запах зелени, и музыка, и любовь.

И все-таки что-то происходит неладное, и это не просто хамство незваных гостей: народу сегодня в зале до обидного мало. Посторонний, забредший сюда, никогда б не поверил, что Ханна из первых поселенцев и что приглашение выступить с речью в День Кокейн – величайшая честь в Аркадии, и Ханна готовилась к этому месяцами.

Никого не пропустив, Крох записывает в уме имена: Эйб, сияющий любовью; Титус, Смак-Салли и их многочисленные дети; Лисонька, Мария и Рикки; Реджина и Олли; Астрид, чрезвычайно не в духе. Мэрилин и Мидж, которая обмахивается веером и тихонько попукивает. Тарзан и Капитан Америка, Коул, Дилан и Айк, Джинси, Фиона, Маффин. Хелле сидит рядом с Айком, улыбаясь кому угодно, всем, только не Кроху. Чуть поздней приходят Д’Анджело, Скотт и Лиза. И это все, это все, это все. Нет Доротки. Нет Иден. Никого больше нет. И особенно Хэнди.

Ханна рассказывает о секте Богознатцев, построивших Аркадия-дом в XIX веке, но слушать мешает досаждающий шум со двора. Там массы, ведомые барабанами бонго или марихуаной, толпятся вокруг большой мусорной бочки, в которой, сдается Кроху, плещется принесенный из Кладовой и сдобренный ЛСД Кисло-сидр. Неспешной процессией шествуют по лужайке “Певцы Сирсенсиз” в белых одеждах, их куклы выделывают свои бескостные па. Крох узнает копну белых волос Лейфа, он управляет головой куклы-Дурака. Обнявшись, вальсируют Адам и Ева, освеженные слоем персиковой краски. Пение проникает даже сквозь стекла окон Просцениума, нестройная мелодия, барабаны, тысяча колокольчиков. Вокруг кукловодов образуется плотный круг зевак, подпавших под чары.

Крох воображает себе гигантскую руку, внезапно спустившуюся с небес и крушащую толпу так, как злой мальчик растаптывает муравьиную тропку. Пристыженный, он снова настраивается на Ханну. Но жара невыносима; даже он чувствует отторжение и не в силах слушать с тем вниманием, с каким бы хотелось. Он отмечает, что в рассказе участвуют его слайды, и голос Верды разматывается в полумраке с магнитофона.

Ханна поднимает глаза, видит, что ее аудитория, хоть и бравая, увяла, и говорит, немного печально: И вот мы здесь. Почти такие же Богознатцы: идеалистичны, трудолюбивы, одухотворены. Но в отличие от них, говорит она, мы знаем достаточно, чтобы усвоить урок истории и измениться, пока не поздно.

Она делает паузу, чтобы собраться с мыслями, и в эту паузу снаружи что-то взрывается, зеленая петарда взлетает в тускнеющее летнее небо и рассыпается красными искрами. Она оборачивается, чтобы взглянуть на это. Ее золотые волосы щедро поблескивают. И когда она поворачивается вновь, Крох прочитывает на ее лице, что она решила со всем этим здесь – покончить.

Спасибо, говорит она. А теперь давайте все вместе отпразднуем День Кокейн. И хотя в полупустом гулком Просцениуме они аплодируют ей изо всех сил, спускается мать в зал поникшей.

* * *

Воздух снаружи уже немного остыл, терпко пахнет истоптанной травой. Лужайка Аркадия-дома, как обоями с повторяющимся рисунком, покрыта подвижным узором из хиппи в прозрачных белых платьях, топах с бретельками и джинсовых комбинезонах. Вереницей разносят еду из кухни на раскладные столы. Для малышей есть лимонад. Бочонок попкорна с питательной дрожжевой глазурью. Салат из латука, салат из помидоров, салат из темпе. Салат из пшеницы с булгуром и фасолью. Острый салат из тофу. Макаронный салат. Горы хлеба, которые быстро тают. Рис и фасоль. Сальса. Чан с тушеным бататом. Так много сладких пирогов, что до нового урожая варенья у них больше не будет. Соевый крем с фисташками, ванилью, шоколадом, клубникой. Кое-кто из пришлых оказался не так уж плох: есть такие, кто съездил в окрестные городки и вернулся нагруженный виноградом и бананами, ящиками апельсинов, стеблями сельдерея, большими банками с арахисовым маслом, магазинным хлебом, жуешь который словно бумагу для выпечки. Огромные пакеты со сморщенными штучками, которые кто-то назвал чипсами, солеными до того, что у Кроха от них удушье. Печенье в огромных коробках, на вкус как батарейка, если ее полизать.

Как обычно, дети, Беременные и Кайфуны подходят к еде первыми, хотя некоторым из пришлых мужчин хватает духу очередь поломать. Когда все закончат, останется еще немного еды. В течение дня все наедаются досыта, но и наевшись, дальше тоже едят, пока больше уже не влезает. Даже Крох, который сопротивляется возбуждению, опираясь на твердый моральный стержень в себе, сыто расслабляется и отдается во власть летней ночи.

В амфитеатре Овечьего луга начинается концерт. Голос Хэнди, великолепно скрипучий, взлетает ввысь, группа “Свободные Люди” в прекрасной форме, банджо, скрипка и аккордеон выдают пространные, роскошные соло. Тарзан, барабанщик, красноречив только на этом из своих языков. Ночь сгущается, косячки и сигареты затмевают светлячков. Малыши, перевозбужденные от того, что объелись непривычными сластями, гоняются друг за другом. У Кроха в легких печет от бега, от смеха, от ловли деток и подбрасывания их в воздух, от борьбы с друзьями. Они, Коул, Айк, Хелле и Крох, прокрадываются к чану с вырви-глаз Кисло-сидром, торопливо окунают туда четыре стеклянных банки. Уносят их за Восьмиугольный амбар. Хелле с улыбкой прикусывает край своей банки, и, прикрыв глаза, осушает ее. Крох не сводит с нее глаз; ему хочется выплеснуть свою ей в лицо, а потом, пожалуй что, слизнуть сидр с ее подбородка. Она смотрит прямо на него и говорит, подначивая: Боишься?

Да, он боится. Ему нравятся его мозги. Не хочется закончить, как Капитан Америка, навеки модифицированный. В Аркадии дюжин шесть ходячих поучительных историй о перевштыренных Кайфунах, чья психика вышла из-под контроля.

Нет, говорит он вслух и запрокидывает банку. Алкоголь обжигает ему горло. Хелле придерживает Кроха за руку, когда они выходят из-за сарая, чтобы кислятина успела всочиться внутрь. Прикосновение ее пальцев прохладно, и хотя ему хочется их отпихнуть, он этого не делает. Пока они идут, она сжимает ему руку.

* * *

Внизу на концерте Хэнди заставляет все сборище подхватить “Спокойной ночи, Айрин”. Сбоку, где сверкают рождественские огни, Астрид и Лайла покачиваются, прислонившись друг к другу, глаза их закрыты. Смак-Салли, такая рядом с Титусом маленькая, притиснута к его груди. Кто-то шепчет, что в Ангаре Беглецов вечеринка, и подростки понемногу отчаливают туда. Крох и Хелле проходят мимо Пруда. На берегу лужи одежек дожидаются плещущихся, которые пошли в воду голышом. Пруд так же полон, как обычно бывает тут летним днем, но сейчас это взрослые в лунном свете. Крох и Хелле, Айк и Коул проходят мимо группки из четырех малявок, которые со страхом вскидывают глаза на проходящих мимо подростков, а затем возвращаются к раздаче того, что Крох сначала принимает за камешки. Он приглядывается, видит голубые таблетки. Он пытается что-то сказать, но слова все куда-то делись, так что он попросту сгребает таблетки и сует их себе в карман. Кто-то из малявок пинает Кроха в лодыжку; его забрасывают гравием вслед. Ангар Беглецов сияет керосиновым светом, орет чей-то транзистор. Рядом с покосившейся дровяной печкой стоит еще одна бочка с Кисло-сидром. Людей до того много, что они слиты в одну кричащую массу, в многорукое чудище.

Хелле шепчет ему на ухо, но он не улавливает ее слов. Когда он поворачивается к ней лицом, его гнев на нее, должно быть, становится вдруг очевиден. Она резко отскакивает и исчезает.

Люди становятся различимы. Малютка Пух танцует, вскидывая руки. Какой-то чужак с вытатуированными по щеке слезинками, откинувшись назад, пристально на нее смотрит; приятель его, тоже в черной кожаной куртке, вжимает в стену какую-то молоденькую Беглянку. Крох, глядя на куртку, видит мертвую свинью, и когда он проходит мимо, его чуть не тошнит от грубой мускусной вони. Странно, думает он, что делают взрослые мужики тут, где большинство – ребятня.

Эту мысль он теряет, пораженный тем, что на раскладушке Джинси тискается с кем-то из Беглецов, точеным черноволосым мальчишкой с пером стервятника в волосах.

Привет, Джинси, говорит он, тряся ее за плечо. Она поднимает глаза, улыбается, говорит: Привет, – и возвращается к поцелуям. Что ж, ладно, пусть она подцепит птичью вошь, кому это важно.

Айк вставляет кассету, и в жизнь врываются новые звуки, еще громче. “Мисфитс”! – выкрикивает он название панк-группы и трясет головой в ритм. Он так вспотел, что под мышками у него черные круги. Да и у Кроха рубашка прилипла к телу.

Хелле появляется снова, сумеречная, бессвязная. Эй, говорит она так тихо, что слышит ее один Крох. Это моя кассета? Он хочет укусить ее в губы. Его тело жаждет в ней раствориться. Он тянется к ее лицу, но, когда руки туда добираются, они вроде как чьи-то чужие, да и Хелле больше нет перед ним, она ушла.

Кислятина взялась за свое. Внутри Вселенной, чувствует Крох, что-то белое и теплое, пульсирует. Время замедляется, растягивается, свивается в спираль. Ангар Беглецов полон красоты, и это ужасно, и Крох знает, что плачет: он знает, о чем думают другие, потому что сам об этом подумал: как Коул ощущает под ногами дыхание земли, как тело Хелле согревается теплом Харрисона, когда, танцуя, они жмутся друг к другу, как Арманд Хаммер чувствует ребра Хелле, когда третьим прижимается к ней сзади. Как это великодушно, думает он, что парням не нужно смотреть друг на друга, как это милосердно. Лица вокруг обретают вдруг такие гротескные формы, что невозможно поверить. Нет! – думает он, наблюдая, как глазные яблоки Коула становятся размером с его уши. Нет! – губы малютки Пух свисают до колен. Нет! – лицо Хелле уменьшается до булавочного укола, до пустоты. Все вокруг щедро невероятием.

Музыка разбрызгивается осколками света, которые можно поймать ртом. Всего много, так много, что с этим никак не справиться. Он отползает в угол, закрывает глаза и принимается шептать свое имя, снова и снова, пока кто-то не поднимает его и не уносит.

Каким-то образом он снаружи, и металл Ангара Беглецов холодит ему спину. Айк стоит рядом, они передают туда-сюда косячок. Земля трещит под ногами, он слышит, как корни деревьев похотливо трутся о почву, подобно тому, как трется нога о ногу. Коул елозит губами по личику хорошенькой девочки, его рука у нее под юбкой. Крох вглядывается и вглядывается, пока не различает, что девочка – это Пух. Когда удается кое-как, с усилием, сдвинуть голову, оказывается, что Айк, придвинув свое лицо к лицу Кроха, невозможно быстро и энергично подмигивает ему.

Похоже, – дыхание Айка влажно обдает Кроху ухо, – сегодня ночью мне повезет. Он смеется и, пошатываясь, уходит внутрь.

Теперь Крох хочет просто побыть один. Он несет себя в темноту леса, чтобы найти теплое местечко под деревом, где можно свернуться калачиком. Он хочет, чтобы лес признал его своим, чтобы животные по нему ползали, хочет слиться с корнями деревьев и стать землей.

В тесной пещерке у подножия холма им овладевают старые сказки, лес полон волшебства, в кронах деревьев гнездятся ведьмы. Это бывает всякий раз, когда он не держит оборону, не защищает себя; злые темные феи неутомимо выплясывают внизу в горячечно освещенных залах, они в шубках из беличьих хвостов, в туфельках из медвежьих когтей. Они затевают неладное, строят козни, эти создания. Увидят, дунут на него ядовитой крапивой, погрузят в сон, чтобы он проснулся столетие спустя, Крохом ван Винклем, проспав всю жизнь. Это так страшно, что он тихонько скулит, но потом забывает об этих страхах, отвлекшись на то, как прекрасны его ногти, сияющие в лунном свете.

Потом он бродит по лесу. Проходя мимо громадных темных стволов, касается коры каждого, и каждое дерево отзывается, выпирая навстречу руке, а потом втягивается внутрь. Когда шум вечеринки в Ангаре тускнеет и сливается с дальним гулом концерта на Овечьем лугу, а впереди где-то слышится журчанье ручья, до него доходит, что неплохо было бы помочиться.

Место для этого нужно найти правильное: он трогает дерево за деревом, и ни одно не дает ему разрешения.

Из леса доносится новый звук, низкий стон. Поначалу Крох принимает его за музыку сфер, пение крупных холодных звезд, совсем не такое прекрасное, как он себе его представлял. Но исходит стон откуда-то совсем близко, и он замирает, чтобы понять откуда.

Там пятно тьмы, масляное пятно, которое растет вверх, а потом становится черным комком на земле, подсвеченным кое-где ясной луной. Даже в спутанном своем состоянии Крох понимает, что люди ловят кайф, это спаривание. Однако что-то не так с тем, как лежат тела. Он щурится, перебарывая пульсирующий туман в глазах. Один человек лежит на другом, но голова второго находится не в том месте, а на несколько ярдов в стороне, как будто тело сразу и огромно, и согнуто. Ускорение, грудной хрип, грубый медвежий рык, а затем звяканье пряжки ремня; тот, кто трахал, высится над ногами той, кого оттрахали.

Спасибо, детка, доносится тихий мужской голос. Ты классная. Девичий голос в ответ: Да, говорит она, это было прикольно.

Теперь мужчина говорит: Эй, ты как думаешь, найдется у тебя еще сахарку для моего кореша? Что скажешь? Поделишься еще немного? Если нет, все в порядке, но ты ему правда нравишься. Сделай мне одолжение, а?

Ты обалденная, говорит другой мужской голос, повыше. Давно, давно я такой красотки не видел.

Долгая пауза, затем девушка, нерешительно: Я не…

Ну давай же, говорит первый. Подумаешь, что такого. Он опускается на колени и начинает шептать, и наконец из темноты доносится голос девушки. Окей, с напускной смелостью произносит она.

Второй парень поднимается, звенит пряжкой ремня, приседает, сливается с телом той, что лежит на земле.

Крох не может пошевелиться. Не может дышать. Парень кончает, и оба они встают, глядя на сгусток на земле, который пытается сесть и не может. Давай отведем ее, говорит один. Они с двух сторон поднимают девушку, отряхивая с нее лесной мусор. Один даже ласково вытаскивает что-то у нее из волос.

Крох прячется за деревом, которое рядом, а они шуршат по веткам и листьям. Идут прямо на него и уже так близко, что его обдает мускусным запахом секса, гвоздичных сигарет, крови, алкоголя. Вот еще ближе, и он заставляет себя слиться с деревом, впитаться в ствол. Они проходят. Он видит черную каплю под глазом одного из парней, блеск кожаной куртки и лицо Хелле, сияющее не хуже луны, белый хвост кометы остается за нею.

Когда их больше не слышно, он возвращается в свое тело. Звезды еще на небе, небо бесконечно черно. Журчит ручей. Ветер доносит с Овечьего луга радостные вопли – там закончилась песня. Он не верит себе, что видел то, что видел. Это невозможно. Это, как и все остальное сегодня вечером, какая-то алхимическая реакция: желание излилось с высоты в подставленный ему кубок страха.

И все же он пускается бегом. Он не верит; но все равно нужно найти Ханну, или Эйба, или Титуса, кого-то, кто может что-нибудь сделать, Хэнди, Астрид, акушерку, взрослого, хоть кого-нибудь. Ветки бьют его по щекам. Он спотыкается и чувствует, что поранил ладони, теплая кровь сочится из мешка его кожи. Наконец он у Пруда, до Аркадия-дома еще далеко. В боку колет так, что надо остановиться, продышать легкие.

Поднявшись, чтобы идти дальше, Крох осознает, что полностью вымотан, конечности как каменные. Только и может, что, переставляя ноги, тащиться. Он пытается сосредоточиться, но сейчас и не вспомнить уже, что его так напугало. Там был лес и трахающиеся люди, или сам лес трахал себя. Звезды, трах и лес. До конца всего не понять. Вроде там была Хелле. Или Пух. Хелле и деревья, Пух и парни? Там было “да”? Он перегружен случившимся. Хочется плакать, потрясение засасывает его зыбучим песком. Всплывает слово “насилие”, шипящее и пылающее, он снова гонит его прочь. Нет, это не оно. И все же: это было неправильно. Здесь что-то не так, и если бы он мог спросить Ханну, она б объяснила, заставила бы уразуметь то, чего он не понимает; он не доверяет своему носу, своим рукам, своему голоду, пурпурным шипом сидящему в животе. Эта зыбкость блуждает от “нет” к “да”, и он знает только, что должен где-то найти Ханну, где-то Хелле, Ханну, Хелле, Ханну.

Впереди уголек, тлеющий в темноте и разгорающийся по мере того, как он подходит к Капитану Америка. Старый Кайфун напевает из Роберта Грейвса:

Деткам феина зачатья

Нет нужды в носильном платье,

Ни в еде, ни в костерке,

Все, что душеньке угодно

Этих чад богоподобных,

Все тотчас у них в руке.

Уголек исчезает. Капитан Америка пришвартован к тени, клубящейся позади Кроха.

Впереди уже Аркадия-дом. У Кроха устала кровь. Воздух давит. Он почти добрался. Что, если он разберется со всем завтра? Ноги подламываются, он ползет вверх по яблоневым террасам. Луна, серебрящая ветви, действует утешительно, он ложится и засыпает. Просыпается от того, что твердое недозрелое яблоко, сорвавшись с ветки, попадает ему в висок. Рассветный туман, Крох садится, сокрушаемый болью. Роса проникла в суставы. Слышится странный звук: клип-клоп. На ум приходят вертолеты, Крох встает, чтобы предупредить Аркадию, – и валится, так его повело. И на горизонте нет ничего, кроме заходящей луны. Тогда он смотрит вниз – и находит источник звука: это двуколка амишей клацает по гравийной дорожке. Крох бережно сносит себя вниз и останавливается там, где возчик натягивает поводья. Лошадь расширяет чуткие ноздри, втягивая непривычное в воздухе: кострища, впустую промотанные тела, химикаты, циркулирующие по тысячам кровотоков, смятение Кроха.

Амиш Амос соскальзывает с сиденья с бесстрастным лицом. Крох ищет знаков неодобрения, но амиш ничем себя не выдает. Он открывает дверцу коляски, и оттуда вываливаются три Кайфуна: парень в платье невесты, полная женщина, мозг которой переклинен сам на себе, и тот Генри, что однажды пытался вырвать у Мидж язык прямо изо рта, потому что решил, что не язык это, а змея, причем гремучая. Соображает из них сколько-то лишь тот, что в подвенечном платье.

Что случилось? – спрашивает его Крох, и парень пожимает плечами. Мы пытались уйти, говорит он и шаркает прочь. Подол платья, серый от грязи, волочится по земле.

Куда вы пытались уйти? – спрашивает Крох женщину. Она хмыкает, поворачивает голову то в одну, то в другую сторону и говорит: Каламазуууууууу, а в конце ухает, как сова[28].

Генри говорит, обращаясь к своим коленям: Нет, нет, нет, нет! Ксанаду[29]. И когда Крох не понимает, он пытается пояснить: Медвяные росы! Молочные реки. Рай.

Крох говорит: Вы были голодны? – и оба Кайфуна кивают и с надеждой на него смотрят.

А где ваши Опекуны? – спрашивает Крох. Генри пожимает плечами.

Амос забирается на двуколку и берет в руки поводья.

Спасибо, что вернули их, сэр, говорит Крох. Сожалею, что они вас обеспокоили.

Но Амос-амиш никак на это не отзывается. Он только прищелкивает языком, и лошадь трогает с места. Полная женщина гладит Кроха по щеке. Мед, медок, напевает она, поглаживая, и улыбается ему своими коричневыми зубами. Маленький, маленький, маленький… медовенький.

* * *

Утром он просыпается, как побитый, от криков и топота по всему Аркадия-дому. Голова работает вяло. Шаркая, он выходит в яркий день и, горбясь, пересекает лужайку, чтобы скрыться в тени Восьмиугольного амбара. Кажется, десять тысяч человек толпятся вокруг и кричат. Крох натыкается на Лисоньку, которая рыдает и что-то говорит Эйбу, но так, что ни слова не разобрать. Похоже, понемногу вникает Крох, час назад, когда Детское стадо отправилось в огород, чтобы нарвать там на обед помидоров, одна девочка наступила на руку. Рука росла из земли, как клешня зомби. Девочка потрогала ее пальцем и позвала Смак-Салли. Салли разгребала землю вокруг, пока не нашла плечо, лицо и пару глаз, которые не мигали. Она послала детей в Аркадия-дом, те с криками туда понеслись. Приехала скорая, но оказалось, что все попытки привести в чувство юношу (вельветовый пиджак, волосы, налипшие на лицо, кольцо с танзанитом, лиловые губы) безнадежны. Как только скорая помощь добралась до больницы, в Аркадию нагрянула полиция.

Эйб обнимает Лисоньку, и хотя ей неловко так наклоняться, она утыкается лицом в его шею и плачет там в голос.

Крох смотрит на эту кутерьму, и в нем растет новый страх. Полицейских наехало так много, что даже с затуманенной головой он понимает, что все выходные они дожидались именно чего-то такого. Некоторые – из полиции штата. Большая часть – из городской. Но сколько же их! Некоторые, должно быть, командированы из городов покрупнее, Сиракуз и Рочестера, или даже из Буффало. На мясистых лицах злорадство. Они – смерч, стадо. Они сносят палатки, в которых еще спят люди, срубают гамаки, в поисках наркотиков все вверх дном переворачивают в Эрзац-Аркадии. Мужчин и женщин толкают на землю, заковывают в наручники. Шесть акушерок взялись за руки и до сих пор успешно не пускали Свиней в Курятник, но теперь их хватают за сопротивление при задержании. Свиньи заходят внутрь, вытаскивают беременных. Астрид стоит одна, застывшая, как статуя, бросает им вызов посмотреть ей в лицо. Никто не смотрит.

Из Аркадия-дома выводят Харрисона, который бузит, и безучастную Мидж. Выводят Хэнка и Хорса, а ведь те ведут чистый образ жизни и не употребляют наркотики.

Подкинули дурь, бормочет кто-то рядом.

Крох оборачивается и щурится, выглядывая Ханну; на волне отчаяния вспоминает, сколько фунтов травки прошло через ее руки. Он закрывает глаза и молится: чтобы она успела вчера передать траву на продажу, чтобы она была сейчас где-то подальше, к примеру, гуляла в лесу. Чтобы, по крайней мере, он и его родители нашли способ вместе сбежать. Кто-то хватает его сзади – это Хелле, ее руки обвивают ему шею, от нее пахнет ванилью, ее дреды скользят по его плечу. Тут он замечает Ханну: стоя у Пекарни, она кричит что-то в лицо мальчику-полицейскому. Крох растворяется в облегчении, ухом чувствуя теплое дыхание Хелле, а та твердит: О боже, о боже.

Он рад, что Хелле не видит его лица. Он плачет. Не из-за полиции, не из-за мертвого юноши, не из-за того, что людей, которых он любит, уводят, растерянных, прочь. Плачет он из-за Хелле, которая украла будущее Аркадии, из-за того, что помнит о прошлой ночи, о парнях в кожаных куртках.

Он не в силах вынести, что она к нему прикасается; он не в силах ее стряхнуть. Он стоит, страдая от того, что она обнимает его, и не знает, как бы ее утешить. Он смотрит на то, как Коул и Дилан держатся за руки, пока не набирается сил снова глянуть, что вокруг происходит.

Несхваченные Беременные со всех ног бегут к Восьмиугольному амбару. Там все вместе, крича, они раздеваются догола, со взбухшими венами, в сыпи, отекшие, серебристые от растяжек, у каждой груди великолепнее не бывает. Теперь все сбрасывают одежду. Хелле, скрестив руки, приподнимает подол своей футболки. Крох, до смерти уставший от всего этого, отводит взгляд.

Давай же, Крох, говорит Хелле, убирая руки с бутонов у себя на груди, и он снимает одежду, медленно, прикрываясь, побаиваясь как скудости, так и резкого увеличения габаритов. Айк подбегает с ухмылкой и размахивает своим членом так, что он хлоп-хлоп-хлопает его по ляжкам.

Полицию это никак не колышет. Те, кто по служебной обязанности фотографирует покойников, фотографируют теперь голых хиппи. Издалека Крох видит, как из сарая “Певцов Сирсенсиз” Свиньи выволакивают кукол из папье-маше и, ища тайник, их кромсают, а Лейф в отчаянии рвет свои белые волосы, упав на колени.

Все смолкают: из Едальни выводят Хэнди в рваной армейской рубахе. На лице его, сонном, как у коалы, отпечаток подушки, руки в запястьях скованы. Он бормочет наставления Фионе, которая идет рядом, ее каштановые волосы так наполнены светом, что будто горят.

Крох смотрит на Айка и Хелле, застывших в изнурительной наготе. Папа! – кричит Хелле, и когда Хэнди не поднимает глаз, кричит: Хэнди! – и тогда Хэнди слышит и ищет ее взглядом. Увидев своих младших детей, он одаривает их широкой улыбкой, сверкнув несчастным серым клыком. Я вернусь, ребятки, не дрейфь, кричит он. Хэнди босиком, в семейных трусах. Заталкивая в патрульную машину, полицейский больно стукает его головой о край дверного проема.

Последний взмах бледной ладонью в окне. Ведущая машина трогает с места, за ней следуют фургоны и автобусы, прибывшие, чтобы увезти задержанных. Только и осталось, что кольцо желтой ленты на помидорной грядке, детективы еще топчут растения, Смак-Салли, прислонившись к Титусу, опять пересказывает свою историю, свежайший ее младенец с распахнутыми, как у лемура, глазами лежит в слинге.

Крох трогает тонкое запястье Хелле, но теперь руку отдергивает она.

* * *

Сто пятьдесят три человека арестованы по обвинению в обороте наркотиков. Пятеро по действующему ордеру на арест. Двадцать шесть за сопротивление при задержании. Пятнадцать подростков, все беглые, отправлены обратно к родителям или в суд по делам несовершеннолетних. Хэнди предъявлено пятнадцать обвинений в незаконном укрывательстве несовершеннолетних. Двадцать четыре обвинения в пособничестве и подстрекательстве к сделкам с наркотиками. Пять обвинений в хранении. За смерть юноши – обвинение в убийстве по неосторожности: Хэнди, номинально как минимум, владеет землей Аркадии. Он разрешил устроить вечеринку, на которой наркотики были в свободном ходу. Астрид едет в суд, возвращается вечером с перевернутым лицом. Идет в Бизнес-подразделение и звонит оттуда, а когда спускается в Едальню, Лейф, Хелле и Айк там ее ждут. Вокруг них щит из друзей: Ханна и Эйб, Мидж, Мэрилин и Иден, Лайла и Иеро, Лисонька, Коул и Дилан. Фиона, подальше от Астрид. И Крох, конечно.

Ну что, говорит Астрид. У меня есть деньги на залог. За Хэнди – это все, что я смогла раздобыть. У моей матери, Маргрете, в Норвегии. Старая ведьма.

Условия? – интересуется Хелле.

С Маргрете всегда условия, вздыхает Астрид. Во-первых, я должна развестись с Хэнди, как она всегда и хотела. И, во-вторых, вы, дети, поедете к ней в Тронхейм.

Я не поеду, говорит Лейф, и странное его эльфийское лицо туго обтягивает кожей. Я лучше покончу с собой.

Тебе восемнадцать. Ты не ребенок. Это твой выбор, резко говорит Астрид.

И я не поеду, говорит Хелле, и Айк за ней повторяет.

Еще как поедете, говорит Астрид. Маргрете всегда добивается своего.

Но как же Хэнди? – силясь не заплакать, говорит Айк. – Это несправедливо.

Астрид гладит Айка по пушистой стриженой голове. Сложенными чашей ладонями касается лица Хелле. Хэнди не хотел бы, чтобы вы видели суд и все такое. Норвегия пойдет вам на пользу. Когда Хэнди посадят, здесь о вас позаботиться некому.

В Едальне становится тягостно тесно. В тусклом свете все, каждый из них, выглядят блекло.

* * *

Пришлые понемногу утекают. С ними и кое-кто из Беглецов с Новичками. И некоторые из Волков, стакнувшись с некоторыми из Зорь, растворились в закате. Но поразила всех Доротка. Она нашла себе пару среди тех, кто был на концерте, мертвый мальчик у нее в огороде явил собой переломный момент, собрала сумку и, рыдая по-польски, ушла. Как только это случилось, напала тля, и соя вся пожелтела.

Некоторые обвинения сняты. Большинство вносят залог, собрав деньги за пределами Аркадии, но многие в ярости от того, что сообщество, которому они отдали жизнь, залог за них не внесло. Целые семьи исчезают в ночи. В блоке подростков появились свободные кровати. Среди ушедших Старых аркадцев – Пух и ее мать. Они исчезли ранним утром после Дня Кокейн. Коул и Айк оба выглядят виновато, когда слышат об этом.

* * *

Вернувшись с Урока фотографии с Микеле, Крох находит Ханну в Едальне. Она сидит одна, обхватив голову руками. Ханна, говорит Крох, что не так?

Она встает, ни слова не говоря, и ведет его за руку в кладовую. Полки, которые обычно заполнены до отказа, теперь блестят, в основном, пустые. Осталось пока растительное масло, белый сахар, немного специй.

У нас больше нет еды, говорит Ханна. У нас есть тофу. И хлеб. И немного консервов прошлого сезона. Мы умрем с голоду, если ничего не придумаем. Никто не прислал никаких денег за Шмальплот, я даже не знаю, сколько его там конфисковали.

Ее голос царапает Кроху кожу, бьет под дых. А как же Гараж? – спрашивает он. – Разве нельзя продать лишнюю машину или что-то такое?

Лишнюю? – удивляется Ханна. – Что это у нас когда-нибудь было лишним?

Беременные, Кайфуны и грязь, говорит он, чтобы ее рассмешить, а сам поневоле думает о тайном сундучке Ханны, миниатюрах в рамках, бельгийском кружеве, чайном сервизе. Будто зная, что он намерен сказать, она опережает его: Есть только то, что ты можешь продать, прежде чем начнешь продавать себя.

А как насчет того, чтобы отправиться в мир и поработать по найму? – предлагает Крох, на что Ханна отвечает: Погляди на поля. Сегодня утром мы отправили сотню лучших работников. Нас шестьсот ртов. Того, что они заработают, нам хватит на несколько дней. А потом – ничего.

Когда она направляется в свою комнату, Кроху хочется прокричать вслед: Погоди, дай я поговорю с Хелле. Я попробую забрать у нее ту траву, что у нее осталась, или деньги, что она заработала.

Но он не может. Он не может приблизиться к Хелле, не представив себе парней в лесу, лица Хелле, кометой улетающего в темноту. Он не может к ней подойти. Хелле, поначалу уязвленная его холодностью, теперь тоже держится в стороне.

* * *

Хэнди возвращается под залог. Крох вместе с Эйбом и Ханной наблюдает из окна родительской спальни, как у подножия холма он выходит из “шевроле”. Он словно усох, и когда Хелле, Лейф и Айк подбегают к нему, они все теперь выше отца. Почему там, внизу, никого больше нет, чтобы приветствовать Хэнди? – спрашивает, недоумевая, Крох.

Да мы все сыты по горло его дерьмом, отвечает Ханна. Я не лидер, но мое слово – ваш закон. Все должны работать, но халявщикам в Аркадии рады. Гребаный День Кокейн. Коммуна основана на труде, но я могу весь день кайфовать в своей комнате-люкс, обкуренный до не могу, и втыкать свой хрен в любую из цыпочек, которая разляжется передо мной.

Ханна, говорит Эйб.

Что? – рявкает она. – Я знаю, что ты думаешь точно так же!

Да, кивает он. Просто раньше ты так не выражалась. Сквернословить тебе к лицу.

Ха! – и Ханна целует его, продолжительно, в лоб.

Она усаживается на кровать и объявляет: Семейное собрание Стоунов. Пункт первый и единственный. Остаемся мы или уходим?

Целый час длятся дебаты. Бережно, осторожно. Теперь, когда Хэнди на горизонте нет, они смогут изменить Аркадию; но, если останутся, придется принять на себя непосильный долг. Если все будут работать как проклятые, то зиму переживут; но как со всем справиться, когда людей осталось так мало? Они всем сердцем любят Аркадию; но сердца их изнурены.

Решают они решения пока что не принимать. Остаемся, но если станет невмочь – уйдем.

* * *

Крох пытается дождаться Хелле ночью. Им нужно поговорить, но она не приходит оттуда, куда исчезает. По утрам он сидит под дверью комнаты, которую Хелле делит с Джинси и Маффин, но она не выходит. Она – гладкая белая рыбка, ускользающая из рук. Он просыпается в полночь, дрожа от очередного кошмара, и встает. Луна полная и холодная. Он пытается побежать, но сдается, камень в животе слишком тяжел. Доходит до леса. Густой, настороженный, лес знакомо бросает вызов, чьи-то глаза выглядывают из темноты. Ощущение смертельной опасности. Но он идет, пока не оказывается у Верды и не стучит в ее дверь. Она тоже не спит, готовит маффины из кукурузной муки. Он сидит у дровяной печи, укутанный ее одеялом, Юстас свернулся калачиком у его ног. Верда считывает его и помалкивает. Наконец, когда он раскрошил свой кекс и додержал чай до того, что тот остыл, она говорит: Это выносимо даже тогда, когда ты думаешь, что это невыносимо.

Он молчит.

Бывает так, что нужно позволить времени пронести тебя мимо твоих забот, говорит она. Поверь мне. Я была там, где ты сейчас. Я хорошо это знаю.

* * *

Утром с ревом пробуждается к жизни Розовый Дударь. Арахис и Клэй всю ночь потратили на то, чтобы привести его в рабочую форму. Астрид возвращается в Школу акушерок в Теннесси и увозит с собой всех Беременных и акушерок. На крыльце они с Хэнди в последний раз обмениваются поцелуем. Он говорит: Мне горько, что это все позади.

Тем не менее на лице у него – что? Облегчение от утраты? Надежда, что таится в опустошении?

Ты же знаешь, адвокат будет на связи, говорит Астрид.

Она целует своих детей. Когда Хелле говорит: Возьми меня с собой, Астрид отвечает: Ты должна год провести в Норвегии. Это будет правильно для тебя. Маргрете строгая и поможет тебе образумиться. Уж слишком ты, девочка моя, необузданная.

Айк, не стесняясь, плачет, а Крох только и может, что гладить его по плечу.

Астрид садится в автобус, и Лайла с ней. Иеро остается.

Аркадия кажется книгой с вырванными страницами, ей просторно в обложке.

Титус с семьей уезжают перед обедом, втиснувшись в “фольксваген-фургон”, изношенный до того, что даже парни из Гаража опустили руки и оставили его догнивать в углу стоянки. Возможно, думает Крох, это тот фургон, в котором я родился. Джинси и ее отец Уэллс нацелились автостопом добраться до Сиракуз. Джинси наклоняется, чтобы Кроха обнять. Я люблю тебя, говорит она, я тебя найду. Растерянный, он снова и снова целует ей руки, с неуемными кудрями сестричке. Маффин, плача, уходит со своими мамашами. Дармовой магазин два дня оставался без присмотра, пока Эйб не поставил людей работать там посменно, и за это время полки опустели, и заменить взятое нечем. Все добротное: ножи и кисеты с табаком, шоколадные батончики и носовые платки, подушки ручной работы и вязаные шали – пропало. Проснувшись, они обнаруживают, что еще много народу ушло. Тарзан. Арахис. Клэй. Харрисон, обвинения с которого сняты. Все больше и больше, быстрей и быстрей. Блок подростков отзывается эхом, комнаты пусты. Всего двести человек ужинают в тот вечер.

* * *

Хэнди пропадает в тот день, когда ему следует явиться в суд. Часами Коул, Крох и Дилан обсуждают побег Хэнди через Вермонт в Канаду, у них дыхание спирает при мысли о том, что он, может быть, вне закона. Но в полночь в Общей комнате появляются вымотанные Хелле и Айк. Я весь день за рулем, утомленно говорит Хелле. Мы, после того как его высадили, смотались до Ниагары просто чтобы глянуть на водопад.

Они смотрят на нее, раскрыв рты. Вы довезли Хэнди до Канады? – изумляется Коул.

Я так и хотел, говорит Айк. Но он настоял на том, чтобы сесть в тюрьму.

И знаете, что он сказал, говорит Хелле, когда вышел из машины? Он сказал: “Ведите себя хорошо, ребятки”, вот что он сказал.

Никаких этих “оставайтесь сильными и храбрыми, мои прекрасные дети”. Никаких “я люблю вас”, говорит Айк, пытаясь обратить дело в шутку.

Хелле смотрит на брата холодными глазами Астрид. Это потому, что не любит, говорит она.

* * *

Крох хватает Хелле за руку, когда она встает, чтобы пойти спать с другими девочками. Она садится с ним рядом и смотрит, как за теми закрывается дверь. Ты на меня злишься, говорит она, когда они остаются одни.

Да, говорит он, думая, что имеет в виду кражу марихуаны, – но сам, произнеся “да”, видит тьму и тела, посеребренные лунным светом.

Она открывает рот, потом закрывает, а когда наконец говорит, то кажется пустой наволочкой, подушкой, потерявшей свои перья. Я думала, ты знаешь, какая я. Мне жаль, Крох, шепчет она. Я не знала, что ты думал, будто мы вот так вместе.

Вместе? – говорит он.

Она хмурится. Разве ты не про это? Про то, что я с другими мальчиками.

Нет, говорит он, хотя сердце его бормочет: Лжец.

Так что же тогда? – спрашивает она.

Шмальплот, говорит он. Который ты украла. Который мы, черт побери, не смогли продать, Хелле, и теперь мы бедны, как всегда. Ты единственная, кому я рассказал.

Она сутулит свои тощие плечи, пока в них не тонет шея. Закрывает глаза и съеживается. Но, заставив себя встать, спрашивает: А разве это что-нибудь значит? Я имею в виду, говорит она, обеими руками обводя Аркадию, в самом-то деле? В конце концов?

* * *

Крох на камне у Пруда, а другие подростки плещутся в слишком теплой воде. Он чувствует себя старым. Споры папоротника летят по ветру и, коснувшись любой поверхности, складываются плашмя. На валунах сотней футов подальше сидит Арманд Хаммер, король Беглецов. Его приятели раздеваются и ныряют в пруд. Оставшись один, он достает из рюкзака у своих ног пластиковый пакет с марихуаной, больше которого Кроху видеть не доводилось. Арманд замечает, что Крох смотрит, и ухмыляется, верхней губой задевая гвоздь, которым у него пробит нос.

Хочешь попробовать? – выкрикивает Арманд. – Десять баксов за весь пакет. У меня в лесу такого еще до хрена.

Где ты это взял? – говорит Крох.

Арманд пожимает плечами. Кто-то сказал мне, что какая-то задница сушит в Сахарнице траву. Вот я и угостился.

Это не твое, говорит Крох.

В чем дело, чувак? – говорит Арманд. – Это гребаная коммуна, тут все общее.

Крох и сам не знает, как ему удается так живо от своего камня доскочить до Арманда. Не знает, насколько твердым может быть лицо, столкнувшееся с кулаком, как о зубы можно до костей раскроить кожу, как ярость может сделать сильней даже Кроха, который на полголовы ниже и на сорок фунтов легче Арманда. Он лупит до тех пор, пока что-то не высвобождается у него в голове, он отлетает назад, в глаз затекает струйка-проточка, и он видит, как выходят из воды Коул, Айк, Дилан, Харрисон и Фиона и, мокрые, безнадежно окружают противника, тощие хиппята, которых сейчас изобьют. С того места, куда он упал и где лежит в прохладе между двумя валунами, видна Хелле. Вся белая, она стоит в стороне и даже не смотрит на драку. Она смотрит только на Кроха. Она наклоняется, как будто с очень, очень большой высоты, и он закрывает глаза, чтобы ощутить лицом ее пальцы.

* * *

Крох приносит пакет с травкой в комнату Ханны и Эйба.

Мать уныло сидит на своей кровати, уронив ладони между колен. Он кладет сумку подле нее, и, подняв на него глаза, она видит ссадины на костяшках пальцев, окровавленную голову, отекшие глаза-щелочки в синяках. Она целует его разбитые руки. Спасибо, говорит она, но не улыбается.

Теперь мы можем продать это, Ханна, говорит он. Сможем выплатить наш долг.

Она долго молчит, а когда заговаривает, то шепотом, так что приходится наклониться поближе, чтобы расслышать. Слишком мало, говорит она. И слишком поздно.

* * *

Ночью с первого этажа доносится звон бьющегося стекла. Утром выясняется, что окна Едальни выбиты, а Ангар Беглецов у подножия холма разгромлен. Будто смерч прошел, доложил Коул. Простыни, раскладушки, матрасы – все порвано, разломано, промочено. Беглецы все ушли. Вскоре исчезают и Кайфуны, и большинство Новичков отправилось по домам или в другие коммуны, добираются автостопом до городов, воссоединяются с миром.

* * *

Айка в их комнате нет. Крох и Коул обрыскали Пруд, Пекарню, где выпечено всего несколько буханок золотистого хлеба, Соевый молокозавод, Восьмиугольный амбар, Душевую. Они ищут Айка в полях, проверяют и Привратную сторожку – там еще витает барсучий дух Титуса.

Наконец Коул говорит: Водопад, и они с Крохом смотрят на солнце. Если сейчас же пуститься в путь, рысью, то можно успеть туда и обратно до темноты. У Кроха в кармане есть спички. У Коула – немного “походной смеси”, мюсли в бумажном пакете.

Они идут лесом, идут полднем. Задерживаются чуток, чтобы общипать дикую ежевику, которая пачкает им зубы и руки, и продолжают путь. Наконец слышат водяной грохот. Воздух становится влажным, растения ростом с деревья, с камней, по которым они скачут, легко оскользнуться. Поворот – и вот оно, самое высокое, что Крох когда-либо видел, сорок футов рушащейся воды. Каждый раз она поражает его мощью, вращением и пеной, оглушительным обвалом и брызгами от камней. Языки папоротников в туманной взвеси. Странная, нежная мягкость воздушной оболочки всего. Импульс удовольствия пробивает его и заканчивается слезами, дрожащими на ресницах и поскорей смахнутыми рукавом.

Хватаясь за корни и папоротник, Крох и Коул взбираются на уступ водопада и переваливаются через край. В пяти футах от обрыва, в джинсах, на мелководье сидит Айк. Пробираются они к нему осторожно: течению хватит сил, чтобы утащить и столкнуть вниз. В прежние беспечные времена, когда они прыгали в кипящее там озерцо, требовалось хорошенько прицелиться, чтобы не разбиться о камни. Они садятся по обе стороны от Айка, который никак на это не отзывается. Кожа у него на руках синюшная и в мурашках. Это сколько же, думает Крох, он тут просидел?

Небо над верхушками деревьев становится шерстистым, с пятнами темного серебра. Луч солнца, пробиваясь сквозь дыры в облаках, где-то далеко касается земли. Крох чувствует покалывание за ушами, как будто за ним наблюдают. Кричит боболинк, рисовая птица. Лань приходит на водопой внизу, и через мгновение то же делают ее оленята.

Айк говорит: Я им не нужен. Никому из них. Родителям, в смысле.

Сейчас не время лгать, и мальчики ничего не говорят. Долгое время они сидят вот так, вместе, в потоке. Смотрят, как вода раскрепощается на краю, слышат, как она разбивается внизу о себя самое.

С уступа они уходят, когда Айка уже колотит от холода, и Крох разводит большущий костер. Айк обхватывает колени, вжимает голые ноги в грудь, от жара штаны его курятся паром. Из кармана рубашки он вынимает пакетик с травкой, и Коул берется за дело.

Дневной свет вспыхивает, как последний вздох, заливая долину сиропом. В деревьях вдруг что-то движется, и они с тревогой оглядываются, уж не медведь ли, когда на берег выходят два парня. Они не аркадцы: на них комбинезоны и холщовые блузы, они высокие, как Коул, и широкоплечие. Один из них робко, как бы исподтишка бросает в огонь сук, который строгал на ходу. Другой присаживается на корточки. Крох настороже, ждет подвоха.

Но первый просто говорит: Хай! – и Коул, выпустив струю дыма, отвечает ему: Хейа.

Хейа, повторяет второй. Он темноволос и моложе своего брата.

Нет английский, говорит первый, тот, у которого щель между зубами.

Сыны Амоса. Амос-два, Джон, говорит он, указывая на себя и на брата.

Понятно, говорит Коул. Мы знаем Амоса. Он классный. Вы его сыновья. Тот, что на корточках, смотрит, как Крох берет в губы косяк. Крох, курнув и поразмыслив, предлагает косяк ему.

Парень затягивается глубоко и тут же закашливается. Коул ухмыляется, а Крох прячет улыбку в кулаке, но затем тот, что помладше, шагнув вперед, делает большой вдох и выпускает дым, поперхав совсем слегка. Крох поглядывает на крепких парней с их квадратными физиономиями и кулаками.

Старейшие из утопистов, сказала однажды Ханна, наблюдая за мужчинами-амишами, которые пришли помочь с уборкой урожая: на протяжении многих поколений они живут той самой правильной жизнью, в которую верят. Крох представляет себе блюда из мяса животных, тяжелую работу по дому, огромную семью и двоюродных сестер в скромных платьях. Каким облегчением было бы всегда жить в семье. Среди людей, которые выглядят так же, как ты, думают так же, как ты, ведут себя так же, как ты, верят в одного бога, которого любят и боятся, бога в меру строгого, чтобы, если что, покарать, и в меру любящего, чтобы помиловать, бога с чутким ухом, способным улавливать тайны, которые ты ему шепчешь, так что потом ты, излив душу, с легким сердцем можешь вернуться в жизнь. Крох чувствует себя лишенным того, чего никогда не знал.

Они сидят дружески, передавая по кругу косяк. Мир темнеет все сильней. Как по сигналу, мальчики-амиши вдруг встают, кивают аркадцам и исчезают в лесу, возвращаясь в свои надежные, прочные дома, к своим семьям.

* * *

Айк напяливает свои подсохшие штаны, Коул ногой забрасывает землей уголья костра. Быстрым шагом они направляются домой. Крох придерживает слова при себе столько, сколько это потребно Айку. Они на полпути к дому, когда Айк оглядывает друзей. У него мешки под глазами; в животе то и дело громко урчит.

До чего ж эти амиши под балдой были дураки дураками, говорит Айк и заходится смехом.

Коул тихонько ржет. Крох замечает вдруг, что тоже смеется. Смеется и смеется, пока слезы не выступают из глаз, и приходится прислониться к дереву, чтобы перестать, а не то он обмочится. Отсмеявшись, мальчики беспомощно смотрят друг на друга. Они ужасно устали.

Мудаки, говорит Коул. Они придурочней, чем даже мы будем в реальном мире.

Кроха начинает бить дрожь, хотя идут они слишком быстро, чтобы замерзнуть. Он чувствует тошноту, хочет перейти на рысь, галоп, спринт. Он не видит себя Снаружи. Потому что, теперь можно в этом признаться, как ни напрягай мозг, он совсем не представляет себе реального мира. Он не готов.

Уже ночь, когда они поднимаются в Едальню. Ужин давно позади. На кухне темно и пусто. Но на стойке из нержавеющей стали лежит записка: Ханна оставила в духовке тарелки и целую буханку хлеба только для них. Крох сразу прячет записку в карман, чтобы Айк не увидел, что мать приписала внизу “Я люблю тебя”, не ранить его сильней.

Они как раз доели, когда в кухню входит Хелле. Щеки у нее блестят. Айк, шепчет она, Маргрете уже здесь.

Вплывает пожилая женщина, прямая и белая, как Астрид, но ростом поменьше. Воздух вокруг нее плотный. Какая-то в ней сила, колдовская. Ее рот транслирует твердые правила, жесткие стулья, обливания холодной водой, кошачьи фамилиары[30] с проблемами мочевого пузыря. Поди сюда, Айзек, говорит она с акцентом Астрид, забавно преувеличенным.

Айк, поднявшись, возвышается над своей бабушкой. Она похлопывает его по щеке и выходит. Воздух возвращается в комнату.

Я не прощаюсь, говорит Айк. “Прощай” означает “никогда больше”, но я увижу вас через несколько недель. Ну месяцев, от силы. Повернувшись к друзьям спиной, он выбегает.

Хелле долго обнимает Коула, слишком долго, думает Крох. Когда она подходит, чтобы обнять его, он тонет в ее ванили, ее дреды палаткой укрывают ему лицо. Фиксатор – вспышка на ее языке. А ведь я вырос, замечает вдруг Крох: он почти что на уровне ее золотых глаз.

Не забывай, говорит она, прислонясь лбом к его лбу. Меня. Я не смогу, говорит он.

Если забудешь, станет так, говорит она, что меня как будто вообще никогда не было.

Он весь скован. Она целует его, острые зубы, прикосновение языка, холодные ладони лежат на его затылке. Он так много хочет ей сказать, что не может сказать ничего; если скажет, прольет на землю. Она держит их с Коулом за руки, пока они спускаются по ступенькам из сланца к машине, которая ждет их на гравийной дорожке. Прежде чем ей отвернуться, он достает фотографию, которую носит в пластиковом пакете, приколотом к внутренней стороне его шорт. Он вкладывает пакет ей в руку. Это Хелле у пруда, так рано утром, что она думала, что одна. Стоит обнаженная на скале, отражаясь в зеркальной воде. Свеча с копной светлых дредов на каждом конце, красивая до того, что и слово “красота” не годится. Взглянув на фотографию, она хмурится, но потом отваживается взглянуть ему в лицо, и с рухнувшим сердцем он видит, что все она понимает. Айк прижимает к глазам подушку и не убирает ее, когда они стучатся в стекло.

Хелле усаживается, машина мягко трогает с места. Из темноты на опушке леса выступает великан, который, попав в свет фар, вспыхивает сияньем. Это старик, комически выпучивший глаза, с лохматой бородой, с гнущимися, как спагетти, руками. Он машет и кланяется грациозно, почти что как человек. Когда машина проехала, но мрак не успел еще прокрасться назад оттуда, где прятался, с опушки, Крох различает Лейфа под куклой, продолжающей выплясывать в полутьме.

* * *

Их осталось сто. Реджина и Олли купили фургон в Илиуме, красивый, гладкий “форд” с огромной кроватью, посреди ночи пришли в Пекарню, забрали промышленные миксеры и одну из печей, и никто не успел их остановить. На следующий день за Скоттом и Лизой приехали два старика на “ягуаре”. Прежде чем впустить в машину, они заставили скинуть с себя одежду Аркадии и надеть новую: Скотта – брюки цвета хаки, рубашку на пуговицах и блейзер, Лизу – платье и колготки. Изумленный Крох наблюдает, как Скотт и Лиза, забравшись на заднее сиденье, берутся за руки и смущенно улыбаются, не поднимая глаз, а водитель в туфлях для яхт и штанах для гольфа рычит на них холерически и, сорвавшись с места, увозит прочь.

Ханна говорит: Всегда подозревала, что они втайне республиканцы.

Они были твои друзья, говорит Крох.

Друзья, хмыкает Ханна. Что за слово.

* * *

Осталось шестьдесят. Помидоры гниют на корню.

Туалеты засорились в Аркадия-доме, и нет ни Хорса, ни Хэнка, чтобы их починить. От вони сбегают еще тридцать аркадцев. Ханна готовит ужин сама, из того, что еще есть: темпе из морозилки, несколько банок фасоли, немного вареной капусты.

На следующий день в блок подростков является Лисонька. Она ведет за собой Дилана. Тот наэлектризован волнением и бледен до того, что цветом лица почти равен брату. Лисонька раздавлена горем. Она проводит руками по голове Коула, волосы которого под ее ладонью искрят статическим электричеством. Мы уходим, Коул, говорит она. Моя подруга довезет нас до города.

Внизу, у машины, Коул и Дилан, молча обняв Кроха, усаживаются внутрь. Машина трогает с места. Друзья уехали. Тут же дятел в лесу ускоряет свой стук, праздничный, как кастаньеты. Мир проколот, и все, что Крох знал о себе, вытекает в этот прокол.

* * *

Ханна будит его ночью. Малыш, шепчет она ему на ухо. Собирайся.

Коричневая сумка, наготове, уже с неделю лежит у него под койкой. Он вытягивает ее и встает с постели, в которой спал, не раздевшись. Ханна, не подождав, успела уйти. Настигнув ее на винтовой лестнице, он ловит отблеск суровости у нее на лице.

После дома снаружи свежо. Вниз по ступенькам из сланца. Он не оглядывается, он знает, что бывает, если оглянешься. На подъездной дорожке кашляет машина, раздолбанный “пинто”. Эйб уже сидит на переднем сиденье, его кресло-каталка прикручено к багажнику. Скудные семейные пожитки на заднем сиденье, в коробке. Крох знает, что безликая тряпичная кукла, что лежит сверху, подарок амишей, набита высококачественной травой.

Ханна, хлопнув дверью, заводит машину. Лес сутулится, когда они едут мимо, в Сторожке темно. С Выездной дороги они сворачивают на колею, которая ведет к каменному домику, где одиноко живет Верда. Там Ханна выключает двигатель, и они с Крохом выходят (вишня над темной в ночи дверью как раз поспела, подошвы по падалице скользят). Отрывисто гавкает Юстас. Появляется Верда в белой ночной рубашке, с ружьем на уровне плеч. Она медленно опускает его.

О, говорит она. Значит, день настал.

Прости, шепотом говорит Ханна.

Верда уходит в дом и возвращается со свертком, который вкладывает в руку Кроха. Я больше не увижу тебя, Ридли, говорит она. Он обнимает ее хрупкие кости. Ханна подходит и тоже обнимает ее, и Верда говорит: Что ж, вперед. Ее волосы сверкают в свете фар, когда они отъезжают, но глаза ее – лишь пустые глазницы.

Крох разворачивает сверток. В нем пакет чая из шиповника, перевязанная лентой стопка бумаг толщиной дюйма в четыре, моржовый клык и пачка денег, мягкая, как мышиный мех. Он протягивает бумаги Ханне, которая, похлопав по ним, возвращает руку на руль, а деньги Эйбу, который удивленно присвистывает. Крох берет клык и оглаживает тонкую резьбу кончиком пальца, пока не затверживает в памяти линии многократно повторенного на кости лица.

Он прислоняется лбом к прохладному окну. Та же самая луна парит в небе. На веревке плещутся простыни, блеснул почтовый ящик. Дорога идет мимо всего, что он о ней знает. Но вот она делает поворот, и пошли места, где он еще не бывал. Вот дом, которого он никогда не видал; все вдвойне ново, ново до тошноты. Стальной мост, кафе-мороженое, коровы, которые гораздо крупней, чем он их себе представлял. Тротуар, флаг на шесте. Кирпичная школа. Колесо обозрения. Бесконечные холмы, навалом, спят.

Солнце встает. Окно отражает ему его самого. Ничего интересного: каемка тонких золотистых волос, грязный ворот футболки. Ранимая, бледная плоть на острых костях, а глаза на лице такие просторные, что грозят поместить в себя мир, несущийся сейчас мимо, иль грозят поместить себя в нем.

Острова Благословенных

Начало октября. У города за окном передых: ослабла пружина дня, не заведен еще механизм ночи. Рыбка-ночник отбрасывает на стену тень чашки с выпитым молоком, а Грета свернулась калачиком под боком у Кроха. С того места, где он сидит, опершись спиной на изголовье кровати, она вся – ресницы, лоб, вздернутый носик, его прекрасная дочь.

Может, уже заснешь, говорит он, но она говорит: Нет.

А Крох и не против. Так и сидел бы всегда подле теплой маленькой дочки. Он смотрит на стенную роспись, которую делает напротив ее кровати, – только этим удается заполнить неприкаянный час между тем, как он приходит домой из университета, и тем, как Шарон, одинокая мать, живущая этажом ниже, приводит Грету из детского сада. Шарон – маленькая, быстрая темноволосая женщина. Имя – это почти все, что он о ней знает, и все же чувствует с ней родство. Однажды утром, забирая Фрэнки, он сказал ей: Мы хорошая команда: спаянность брошенных! Но это была ошибка: Шарон не улыбнулась.

Роспись на стене Греты изображает Аркадию. Яблони взбираются вверх к Аркадия-дому, Восьмиугольный амбар, надворные постройки, Эрзац-Аркадия, Пруд. Он потратил месяцы, подробно выписывая ландшафт, а теперь он его заселяет. Все, кто есть на картине, все очень важны: Ханна в саду, Эйб в инвалидной коляске под дубом во дворе, Астрид протягивает новорожденного младенца солнцу, Хэнди на крыше Розового Дударя. На опушке леса Верда и ее пес Юстас, всего лишь пятнышко солнца, если не знать, где их найти. Коул и Дилан режутся в карты; Джинси стоит в дверях пристройки, на крыше которой – белая птица; Лейф танцует под куклой; Эрик сидит кляксой; Айк застыл в прыжке, лебедем летя в Пруд. Сам Крох крошечный, смотрит на Хелле. Она длинная и белая, сидит на камне, ноги в воде, наяда.

Конечно, изображенное далеко не так прекрасно, как то место, что живет в его памяти. Хотя пропасть, разверзающаяся между замыслом и его воплощением, давно и близко знакома, она никак не перестает ранить и удивлять. И все-таки роспись – это некоторое отвлечение от фотографии: последнее время все его потуги к искусству, похоже, погребены под гнетом преподавания. И неважно, что Аркадия на стене совсем не похожа на нынешнюю, захваченную компанией компьютерной анимации Лейфа, “Едгин[31] светосила”. Весь второй этаж Аркадия-дома Лейф выпотрошил, вылизал, покрыл хромом и застеклил под свои личные апартаменты; он один сейчас живет там, где когда-то давно спали больше двухсот человек. Восьмиугольный амбар преобразован в офисные помещения с конференц-залом. По соевым посадкам разбиты теннисные корты, а там, где роскошествовал когда-то огород Доротки, – автостоянка.

Лейф люто ненавидел прополку, сказала Хелле, когда они впервые посетили новую Аркадию, и они смеялись, и смех застревал у них в горле. Он утыкается носом в плечо Греты, попкорн и теплое молоко, чтобы это воспоминание прогнать.

Может, уже все-таки поспишь, спрашивает он, и Грета говорит: Нет. История.

Он думает, что же еще ей не рассказывал, и ответ приходит к нему, когда он смотрит на белый изгиб Хелле на камне. Хорошо, говорит он. Эта история о самой первой Хелле. Той, в честь которой назвали твою маму. Ну, слушай. В далекой древности в Греции… – но тут Грета перебивает:

Нет. Когда-то, давным-давно.

Когда-то давным-давно, в Греции, говорит он, жила-была красивая девочка по имени Хелле, у которой был брат Фрикс. Их отец расстался с их матерью и женился на Ино. Ино не полюбила детей и стала им злой-презлой мачехой. Она принялась строить козни, чтобы свалить на Хелле и Фрикса те беды, что случались в стране. Она пересушила все семена, чтобы растения не взошли, и когда ничего не выросло, фермеры впали в отчаяние. Что нам делать, вскричали они. Кто виноват в том, что нас настиг голод? Они пошли к предсказательнице, которую Ино подкупила, и предсказательница ткнула своим кривым пальцем в детей и завопила: Вот они виноваты, эти ужасные дети! И фермеры решили убить малышей, чтобы избавиться от проклятия.

Но их настоящая мать, ее звали Нефела, отправилась к богу Гермесу и стала просить его за своих детей. Пожалуйста, сказала она, я люблю их, пожалуйста, помоги им. Гермес был тронут горем матери и послал летучего золоторунного барана, который подобрал детей, чтобы перенести их в безопасное место через морской пролив под названием Дарданеллы.

Крох смолкает. Любопытный момент, говорит он. Лорд Байрон однажды переплыл Дарданеллы.

Кто? – переспрашивает Грета. Ей три года.

Неважно, говорит он. Как бы то ни было, баран взлетел так высоко, что у Хелле закружилась голова, и она упала с его спины вниз, вниз, вниз, в воду.

Но тут Кроху нужно постараться и финал истории изменить. Он поспешил, не до конца все продумал, до того ужасного конца, когда самая первая Хелле, бедняжка, тонет в волнах. Каково будет Грете думать о своей родной матери, если две пропавшие женщины смешаются у нее в голове.

И потому он говорит: И все засмеялись, и вытащили ее, и дали ей корону, и сделали ее королевой. И с тех пор она жила долго и счастливо. И они нашли другое, лучшее название для пролива, в который она упала: Геллеспонт.

Хеллеспот, шепчет Грета и уносит улыбку с собой в сон.

В окне темным-темно. Фары проехавшей машины очерчивают комнату лучом света. Он задергивает штору, прикрывает за собой дверь. С ощущением прохлады дерева на своих пальцах Крох идет один по темной квартире.

* * *

Горе меняется еженощно. Сегодня Крох отвлекся на греков; он думает о старике Протее, морском божестве, предсказателе, который ненавидел правду и менял обличье, лишь бы ее утаить. Крох протягивает руки, чтобы ухватиться за свое горе, но оно просачивается сквозь них, обращается водой, змеей, мышью, ножом, гирей такой тяжелой, что приходится ее уронить. Больше девяти месяцев минуло с тех пор, как Хелле ушла пройтись и не вернулась.

Он сам себе удивляется, сидя у окна с вином и наблюдая, как через дорогу наливается светом ночной клуб. Он – сердобольный Крох Стоун, он плачет над русскими романами, плачет, глядя на руки женщины, которая приходит убираться в его квартире, мозолистые, изуродованные артритом. Он не плакал по Хелле. Он по-прежнему думает, что все объяснится, что однажды утром он, проснувшись, услышит, как проворачивается ключ в замке, и Хелле войдет, усталая; или вот идет он через залитый солнцем парк, поднимает глаза – а впереди она, приближается со смущенной улыбкой, обнимает его и шепчет на ухо что-то про то, что ей не было больно, что она всего-то хотела причинить боль ему.

Жена мерещится ему всюду. Сердце бьется быстрей при виде тонкой фигурки вдали – это Хелле; он вбегает в кафе, уверенный, что мелькнувшее в витрине лицо – ее. Ничего подобного. Он застрял, он подвис. Под гнетом надежды ежедневные проходы по городу стали мученьем.

* * *

В ночь перед тем, как исчезнуть, Хелле разбудила его. Было уже совсем поздно, холодные руки у него на груди, запах зимнего дождя в складках одежды. Мокрые волосы облепили лоб и щеки, что на лице написано, в темноте не прочесть. Плащ и ботинки она сбросила посреди комнаты, и очнувшись от ледяного прикосновенья, спросонья, увидев промокающий под ее вещами ковер, в досаде он чуть ли не оттолкнул ее.

Но ее руки двинулись вниз, расстегивая его пижамную рубашку, она склонилась к нему и всем телом приникла, и всей кожей чувствуя ее дрожь, он, стараясь согреть, обнял ее.

Что не так, спросил он, но она не ответила. Стянула с него все, что на нем было: пижаму, верх и низ, носки и трусы – бурно поскидывала все с себя и вернулась под одеяло, в тепло. Прикосновение ее мерзлого тела, бугристого и ужасного.

Хелле, позвал он.

Она не ответила. Ее рот двигался по его груди, покусывая несильно. Дверь была приоткрыта, на кухне еще горел свет, и он смог разглядеть, что раскраска Хелле смыта дождем. Без макияжа ее лицо выглядело разоренным, тяжкая жизнь, которой она жила без него двадцать потерянных лет, оставила на коже свой след. Для меня ты сейчас красивее, чем когда была совершенна, сказал он однажды и поцеловал в плечо, а она плакала, разглядывая себя в зеркало. Она отвернулась, не веря, но он говорил всерьез. Ее жизнь была написана у нее на лице. Там, по крайней мере, ее можно было прочесть.

Любовь к ней иногда казалась ему огромной прочной вещью, сделанной из пряденой шерсти, мягкой и толстой. Даже в досаде эта любовь грела его, возвращала ее к нему.

Ее губы двинулись вниз, дальше и дальше. Он коснулся ее макушки, ее хрупкого черепа под влажными волосами, осторожно ее подтянул. Он хотел медленно, нежно, с поцелуями. А она – нет. Она схватила его, хотя он был не готов; да и она была не готова, сухая, еще холодная. Но она поерзала легонько, сидя над ним, и минуту спустя он взял ее за кости таза и стал впихивать себя, пока совсем не зажегся. Тогда она снова прижалась всем телом к его груди и, наконец, нашла ртом его рот. Он представил себе тихую улицу за окном, блестящую под фонарями, и миллионы душ, которым тепло, и они вслушиваются в дождь, лежа в своих постелях. Он все смотрел и смотрел на ее лицо, сбоку, на закрытые глаза, на маленькую раковину уха, на шрамик в ноздре, куда когда-то вставлялся гвоздик серьги, на бледную, тонкую, закушенную нижнюю губу. Он был близок, но сдерживался, пока она не прошептала: Давай. Я не могу.

Теперь, когда на столе пустая бутылка вина, он спрашивает себя, в самом ли деле услышал тогда то, что она сказала. Не пропустил ли самое важное слово. Снова и снова проигрывает бывшее в голове, пытаясь проникнуть в суть, найти тот миг, который предвещал будущее.

Давай, сказала она; и то ли сказала, то ли нет: Я не могу.

Давай, сказала она; и то ли сказала, то ли нет: Я не вернусь.

* * *

Утром Грета наряжается самостоятельно: леопардовые леггинсы, розовое платье в оборках, зеленые резиновые сапоги с глазами навыкате, которые не устают вращаться. Перед длинным зеркалом, встроенным в дверь, обдумывает, не надеть ли наушники в виде божьих коровок, поводит туда-сюда головой и кривит губы. Отставив наушники, берет длинную нитку фиолетовых бус Хелле, накручивает ее на себя ряд за рядом и становится как бирманка из племени падаунг. Шарон, открыв дверь с чашкой кофе в руке, присвистывает: Какое чувство стиля, говорит она. Поберегись, мир, вот идет Грета!

Подпрыгнув на цыпочках, Грета разворачивается к двери и утыкается лицом в бедра Шарон.

Входит сын Шарон, Фрэнки. Он похож на сову и почти сплющен огромным рюкзаком. Протянув Кроху один из своих башмачков, он говорит: Свалился. Пока Крох, став на колени, обувает его, Шарон приглаживает тоненькие белые волоски Греты, и Кроху опять стыдно, что и сегодня он забыл причесать дочку. Грета как одуванчик, который вот-вот развеет.

Шарон снимает резинку со своих коротких волос и делает Грете хвостик. Улыбается Кроху, кожа в уголках глаз сминается, и выясняется, что ничуть она не помятая мать средних лет, которую он каждый день видит: она хорошенькая. Всего-то делов, говорит она.

Крох встает с колен, Шарон подает ему кофе и целует обоих детей в лоб. Увидимся днем, говорит она. Ведите себя хорошо.

Я хороший, тихо и уязвленно говорит Фрэнки.

А я плохая! – лукаво хохочет Грета.

Они уходят, Грета с Крохом за руку, Фрэнки за руку с Гретой, и вливаются людской поток. Собственное Детское стадо Кроха из двух персон. В утренней давке детям грозят ноги и зады, сумочки и портфели. На переходе у светофора Крох наклоняется и берет на руки их обоих. Дети укладывают головы ему на плечи, дышат ему в челюсть. Детский сад, кирпичный, приземистый, окружен чахлыми платанами, которые Грета, прежде чем они зайдут внутрь, один за другим торжественно обнимает.

Воспитательница – пухлая женщина, такая на вид нежная, что кажется, если на нее накричать, на коже появятся синяки. Она смотрит на Кроха и тихим тремоло вскрикивает: О боже. Вы в порядке? Вы хорошо спите? У вас есть аппетит? О, вы выглядите неважно.

Я в порядке, в порядке, говорит он, и это “в порядке, в порядке” бубнит у него в голове, когда он выскакивает обратно в холод. Вокруг круговерть тел в темных пальто, большими пальцами постукивающих по экранам, приникающих виском к телефонам, вставляющих наушники в ушные каналы, защищенных в толпе невидимым щитом музыки. Цифровое товарищество теплей людского. Каждая душа на улице погружена в свое тело. Иногда Крох воображает, что один-единственный он свидетельствует миру о мире.

* * *

Это поразительно, насколько легче Кроху учить, уделяя преподаванию лишь толику внимания. Даже успешней выходит, чем когда полностью себя отдаешь. Этим чадам блога и текста неловко, когда они в центре фокуса. Они замыкаются. И ему комфортней вполсилы, и им тоже. Лучше доходит.

В красном свете фотолаборатории тощая, чудна́я на вид Сильви щипцами перекладывает отпечатки из одной кюветы в другую. Крох стоит рядом. Кожа у нее помечена выпуклыми родинками, и пахнет от нее пудрой, кофе и медовым шампунем. Она поднимает на него глаза. Мне это нравится, говорит она. Фотолаборатория. Я и не думала, что понравится. Ведь с цифрой работать куда проще, понимаете?

Понимаю, говорит он. Потому-то я этого и не делаю.

Сильви загадочно улыбается. Уж такая у вас слава, профессор Стоун, говорит она. Никто не скажет, что вы идете легким путем.

Он ошарашен: может, ослышался? Слишком многое можно прочесть в том, что она сказала, слоя три, не меньше, и Сильви, кажется, всегда говорит слоисто.

Сквозь резиновую завесу он спиной входит в светлую комнатку, где, булькая, пузырится вода. Садится на стол и ждет, когда ученики неспешно стекутся к нему. Какие они милые; мальчики, все на несколько дюймов выше, чем Крох, рассаживаются по стульям, чтобы не нарушать его превосходства. Девочки навинчивают на пальцы прядки волос, искоса за ним наблюдают. Им откуда-то известна его история: с тех пор как Хелле пропала, в глазах впечатлительных юных женщин он стал привлекательнее, чем прежде, вес трагедии придал его мягким чертам нечто благородное, героически-страдательное. Он чувствует, что краснеет, и заговаривает, чтобы избавиться от смущения.

Отлично, друзья мои, говорит он. Доставайте свои тетрадки. Вам предстоит нечто довольно трудное.

На выходные дни он обычно дает своим классам задания. Сделайте у себя в комнате камеру-обскуру и нарисуйте то, что увидите. Сфотографируйте незнакомцев в метро так, чтобы они этого не заметили. Войдите в проявочную и в полной темноте, вслепую, перемотайте двадцать рулонов пленки. Когда выйдете, запишите все, о чем вы там думали, и не редактируйте то, что записали.

Официально работа его состоит в том, чтобы преподать утраченное искусство проявочной. Кафедра аналоговых исследований, факультет фотографии. То, что раньше звалось попросту Фотографией, вся эта возня с пленкой и химреактивами, пониженная в значимости и выпавшая из жизни. С цифрой работать куда проще. Годы прошли с тех пор, как он вел курс для продвинутых, мокроколлоидную пластину, большой формат. Теперь для большинства учеников его классы – это промежуточная станция к хобби. Но сверхзадача, как он ее понимает, кроется в том, чтобы помочь студентам увидеть: обратить внимание, уделить время, замедлить шаг, присмотреться и оценить то, что делаешь. Это может пригодиться им в жизни.

В эти выходные, говорит он тем восьми, кто собрался вокруг стола, вам предстоит испытать на себе цифровое воздержание. Он ловит себя на том, что почти что сослался на йогу, пережиток Аркадии. Дваждыплюсхороший речекряк, называет он иногда старый язык, посмеиваясь, когда тот прорывается, несмотря на самоцензуру. Я вырос в коммуне, скажет он в оправдание, почувствует себя немного предателем и поведает парочку историй из тех, что посмешней или попечальней: про то, как однажды летом все подхватили гепатит, поев кресс-салата из ручья, протекавшего вблизи туалета при Семейном ангаре, и про то, что стряслось с малышом Фелипе, чья белая складка на пухлой загорелой шейке неизгладима в памяти Кроха даже тридцать пять лет спустя.

Что такое цифровое воздержание? – спрашивает Сильви. В каждой группе есть записной оратор, в данном случае это она. Нескладная девочка, чрезмерно усердная. Трепетная. С ней приходится быть помягче. Чуть что, слезы из глаз.

Никаких сотовых телефонов, говорит он. Ни компьютеров, ни MP3, ни GPS, ни социальных сетей, ни электронной почты, ни всего прочего, что вы еще вытворяете и чего, честно скажу, мне не понять. Если у вас есть задания по другим предметам, постарайтесь выполнить их сегодня вечером или, если нет, отложите дело до вечера воскресенья. Давайте посмотрим, как долго вы устоите перед пеньем сирен внешнего мира. В понедельник предоставьте отчет, что из цифрового воздержания вышло. Одна страница. Писать, разумеется, от руки.

Кто-то морщится, кто-то, хипстеры, улыбается. Хипстерам нравится нырять в прошлое. Они носят те же джинсы, футболки, кроссовки и солнцезащитные очки, в которых ходил он, когда много лет назад приехал сюда из Аркадии. Кстати, напоминает он себе, во времена хиппи точно так же считалось, что хиппарство – это ребячество.

Нет проблем, восклицает Сильви, поднимаясь и собирая свои вещи. Костяные браслеты глухо позвякивают на запястьях, Сильви улыбается и напевает: Легко, легко, легко.

* * *

Проснувшись в то первое утро без Хелле рядом, он почти не обеспокоился. Придумал всякие оправдания: отправилась днем на прогулку, навестила старых друзей, задержалась у них допоздна и решила остаться на ночь. Время от времени она проделывала такое. Реджина и Олли владели кондитерской в центре и роскошной квартирой у реки, от которой у Хелле был свой ключ. Может, присматривает за их кошками и забыла поставить Кроха в известность. Или, может, поехала к Джинси, в пригород, Джин только что родила близнецов, а Хелле поехала к ней и забыла сказать об этом Кроху. Он ограничил себя этими предположениями, потому что, если выйти за них, оставалось только одно: снова наркотики, бич двадцатилетней – и старше – Хелле, отчаяние, между пальцами ног следы от уколов.

Чтобы не маяться ожиданием дома, Крох повел Грету в детский музей. Они провели там день, пораньше поужинали вдвоем в ресторане. Пассивная агрессия, мог бы признать он. Хотелось, чтобы Хелле пришла в пустую квартиру и всполошилась, где же они, – так же, как он сам весь день сдерживал панику, рвущуюся наружу. Уже стемнело, когда они с Гретой вернулись домой, но и в квартире тоже было темно.

Ночью тревога взяла свое. Грета наконец-то заснула, целый час прозвав мамочку. Крох уселся за старый, тяжелый дисковый телефон, который никогда не заменит сотовым, и принялся набирать номера друзей. Никто ее не видел. Потом стал обзванивать родных. Эрик, инженер в Калифорнии, отвечал раздраженно, он был еще на работе. Хэнди ужинал со своей четвертой женой, Санни, которая сообщила Кроху, что Хэнди бережет голос для концерта, но она все ему передаст, и повесила трубку, когда Крох крикнул: Речь о дочери Хэнди, черт возьми, дай ему трубку! Астрид была в своей Школе акушерок в Теннесси. Последнюю неделю никто никаких известий от Хелле не получал.

Номер Айка по-прежнему значился в древней телефонной книжке с обложкой из кожзаменителя. Бедный Айк, двадцать лет как покойный, в свои пятнадцать стал красавцем под стать сестре. Он полюбил свое новое взрослое тело и предоставлял его всем без разбора, как великолепным норвежкам, которые вязали ему свитера, так и мужчинам, попавшимся в ночном парке. Когда он признал наконец, что болен, пошли уже язвы по телу. Долго ли было умереть. Сквозняк, пневмония, один уик-энд в больнице, и Крох, придя слишком поздно с цветами, нашел лишь теплую еще постель с отпечатком тела. В эти годы в семье редко кто знал, где Хелле и как с ней связаться. На похороны она не пришла. Это мучило ее и двадцать лет спустя, и она плакала, не могла не плакать, когда одолевала мысль о позорном провале жизни.

Он позвонил Лейфу, который отвечал холодно. Не могу говорить. У меня монтаж. Хелле? Нет, не звонила. Дождись утра и обратись в полицию. После этого позвони мне. Только пораньше. Гудки.

Была полночь, когда он связался с Ханной, которая только что разъехалась с Эйбом. С тревогой Крох наблюдал, как преображается мать в фурию, в невиданную, крикливую Ханну. Она сняла трубку – и он почуял за спиной у нее пустыню, заслышал вой койота и стрекотание насекомых, почти вплотную к нему выросла стена жара, почти увиделись цепкие кактусы сагуаро. Ханна преподавала историю в местном университете и все еще злилась на Эйба, даже имени его вымолвить не могла. Твой отец, так она его называла. Нет, от Хелле никаких вестей не было, сказала она той ночью. Позвони своему отцу.

Хотя Крох был на стороне Ханны (всегда на стороне Ханны; бедный Эйб!), сила ее ярости застала его врасплох. Ее гнев представлялся ему несоразмерным грехам Эйба. В общем, почему она злится, было понятно: Эйб, пустив на ветер годы экономии, все их сбережения истратил на постройку дома в аркадской Сахарной роще и поставил ее в известность, что они снова бедны, только когда новый их дом был почти что закончен. Хуже того, официально Эйб считался теперь сквоттером, беззаконным захватчиком земельного участка: корпорация Лейфа “Едгин светосила” арендовала у Хэнди всю территорию Аркадии.

Лейф поначалу был кукловодом, потом перешел в кино и, когда ему осточертело совать руку в войлочные задницы, взялся за компьютерные фильмы. Его последним произведением был пересказ старой шотландской баллады “Колодец на краю света”, получившейся жутко, устрашающе красивой. Пейзаж – чистая Аркадия. Калифорнийское ранчо, на котором компания располагалась, стало ей тесновато, а у Хэнди, который вечно нуждался в деньгах, оставалось право собственности на Аркадию, так что Лейф взял управление на себя.

Отныне достояние Свободных Людей стало принадлежать корпорации; святотатство! Аркадцы, рассеянные по всему свету, восстали. Высадились сквоттеры, мужчины с конскими хвостами и женщины с мягкими, как булочки, попами, разбили палатки, ветхие до того, что стенки их трепыхались и разлетались на легком ветру. Большинство вскоре разбрелось по своим домам, но четверо принялись строить.

Мидж вырыла в холме на склоне Сахарной рощи пещеру с геотермальным теплоснабжением, свою собственную хоббитскую нору. Титус, Смак-Салли и их дети соорудили домик на дереве. Скотт и Лиза, прятавшие свои анархические сердца под фирменными свитерами “Брукс бразерс”, построили коттедж в строгом миссионерском стиле, с видом на пруд. И Эйб, старый инженер, всю душу вложил в свой Зеленый дом. Одержимый тем, что случится, когда иссякнет нефть, он и от электросети отключился, все на солнечной энергии плюс, на случай чего резервный ветряк; система сбора дождевой воды плюс резервная скважина; отопление от солнечных батарей плюс дровяная печь; стройматериал на восемьдесят процентов – вторичной переработки. Даже теплоизоляция из списанных купюр из Форт-Нокса.

Набирая номер отца в ночь после исчезновения Хелле, Крох представил себе темную, безлюдную Сахарную рощу, пугающий старика лес. Эйб в панике снял трубку: Что стряслось? Когда Крох объяснил, отец, помолчав, сказал: У Хелле всегда были проблемы, милый.

Про проблемы Хелле я в курсе, огрызнулся Крох. Она четыре года была в порядке.

Эйб ничего не сказал. Крох бросил трубку.

Хотелось зареветь от отчаяния. Он услышал мышиный шорох и, подняв глаза, увидел в дверях Грету, бледненькую, с плюшевой лягушкой в руках. Я не могу уснуть, сказала она. Маму надо.

Крох сказал: А может, я помогу?

Нет, сказала Грета, только мама.

Мама ушла пройтись, сказал Крох. Давай-ка я расскажу тебе одну историю. Дочка слишком устала, чтобы сопротивляться, и с того раза он сидел с ней каждую ночь, дожидаясь, когда дыхание выровняется и она заснет до утра, и мучил себя вопросом, как ему, черт побери, теперь ее защитить.

* * *

Крох трижды перечитал отчет Сильви о том, как она справилась с цифровым воздержанием. Почерк у нее мелкий и плотный, страница исписана целиком. Она рассказывает, как ей стало одиноко, когда она убрала свои цифровые штучки, отрезав себя от привычной жизни. Даже запаниковала слегка при мысли, что будет, если у отца случится сердечный приступ или если профессор пришлет важный имейл, и, чтобы преодолеть тревогу, пошла прогуляться. Было странно выйти на улицу без музыки в ушах. Город оказался ужасно шумным, и теперь, слушая его обычные звуки, она стала замечать и другое: запах продающихся с лотка крендельков, синий оттенок в складках пара, сочащегося из сливной решетки. Она долго сидела в парке, разглядывая переливчатые горлышки голубей. Не чудо ли, как дивно раскрашены эти грязные птицы! А люди торопливо шли мимо, и нельзя было не отметить, какие обнаженные у них лица, как будто они настолько привыкли к тому, что никто на них не смотрит, что нимало не озабочивались тем, чтобы как-то себя прикрыть. И так долго она наблюдала за происходящим, что даже замерзла. Чтобы согреться, зашла в кинотеатр; там показывали фильмы сороковых годов. Как-то странно было явиться туда белым днем, и все время чесались руки проверить электронную почту и эсэмэски, и неловко, потому что она была там одна. Но она купила огромную банку попкорна, заняла место в зале и после первого фильма втянулась, и ей страшно понравилось. Это было как уехать в отпуск из своей жизни. А затем соседнее место занял мужчина. Симпатичный, соль с перцем. Что-то было особое в этом почти пустом, старом кинотеатре с его бархатом и позолотой, в горячем масле у нее на руках, в страстях, полыхающих на экране, в привлекательном профиле соседа, в запахе мыла и крема для бритья, который от него исходил, – все это чаровало и наполнило ее предвкушением. Она отвлеклась от фильма, ожидая, что сосед к ней прикоснется, и сама не знала, как поступит тогда: закричит, убежит или отдастся ощущениям, позволит себе потерять голову. Что на самом деле случилось, она не рассказывает. Пишет только, что шла домой на несколько еще ватных ногах, и в волнующей холодной темноте, беззащитная без своего телефона, думала о том, как остро должны были ощущать себя люди в те времена, когда не могли связаться с кем угодно в любое время. Сколько усилий, наверно, требовалось, чтобы установить контакт. Прошлое в те времена, представляется ей, было более субъективным, потому что события не регистрировались немедленно в интернете для всеобщего обозрения; будущее было более отдаленным, потому что его нужно было тщательно распланировать. Из этого следует, что настоящее переживалось значительно интенсивней. В последний раз жизнь воспринималась такой, когда она была ребенком, и ее охватила ностальгия по детству.

Сильви наблюдает за ним, когда он раздает проверенные работы, заглядывает ему в лицо, получая свою. Уходя, спрашивает: Профессор Стоун? Насчет моей оценки? Остальные выходят, он слышит их шаги в коридоре, голоса звучат нестесненно и на лестнице вниз становятся еще громче. Он забирает свои вещи, распахивает перед Сильви дверь, запирает на ключ, когда они оба вышли.

У вас пятерка с минусом, Сильви, говорит он.

Я знаю, говорит она. Я надеялась на пятерку.

Он улыбается, и она улыбается дружелюбно в ответ. У нее живое, вечно голодное личико: мордашка щенка, который ждет ласки. Крох говорит мягко, как может: Сильви, пятерка – это “идеально”. У меня никогда не было идеального ученика. Не идеален никто.

Он говорит это, и все же некий странный трепет, острота переживания подсказывают ему, как хочется найти того, кто докажет, что он неправ.

Что ж, говорит Сильви, толкая дверь в бодрящий холод. В солнечном свете темные родинки на ее лице выглядят темней, а кожа – прозрачней. На висках – голубые ветви. Она стоит, вся нескладная, нога заведена за ногу. Ее взгляд мечется то в сторону, то назад к его подбородку. Испытайте меня, быстро, себе под нос, произносит она.

Слоистая речь. Он прощально машет рукой и уходит. Квартала через три срабатывает лестничное остроумие. “Мне ли пытаться”, вот что следовало сказать.

Нечто подобное случается раз в несколько семестров: то застенчивая девушка краснеет, когда он стоит рядом, то взор самоуверенной обещает невесть что. Хелле считала, это потому так, что Крох маленький, нежный и излучает заботу. Они видят в тебе мужа, сказала она и рассмеялась.

Я-то думал, это потому, что я так необоримо сексуален, ответил он.

О, ты сексуален, подтвердила она. Но ты ближе к земле, ты не подавляешь. Не представляешь угрозы.

Кроха это задело. Так ты меня видишь? – сказал он наконец.

Хелле подошла ближе и прижалась лбом к его лбу. Ее глаза улыбались. Я вижу своего лучшего друга, сказала она.

На тот момент этого хватало.

* * *

Он наводит порядок в фотолаборатории, гадая, куда девались его мечты. Не так уж огромны они были; не так уж и неподъемны, чтобы не реализовать. Наследие Аркадии проявлялось еще и в том, что его представления о счастье не совпадали с общепринятыми; им двигало стремление к безопасности и надежности, к жизни, в которой есть кров и любовь, и довольно денег на книги и на еду, а в качестве роскоши – поиск истины средствами искусства. Роскошь – это вглядываться вглубь, искать прямой путь к сочувствию, к отклику. Невыполнимым это не выглядело. Однако в городе, где талантливых художников не счесть, его тихое, неспешное продвижение выглядело отсутствием амбиций. Но и этот напор, после Хелле, пропал.

В нахлынувшем вдруг гневе он хватает проявленную фотографию – контрольный экземпляр, напечатанный, чтобы определить, какая обрезка требуется, – и исписывает весь оборот. Перечисляет персональные выставки, которые, он знает, он должен хотеть устроить, профессиональные сообщества, в которые необходимо вступить, конкурсы, которые нужно выиграть, галереи, в которых следует выставляться, и цены, которые нужно спрашивать за свою работу. Намечает новую серию портретов, увеличенных до того, что целое поглощают детали: это волосок, это фаза движения. Набрасывает пошаговый план на следующий год, чтобы все это воплотить, и, запирая фотолабораторию, чувствует в себе силу.

Но лист фотобумаги смущает его: что за пошлая пачкотня. Выходя из здания, Крох складывает его снова и снова, засовывает в бумажник, где он лежит весь день, неприятно бумажник распирая, а вечером вываливается из кармана, будто подтверждая этим что-то, что Крох и так уже знает, и Крох с облегчением выбрасывает его наконец в мусорное ведро.

* * *

Ему названивают его женщины. Ханна каждый день из своей пустыни; раз в несколько недель Пух, Мэрилин, Мидж, Иден, Реджина, Лисонька. Раз в неделю Астрид, затаив дыхание, ждет новостей. Он, как всегда, говорит, что ничего нет ни от полиции, ни от частного детектива. Детектив, похожий на хорька, пышными усами переплюнувший самого Эркюля Пуаро, – клише ухоженности, что, как ни странно, при первой встрече вызвало у Кроха доверие к этому человеку. Но теперь Крох начал подозревать, что детектив только и делает, что прикарманивает тысячу долларов в неделю, что Кроху, вообще говоря, не по средствам. Голос Астрид всегда немного срывается по телефону.

Сегодня она говорит: О, моя бедная девочка. Она мертва, я это чувствую.

Вспышка гнева, и Крох говорит: Астрид. Она где-то есть. Я верю, она жива.

Вздох на другом конце провода. Согласие на вдохе. Да, медленно произносит она. Прошу тебя, верь. Один из нас должен.

Сразу после того звонит Джинси, где-то рядом повизгивают ее близнецы. В прошлом году Джинси шесть месяцев не разговаривала с Крохом после того, как пригласила их с Хелле на ужин, накормила, как гусей, предназначенных для фуа-гра, и принялась наверчивать на палец свои пряди, так что они диким вихрем встопорщились у нее вокруг головы. Кончилось тем, что Хелле, отложив вилку, сказала: Ладно, Джин, давай выкладывай, что это все значит. Тут Джинси поглядела на Кроха и выпалила, что ей уже сорок два, и она всегда думала, что не хочет детей, но теперь она очень хочет, и хорошо бы Хелле и Крох согласились предоставить ей сперму, и, о боже, она в самом деле это сказала. И она не хочет их обидеть. Может, подумаете об этом, а? И они сказали что да, подумают, и, взвешивая, поехали домой. Крох смотрел, как Хелле раздевалась в ту ночь в темноте, как медленно сползало с ее плеч черное платье. Обнаженные плечи вдруг затряслись. Он протянул руку, чтобы утешить, но выяснилось, что Хелле хохочет. Отсмеявшись, она сказала: Ты должен это сделать. Это было бы правильно. К тому же все знают, что тебе следовало жениться на Джинси. Ты был бы счастливей. Вяло улыбнулась, натянула на себя простынь и заснула. И тогда Крох ответил Джинси отказом, хотя это разбило ему сердце. Отказ свой он объяснил тем, что довольно ему того, что в жутком нынешнем мире уже присутствует одно его чадо. Хотя про себя он знает, что отказался из-за стойкого нежелания Хелле ревновать. Через полгода Джинси, беременная двойней, позвонила им в дверь, вошла с охапкой пионов и шоколадным тортом, сказала: Всё, забыли! – и жизнь пошла себе дальше.

Повесив трубку, Крох собирается вернуться к настенной росписи в комнате Греты – он занят сейчас великаном Титусом рядом с Привратной сторожкой, – когда телефон звонит снова, и это Ханна.

Ничего? – справляется она.

Ничего, отвечает Крох. Он представляет себе мать. Сильно похудев, она стала похожа на одну из тех поджарых загорелых женщин, которые не любят сидеть дома, а много ходят пешком, ноги у них красивые, а волосы выгорели на солнце. Но голос ее звучит совсем мрачно. Ты в порядке, Ханна?

В общем, да, отвечает она. Но, думаю, мне одиноко. И пью многовато.

Да, он слышит бурбон в прокуренном хрипе. Как обидно, что люди поддаются тому, чего от них ожидают. Но, с другой стороны, и его ежевечерняя бутылка вина сегодня уже пуста. Я тоже, говорит он.

Они дружески молчат какое-то время. Слышно, как по улице проезжает мусоровоз. Потом Крох говорит: Ханна, а стоит ли быть одинокой только потому, что ты гордая? Я про то, что у тебя ведь есть выбор.

Только потому, задумчиво повторяет Ханна. Только потому, что я гордая.

Ага, говорит он. Вот почему ты не разговариваешь с Эйбом.

Ну, тут у меня причины поважнее, чем гордость, отвечает она.

Разве в этой истории есть что-то еще? – спрашивает Крох. Он-то полагал, что все просто: деньги, универсальный клин между людьми. Вообразить что-то большее у него не хватало сил.

Разве это не всегда так? – отвечает Ханна, и Кроху ясно: что бы там ни было, ее преданность Эйбу слишком еще сильна, чтобы этим делиться.

Я скучаю по ней, наконец говорит он.

О, милый, говорит Ханна. И я скучаю по твоему отцу, хоть он и говнюк на колесиках.

* * *

Шарон открывает дверь. Глаза у нее зареваны, каштановые волосы вспучены, как шляпка гриба. Грета и Фрэнки обнимают друг друга за шею. Что, тяжелая ночь? – сочувственно говорит Крох, на что Шарон пожимает плечами: Хуже среднего. Мне вчера вручили документы о разводе.

Мне жаль, говорит Крох, унимая укол зависти; по крайней мере, горю Шарон есть предел.

Вчера девушка, какой когда-то была Хелле, проявляла себя повсюду. Фотографиями на стенах квартиры, хрупкими запястьями бармена, который налил ему чаю в университетском кафе, журналом на столике у дантиста. Юные звездочки Голливуда все, похоже, надумали уподобиться ей: худоба под слоями одежды, чистое белое личико, рассеянность и неуловимость. Как будто идея Хелле, с которой он носился все двадцать пять лет, проникла в мир и прижилась тут.

Сам он в свои четырнадцать переход из Аркадии в неприветливый Внешний мир пережил еле-еле. Ему было одиноко. Уродливые городские деревья, голуби, запекшаяся моча на стенах. Он ни с кем не был знаком и растрачивал время, гуляя по многу часов. Улицы Куинса под углом втыкались одна в другую; парки выглядели пародией на природу. Он чувствовал себя уязвимым, незащищенным. Сплетение историй, та личная мифология, которая всегда окутывала его, стала невидима, и никто здесь не знал, что он был чудо-дитя, маленький хиппи Крох, сын Эйба и Ханны; никто не слыхивал про падение Эйба, про легендарную силу Ханны, про сказочную встречу с Вердой снежной ночью; не знал о несчастьях с малышом Фелипе, и с Прытким Старпёром, и с Днем Кокейн; они вообще совсем ничего не знали.

Одного взгляда на его субтильное тело хватило, чтоб вознамериться усадить его в седьмой класс; он показал, что знает из математики, истории и биологии, и тогда, неохотно, его направили в одиннадцатый, где учились те, кто на два года старше, чем он. Учиться не составляло труда, в этом смысле он отдыхал, но вообще-то не без опаски. Одноклассники были непостижимы. Они дрались на кулаках, щелкали жвачкой, к спорту относились как к кровавым войнам в миниатюре. Они были жестоки. Они дразнили его Диппи, потому что он был хиппи-диппи; обзывали Вонючкой, потому что первое время он не решался мыться чаще двух раз в неделю, хотя вода была бесплатной, а мыла – хоть завались. Домой из школы он возвращался так, словно волок за собой мешок со свинцом.

Даже то, что сначала казалось вкусным, вскоре нравиться перестало: слойки из сыра, арахисовое масло, сладкая газировка, кисленькие конфеты-шипучки, которых он переел так, что его стошнило. В мерцающем освещении, установленном в супермаркетах и школах, даже моргать казалось работой. Улицы были полны собак, которых он всегда представлял себе добрыми, мирными существами, но эти давились на поводках и оставляли дерьмо гнить на бетоне. Лето остыло в осень, свет стал мягче, намекая на холод, но время года не вступило в свои права. Ни золота, ни пламени, ни древесного дыма. Тротуары делались все унылей, пока на них не налип грязный лед.

Однако хуже всего было с людьми. В то, что они делали, не вкладывалось ни тщания, ни заботы. Однажды на углу прорвало трубу, пришли люди в оранжевом, наложили заплату на бетон, и через неделю трубу прорвало снова. Люди ссорились на виду у всех, делали свирепые лица. Все были бледные, опухшие, нездоровые. Поначалу он поражался их грубости и их толщине, а потом его осенило, что ненормально, напротив, быть смуглыми и тощими, как аркадцы: ненормально видеть сквозь майку ребра друзей, ненормально мужчинам и женщинам весь день бок о бок работать голыми по пояс, глянцевея под солнцем. По вечерам сквозь стены проникали консервные, ненатуральные голоса, с интонациями, заимствованными у телевизора, или крики ссорящихся соседей. Ни тихих песен, ни колыбельных. Однажды в холле он видел, как мать стукнула кулаком своего ребенка.

Да и внутри квартиры все было уныло: серый линолеум, мебель, полученная по благотворительности. Родители толклись рядом, лица в горе, вязком, как краска. Молчание между ними установилось и приобрело плотность мокрой губки. Ханна простаивала у окна, обхватив кружку длинными ладонями, пока чай не остывал. С наступлением зимы глаза ее потемнели. Когда она приходила с работы, из социальной клиники, где выполняла что-то административное, они молча ужинали. Квартира была на шестом этаже в доме без лифта. Эйб не мог спуститься на улицу без Ханны и Кроха, которые несли его на руках, и потому весь день кружил по квартире в своей новой коляске, купленной на пособие. Ездил и ездил, кругами по тысяче раз. Его колеса проторили след на ковре.

Но что Крох ненавидел сильнее всего во всем Внешнем мире, ненавидел иррациональной, до рвотных позывов ненавистью, так это золотую рыбку в зоомагазине через улицу, ее бесконечное унылое скольжение вдоль стекла. Он переходил улицу, чтобы по пути в школу не идти мимо этого магазина. Он самого себя опасался, так хотелось разбить кулаком окно, взять рыбку в окровавленные ладони и отнести ее вниз к реке. Там он опустил бы ее и отпустил в ужасающе холодную воду. Может, ее там проглотят в одну секунду, зубастый рот выскочит из темноты. Но, по крайней мере, хоть эту в секунду она почувствует плавниками живую сладость воды, не замаранной собственным умирающим телом.

Его друзья по Аркадии развеялись по свету, их было не сыскать. Заводить новых Крох не пытался. С учебой справлялся отлично, так что взрослые не докучали ему. Ханна и Эйб шевелили губами, улыбаясь, он кивал и поворачивался спиной. Он спал все дольше, просыпался все позже, а когда не спал, то запирался в ванной. Он стащил красную лампочку в фотомагазине, позаимствовал у Ханны денег на химикаты, и лишь в полутьме своей самодельной фотолаборатории, наблюдая, как на листе белой бумаги проявляется мир, чувствовал, что его прежнее “я” еще шевелится. Этот мир он мог контролировать. Мог создавать окошки, умещающиеся между ладонями, и рассматривать их, пока не начнешь понимать.

Весна его первого после Аркадии года сменилась летом. Каникулы, в школу ходить не требовалось, и он перестал подниматься с постели. Отказался есть. Похудел на двадцать фунтов. Когда он, замкнувшись, умолк, родители, которые сталкивались с этим и раньше, обратились за помощью.

Мрачные больничные коридоры, докторша, которая держала Кроха за руку, желе и консервированные фрукты, в кружок понурые люди, выбалтыванием выпихивающие своих демонов из себя в воздух, своего рода духовная перекачка. Время в тумане, Ханна у окна плачет в тисках виноватости – она призналась доктору, что передала свою тоску сыну, это ее грех. Крох смотрел на все будто издалека. Мать навещала его ежедневно, стригла ему ногти, расчесывала волосы, рассказывала истории, как маленького, держа на коленях. Каждое утро он глотал таблетку, и со временем столько химии осело в его организме, что она слежалась там в сверхпроводник, который повытягивал, одну за другой, магнитные щепки его самого. Со временем из них выстроилась баррикада между тоской и миром. С тех пор Крох каждый день глотает одну и ту же таблетку. Страшится того, что произойдет, если этого не сделать, и во мраке мозга убудет химических веществ. Но даже на таблетках случались длительные скверные оползни. Когда он заканчивал аспирантуру, тревога сожрала его целиком, он с месяц не выходил из квартиры; то же было после террористических атак на город; тихое сползание в никуда в первые месяцы после ухода Хелле. Из последнего он, пока что, не выкарабкался.

Преодолев первый приступ тоски, он вернулся в школу, окончил ее и плавно перешел в колледж. Второкурсником Корнеллского университета навестив Джинси, которая училась в Колледже Смита, узнал от нее, что Хелле вернулась из Норвегии. Так вышло, что Джинси стала узловым элементом сети аркадцев, это она отыскивала людей, поддерживала связь с ними. Именно Джинси несколько лет после первой встречи во Внешнем мире оповещала Кроха о том, как там Хелле. Какое-то время была моделью, демонстрировала, в основном, изделия местных фирм. Потом уехала в Лос-Анджелес. Потом – в Сан-Франциско. Потом попала в реабилитационный центр. Коул снова стал Кроху лучшим другом; двадцати четырех лет они столкнулись в продуктовом магазине, в двух кварталах от которого оба жили. Коул принял оповещение на себя: Хелле была замужем. Теперь в разводе. Она в Майами. Потом надолго пропала.

Внезапно Кроху исполнилось тридцать пять. Время, часто думает он, течет именно так. Он устал от бедности, от борьбы за внимание галерей, от немногих персональных выставок, которые теперь уже удовлетворения не приносят. Он вернулся к учебе, получил степень магистра и, следом, должность доцента в университете.

Но однажды дождливым весенним днем Коул позвонил Кроху сказать, что Хелле скоро приедет. Остановиться хочет у Лисоньки, которая вышла замуж за богача и владеет просторной квартирой рядом с парком. Лисонька позвала на ужин своих сыновей, но Коул и Дилан теперь в контрах: Дилли после нескольких лет выпечки статей “от редакции” дослужился до должности комментатора в крайне правом новостном шоу на кабельном телевидении.

Молодой презентабельный черный в галстуке бабочкой, питающий иррациональную ненависть ко всему либеральному и хиппистскому, сказал Коул по телефону. Эротический сон неокона[32]!

Боже милостивый, сказал Крох, хотя думал только о Хелле, Хелле, Хелле, девушке с беззащитным белым лицом и с гвоздиком, сверкающим в крыле носа.

Лисонька всегда говорит, засмеялся Коул, Господь свидетель, детки, я назвала вас, как надо, Коул Блэк и Дилан Уайт, но судьба зачем-то окунула вас не в ту краску! Дилли, конечно, в ответ на это кричит: Расистка! – что делает только тогда, когда ему это выгодно. В общем, я это, собственно, к тому, что ты должен на этот ужин прийти хотя бы для того, чтобы поддержать братский мир. Ты сама безобидность.

Крох отдал бы правую руку, чтобы увидеть Хелле, но в тот вечер у него открывалась выставка. “Химический катрен”, назвали ее организаторы. Участники: женщина, снимавшая крупным планом половые органы полевых цветов; мужчина, который наезжал камерой на дубль-негативы и находил свой призрак в тени зданий; женщина, инсценирующая свирепые сценки с голыми детьми. Крох и его масштабные портреты.

Нет проблем, сказал Коул. Придем все на выставку, а потом отправимся к Лисоньке.

Но до Лисоньки Крох в тот вечер так и не дошел. Братья стали собачиться, где лучше припарковаться, и Хелле не выдержала, чуть ли не на ходу выскочила из машины, от них подальше, и вбежала в выставочный зал галереи. Звякнув серьгами, стряхнула с коротко стриженных волос капли дождя. Уже издалека было ясно, что жизнь жестоко ее пережевала. Увянувшая кожа, подведенные брови – ее вид Кроха ранил. Высокая, худая, смурная… но почему-то, как прежде, все головы на нее поворачивались, когда она шла мимо. Он забыл дышать, наблюдая. И тут она увидела его в углу с бокалом вина, и ее натянутую улыбку как смыло, быстрым шагом она направилась прямо к нему. Рухнула ему на плечо, глубинный запах ее кожи все тот же под апельсинной коркой и гвоздикой духов, и тело ее у него в руках то же, и то же движение собственного его тела навстречу. В глянцевом шике галереи минувшие годы отшелушились с него, и старые истории загудели тугими электрическими проводами.

Увези меня домой, пробормотала она ему в шею. Он и увез, выскочив в ночь еще до того, как Лисонькины дети припарковались, до того, как они вошли в галерею и увидели свои лица: красивые взрослые “периода Внешнего мира” и, ради сопоставления помещенные рядом, до боли нежные и открытые “периода Аркадии”, среди десятков портретов прочих аркадцев, которые Крох вывесил в тот день. Позже братья скажут ему, что больше всего их тронули пробелы между рамками, те зияния, что незримо лежали между “тогда” и “сейчас”.

* * *

Суровое ноябрьское утро. Крох идет сквозь толпу митингующих на Юнион-сквер. Холодрыга такая, что яйца скукоживаются, думает он и вспоминает свой голодный год во Франции, после колледжа, когда он алкал крупиц озарения, разбрасываемых великим фотографом, с которым объехал полмира, только бы быть рядом. На что угодно готов был: подметать студию, придумывать оправдания для жены фотографа, когда тот торчал у любовницы, листами печатать “контрольки”, в одиночку изготовлять масштабные фотоувеличения. Он мерз и голодал, бедствовал. Узнав себя в витринном отражении, сам удивлялся тому, что выглядит как тощий мальчишка, как какой-нибудь Гаврош из Гюго, который жил в брюхе огромного серого слона, и по ночам его грызли крысы. Как-то на рынке, когда он искал примятые фрукты, чтобы сторговать их за несколько сантимов, одна старуха, толстая, как крестьянка, и с кривыми зубами, поманила его к себе. Mon pauvre, бедняжка, сказала она, с любовью на него глядя. Она была чья-то мать. Сложив ладони Кроха корзинкой, она насыпала в них изумительные лиловые фиги, чуть подернутые растительной изморозью. Couilles du pape, сказала она, подмигнув, – и теперь он улыбается, вспомнив. Яйца Папы: мелкие, холодные и, как ряса, лиловые.

Улыбка долго не сходит с лица, и Крох осознает это по тому, что митингующие улыбаются в ответ при виде его. Их лица вымазаны белым, и они в белых одеждах. Он делает снимок, потом еще десять. Прочитывает одну из листовок, которые они раздают, на бумаге цвета румянца. Протестуют они против Гуантанамо, места заточения террористов. Протестуют против пыток и отсутствия надлежащей правовой процедуры. Ну и ладно; Крох на их стороне.

Однако взгляд его падает на слова, которые пронзают, как молния. “Призрачный задержанный”: тот, кого взяли под стражу и не зарегистрировали, держат без имени, и семье его неизвестно, что же с ним сталось.

На мгновение крылатая тварь в нем испытывает облегчение. Так вот куда она делась, Хелле, заполошно думает он; она вляпалась, Хелле, брякнула какую-то глупость на людях, она всегда что-нибудь да скажет на вечеринке. Например: Господи, вот будь я неизлечимо больна, привязала бы к себе бомбу и одним махом избавила бы мир сразу и от Дика, и от Буша[33]. Или, глядя на экран телевизора, на котором женщины плачут и убиваются из-за разрушенного рынка: Черт побери, что же мы делаем с этой несчастной страной, нечего удивляться, что они хотят поубивать нас всех. Кто-то донес на Хелле, думает он. Открыли дело. Вот она выходит из дома прогуляться, вот подъезжает фургон, джутовый мешок на голову, кляп; она в оранжевом комбинезоне за столом из нержавеющей стали, федералам и невдомек, как она безобидна, как сильно травмирована, как страшно нуждается в ней Грета.

Крох бросает листовку в урну. Его шатает; надо бы сесть. С минуту он чувствует облегчение при мысли о том, что Хелле – враг государства, что ее не похитили, не продали в рабство, не изнасиловали, не убили; что она не выпала из вагона, не потеряла сознание в убогом номере мотеля с иглой в вене, прижатой резиновым жгутом. Мысль о том, что она оставила их, будучи в трезвой памяти и здравом уме, страшит хуже этих ужасных предположений. Этот проблеск довольства ранит его сильней всего. Только подумать, ему легче представить, что его жену пытают в застенке, чем то, что она решилась больше их не любить.

* * *

Утром в детском саду Крох все стоит и смотрит на Грету, когда все другие родители уже ушли. Помощница с личиком отмытым, как слуховое окошко под каштановым навесом волос, берет его за локоть и мягко выводит в холл. Он смаргивает. Доносятся голоса детей, в воздухе запах их теплых тел, солнечные лучи заливают медового цвета коридор, но что-то холодное сжимает ему затылок, мешает пошевелиться.

Смотри, командует он себе. Смотри внимательно. На полу валяется мятый листок бумаги. Он смотрит на него до тех пор, пока бумажка не делается пугающе странной. По всей поверхности ветвистые складки. В одном углу вмятины от резца, бумага сохраняет поры, как кожа. Перистые каракули карандашом. Уголок легонько покачивается под невидимым сквозняком, колыхаясь в собственной, отбрасываемой собой же тени. Свет от окна сгущается в белом так интенсивно, что бумага наполняется силой, превосходящей силу всякого другого предмета, – и все только потому, что ее разглядели.

Он вспоминает списки того, что находил прекрасным, когда был маленьким, и то, как тихонько, литанией, зачитывал эти перечни матери, пытаясь поднять ее со скорбной постели. Он снова принимается составлять такой список: ломоть послеполуденного солнца на кафельной стенке в метро; дерево, увешенное пластиковыми упаковками, с белыми брюшками, они раскачиваются на ветру; крошечная ложечка Греты в ее руке сегодня утром; мышиный запах Гретиного дыханья; то, как Грета убегает от него на детской площадке, становясь горошком, пятнышком, точкой. Снова и снова все хорошее сводится к его бесподобной Грете. От нее перехватывает дух. Она разрушает чары. Крох обретает способность двигаться дальше.

* * *

Ханна прилетает на неделю Благодарения. Эйб тоже приедет, Титус согласился доставить его утром в день праздника. Эйб – это секрет, которым Крох с матерью еще не делился. Сомнительно, что у него хватит духу сделать это до того, как раздастся звонок в дверь.

В аэропорту, когда Ханна подходит к стойке выдачи багажа, лицо ее выглядит старым и выношенным. Волосы поседели, длинная вересково-серая коса перекинута на грудь. Тяжелая спортивная сумка. Смотрит она в пол. Видно, что губы шевелятся, и не без горечи, и Кроху больно думать, что мать из тех женщин, которые в одиночестве беседуют сами с собой. Встань только на этот скользкий путь, а дальше стая кошек, полное бутылок мусорное ведро, Ханна-побирушка. Крох невольно ищет у нее за спиной Эйба. Родителей порознь он не видел с самого детства.

Тут Грета подпрыгивает и кричит. Ханна поднимает глаза, и когда видит Грету, лицо ее снова становится молодым, и вот величественная золотистая Ханна опускается на колено, чтобы обнять внучку. Крох целует мать в теплый пробор, от которого, как раньше, пахнет закваской. У него кружится голова; он словно проснулся.

Роскошь совместного досуга, почти что избыточная. Грету не оторвать от бабушки, она обнимает ее, водит от игрушки к игрушке, от магазина к магазину, целует в губы долгими прочувственными поцелуями. Они так поглощены друг другом, что Кроху делается даже обидно, и он посмеивается над собой: к которой из них он ревнует? Чьего внимания ему больше недостает?

В старомодном кафе-мороженом Ханна и Грета шепчутся и ложками скармливают друг другу замороженные сладости, а у него возникает идея. Ханна, говорит он, и она поворачивает к нему порозовевшее лицо. Сможешь завтра весь день побыть с Гретой? Я хочу съездить в Филадельфию, поездом.

Она роется в сумочке и протягивает Грете две потертые долларовые купюры. Обезьянка, говорит она, твоя бабушка умирает по шоколадному печенью. Грета уходит: заказывать у прилавка – любимое из ее занятий.

Ханна вглядывается в Кроха. Ты хочешь увидеться с Ильей? – спрашивает она.

А что? Думаешь, это плохая идея?

Да нет. А что ты надеешься там найти?

Может, она у него, говорит Крох. Может, она его выбрала. Это было бы плохо, но не так плохо, как совсем ничего не знать.

Разве ты не звонил ему сразу после того, как она исчезла? Ты же не думаешь, что детектив не нашел бы ее, будь она там? – Ханна берет его руки в свои, и ощущение от касания поражает: птичьи косточки, истонченная кожа.

Звонил, конечно. Насчет детектива не знаю. Но сам к нему я не ездил.

Ханна сдувает седеющую прядь с глаз: Так ты что, думаешь, Илья солгал?

Глядя, как Грета мчится к ним с высоко поднятым печеньем, Крох говорит: Я бы на его месте так сделал.

Ханна поигрывает красно-белой соломинкой, размышляя. Грета забирается к ней на колени. Хорошо, говорит Ханна. Может, то, что ты там ее не найдешь, что-нибудь тебе даст. Закроешь тему. И снова начнешь жить.

Посмотрим, говорит Крох. Думаю, попытаться стоит.

Ханна притягивает Грету к себе, длинными руками обнимая дочь Кроха, умиротворенную, тихую. Две версии одной и той же девушки поглядывают на него.

Мой пузатый Орфей, театрально говорит Ханна, обращаясь к светильнику, который с теплым шипением только что зажегся над головой. Мой Орфей спускается в подземное царство, насвистывая свою нежную песню.

Грета, которая вряд ли понимает, о чем речь, слышит смех в голосе бабушки и хохочет, сверкая кривоватыми зубками.

* * *

Крох, выехавший на самом раннем из поездов, идет по просыпающемуся городу. Ему нравится Филадельфия, ее нешуточная суровость. День прохладный и ясный. На то, чтобы добраться до дома Ильи, уходит куда дольше, чем ему представлялось: несколько миль велосипедной дорожкой по берегу Скулкил. Ветер рябит воду, обдает холодком, весело посвистывает в ушах. Гоночные лодки изящно скользят мимо, восьмерки, ползучие чудища, путь вверх по реке прокладывают себе мышечным усилием. Наконец он узнает церковь, у которой толпятся перед занятиями школьники в форме. Он уже был здесь однажды с Хелле, когда та забирала свои вещи из дома Ильи, чтобы перевезти их к Кроху. С минуту он стоит перед кирпичным особняком, затем неохотно стучит. Дверь открывается.

Кроху на мгновение кажется, что он смотрит в зеркало, в котором отражено его будущее. Оно так себе. Невысокий мужчина, темноволосый, с челюстью кирпичом; некогда красивое лицо в комьях и сгустках вроде свернувшегося молока. Илья, предыдущий муж Хелле, протягивает белую руку и проводит его внутрь.

В квартире холодно и веет одичанием, а вокруг столько пивных бутылок и коробок от еды на вынос, что Крох заключает немедленно: Хелле здесь нет. Беспорядка она не выносит.

Они стоят в мрачной кухне, и Илья произносит с акцентом, который Крох определяет как русский: Скажите мне. Значит. Она мертва.

Разве? – говорит Крох.

Я не знаю, говорит Илья. Я думал, что это то, что вы пришли мне сказать.

Нет, говорит Крох. Могу я присесть?

Да, да, да, спохватывается Илья, очищая стул от газет. Простите, что не предложил. Я полагал, вы носитель плохих вестей.

Нет, новостей нет, говорит Крох. Я просто хотел вас увидеть.

Отсутствие новостей – это плохая новость, улыбается Илья, показав бурые, с оголившимися корнями зубы. Он и сам усаживается, повертев в руках сигарету, затягивается, отчего скулы облегает желтоватой кожей, но, когда выпускает дым, лицо снова становится мягким.

Так, значит, вы пришли спросить, здесь ли Хелле и видел ли я ее. Могу лишь сказать: нет. К моему величайшему сожалению, как вы понимаете.

Крох и впрямь понимает. Хелле переехала к Кроху сразу после того, как ее брак с Ильей распался. Он скрипач в оркестре, и у него проблемы с психикой. Хелле рассказывала Кроху о том, как он впадал в ярость, как расшвыривал мебель, как держал ее за горло над перилами верхнего этажа. Познакомились они во время последней побывки Хелле в реабилитационном центре, когда ей было чуть за тридцать, она там целый год провела. Ушла она от Ильи, когда тем овладела столь злая тоска, что он вздумал вонзить себе нож в сердце, и состояние это только усилилось, когда, очнувшись в больнице, он обнаружил, что Хелле с ним больше нет. Два года понадобилось ему на то, чтобы выйти из больницы и снова взяться за инструмент. К тому времени Хелле жила с Крохом, а Грете был уже год.

Я был бы счастлив, если бы она пришла ко мне, говорит Илья, теперь уже через силу. Но, увы, она не придет. А я еду домой.

Домой? – переспрашивает Крох, поднимая глаза. – В Россию?

В Одессу, мягко уточняет Илья. Я умираю и хочу умереть рядом со своими. И потом, эта страна потеряла то, что составляло ее очарование. Изобилие, знаете ли. Боюсь, все скоро развалится. Центр не может удержать, и все такое прочее. Как бы то ни было, с Украиной особой разницы нет. В общем, вернусь туда, откуда пришел. Есть в этом некая миленькая симметрия, да?

Крох не знает, что на это сказать. С подошвы холма раздается звук церковного колокола, Крох сначала отсчитывает удары, потом сбивается. Наконец он говорит: Сожалею, что вы больны. Я знаю, мы не друзья, но мне грустно об этом слышать.

О нет, я умираю, говорит Илья. Не болен. Я рожден умирающим. Но это не такая уж редкость. Таких, как я, в мире полно. Но зачем вам понадобилось сказать, что мы не друзья? Вы и я – не враги. Совсем наоборот. Братья по оружию, ходячие раненые. Связаны Хелле. Не так сильно отличаемся друг от друга.

Он долго смотрит на Кроха, потом отводит взгляд. Однако, если вы спросите меня, и меня правда поражает, что вы пока этого не спросили, вам следовало бы перестать искать ее.

Почему? – произносит Крох.

Я не верю, что она жива. У меня такое чувство уже какое-то время. Мне жаль, если это причиняет вам боль.

Что ж, а я твердо уверен, что жива, говорит Крох.

Да, говорит Илья, мы во многом похожи, это правда, но мы не одинаковые. В вас все еще остался идеализм.

Очень долго они сидят в прокисшем воздухе кухни. Пластмассовые часики на стене тикают, тикают, тикают.

Хотели бы вы иметь мой дом? – вдруг спрашивает Илья.

О, говорит Крох и представляет, как здесь могла бы жить Грета: простор, покой, уединение, у подножия холма школа. У нее – целая игровая комната, у него – фотолаборатория. Мерный темп жизни, река внизу, убаюкивающая по ночам. Однако тут у него не будет ни друзей, ни работы.

Дом красивый, говорит он, но вся наша жизнь – в городе, и у меня нет денег.

Илья щелкает изящными пальцами скрипача. Это неважно, говорит он. Мне не нужны деньги там, куда я направляюсь.

В Украине? – спрашивает Крох, а Илья смеется и тушит уже четвертую сигарету за то недолгое время, что они вместе.

Я отдаю его вам. Дом. Можете продать его, делайте с ним все, что хотите, мне все равно. При одном условии, говорит он – и, похоже, мысль, явившаяся ему, приводит его в возбуждение почти истерическое. Он вскакивает, начинает метаться по комнате, и руки его, существующие как бы отдельно, кажутся щупальцами, великоватыми для этого компактного тела.

При каком именно условии? – спрашивает Крох, чувствуя легкую тошноту.

Вы дадите мне фотографию девочки. Дочки Хелле. Вашей Маргрете.

При этих словах Илья смеется и смеется, теплым смехом, полным какой-то удивительно темной радости.

Кроху требуется время, чтобы подумать. Ничего нет плохого в том, чтобы показать ему снимок. Крох регулярно бы их ему присылал, снимки, если б знал, что Илья этого хочет. И все же где-то внутри маленький зверек протестует, сопротивляется. Он тянет с ответом, пытаясь понять почему.

И когда кажется, что улыбка Ильи вот-вот свернется, Крох достает из кармана бумажник, а оттуда – самую свежую фотографию, на которой его дочь Грета держит хэллоуинской фонарь, ножки стоят крепенько, а улыбка такая же широкая, как у тыквы. Пухлые губы Ханны, а во взгляде – спокойная уверенность Эйба.

Илья берет фотографию и долго смотрит на Грету. Кроха от этого прямо корчит. Он как раз собирается попросить снимок обратно, когда Илья переводит взгляд на него, и в глазах его стоят слезы. Он улыбается, но рот у него вроде раздавленного насекомого. Он протягивает Кроху руку, и тот слишком сильно сжимает ее, с опозданием вспомнив о хрупких косточках скрипача. Илья морщится, прижимая руку к груди.

Простите, говорит Крох.

А, рука тоже мне не понадобится, отмахивается Илья. Итак, мы заключили сделку. Он провожает Кроха, ласково похлопывая его по плечу.

Счастливо добраться домой, говорит Крох.

Дааа, тянет Илья. Дааа, я думаю, это будет хорошо. И, подмигнув, закрывает за Крохом дверь.

* * *

Возвращается Крох лязгающим и грохочущим поездом. В конце вагона, лицом к нему, сидит женщина, которую он едва заметил, когда вошел, но она становится тем красивее, чем дольше он на нее смотрит. У нее длинные черные воронова крыла волосы, густые брови и скульптурный греческий нос. Серьги ловят свет лампы для чтения, что у нее над головой, и золотые монетки света танцуют на скулах. Хорошо бы снять ее коллодионным способом на стеклянный негатив, со всеми прекрасными несовершенствами метода, позволяющими передать долгий, пристальный взгляд. Руки у нее, когда она переворачивает страницы, быстрые и нервные, а лицо такое отзывчивое и подвижное, что кажется, что читаешь с ней вместе: здесь прекрасный момент, здесь напряженный, здесь смешно, а здесь любовная сцена. Она прикусывает губу, и лицо наполняется радостью, которая позволяет представить, какой она была бы в постели, как вырывались бы из ее горла тихие птичьи вскрики. Он знает, что мог бы полюбить эту женщину. И только проход между ними, несколько сидений и некоторый объем воздуха; ничто не мешает ему сесть рядом, и ее застенчивая улыбка оторвется от книги.

Привет, сказал бы он. Привет, сказала бы она. И могла бы начаться иная, оставшаяся ему жизнь.

Ничто ему не мешает – кроме Хелле, конечно. Ее невидимые руки – путы, оковы, невидимые ее глаза приглядывают за ним. Ее белое, как корень петрушки, тело, в которое он не в силах перестать верить, прямо сейчас ждет его дома, в тесной квартирке, дремлет, пока он не скользнет обратно под простыни, которые они несколько лет назад вместе купили.

На какой-то, неведомо какой, остановке женщина встает и направляется к двери. Она выходит на платформу, а поезд уже тронулся, едет. Один проблеск в окне, отраженный уличный свет, и вот женщина уходит, уходит – и навсегда.

* * *

В утро после их первой совместной за двадцать с лишком лет ночи он выбежал за сэндвичами с нутеллой и кофе и, вернувшись, обнаружил Хелле рыдающей навзрыд. Несколько часов ушло на то, чтобы добиться от нее: Я столько гадостей наделала в своей жизни. Я не заслуживаю тебя.

Город, полный соблазнов и страха, травил ей душу. Денег у Кроха не было. Он ассистировал при проведении фотосессий, своих работ продавал лишь по нескольку в год, а за преподавание в университете платили до смешного мало. Квартира его располагалась над китайским рестораном; те приступы тахикардии, которые с ним случались, трепетания сердца, были вызваны, считал он, распылением глутамата натрия. В общем, он занял денег у Коула, Лисоньки, Реджины и Олли и на год снял в сельской местности ферму, небольшой каменный домик.

Спроси его кто, какое время в его взрослой жизни было таким же гармоничным и насыщенным, как детство, ну, почти идеальным, Крох сказал бы, что именно этот год в продуваемом сквозняками старом фермерском доме. Каждый день, просыпаясь, он видел Хелле: в изношенной пижаме и шерстяных носках она сидела за кухонным столом, в руке кружка чая, над чаем парок. Эти месяцы валяния в траве, прогулок по холмам, блужданий по сырым, промозглым амбарам, набитым драгоценным старьем. Хелле целый день могла провести, глядя, как ласточка вьет на карнизе гнездо. Они ездили даже в Вермонт, на фермерский рынок. Весна плавно перетекла в лето, потом в осень. Хелле отпустила волосы, набрала вес, подрумянилась, перестала походить на скелет и, на радость себе, впервые отрастила грудь. К октябрю уже была видна Грета.

Времени имелось в избытке. Они часами болтали, и Крох живописал, какой жизни для их чада ему бы хотелось, какой мир они для него построят. Однажды ночью, глядя на сложившееся углом длинное тело Хелле под натянутой тентом простыней, он распинался о прекрасном, живущем в ладу и доверии содружестве тесного круга людей, которых он любил как родных. Мир, полный музыки, историй, размышлений и радости, простого земного счастья. Рассуждая, он вдруг осознал, что звучит это совсем как Аркадия, рассмеялся и произнес это вслух.

На что Хелле сказала каким-то далеким голосом: Ты все не так помнишь, Крох. Твоя память выделывает цирковые кунштюки, чтобы выколупать из нашего детства хоть сколько-то счастья.

О чем ты, пробормотал он, чувствуя, как подкрадывается тошнота.

О, Крох. Я поверить не могу, что ты этого не помнишь. Ты забыл, как мы мерзли, сказала Хелле. Никогда не могли отогреться. Вечно не хватало еды. Не было в достатке одежды. Я каждую ночь просыпалась от того, что в Розовом Дударе кто-то кого-то трахал. Отовсюду, куда ни пойди, несло спермой. Хэнди дал мне попробовать Кисло-сидра, когда мне было лет пять. Представь себе галлюцинации пятилетнего ребенка. Месяца два, стоило матери заговорить, мне виделось, как пламя вырывается у нее изо рта. Мы были как гости за столом Безумного Шляпника, но даже не подозревали, что мир перевернут.

Хелле повернулась к нему раздутым своим животом. Глаза окантованы красным. Я умираю от скуки, Крох, сказала она. Я хочу тайской еды. Я хочу жить. Да, какое-то время это было хорошо, уединение, домик, глухомань. Но двух человек недостаточно, Крох. Этого недостаточно. Давай вернемся в город. Пожалуйста, я прошу.

Он не спросил: недостаточно для чего? Он не спросил: ты уверена, что готова? Он сказал: Хорошо, позвонил хозяину и начал собирать вещи.

Сговорчивый Крох, добросердечный Крох, нежный и щедрый Крох. Он ненавидит этого человека. Жалеет, что тому не хватило характера сказать “нет”. Скажи он “нет”, она бы сейчас была здесь. Будь он властным и убедительным, не стал бы он тем человеком, которого бросают.

* * *

Лаборатория черно-белой печати располагается в подвале факультета искусств, где длинные темные коридоры и батареи, в которых лязгает и журчит. Когда он один здесь ночью, деревянные полы сбрасывают накопившуюся за день нагрузку резким треском, который звучит, как шаги. Пользоваться фотолабораторией в своих целях он может только во время каникул, как на этой неделе вокруг Дня благодарения, когда все его студенты разъезжаются по домам, напиваются в барах и встречаются со своими школьными любовями.

Ханна и Грета сегодня вечером пошли на детский спектакль, разряженные, как королевы гламура, с блеском на скулах. Крох потратит свое время с толком. Он чувствует в себе прежнее пламя. Покалывание в кончиках пальцев. Ему не терпится начать. Он входит, насвистывая; кто-то оставил включенным красный фонарь, он морщится с неодобрением, снимает пальто и закатывает рукава. Подняв же глаза, видит, что темное пятно у стеллажа с увеличителями – это человек, который за ним наблюдает.

Здравствуйте, профессор Стоун, говорит Сильви.

В комнате становится тесно и нечем дышать. Крох хмурится и говорит: Сильви. Что вы здесь делаете?

Я страстно увлечена вашим предметом, говорит она и смеется.

Крох в раздумье. Что в этой девушке так его донимает? Он было уже готов приступить к делу, начать проявлять свою пленку, черт с ними, с этими правилами, по которым преподавателю нельзя один на один со студенткой, – но тут она заговаривает.

Понимаете, говорит она, я сбегаю сюда от семьи. Они там все пьяные, все скандалят. Отец, по обыкновению, на работе. Не дом, а я не знаю что. Ее голос слегка дрожит.

Жаль это слышать, говорит он. Семья – дело непростое.

Вы тоже сбегаете сюда от семьи? – спрашивает она.

Нет, праздники – это когда я вправе заняться здесь своими делами. А работать я могу, лишь когда я один.

Она улыбается, и в тускло-красном свете видно, что на щеках у нее ямочки. Но когда здесь я, говорит она, вы уже не один.

Вот именно, говорит он. Надевает пальто и со словами: Счастливого Дня благодарения, выходит за дверь и, хотя Сильви кричит вслед: Подождите, простите, – не останавливается.

Он раздражен, неразумно, абсурдно зол. Чтобы утихомирить себя, заходит по дороге домой в ночную закусочную, где в его распоряжении крытый пластиком столик и кофейник на нем. Кто-то входит, и Крох пытается угадать, что это за человек. Но сегодня слишком холодно, чтобы гадать. Страдающие бессонницей могут оказаться кто шлюхой, кто пьяным гулякой, кто богатой разведенкой, изголодавшейся по рукам на ее коже. Они сидят здесь, в темноте, доверчивые. В надежде, что кофе горяч и не отравлен. Что взбесившийся безумец не явится сюда с ружьем или бомбой.

Поразительно, сколько веры люди вкладывают друг в друга. Так хрупок общественный договор: мы все будем придерживаться правил, действовать осторожно и мягко, инвестировать в инфраструктуру, соглашаться с наказанием за неуспех. Условимся, что тот, кто ведет по улице грузовик, не вздумает врезаться в стеклянную витрину, не положит всему конец. Условимся, что президент не позволит своей руке зависнуть над красной кнопкой, не взорвет мир в момент ярости иль упадка сил. Невидимая оболочка цивилизации, тоненькая, ее так легко разорвать. Чудо, что она вообще есть.

Он представляет, как, щелкнув пальцами, заставит всех в закусочной встать и мигом стать лучше. Женщина с лицом словно из дубовой коры сбросит капюшон, встряхнет волосами, и ее возраст спадет с нее, как бинты. Персонаж с лысинкой вроде тонзуры, бормоча что-то себе под нос, вскочит на стол и извлечет из воздуха музыку. Из недр кухни появятся усталые повара, маленькие смуглые люди, и примутся колесом кувыркаться, вертеться в брейк-дансе на полу, как перевернутые жуки. Все заулыбаются радостно, и на всех приятно станет смотреть, и дюжина человек разом грянут громкую песню, грубыми и красивыми, какие у кого есть, голосами. Песня поднимется, проникнет в город, пробудит жителей, одного за другим, от мрачных снов, и по всему острову люди вскинутся в своих постелях и заслушаются тем, как песня плещется вокруг них, словно океан доброты, на долгое мгновение заставляя забыть все зло, сочащееся из мира, забыть обо всем, кроме песни.

Он смеется про себя, и видение исчезает. Вокруг усталость и безразличие. Открывается из холода дверь, входят одинокие закутанные тела. Молчаливая официантка обслуживает тех, кто садится за стол. Ночь тащится к утру. Они здесь навсегда, сидят за своими столиками, по одиночке, одни.

* * *

День благодарения.

У Греты дневной сон. Тофурки[34] жарится с корнеплодами. Ханна только что уселась рядом с Крохом за кухонный стол и сделала глубокий, как перед нырком, вдох. Беда в том, Крох, начинает она, что ты не сможешь начать жить своей жизнью снова, пока не заставишь себя отпустить… – Однако звонок в дверь прерывает ее.

Доставка продуктов, говорит Крох, хотя знает, что это не так. Ему немного не по себе. Сейчас доскажешь, говорит он матери, я только дам курьеру на чай.

Ладно-ладно, говорит она с отвращением. Она с утра пьет, уже третий стакан бурбона.

Крох жужжит кнопкой домофона, не спрашивая, кто там, и держит дверь в квартиру открытой. Лифт, пискнув, сообщает, что прибыл, створки его разъезжаются, выпуская сияющего Эйба. Эйб все тот же, всегда. Морщин не больше, чем у Кроха, а плечи и руки мощные от гонок на инвалидной коляске. Он целует Кроха в щеку, как прежде, скребнув щетиной. Тычет пальцем в бутылку любимого бурбона Ханны, “Паппи ван Винкль”, которая у него на коленях, и подмигивает.

Как раз то, что нам нужно, громко говорит Крох. Можете положить продукты на кухонный стол.

Ханна проговаривает про себя свой прерванный спор с Крохом, когда к ней подкатывает Эйб. Она застывает. Он подталкивает коляску поближе. Они одного роста, когда сидят. Он берет ее за руку. Ханна руки не отнимает.

О, Эйб, чуть спустя произносит она, не в силах скрыть, это видно, своего счастья.

Я знаю, говорит он. Я говнюк.

Да, говорит она.

Но ты любишь меня.

Увы мне, кивает она.

Разве я мало наказан?

Ханна вытирает глаза, все еще улыбаясь. Беда в том, говорит она, что на деле я наказываю только себя.

Это ты так думаешь, говорит Эйб. Я жить не могу без тебя, моя Ханна.

Что ж, таков был мой план, говорит она. Я хотела убить тебя.

Я знаю, говорит он. Но погоди, пока не увидишь дом. Вот честно тебе скажу, дом отличный.

Но стоил ли он того? – осведомляется она, снова мрачнея.

Нет, не стоил – ни одного дня нашей разлуки, говорит он. Ни минутки. Но если ты вернешься ко мне, я получу и то, и другое. И тогда ответ будет: твердое “может быть”.

Она смотрит на Эйба с выражением усталости на лице. Крох, ненадолго вырванный из своего личного горя, видит теперь то, к чему следовало быть повнимательней все это время: зияющую пустоту Ханниных дней. Как тянулось по ночам ее тело к теплу Эйба, которое было рядом все сорок лет, и находило лишь холодную простыню; сухое, пыльное ощущение переполнявшего ее гнева; та горечь, какой отдавал гнев на изнанке ее языка.

Она хмурится. Эйб улыбается и касается ее носа кончиком пальца.

Ну, ладно, кивает она наконец. Я думала, что заставлю уламывать себя чуть подольше, но кому это нужно. Мы ведь не молодеем. И, со значением глядя на Кроха, добавляет: В жизни всего столько-то дней, чтобы побыть счастливым.

Поворачивается к Эйбу и говорит: Еще несколько недель, кончится семестр, и я приеду к тебе, домой. Безответственный ты, противный, лживый старик.

Эйб улыбается и наклоняется, чтобы поцеловать ее, но это пока перебор, она отстраняется. Господи. Вечно ты добиваешься, чего хочешь, бормочет она.

И хотя слышно, что вину свою он сознает, Эйб соглашается тихо: Да, это так.

* * *

Они садятся за стол в четыре, когда в городе так тихо, как будто это деревня. Уже стемнело, и тысячи окон, которые видны Кроху из квартиры, засветились.

Как славно, говорит Эйб, глядя в окно на летящие хлопья снега. Меня всегда удивляло, что ты живешь в городе, когда родился и вырос в коммуне в глубокой глуши. Со всеми этими выбросами в атмосферу, вонью, нищетой, крысами, мусором. Но в такие дни, как сегодня, я понимаю. Сегодня это почти симпатично. Ну, по крайней мере, приемлемо.

Крох пробовал жить в деревне, напоминает ему Ханна. Какое-то время.

Крох поражен тем, что в словах Ханны – намек на то, что попытка себя не оправдала. Но разве Грета, которая вилкой по тарелке гоняет сейчас брюссельскую капусту, не следствие того года? Что могло бы быть лучше? В памяти всплывает, как Хелле впервые взяла Грету на руки. Он мечтал, что рожать они будут так, как когда-то в Аркадии: он, голый, позади Хелле и в лад с ней участвует в схватках, поправляет ей волосы, – но она была непреклонна. Ни за каким чертом мы не будем устраивать это грязное хиппарьское дерьмо, сказала она и договорилась о кесаревом сечении. Крох, задыхаясь от огорчения, всю операцию просидел в головах Хелле. Но, в общем, это оказалось неважно. Медсестра утащила Грету куда-то и вернула ее чистой, с личиком красным и круглым, с кожей столь же истерзанной, как у матери, и мать, Хелле, была ободрана ребенку под стать, идеальная пара, паз в паз совпадающая взаимонужда. Когда они вернулись домой, Крох надивиться не мог, как радуется Хелле ребенку. Он-то предполагал, что сам станет нянькой, опекуном, тем, кто встанет, кто переоденет, кто споет колыбельную. Однако Хелле перехватила это все на себя. Осознавая, какого рода любовь испытывает она к Грете: неразрывное слияние душ, – Крох старался не огорчаться тем, что ни одна из этих двух душ ему не принадлежит.

И вновь сознание утраты обрушивается на него. Вилка с картофельным пюре тяжелеет в руке. Никогда ему не понять, как кто-то мог выйти из того райского лада, что установился между Хелле и Гретой. Никогда не поверить, что кто-нибудь смог бы.

Его родители перебрасываются репликами; Ханна вытирает клюквенный соус со щеки Греты. Но Крох смотрит в окно, за которым мягко сеется снег, и видит там то, чего не видят родители; не зная целого, они не могут понять, чего же недостает. Тогда Крох не донес до рта кружку с кофе, он замер, заслушавшись радио. Ведущий описывал, как два самолета врезались в здания, что высились там, за окном. Почти два десятилетия назад, когда он и его родители переехали в город, он назвал их Ханной и Астрид, памятуя о том, как в Аркадии, за рост и блондинистость, тех дразнили Башнями-близнецами; и не так уж существенно, что сами здания, вызывающе громоздкие, не отвечали его представлениям о прекрасном. Он свыкся с их силуэтами на горизонте. Наделил их свойствами тех, в честь кого назвал: Астрид похолодней, а над Ханной – антенна навроде короны, которая в воображении его всегда блистала на голове матери. Почти двадцать лет спустя после того, как он впервые увидел их, сначала та, которую звали Астрид, рухнула в облаке пыли, а следом за ней и та, которую звали Ханна. Крох выключил радио, ощущая, что черная тоска накатывает с новой силой, и нет никакой возможности ее подавить. Это был бред безумный: тысячи людей погибли, а его личная потеря – всего лишь дыра в небе. Но поделать с этим он ничего не мог. Только и оставалось, что выйти из дому и пешком направиться в пригород, где стоял чистенький домик Джинси, пусть она возьмет его под крыло.

Поначалу он думал, что с городом все обойдется: там бушевала не только боль, но и грозная ярость, которой боль умерялась. Крох ошибся. Даже сейчас, годы спустя, город до конца не восстановился. Он вздрагивает и затаивается. Даже до глобального спада Кроху казалось, что люди теперь обходятся вторыми по качеству пальто, отказывают себе в радостях. В те дни, шатаясь по улицам, глядя на то, как сограждане передвигаются мелкими, куцыми шажками, он почти ухватил, чего же они лишились. Нет, не веры, не недвижимости и не жизни. Они лишились истории, которую рассказывали о себе с того дня, как голландцы, высадившись со своих кораблей на усыпанный ракушками остров, обменяли землю на гульдены. Истории про то, что это окруженное водой и дикое пока место – особое, редкое. Место справедливости, которая сможет обнять собой всех, кто сюда придет, и каждому даст шанс на благоденствие, достоинство и расцвет. Истории про надежду на то, что такое равенство целей обеспечит людям надежность существования.

И неважно, была ли эта история правдой. Крох умеет управляться с изображениями, и ему ли не знать, что историям, обладающим жизненной важностью, совсем не обязательно основываться на фактах. С внутренним чувством, подобным пронесшемуся по комнате вихрю, он понимает: утрачивая веру в свои истории о себе, мы теряем больше, чем истории, мы теряем самих себя.

И вот Крох, сам того не ожидая, вклинивается в рассказ Эйба про то, как старый ворчун Титус выиграл по лотерейному билету тысячу баксов. Заговаривает быстро и громко, с настойчивостью, которая выдергивает Грету из ее сонной игры.

Эйб, говорит он, совсем не местоположение, не природное окружение составляли главное, прекрасное и важное во всем аркадском эксперименте, разве ты сам не этого не видишь? Нет, то были люди, всеобщая взаимосвязь, когда каждый полагался на всех остальных, близость. Сельские поселения все сейчас умирают, и маленькие американские города тоже, и единственное место, где эта общность еще существует, – как раз здесь, в городе, где миллионы людей дышат одним воздухом. Это, здесь и сейчас, больше утопия, чем утопия, больше, чем ваш милый маленький домик посреди леса, где в соседях только сурки. Разве ты этого не видишь? Все мы, дети Аркадии, сейчас здесь, почти все здесь, в городе. Мы стали урбанистами, потому что ищем то, что потеряли. Город – единственное место, которое сколько-то к Аркадии приближается. Здесь есть близость. Есть связь. Понимаешь? Этого нигде больше не существует.

Он на грани слез. Все уставились на него. Грета кладет вилку, соскальзывает со стула, забирается к нему на колени и похлопывает его по щекам ладошкой, похожей на морскую звезду. Родители переглядываются через стол, как бы говоря: Все-таки он слетит с катушек.

Я не слечу с катушек, говорит он.

Мы и не говорим, что слетишь, произносят они хором и улыбаются друг другу. Чур, мое счастье, говорит Ханна. За тобой газировка, говорит Эйб, и оба смеются, довольные, что отвлекли Кроха, пусть только на сейчас, пусть на чуть-чуть.

* * *

Учебные группы похожи на косяки рыб, думает Крох на последнем занятии по фотокритике: порой к ним словно бы присоединяется кто-то голодный, и они начинают превышать свою обычную скорость. Группа Сильви теперь его удивляет. Сюжеты, которые они берутся раскрыть, взрослей и продуманней, рисковей, чем то, на что обычно готовы студенты (один из юношей снял, как плещутся в ванне его маленькие кузины, на самой черте между искусством и детской порнографией; одна из девушек сделала серию снимков рук, исчезающих в складках ткани: шелк, мешковина, муслин и войлок, чувственно необыкновенно). Всякий раз, входя в класс, он чувствует пылающий там накал. И Сильви в ее драных футболках, в сапогах до колен, Сильви, с лицом открытым и умоляющим, улыбается и хвалит, когда похвала уместна, а когда нет, смотрит на Кроха и помалкивает, но словно бы говорит: Ну, давай же. Я жду.

Год с того дня, как Хелле пропала без вести. Крох нанимает приходящую няню и приглашает на ужин Шарон с нижнего этажа.

Ты уверен, спросила она сегодня утром, протягивая ему кофе и стараясь не показать, как это ей лестно. Знаешь, как бы все не испортить. Поправила свои короткие черные волосы, мило взмахнула темными ресницами.

Уверен, сказал он и весь день носил ее улыбку с собой.

Они идут в итальянский ресторанчик неподалеку. Еда не восторг, но вкусная: кьянти из оплетенной соломой бутылки, феттучини Альфредо, канноли. Это странно, приятно – идти рядом с женщиной, которая меньше тебя ростом даже на каблуках. Шарон, лицо тщательно оконтурено макияжем, на удивление хороша в маленьком синем платье без рукавов, открывающем острые плечи. Она много улыбается. Только руки выдают, что она нервничает, снова и снова оглаживая меню, поправляя столовое серебро, переставляя тарелку.

Толкуют они о детях, о своих бывших, о погоде. Освоившись понемногу, переходят на книги. Для Кроха, лишенного в детстве источников массовой информации – ни телевизора не было, ни компьютера, – книги всегда составляли большую часть жизни. Шарон наклоняется вперед, коричневатая помада по центру губ стерлась. Ее глаза загораются. Она заговаривает об Айн Рэнд.

Она изменила мою жизнь, захлебывается Шарон. Говард Рорк! Доменик Франкон[35]! Айн – величайший философ двадцатого века. Объективизм. Когда я в колледже прочла “Атлант расправил плечи”, я подумала: о боже, наконец-то все встало на свои места. Ты понимаешь, что я имею в виду?

Крох слушает, стараясь придать лицу нейтральное выражение. И рассказывает, в свой черед, о Джордж Элиот, о которой Шарон не слыхивала. Если бы мы могли проникать в глубины обычной жизни и постигать то, что там происходит, цитирует он, это было бы так, как если бы мы обрели способность слышать, как растет трава и как бьется сердце белочки, – и погибли бы от того невероятного шума, который таится по ту сторону тишины[36].

Шарон медленно отпивает вина. Нет, это до меня не доходит, наконец признает она.

После ресторана они приходят в квартиру Шарон. Фрэнки и Грета спят наверху у Кроха, под присмотром няни. У Шарон та же планировка, и почти так же пусто, будто и она росла в хлебном фургоне размером со шкаф. Но у Кроха есть цвет, уют и тепло, а у Шарон все белое и холодно очень. Извини, что тут такой колотун, кричит она из ванной. Когда Фрэнки нет, я выключаю термостат. Экономлю. Нелегкие сейчас времена.

Вернувшись, Шарон садится рядом с Крохом и без особых церемоний подставляет губы для поцелуя. Целуется она хорошо, увлеченно и неторопливо. Животик у нее податливый на ощупь, но теплый.

Крох отстраняется. Мне жаль, говорит он.

Ох. Мне тоже, мрачно говорит она, откусывая заусеницу. Что ж, я не такая красивая, как твоя бывшая.

Нет, говорит он, и когда она вскидывается, поправляет себя: Нет-нет, ты красивая. Я хотел сказать, что дело не в этом. Просто, по мне, это неправильно.

Они держатся за руки под тиканье часов на каминной полке. Слышно, как няня наверху смотрит какой-то фильм на своем ноутбуке.

Он говорит: Я думаю, это все Айн Рэнд.

Шарон смеется и смеется, а отсмеявшись, сжимает ему предплечье. Эх, вечно я безответно страдаю по слезливым красавчикам-либералам. Давно стоило бы найти себе доброго старого консерватора.

Удачи, говорит он, вставая. Если хочешь, я снесу Фрэнки вниз.

Что ж. А может, пусть себе спит, раздумчиво говорит Шарон. Если ты не против приглядеть за детьми, я сейчас позвоню другу, и мы куда-нибудь сходим. Ночь еще молода. Да и мы тоже.

Ты – да, говорит он.

Ты тоже помолодеешь. Если дашь себе волю, говорит она и по-сестрински целует его в щеку. А теперь проваливай. Мне нужно надеть мой танцевальный прикид. Поднимаясь по лестнице, Крох представляет, как где-нибудь в модном клубе Шарон под музыку прикрывает глаза, под что-нибудь старомодное, синтезатор и фальцет, и жалеет, что она такая, какая есть, не из тех, кто любит помыслить; впрочем, еще сильней ему жаль, что сам он не в силах смягчить свой личный кодекс, притвориться другим – хотя б на одну ночь.

* * *

У Кроха последнее занятие, он собирает для оценки портфолио, подборки выполненных учащимися за этот семестр работ. Ученики, внезапно вдруг распрекрасные и любимые, благодарят его и перед тем, как выйти за дверь, хлопают по плечу, обнимают, жмут руку. Проявленная к нему теплота удивляет. Сам он считает себя строгим, совсем не тем преподавателем, к кому можно ощутить близость.

Освободившись, примерно с час он бродит по городу. Хочется что-нибудь поискать, но ничего не нужно; он входит в магазины, выходит из них, покупает печенье, зубную щетку и – Грете – пингвина для ванной.

Наконец, сидит на вокзале, наблюдая, как люди ходят взад и вперед.

Однажды в Европе после съемок он на несколько дней уехал попутешествовать и на какой-то швейцарской станции (медового цвета дерево и верхний свет из окон клеристория[37]) увидел плачущую на скамье женщину. Она была необъятна; тело ее свисало складками с подлокотников, расползлось на соседние сиденья. На ней было платье с рисунком из выцветших голубых щенков и китайские шлепанцы в блестках, а ноги наводили на мысль об очищенной от кожуры печеной картошке. Однако волосы ее были затейливо зачесаны кверху, как будто она собралась в оперу, и она молитвенно прижимала ко рту ладошки, маленькие, словно вьюрки.

Крох застыл в потоке людей, наблюдая за ней. Ни одна душа не остановилась, чтобы спросить, что же стряслось. В негодовании он направился к плачущей; толпа расступилась. Подойдя совсем близко, он увидел перевернутую широкополую соломенную шляпу и табличку на животе. “Плачущая женщина”, гласила надпись на четырех языках: Weeping Woman; Femme Sanglotante; Donna Piangente; Weinende Frau. Станционные часы тяжеловесно пробили время. Голуби на стропилах вспорхнули и сели. Плачущая прекратила свои рыдания, словно перекрыв кран, собрала табличку и шляпу. В мгновение ока ее огромное тело растворилось в толпе, и Крох снова остался один.

Вспоминая об этом, он чувствует, как когда-то, горячее покалывание в глазах. Он думает: Да. Но оно исчезает. Сердитое его сердце алчет внимания, стучит кулачком в дверь его грудной клетки, бьется.

* * *

За равиолями с кабачком и нежными свежими овощами с рынка Крох говорит Грете: Острота редиса на языке. Горячий душ после холодного дня. Ощущение, какая ты сильная, когда сжимаешь мою шею. Взбрызг лимона в стакан воды.

Грета перестает есть и пристально на отца смотрит.

Вкус сосульки, говорит он. То чувство, как когда плаваешь в пруду. Шоколадка-поцелуйчик в квадрате фольги. Он улыбается.

Тыквенный пирог? – медленно произносит Грета. И когда щенок лизнет тебя по губам?

Прикосновение руки кассира, когда он отдает тебе сдачу, говорит Крох.

То, как пахнет Ханна, говорит Грета. И как смешно постукивают одна о другую коленки Эйба. Помпоны!

Его дочь, в восторге, взбудоражена так, что вскакивает ногами на стул и призывает мелких домашних богов виноградного сиропа от кашля, и японских жуков, и кедровой кроватки в той клетке для хомяков, что в детском саду. Крох думает о Хелле, о долгом темном пути, каким она для него явилась, и о том, что светом в конце пути стала эта пухленькая беляночка, разбрызгивающая сейчас песто по полу.

* * *

Сильви входит в его кабинет без стука и запирает за собой дверь. Он откидывается на спинку стула. Ему следовало бы рассматривать и оценивать студенческие работы, но он, взамен этого, с поразительной безответственностью перечитывает “Любовника” Маргерит Дюрас. Это была любимая книга Хелле. Он засовывает книгу под папки, но Сильви задиристо выуживает ее. Стоя рядом, она опирается на стол, Крох видит ее ноги, длинные, бледные и костлявые, и думает о том, что холодно, идет мокрый снег, на тротуарах слякоть, и кожа ее там, на улице, наверняка покрыта мурашками. Она читает, кривя губы. Ее волосы вымыты до чрезмерного блеска. А если соединить линиями родинки на лице, то по щеке и подбородку проляжет Большая Медведица. Он ждет. Она откладывает книгу, звякнув браслетами.

Послушайте, говорит она, если вы выставили уже мне оценку, значит, моим преподавателем вас больше считать нельзя.

Да, выставил, говорит он. Пятерка с минусом.

Видно, что она уязвлена, и он снова откидывается назад. Что с ней, почему ее так легко ранить? Как просто было бы обрушить на нее свой гнев, раздавить в ней что-то хорошее. Лет через пять, когда время ее закалит, она станет очаровательной женщиной. Жалко, что не сейчас. Что-то в ней есть, что могло бы утешить его.

Что ж, бросает она. Я ведь уже говорила, с вами не бывает легко.

Вот сейчас и мне совсем не легко, говорит он, пытаясь разрядить обстановку.

Она ставит ногу между его ног. Вот и отлично, говорит она и наклоняется к нему, тянется ртом. Дыхание ее пахнет корицей и глубже, под корицей – кофе.

Милая, говорит он. Нет. Ты прекрасна, но нет.

Почему, спрашивает она. Я совершеннолетняя. Вы больше мне не преподаватель.

Я не такой человек, говорит он. И потом, ты мне кое-кого напоминаешь.

Кого, спрашивает она.

Меня, хочет сказать Крох и улыбается ей. Мою жену, говорит он. Когда она была немного моложе, чем ты.

Отстранившись, она прикусывает губу, обдумывая услышанное. Похоже, что собирается указать, что Хелле-то больше нет, но передумывает, и Крох благодарен за это. Наконец она говорит: Не думаю, что стала бы возражать. И, вспыхнув, показывает на книгу. Быть любовницей. Меня бы это устроило.

Я бы стал, говорит он.

Я не понимаю, сверкает она глазами. Совсем не обязательно это должно что-то значить.

Он берет ее за руки и выводит в коридор. Целует влажные, дрожащие ладони, одну и другую. Пахнут они профессионально, фотохимикатами, и это умиляет его.

Тем больше причин воздержаться, говорит он и закрывает дверь.

* * *

Весна провоцирует всплеск оптимизма в мире. Внутри него тоже прорастает такой усик. Он каждый день видит женщин в слишком ранних балетках и прокламирующих надежду легких пальто. Скоро, очень скоро, переборов протесты своего застенчивого сердца, он подойдет к какой-то из них и начнет разговор. Вам очень идут цветы, скажет он хорошенькой, в цветастой блузке. Или, чтобы не смущать, может быть, просто: Привет! – что звучит, как распахнутое окно.

* * *

Снегопад, а потом оттепель. Ханна возвращается к Эйбу в их Зеленый домик в лесу, направо и налево рассказывая, что муж просто не может без нее жить, – но Крох-то знает, это взаимно. Кишащие стервятниками просторные небеса пустыни выжаривали ее досуха.

По почте приходит ошеломляющий сюрприз: письмо от адвоката, вырезка из некролога, Илья, на фотографии молодой и красивый, лицо светится надеждой.

Крох отправляется к адвокату и выходит оттуда с пачкой бумаг и ключом.

Дома он снова и снова прокручивает случившееся в голове, и в итоге совсем запутывается. Особняк в Филадельфии – этого более чем достаточно, но перепала еще и малая сумма денег. Несколько дней у Кроха голова идет кругом. В выходные перед продажей они с Гретой обегают старый кирпичный дом. Там поработали уборщики, не смердит больше сигаретами и тоской. На мгновение разворачивается перед ним видение того, как они с Гретой могли бы устроиться в Филадельфии. Параллельное существование, яркое и добротное, в этом доме с антикварными дверными ручками, батареями отопления и рейками для картин. Огромное искушение позвонить риелтору, все отменить, переехать в этот, поменьше и помедленней, город.

Но он знает, что не сделает этого. Если они переедут, Хелле не отыщет дорогу домой. Он распахивает дверь в сад. Зимний свет и холодный воздух вливаются внутрь. Солнце падает на старые половицы, и его дочь кружится и кружится, залетая то в свет, то в тень, снова и снова, красная юбочка развевается и пылает.

* * *

Разбогатев, он говорит Грете: Куда бы тебе хотелось летом? Он знает, что она скажет: к бабушке Ханне и Ворчуну – так, именем гнома из “Белоснежки”, она зовет Эйба. В Аркадию.

Но она его удивляет. Смотрит в пол, потом, искоса, на него и застенчиво говорит: В Грецию.

Примерно с час он недоумевает и разрешает загадку уже в метро, в толкотне безымянных тел. Хелле. История про Геллеспонт. В воображении его дочери Хелле, упав со спины золотого барана, бесконечно летит в воздухе, подобно монетке, подброшенной, посверкивающей и веселой, в море, расстилающееся внизу.

* * *

Они могут ранить, истории, могут вспучиться волдырями. Одна из них началась в ночь открытия выставки, в галерее, когда он снова влюбился в Хелле. Сюжет состоял в том, что времени перед ними вдосталь, каждое утро, просыпаясь, он слышит кислое дыхание Хелле, видит ее растрепанные волосы, они изготавливают одну Грету или даже двух и понемногу старятся за чередой ужинов и бесчисленных чашек кофе, дни сокращаются по мере того, как они ветшают, и, наконец, они, Крох и Хелле, ласково поддерживая друг друга, доходят вместе до смерти. Эта история отменилась в ту ночь, когда Хелле ушла. Времени теперь также навалом, но что ему делать, Крох не знает. Не знает, какие волшебные слова потребны, чтобы историю вернуть. Вынуть из тьмы, которую она предпочла.

* * *

Рядом с тем каменным домом в глуши, где они прожили год, протекала неширокая речка, огибавшая песчаную косу, на которую можно было выйти, гуляя. После сильных дождей воды так прибавилось, что коса превратилась в островок. Бушевала с ее запахами весна, вся сплошь оттаявшая земля, набрякшие почки и раскидистые, медленно плывущие облака. Ветер стал резче, и деревья не могли его усмирить.

Крох и Хелле устраивали пикники, грелись на солнышке и купались в холодной реке.

Там, на островке этом, был момент, который жив в нем, когда он встает по утрам, когда принимает душ, когда шагает по городу, когда, как сейчас, просыпается посреди мучительной ночи.

Снова и снова видит он, как Хелле выходит из реки, мокрые волосы блестят, вода радостно струится по коже, длинное белое тело порозовело от холода. Холодное солнце любит ее, ласкает, сверкает каплями на волосках рук.

Ты счастлива? – спрашивает он совсем близко от ее рта.

Очень счастлива, очень, шепчет она. Холодное дыхание, холодная кожа. Холодный на его губах поцелуй.

* * *

Крох перестал искать Хелле. Он никогда не перестанет ее искать. В том месте, которое она занимала в его жизни, там теперь пустое место, дыра. И все же, долгие годы спустя, Крох раз за разом находит ее. Смутно замечает, ахает про себя, приглядывается – и тут она рассыпается в прах.

Он находит ее дома, в постели, где все это время она его дожидалась: белая простыня сползла, голый сосок в дневном свете. Где ты был, спрашивает она влажным со сна голосом. Я тебя жду.

Он находит ее в студенческом баре, где угощает пивом своих аспирантов. Она – волосы крашены хной, одета в черную кожу, не лицо, а клинок – проходит мимо и вон в заднюю дверь.

Он находит ее однажды ночью, когда закрывает в грозу окно, а там женщина в прозрачном пластиковом плаще перебегает улицу: узлы позвоночника отчетливы под шелковой блузкой, белые волосы прилипли к щекам; и когда он выскакивает под проливной дождь, чтобы нагнать, ее уж и нет, а бродяга, укрывшийся в вентиляционной шахте, уверяет, что вообще никого не было.

Он находит ее в больнице в Таиланде, после того как столкнулся при погружении с камень-рыбой, самой ядовитой из рыб, впал в токсический шок, на столе умер и был перезапущен; сразу после высоковольтного импульса он видит над головами врачей лицо Хелле, силуэт в контражуре, ореол, сферическая аберрация; а затем оно смещается и сливается с лицом медсестры, старым, бледным, худым, благодарно улыбающимся ему за то, что он выжил.

Но более всего он находит ее в дочери. Приносит спящую Грету с детского праздника, укладывает и укрывает, а потом выключает свет, закрывает за собой дверь и стоит, прислонившись затылком к дереву, потому что знает, что Хелле там, внутри, спит. Она в лице Греты, когда та растет. Детская пухлость тает, прочерчиваются скулы матери, и те же глаза в золотых крапинках, оставаясь прежними, становятся многосложней; вглядываясь в него, укладывая голову ему на плечо, Грета говорит голосом Хелле: Ох, папа, ну почему же ты плачешь? Его дочь, нежное дитя, в котором многое и от Кроха, посмеивается над ним, говоря: Вечно ты плачешь, папа. И что это ты вечно плачешь?

Сад земных наслаждений

Под конец вечеринки в квартире с видом на озаренный закатом город, когда Сибелиус уступил место ненавязчивому, эмбиент, исландскому року, любимому ими в годы их поздней юности, когда канапе с козьим сыром и фаршированные грибы остыли и слежались в липкий детсадовский пластилин, и все выпили как раз столько кислого местного пойла из винограда, взращенного на городской крыше, чтобы слегка опьянеть, Крох замечает, что атмосфера неуловимо меняется, вскипает и бьет ключом какая-то особая, безудержная веселость, люди сходятся парами и, устроившись на диванах или прислонясь к дверным косякам, делятся сокровенными секретами своей жизни.

Перед ним стоит женщина, высокая, скудные брови припорошены чем-то, похожим на пепел. О, я любила его, говорит она, и лицо ее осеняется красотой, которой, должно быть, в свои двадцать она отличалась. Он жил в Венеции. Он был женат. Мы познакомились на вапоретто. От воспоминания ее рот размякает.

Крох прикусывает язык, чтобы не сказать: бедная полузатопленная Венеция, насосы еле справляются. Бедная Микронезия, бедное Тувалу, бедные жители потерянных Атлантид. Вместо этого он кивает. Лицо женщины проседает в настоящее. Она морщится, чмокает его в щеку и исчезает в толпе, чтобы добыть вина.

Опершись спиной на стеклянную стену, Крох оглядывает место действия. Заходящее над рекой солнце оранжево подсвечивает друзей. Дилан из противоположного конца комнаты салютует ему бокалом, красная жидкость, обтекая изгиб, ловит в себя блик. Пух, у которой они собрались, хохочет так, что вынуждена отставить бокал и промокнуть уголки глаз своими крошечными белыми пальчиками. Коул трогает висюльку светильника и задумчиво хмурится. Жизнь за полвека избороздила лица друзей морщинами, лишила стройности их тела, но сопереживание по-прежнему живо в сердцах и так глубоко, что одно слово, сказанное кем угодно, в каждом из них иссечет ту же искру. Женский голос воскликнет “кайф!” – сразу вспомнятся Кайфуны и тощий Капитан Америка в саронге из флага. Или при слове “чистый” перед глазами – “чистый аркадский”! – вырастает призрачно-серебряная Сахарная роща, и зазвенит музыкально, капая в жестяные кастрюли, сок.

Приходит на ум прелый парашют, с которым они в детстве играли. Вот и сейчас они несутся по жизни, невообразимо быстро старея, но каждый держится за шелковистый край памяти, которая колышется между ними, смягчая падение.

На краткий миг Кроха захлестывает такой любовью к друзьям, что вынести это трудно. Он выходит на балкон, под холодный порыв ветра, и смотрит, как внизу продвигаются по улице люди, малюсенькие и совершенно как настоящие. Он представляет их молодыми, мужчин, вышагивающих плечо к плечу, в предвкушении, как они проведут вечер, и женщин, каждая выстукивает код своими высокими каблуками. Вспоминает, как Грета сегодня, выходя из дому, чтобы отправиться на встречу с друзьями, приостановилась в полутемном холле у высокого зеркала, проверила свой раскрас, поправила розовые косички и, уже разворачиваясь к двери, сама себе улыбнулась. Удовольствие от воспоминания поднимается теплой волной и, накрыв Кроха, тут же и растворяется.

* * *

Он идет домой по тихому городу, шум вечеринки понемногу выветривается из головы. Ловит себя на том, что ищет звезды, которые, сам же знает, не разглядеть. Уже за полночь, но Греты еще нет дома. Дом из коричневого песчаника, в котором они живут, обнимает его собой. Высокие окна открыты, по комнатам гуляет холодный весенний ветер. Чтобы не думать о том, что плохого может случиться с дочерью, затерянной где-то в городе, он обращается к стихам, к антологии лучшего за 2018 год[38]. Поэзия – это то, что сейчас его привлекает, в разбитых на строфы стихах слышится эхо распадающегося мира. Но после сегодняшней вечеринки Крох как-то странно несобран, не может сосредоточиться на словах.

Он берет планшет Греты, в отсутствие прочей компании обращается к новостям. В Индонезии вирусная эпидемия, мрачно сообщает белокурая дикторша, неизученная пока хворь передается воздушно-капельным путем. Крох планшет выключает.

Чудище уже на пороге, уже заглядывает в окно. Шапки полярного льда растаяли, глетчеров почти не осталось; внутренние области континентов непригодны для жизни, побережья так страдают от штормов, что люди бегут миллионами. Новый Орлеан и остров Флорида-Кис пустеют. В жарком поясе поселения, построенные вдали от воды, считай, потеряны; Феникс и Денвер – города-призраки. Каждый день беженцев в городе прибывает. За крыльцом Кроха с подветренной стороны ночует семья с двумя маленькими детьми, тихая и опасливая. Приходят они после того, как в особняке выключат свет, и к утру уходят, единственное свидетельство их пребывания – бетон, мокрый от помывки из шланга. Крох оставляет им еду в сумке-холодильнике. Это все, что он может. Как всегда, люди его пошиба коченеют перед масштабом проблемы; те, кто выбрал невежество, по-прежнему ее существование отрицают. Крох тратит мало, откладывает на будущее, когда, как он знает, выживут одни состоятельные. В прошлом году Эйб месяц убил на то, чтобы оборудовать подвал, заготовил припасов – еды, воды и прочего, без чего будет не обойтись. Там, внизу, и пистолет есть, и в такие моменты, как сейчас, вес “ругера” в руках Кроха ободряет как противовес обстоятельствам.

Тягостными ночами, когда снова грозит нахлынуть тоска, Крох, хоть ему и стыдно за свой эгоизм, молит: Пусть Грета выживет. Пусть она выживет, и все.

На улице в лунном свете серебряной струйкой перемещается стая крыс. Часы бьют два раза. Кто-то поет песню, которая доносится к нему сквозь штукатурку, дранку и кирпич. Наконец раздаются сбивчивые шаги Греты по тротуару. Она то появляется, то исчезает в тени между уличными фонарями. Юбка бесстыдная, топ держится на завязках, лицо как луна под многослойной раскраской. Пока она поднимается по ступенькам, радость, что дочь пришла, сменяется тихим гневом. Ей всего четырнадцать. Но, открыв дверь, он видит, что она уже плачет.

Детка, говорит он. Что случилось?

Она утыкается головой ему в плечо, и он чувствует под рукой ее позвонки. От нее пахнет водкой, дымом и потом.

Ненавижу девчонок, бубнит она в плечо.

Понятно, закрывая дверь, говорит он. А ведь ты на два часа позже срока.

Заткнись, па, говорит она. Разве ты не видишь, как ужасно мне плохо? Пропащая моя жизнь.

Это пока вступление. Ей нужно на ком-нибудь отыграться. И внезапно Крох чувствует, что страшно устал от этой опять орущей Греты. Песня все та же: он слишком ни то ни се, они бедны, вот если бы он старался получше, он не был бы таким недотепой, не был бы так одинок, потому что не такой уж он и противный, хотя, конечно, сморчок.

Оборвать ее пытается звонок старинного телефона. У него все еще нет сотового, Крох любит якорь проводной связи и, чтобы спастись от дочери, снимает трубку. Это ошибка: Грета кричит громче. Но замолкает, увидев его лицо.

Мистер Стоун, повторяет голос в трубке: Вы понимаете, что я вам говорю?

Да, растерянно отвечает Крох. Неровное стекло фрамуги над дверью дрожащей дугой повторяет свет фонаря. Мы приедем, говорит он и вешает трубку.

Папа, тихо зовет Грета. В полутемном коридоре дочь кажется вдруг чужой. Папа, это бабушка и Ворчун? Пожалуйста, скажи что-нибудь. Ну, скажи.

Он пока что не в силах сказать. Он протягивает руку, и ощущение ее щеки под кончиками пальцев возвращает ему слова. Собирайся, говорит он как можно мягче и кое-как продвигает свое тело, неуклюжее, непослушное, словно набитое глиной, вверх по лестнице.

* * *

Крох сидит в затемненной палате. Больница бурлит вокруг; за задернутыми занавесками еще один рассвет разливается по пейзажу. Комок Ханны в кровати, комок Греты на раскладушке внизу. И больше самой комнаты, больше больницы, больше подкрадывающегося к ним утра ощущается отсутствие Эйба, самое большое из всех.

Сценка снова и снова прокручивается в его голове, как прокручивалась всю ночь, с навязчивыми подробностями, повторяясь за пределами его выдумки, пока не становится правдой. Он видит родителей такими, какими они были год назад, сразу после того, как Ханне поставили диагноз. Они сидят в больничном дворе, Ханна на скамейке и Эйб рядом, в инвалидном кресле. Теплый прошлогодний февраль, вполне весна. Неухоженные клумбы с тюльпанами-добровольцами, вознесшимися выше переживших зиму сорняков. Пластиковые пакеты шуршат, скользя вдоль стены. Комично толстая птица, этакий зяблик-Тартюф, подпрыгивает на вишневой ветке.

Ханна высунула язык. Он был сероватый и подергивался так, словно внутри него жили крошечные существа, которые старались проложить себе путь наружу.

Фасцикуляция, сказала она. Непроизвольное сокращение мышечных волокон. Один из самых прелестных моих симптомов. Здоровой рукой она сжала колено Эйба.

БАС, сказал Эйб. Боковой амиотрофический склероз, дьявол меня забери.

Очевидно же, сказала Ханна, что заберет он как раз меня. Эйб издал сдавленный звук, и она добавила: Мне шестьдесят восемь, милый. Вряд ли слишком молода, чтобы помереть.

Между ними, как непризнанный ребенок, маячил год перемен, замеченных, но замолчанных. Ханна думала, что просто стареет, сдает. Не получалось больше отвинтить крышку банки или выщипать с подбородка грубые черные волоски. Пропала связь между большим и указательным пальцами. Она споткнулась, кося клочковатую траву вокруг дома, и поранила голову о лезвие безмоторной косилки. Эйб нашел ее смеющейся на лужайке, с лицом, залитым кровью. Она стала давиться чаем. Слова вязли, как чужие, во рту. Жизнь сделалась трудоемкой.

Только в конце февраля, когда не смогла сгрести с дорожки первый и последний в том году снег, она пошла наконец к врачу. Эта женщина, что вручную замешивала бетон, ставила тесто на сотни едоков и больше сорока лет вытаскивала мужа из ванны, эта сильная женщина сдалась перед слоем рыхлого снега в два дюйма.

Солнце пригревало макушки. Женский голос донесся откуда-то.

Что ж нам делать, спросил Эйб.

Не станем рассказывать Кроху и Грете, сказала Ханна. Не могу быть обузой.

Хорошо, сказал Эйб.

Ванну принимать будем вместе, сказала Ханна. Ты моешь меня, а я тебя, – и улыбнулась бесстыже.

Я построю нам водную горку, и мы будем съезжать внутрь, сказал Эйб, промокая глаза.

Поднялся ветерок, ласково подул на них. Зяблик болтал без умолку.

И когда меня затрясет, хмыкнула Ханна, будет совсем как джакузи.

* * *

Подробности, которые Крох присочинил, кажутся особенно важными: птица, тюльпаны, диалог, который он в последние часы отточил. Из подробностей выстраивает он баррикаду, защиту от безнадеги, от больничной, за стенами палаты, суеты. В свете, сочащемся из щели под дверью, он видит лицо Греты в гнезде из розовых косичек. Только во сне она такая тихая, его беспокойная, кожа да кости, девочка. Он стар и живет в одной плоскости существования, где Грета – главное действующее лицо; а она молода и прекрасно управляется со многими плоскостями, некоторые и не уразуметь, живет школой, живет друзьями, живет в цифровой среде. Он устраивается на полу рядом, чтобы видеть, как она дышит. Когда же просыпается, то в комнате темно, но над ним стоит докторша, лицо ее смутно, а рука выманивает наружу.

В резком свете холла мечется слишком много людей. Докторша протягивает ему кофе, который в кружке еще бурлит. Остренькое ее личико выглядит отдохнувшим, хотя поздно ночью она была здесь, вышла навстречу Кроху и Грете, когда те приехали. В разговоре видны ее крупные белые зубы, похожие на кубики льда. Тогда, в приемном покое, Кроху абсурдным образом хотелось их облизать. Она обнимает его. Пахнет от нее фиалковой пудрой, на редкость несовременный запах для, в общем-то, молодой особы. Это сбивает с толку. А кроме того, как ни старается, он не может припомнить имя этой милой женщины.

Если вы хотите поговорить, утихая в конце фразы, произносит она.

Даже не знаю, с чего начать, говорит он – и сам слышит, сколько в нем гнева, только тогда, когда она на шаг отступает. Это для него ново и не сказать, чтобы неприятно. Простите, говорит он. Мне так много нужно понять.

Может, присядете, просит она. Он шлепается на стул рядом. Вокруг них люди в голубых и розовых халатах быстрым шагом поспешают навстречу бедам других людей. Некоторые в масках, из страха перед новым индонезийским вирусом, пусть он и далеко отсюда. Я вас слушаю, говорит врач.

Слишком много вопросов, говорит Крох. Почему они не сказали нам, что Ханна больна. Целый год они это скрывали. Почему она не принимала лекарств, почему они дали болезни развиваться неподконтрольно. Какого хрена они решили покончить с собой вместо того, чтобы справиться с этим как семья.

Об этом вам придется спросить свою мать, говорит докторша.

Я так и сделаю, говорит Крох, если она когда-нибудь проснется.

Ох, мистер Стоун, мягко отвечает она. Под глазом у нее начинает дергаться жилка, она прикрывает ее рукой. Ваша мать не спала, даже когда та женщина-амиш нашла ее. Ханна просто не хочет открывать глаз.

Крох склоняется лбом к коленям и дышит. Сдерживает себя, чтобы не ворваться в комнату Ханны, не встряхнуть ее хорошенько. Прохладная рука докторши мягко ложится ему на шею, врачует его.

* * *

Со временем рука ее согревается, становится обузой, еще одной. У него почему-то дрожит коленка, когда она передает ему бумажку, исписанную красивым почерком Эйба. Крох записку читает и перечитывает. Родители сочли благодатью возможность уйти вместе, ведь они прожили бок о бок всю жизнь, с тех самых пор, как были романтичными детьми. Докторша начинает рассказывать, как именно они поступили. Выражается она изысканно, избегая эмоций и осуждения. Надо ж какая отстраненность, думает Крох, учат их этому, что ли. Он сидит тихо-тихо, пусть хоть немного крови просочится в нее сквозь его кожу.

Между предложениями докторши и предложениями записки Крох находит время вставить свои строки скорби. Он так и видит тот момент, когда родителям становится не по силам заботиться друг о друге. Ханна, возможно, уронила что-то, а Эйб не сумел это поднять. Потом, сразу же после ужина, Эйб закрыл свою книгу и подкатился к Ханне, держа на раскрытой ладони упаковку с таблетками. Они привели дом в порядок, скоропортящуюся еду выставили на крылечко для скунсов, енотов и голодных оленей, вычистили компостный туалет, сочинили эту записку. Переоделись в чистое и улеглись в кровать. Поделили таблетки поровну, запили их сообща одним стаканом воды. Укрылись и обнялись в ожидании, когда все исчезнет, уплывет прочь. Эйбу это удалось, а Ханне – нет. Она к Кроху вернулась.

Скомкав записку Эйба, он прячет ее в карман. Встает с места прямо посреди одной из докторских фраз и уходит по длинному коридору. Он не хочет грубить, особенно этой милой докторше с ее дергающейся жилкой, но жаждет он только пустой комнаты и чистого, холодного одиночества.

* * *

Так или иначе, это полдень. Грета все утро не поднимает лица от планшета. Крох чувствует, что задыхается между своими яростно молчащими женщинами. Наконец они с Гретой идут в кафетерий перекусить сэндвичами, но там только клеклые роллы с вялым парниковым салатом. А ведь всего несколько лет назад из Мексики в изобилии доставляли хрустящие головки “айсберга”. Казалось бы, мелочь, но это свидетельство перемен.

Заплатив, они садятся за стол, и тут Кроха накрывает вдруг мысль, что Эйб умер. Земля рушится у него под ногами. Крох упал бы, не зацепись он взглядом за пальцы Греты, обхватившие хлеб, черный облупленный лак на обгрызенных ноготках.

Что, пугается Грета, на него глядя. Папа, что?

Мир плывет-уплывает, краски его дрожат. Он чувствует прикосновение Греты к щеке. Эйб, говорит он.

Да, говорит Грета, и в ней тоже что-то меняется. Она подтаскивает свой стул как можно ближе к нему. Вместе они закрывают глаза, чтобы не видеть других, унылую еду, тусклый свет кафетерия.

Был бы Эйб здесь, Крох сейчас сам задушил бы его насмерть: то, что выглядит как скорбь, на самом деле – ярость. Эйб был краеугольным камнем. Эйб был силой притяжения его мира. Сколько он себя помнит, лишь на отца он мог всегда вполне положиться.

* * *

Палата Ханны наполняется сушеными полевыми цветами. Местный флорист изобретательно противостоит дороговизне импортных товаров. Но у Греты от пыльцы отекает лицо, и даже Ханна в своей постели борется с желанием чихнуть.

Приехала Джинси с мальчиками, и Грета сбегает вниз, чтобы их встретить. На минуту оставшись с матерью один на один, Крох подходит к кровати. Присаживается на корточки, лицом к лицу, от ее прогорклого дыхания у него слезятся глаза. Я знаю, что ты не спишь, говорит он. Открой глаза.

Медленно открывается один глаз в гнезде из морщин. Ханна моргает. Так тихо, что он едва ее слышит, она говорит: Я бы предпочла этого не делать.

Он ахает. Смеется. Но ярость быстро овладевает им снова.

Никакой ты не чертов Бартлби, говорит он. Открытый глаз прищуривается, в упор на него глядя.

Вбегают близнецы Джинси, и Кроха обдает мальчишескими запашками: неотмытые руки, плохо вычищенные зубы. Смотри! – кричит Оскар, раскрывая ладонь, на которой лежит механизм старинных часов. Я нашел это на школьной площадке и припас для тебя. Айзек ничего не припас, но, чтобы не отстать, тоже кричит: Смотри! – и в больничном коридоре делает стойку на руках. Посмотри на меня, кричат близнецы. Взгляни, увидь! У Джинси никогда не было ни мужа, ни постоянного парня. Крох – это все, что есть. Оставаясь на ночь, близнецы укладываются в обнимку с Гретой в ее постели, но утро застает их, преданных, как собачата, на полу в спальне Кроха.

Крох притягивает мальчишек к себе, и они, костлявенькие, в объятии затихают. Джинси стоит в дверях. В отличие от прочего мира, чья миловидность медленно и постепенно скатывается в седину и морщины, Джинси свою привлекательность сохранила. То, что в подростках делало ее серенькой мышкой, осталось как есть, и в пятьдесят три она поразительно хороша. Буйные завитки тронуты сединой, а лицо розовое и гладкое. Ей приятно восхищение Кроха, она чуть-чуть смущена. Склоняется над Ханной, целует ее, убирает с виска волосы, что-то шепчет. Крох напрягает слух, но о чем она там, не разобрать.

* * *

Горе как субфебрильная лихорадка. Печаль на затылке ульем: Крох движется медленно, чтобы его не ужалили. Все складывается воедино, шероховатости разглаживаются. Приехала Астрид; Грета вскакивает со стула у двери Ханны, крича: Мормор[39] Астрид, я так надеялась, что ты будешь! Вокруг Астрид толпятся врачи; Астрид входит в палату Ханны и приказывает ей сесть. Крох поражен, когда Ханна с трудом приподнимается. Старые подруги смотрят через комнату одна на другую, и то, какими они были когда-то, давным-давно, окатывает его: высокие и молодые в Эрзац-Дворе, белая и медовая, и он, маленький Крох, глядит снизу вверх на их непостижную уму протяженность.

Поездка на машине обратно в Аркадию занимает столетие. Радио извещает о тысяче погибших на Яве, стремительное распространение болезни, карантин. Крох выключает радио, но Астрид, отрезав: Невежество никому не поможет, – снова щелкает кнопкой. Он старается не слышать, отсекает, как может, то, что болезнь начинается внезапно; двенадцать часов, и человек мертв; врач комментирует, что похоже на атипичную пневмонию и на птичий грипп, переносчики пока неизвестны. Наконец Астрид соглашается на классическую музыку. Крох полагает, что он бородат и мрачен, отшельник, ни дать ни взять, однако, глянув в зеркало заднего вида, находит, что глаза у него сияют, а щеки румяные. В руках еще живо ощущение тонких косточек докторши при объятии; еще веет ее фиалковым ароматом. Звони мне в любое время, когда захочешь, пробормотала она. Вот мой номер. Прощальная белозубая вспышка и желание увезти ее, забрать к себе.

В тиши Сахарной рощи солнце окрашено зеленцой, а в кронах призывно заливаются птицы. Крох принужден напомнить себе, что сердиться на них нельзя. Откуда ж им знать.

* * *

Дома все то же. В кладовой те же ряды стеклянных банок с теми же бобами и крупами. В мастерской инструменты размещены на уровне колен Эйба. Тропка к Сахарной роще почти заглохла от сорняков. Поленницы дров оптимистично змеятся вокруг дома, обещая крепость, защиту от ветра, объятие. Нагромождение холмов, пурпурных в лучах рассвета. Темнота движется, как живая, перемещается по ночному лесу. Да и лес тоже, десятки тысяч акров, которые Лейф скупил у владельцев заброшенных ферм задолго до того, как земля вновь набрала в цене. Та же любимая тарелка Эйба на вершине стопки. Два углубления, которые тела его родителей оставили за эти годы в матрасе.

То же молчание Ханны, пожизненное.

Проще всего было бы лечь, заснуть, уступить зову постели, но Грета рядом и презрительно щурится. Включайся же, папа, говорит она. Он вздыхает и отдается нуждам дома, требующего отмыть, очистить себя, заняться хозяйством, – до блеска отдраивает доски пола, уже служившие кому-то и наново пущенные в ход, печет лепешки, перестилает постели – в общем, находит утешение в механических, бездумных действиях своего тела, идя у него на поводу, чтобы извести время.

* * *

На сборы и подготовку, много ли, мало, ушла неделя. Теперь идет поминальная служба. Народу много. У Кроха голова кругом, в глазах все смутно.

Солнце слишком высоко, ветер слишком силен, Пруд лупит волной о берег. Люди чувствуют потребность прикоснуться к нему. Крох невелик ростом, но они помнят его малюткой, гладят по голове, и он не поддается желанию отстраниться, сбросить. Ладонь Ханны в его руке подергивается. Кто-то, кого ему следовало бы узнать, в темно-синей рясе, читает какое-то заклинание. Люди говорят о заслугах Эйба: он был скрытой силой Аркадии, он совершил чудо, в три месяца провел полный ремонт Аркадия-дома, благодаря ему коммуна просуществовала дальнейшие десять лет. И общественная работа, которой он занимался в старости, марши на Вашингтон, страстные письма с призывом принять участие в сборе средств, конверты, которые падали в почтовые ящики, как серые, суровые птицы мира. Эйб был верен тому, во что верил. Эйб, он непоколебимый.

Кое-кто из первородных “Певцов Сирсенсиз”, старый, дряблый, раскачивается под новенькими куклами-дергунами. Голоса их, надтреснутые возрастом, звучат мощней из-за потери верхов. Кроха перетаскивает от онемения в боль. Вот что, думает он, означает слово “транспортировка”.

Он смотрит на холм, на Аркадия-дом. “Егдин Светосила” покинула его после исчезновения Лейфа, он уже два года пустует, Астрид никому его не сдает. Плющ заволакивает окна на западной стороне. В сточных канавах проросли молодые деревья. Голуби расселись по контуру крыши, пуговками пристегивая дом к небу.

Кроху, Грете и Ханне передают урну. Они открывают ее. Ветер подхватывает черный прах Эйба, развеивает его над Прудом. Серая пленка, как жир, расстилается по воде. Твердые частицы тонут, пусть их обглодают там пескари. Пусть Эйб сольется, молекула за молекулой, с водой, пусть этой воды напьются те олени, медведи и ондатры, что, прячась в надежных и темных норах, рассматривают сейчас странное скопище людей.

* * *

Затем скорбящие перемещаются на первый этаж Аркадия-дома, и кто-то врубает старые записи Хэнди, молодого, хрипатого. Ханна пустым мешком из-под муки свалена на стул в углу. Поверх музыки до Кроха доносится сердитый шепоток жалоб на изменения, которые привнес Лейф, нижнее крыло спален выходит теперь в большой зал, где рабочие места в выгородках образуют лабиринт. Хорошо еще, думает Крох, старики не видят, до какого гламура выпотрошено все на верхних этажах, не то в их усталых сердцах снова разгорелся бы бунт. Бедняга Лейф; он был из тех, кто за перемены. Глаза щиплет при мысли о сумасброде-эксцентрике, который три года назад пропал, улетев бог весть куда на сверхвысотном аэростате. Крох смотрит в окно на сереющие небеса и представляет себе, что Лейф все еще там, в кабине воздушного шара, застылый, умиротворенный, ресницы покрыты льдом, на синих губах улыбка, ветер уносит его от земных хлопот в космос.

Они подходят к нему, люди, которых он ребенком любил. Но они стали шаржами, карикатурами на самих себя. Инженер Эрик, жирный, как пончик, в зубах застрял шпинат, – единственный из детей Астрид и Хэнди, кто еще жив, потому что житейской лодкой у него скука. Мидж – лысая старая карга, согбенная, Кроху приходится к ней склоняться: в последний раз притащилась сюда из Флориды, шепчет она сквозь зеленую маску, которую носит, оберегаясь от хворей. Слишком стара, чтобы выдержать мучения в поезде. Тарзан теперь полностью выкроен из кожи, весь из коричневой замши, от макушки до ладоней. У Саймона накладка из фальшивых волос, одним уголком отклеившаяся; когда он опускается на колени перед Ханной и целует ей руки, накладка похожа на черную крышку кастрюли, чуть сдвинутую, чтобы не выкипало. Скотт и Лиза лоснятся от денег. Реджина и Олли поджарены бермудским солнцем до идеальной золотистости выпекаемых ими кексов. У Доротки, теперь слепой, от кос остался крысиный хвостик, держась за который ее сожитель бережно водит ее, как собачку на поводке.

Приехала маленькая, худенькая докторша из больницы, и когда она подходит к Кроху, он рад. Она – новое лицо, к ней не прицеплен груз воспоминаний. Вокруг глаз у нее трещинки в коричневой коже. Поцеловав его в щеку, она исчезает.

Прими наше сочувствие, малыш Крох, шепчут люди.

Мы так любили твоего отца, шепчут они.

Если что-то нужно, ты только скажи.

Шепчут, шепчут, шепчут. Все шепчут, кроме Д’Анджело, который кричит своим новым голосом проповедника-пятидесятника: Боже, благослови Эйба, этого старого тощего ублюдка! – и слезы текут по его лицу, гладкому и мягкому, как у младенца, чудесным образом не состаренному.

* * *

Большинство вскоре разъезжается. У большинства работа, семья, нужно успеть на поезд. Дилан, Коул и Джинси с выводком уезжают последними: чтобы сэкономить на бензине, они вместе арендовали автобус. Только зайдя во влажную Теплицу во внутреннем дворе, который Лейф несколько лет назад весь целиком накрыл стеклом, Крох видит амишей. Двор сейчас – странное место, воздух в нем тяжкий, сырой. Струится ручей, укрытый папоротниками, мхами и нависшей над ним влажной дымкой. Темные фигуры амишей расплываются в тумане; ни дать ни взять, думает Крох, пуритане, только что сошли с корабля и в Новом мире испытывают страх и благоговение от того, что у них опять земля под ногами.

Он не хочет, чтобы эти люди здесь были. Слишком они близки к тому виду Бога, в которого он не смог поверить, плотоядному, с сурово сдвинутыми бровями, наводящему на мысль о побитии камнями и позорном столбе.

Одна из фигурок отделяется, подходит и, по мере приближения, проясняется. Ее личико напоминает белое блюдце с ягодами по центру: глазки-чернички, носик-вишенка, ротик-клубничка. Она кладет руку на предплечье Кроха, и когда ягоды разбегаются, он понимает, что именно она нашла его родителей в их ужасном полууспехе.

Она ничего не говорит, просто сжимает ему бицепс снова и снова. Он не сопротивляется, терпит. Смотрит вверх сквозь широкие ветви дуба, старого друга. Сквозь грязное стекло кровли видно, что наверху собралась черная туча. Первая капля пулей падает над головой. Он остро чувствует, каково это бедному дубу, спать под стеклом. Ни солнечных ожогов на листьях. Ни холода зимы, ни удара ветра, ни облегчения, когда опадает собственный омертвелый груз.

* * *

Чтобы побыть одному, Крох отправляется на прогулку. Дождь перестал, но мокрая трава цепляется за лодыжки, листья, чуть тронь, окатывают водой. Овечьего луга не стало, вместо него рощица невысоких берез, бледных, как девушки в сумерках. От них – ощущение движения, приостановленного в наклон, как будто, еще миг, и они вернут себе человеческий облик и снова, вприпрыжку, по склону пустятся вниз. Там, где начинается лес, на опушке, есть небольшая полянка, место Хэнди, и Крох видит Хэнди таким, каким тот был целую жизнь назад: сидит, скрестив ноги, волосы перехвачены по лбу ленточкой из кожзаменителя, физиономия блаженная, поддатая, не от мира сего.

Крох тоже усаживается там, где часто сиживал Хэнди. Однако ж чувствует взамен благодати то, как сырость земли просачивается в штаны. Что ж, говорит он вслух. Пусть так.

Небо из серого становится чернильно-голубым. Луна, яркий арбитр, ждет его.

В одной руке Крох держит свою жизнь: ученики, внимающие ему с интересом; дом из коричневого песчаника; свидания с милыми женщинами, которые милы ночь, неделю, месяц, а потом исчезают; вечеринки, вернисажи, поздние завтраки с Гретой в парке. Цивилизованная жизнь, спокойная и размеренная. Его книги, его друзья. В этом случае его больная мать переедет в городскую больницу, где Крох и Грета смогут навещать ее каждый день, приносить цветы, мороженое, новости. Если объявят карантин, если болезнь распространится, у него в подвале резервуары с водой, запас еды, пистолет Эйба в сейфе. Как-нибудь они это переживут.

В другой руке он держит смерть Ханны в Аркадии, там, где родители были счастливы. Где он сам был так счастлив в детстве. (Или нет? Лучше не доверять этому ретроспективному блеску: золотая пыль ложится на память и заставляет ее сиять.) По этому сценарию Крох остается с матерью в Аркадии, подстригает ей корявые на ногах ногти, моет ее, купает, помнит, когда какое лекарство ей принимать, ежедневно всем этим обеспокоен. Он вспоминает роды, в которых помогал в детстве, как убирал потные волосы со лба женщин, как разминал им распухшую плоть. Здесь он будет акушеркой при распаде своей матери, и Грета, наблюдателем, рядом.

Последнее – тяжкий выбор, трудный. Предполагает действие. Он же привык тихо сидеть в стороне, наблюдать. Крох осторожно трогает пальцем свой гнев, как края раны. Вправе ли Ханна рассчитывать на такую заботу после того, что пыталась сделать? Как скажется ее угасание на Грете, городской девочке, которая если и видела смерть, то лишь в виде мушиного сора на подоконнике да крысоловки?

Хорошо бы получить какой-нибудь знак, но ночь затягивает свой шнурок туже, и ветер усыпляет деревья. Два варианта. Отдаться течению, как он делал с молодых лет. Или же броситься в воду и рвануть вплавь.

* * *

Ночь. На буфете поминальные пироги. Вчетвером они сидят за столом в Зеленом доме. Крох кладет ладонь на больную руку матери, поразительно невесомую и прохладную, но Ханна выдергивает ее из-под его ладони своей здоровой рукой. В тусклом свете кухонного светильника лицо матери кажется вырезанным из мыла. Астрид утомительно долго выжидает, прежде чем начать разговор. И всегда-то величественная, теперь она властностью подавляет. В городе знакомые Кроху акушерки отзываются о ней с благоговением; его бы не удивило, если б где-то в мире возникли алтари, ей посвященные, подобно тому, как Аркадия в свое время пестрила многоцветными алтарями Ганди, Марксу и Далай-ламе. Когда ей было за пятьдесят, Астрид удалили больные зубы, и съемные протезы завершили ее лицо подобно тому, как столярная работа завершает отделку комнаты. Она носит длинные просторные одежки землистых тонов, которые на ней выглядят элегантно. Хелле стала бы похожа на свою мать, реши жена Кроха разделить с ним свою старость. Но когда Грета сидит рядом со своей мормор, прислонившись к ее теплу, он видит, что его дочь – это вторая Астрид, заквашенная на меду Ханны. Ему приятно мимолетное чувство, что он сидит в складке времени.

Жалко, Астрид, что ты не можешь остаться, говорит он, сам себя удивляя.

Старая Астрид, ласково на него посмотрев, пожимает плечами и роняет: Хэнди.

Хэнди в деменции. По ночам ему мнится, что он в Корее, он вопит что-то вроде “Солдаты, в пункт приема пополнений, марш!” или “Шлёп твою в грязь!” Все, что случилось с ним после того, как ему перевалило за двадцать, вычеркнуто: золотая надежда, Аркадия, постоянно в нем вызревавшая, и эксперименты с порталами восприятия – лишь проблески в длинном туннеле. После того как его бросила четвертая жена, только Астрид навещает его ежедневно. Толстый Эрик приезжает раза три в год. Гараж для стариков, называет Астрид дом престарелых. Но там есть бассейн и шведский стол с разносолами; место по-своему идеальное.

В тишине заговаривает Ханна. Ее волосы, пусть седые, все еще мягко окружают лицо. Черное платье сидит мешком, жемчуг желтоватый, в тон коже. Единственное, чего я хотела, произносит она, это не быть обузой. Быстро и безболезненно, так я хотела уйти.

Но Вселенная вернула тебя обратно, говорит Астрид.

Безо всякой на то причины, говорит Ханна.

Значит, найди причину, огрызается Астрид. Хватит себя жалеть, надо двигаться дальше.

Крох так поражен, что хмыкает, а Грета плачет: Как ты резко, мормор, шепчет она. Астрид их игнорирует. Во-первых, я наняла сиделку, объявляет она. Сиделка начнет завтра. Сестра Луиза, так ее зовут, она то, что надо. Если понадобится дополнительная помощь, наймем дополнительную. Во-вторых, Ридли, говорит она, ты должен позвонить на факультет и взять отпуск до конца семестра. В-третьих, я позвонила в школу Греты в городе и в школу здесь. Все улажено. Она может начать в понедельник.

Нет, говорит Грета. Погодите-ка. Нет. У меня своя жизнь. Я не могу здесь. Я готовлюсь к колледжу. Правда же, па? Нам нужно ехать домой.

О да, говорит Астрид. Твой отец принял решение. Странно, что он тебе еще не сказал.

Я собирался сказать, говорит он, уклоняясь от пристального взгляда дочери. Но ты ушла на пробежку.

Нет, кричит Грета. Я не хочу.

Новый, прежде неведомый ему гнев вскипает в Крохе, и он слышит, как говорит сдавленным голосом: Грета, пойдем-ка выйдем, сейчас же. Его дочь закрывает рот. Через папоротники они идут к Сахарной роще, лицо Греты окутано тьмой. Папа, говорит она наконец, разворачиваясь к нему. Разве мне и так уже не досталось?

С каких пор, говорит Крох, эта история про тебя?

Мне не обязательно быть здесь. Ты можешь остаться, а я поеду домой и буду жить у Матильды. Или у Шарлотты. Или у Харпер, ты же любишь Харпер, она чистый ботаник.

Мне понадобится твоя помощь, говорит он.

Она выглядит загнанной в ловушку. А как же мои вещи?

Сегодня ночью я съезжу домой, говорит он. Составь список. Вернусь, когда ты проснешься.

А как насчет школы? Не пойду я ни в какую местную дерьмовую школу. Они тут не такие продвинутые, как мы. У нас тригонометрия, почти высшая математика. Мне будет здесь скучно.

Это лишь до конца семестра, детка. Наверно.

Да не могу я! Я не могу, папа, отрывисто говорит Грета. Я не могу в этом доме. От нее пахнет так, словно она гниет или что-то вроде. И я не могу там, где Ворчун покончил с собой, папа, я не могу. Ты меня не заставишь. Я убегу.

Она видит, что Крох вздрогнул. Как мама, говорит она, наблюдая за ним. Убегу.

Крох отворачивается. Перед глазами все расплылось. Как это я вырастил эгоистку, бормочет он так тихо, что не уверен, расслышала ли она. Но в дом своих родителей он входит под ее рыдания, и затем тяжелая дверь в дом на дереве, выстроенный Титусом и Салли, хлопает снова и снова.

* * *

Когда все улеглись, он садится в древний автомобиль Ханны. Первое время наслаждается яростью ветра, врывающегося в открытое окно, тем, как выдувает он личное облако страха, но потом становится холодно, Крох поднимает стекло и включает радио. Классический рок, та самая музыка, которую он любил в свои двадцать. Ловит себя на том, что подпевает хрипловатым от недоупотребления голосом. Потом несколько слов ведущего, потом три аккорда, которые заставляют его охнуть: надо же, та самая песня с привкусом фанка, единственный хит Коула. Тот так долго бился, переменил столько групп, что внезапный успех сломил его, разбил вдребезги. Он перестал музицировать и купил ночной клуб. Пишет теперь монографию о Палестрине[40], кто б мог подумать.

Под конец песни Крох радио выключает, чтоб задержалась подольше радость от молодого голоса Коула. В лобовом стекле вырастают огни города. Он протискивается по вспыхивающим, мигающим улицам. Сейчас, когда эпидемия стремительно наступает, пешеходов стало поменьше, и у большинства их на лицах маски, светящиеся морды. Он въезжает в свой плохо освещенный район. Выйдя из машины, слышит глухой, утробный гул города, сразу рык и рокот пищеварения. Этот гул заметен только после сельской тиши.

В доме прохладно; сладковато веет гнилью от мусора, который он позабыл вынести, когда они уезжали. Он перемывает посуду, оплачивает счета, перенаправляет почту, перекрывает воду, настраивает свет так, чтобы тот по ночам включался то там, то тут, проверяет, все ли в порядке с системами безопасности.

Потом Крох выносит на улицу сумку-холодильник с едой для семьи, которая спит за крыльцом. Они под брезентовым навесом, в двух сшитых вместе спальных мешках. Головы родителей сведены над детьми, двумя брусочками, что лежат тесно друг к другу. Он смотрит на них, сожалея, что не хватит у него смелости разбудить отца и шепнуть, что их с Гретой некоторое время не будет, так что пусть уж простят за то, что ежедневно оставлять им еду он пока что не сможет. Но тогда, кто знает, вдруг в отсутствие хозяев они вздумают проникнуть в дом и тут прочно обосноваться: при существующих законах о самозахвате выселить их потом удастся очень нескоро. Он не может так рисковать – и с неспокойным сердцем тихонечко отползает.

На свои сборы он тратит лишь несколько минут, а в комнате Греты сгребает все, что, на его взгляд, ей может понадобиться: ту одежду, что он недавно на ней видел, обувь, фотографию, которую когда-то сам снял: Грета с матерью, лоб в лоб, как две заговорщицы. Как они были похожи, две частички одной души. Берет любимую в детстве плюшевую лягушку, зная, что лягушка еще ей понадобится. Она только выглядит сейчас взрослой, но в ней сидит еще осколок той девочки, защищая которую Крох что только не отдаст. Эта неуверенность, которая обволакивает ее, когда она рассуждает о мальчиках, этот восторг на физиономии, когда он покупает ей что-нибудь розовое… Эти мгновения, когда планшет выпадает у нее из рук и она смотрит в окно, покусывая уголок длинного бледного рта, мечтательная, как ее мать.

Раздумывая над желтым дождевиком, Крох замечает вдруг, что просторный его карман оттопырен, сует руку внутрь и, разжав ладонь, видит свою старую зажигалку, бумагу для самокруток и немалый пакет с травкой. Что-то застревает у него в горле, как рыбья кость. Сдвигается она оттуда только в получасе езды от Аркадии, когда в зеркале заднего вида загорается солнце. На длинном прямом отрезке, придерживая руль коленями, он наскоро сворачивает косяк. Закуривает. Почувствовав, что голова пошла кругом, швыряет окурок длиной в дюйм в окно и, следом, весь пакет с травкой, все это в направлении клена, густо усеянного воронами. Милю спустя его охватывает истерика при мысли об обдолбанных птицах, у которых отказывают крылья, и они лениво валятся с неба.

* * *

Тихим эхом отзывается рассвет в оглушенных городом ушах Кроха. Он печет блинчики, чтобы Грета проснулась, и не может удержаться, первые четыре съедает. Астрид помечает пузырьки с лекарствами Ханны, и они пьют порошковый апельсиновый сок. Только это им и осталось после гибели цитрусовых от фитофтороза. Он скучает по мякоти и по тому, как кисленько пощипывает гортань, когда пьешь настоящий сок.

Медоносные пчелы, ни с того ни с сего произносит Астрид.

Медоносные пчелы? – вторит ей Крох. Что, думает он, если это внятная мысль, которую его приторможенный травкой мозг не в силах переварить.

Странствующие голуби, говорит она. Американская лягушка-бык. Я пытаюсь понять, кто из них мы, аркадцы. Как вымирающий вид. Так много наших умерло, умирает, ушло.

Мы – птица дронт, хмыкает Крох. Тень Эйба, укороченная, холодная, бродит по комнате.

Я все-таки за медоносных пчел, говорит Астрид. Помнишь, какие они были, пока не вымерли? Смешные пушистые тельца. Они всегда казались мне символом счастья.

Помню, говорит Крох. Но вымирают не только аркадцы. Скоро это коснется всех нас.

Астрид хмуро смотрит на пузырек у себя в руке. Эта болезнь еще не добралась до нас, говорит она. С ней справятся. Так бывает всегда.

Я не про болезнь, говорит он. Болезнь – всего лишь симптом. Слишком много людей, слишком мало земли, океаны загрязнены, животные вымирают. Как не подумать, что мы не заслуживаем спасения.

Отставив лекарство, она пронзает его ледяным голубым взглядом. Если это то, что ты думаешь, говорит она, то я больше не знаю, кто ты такой, Ридли Стоун.

Он открывает рот, но не находит там слов. В любом случае, нечего ему сказать за белоголовых орланов, лягушек-быков и медоносных пчел, которые набились сейчас ему в горло.

* * *

В доме тихо, если не считать тиканья солнечных батарей на крыше. Ханна скрылась у себя в комнате; Астрид на арендованной машине отправилась в аэропорт, пообещав вернуться, когда понадобится, черт бы побрал нынешнюю дороговизну авиаперелетов; Грета в расстройстве чувств отправилась на пробежку.

После стольких дней многолюдья одиночество Кроху приятно. Бродя по дому, он заходит в кабинетик Ханны и Эйба. Там все сияет, даже чертежный стол, которым Эйб пользовался как письменным. На полке несколько фотографий из ранних, сделанных Крохом: лицо Верды, снова и снова отраженное в потускневшем сервизном серебре; Хелле на валуне у Пруда, две длинненькие девушки, ступня к ступне, одна продолжение другой; Ханна великолепная, молодая и стройная, на коленях у Эйба: во весь рот хохоча, они несутся вниз по склону холма от Аркадия-дома со всей прытью, доступной коляске Эйба.

Крох обводит пальцем щеку Ханны. Трудно поверить, какой ребятней они были. Возрастные перемены изумляют, и чем дальше, тем больше. Несколько месяцев назад, прогуливаясь по городу, в витрине старого музыкального магазина он увидел огромный плакат с Дженис Джоплин[41] в круглых очках, с перьями в волосах, и чуть не заплакал от того, какая она там только что вылупившаяся. Теперь, за фотографиями, он находит свою первую “лейку”, ту, что прислала ему бабушка из Кентукки. Он берет ее, поражаясь тому, какая она легкая. С тех пор как несколько лет назад Крох с неохотой начал пользоваться цифровыми камерами, занявшись больше коммерческими проектами, чем собственно искусством, его оборудование для аналоговой фотосъемки пылится на полке. Он притерпелся к простоте цифровой жизни.

Он просматривает, что там в ящиках Эйба, и находит обувную коробку с неиспользованной цветной пленкой. От прилива возможностей кружится голова: рулонам, пожалуй, лет тридцать, и толку от них, может, не будет, это правда, но возрастные изменения в химическом составе чреваты непредсказуемым и высоким: эмульсия потрескается или расплавится, пластик хрупкий и легко рвется, возникнут эффекты невоспроизводимые. Воображаемые образы накладываются один на другой слоями папиросной бумаги: рябь грязно-белого и красного, акварельное облако, включенное в силуэт дерева, пузырчатый травяной пейзаж.

Хочется петь. Как это странно, неправильно, возможность красоты, возникшая, когда он меньше всего этого ждет. Надо же, в мире еще есть такие сюрпризы. Он выходит на солнечный свет, что-то смягчается, успокаивается внутри.

В последний раз он гулял по лесу в ту зиму, после которой пропал Лейф. Обычно Крох приезжал в Аркадию ненадолго, отвезти Грету на летний месяц или, одним днем, что-то отпраздновать. В тот раз они все вместе прошли миль двадцать тропами, которые поддерживала в порядке компания Лейфа, “Егдин”. Родители были еще крепки, Астрид и Хэнди шли рядом, Лейф даже расщедривался порой на улыбку. Крох с легкостью катил коляску Эйба по мерзлой земле, отец время от времени оборачивался к нему, сияя от счастья, поседелая его борода вся в льдинках. Мимо проносились сотрудники “Егдин”, на снегоступах, или бегом, или в литой черной форме биатлонистов, скользящие по холмам, как тощие голенастые птицы. Грета, еще дитя, с длинными ножками, нескладная, как олененок, старалась слепить из сухого снега снежок и бросить так, чтобы залепить кому-то в физиономию. Пар от дыхания вился вокруг голов, вороны переливались такой чернотой, что казались зелеными. Казалось бы, что такого, сумрачный зимний день в конце невесть которого года, но все были счастливы.

Теперь Пруд осиротел, вышка спасателя опрокинута на завезенный песок. Доска для плавания, застрявшая между двумя камнями, печально постукивает в подгоняемых ветром волнах. Крох думает о другом человеке на берегу совсем другого пруда; о том, как давным-давно Генри Торо[42] увидел луну, взошедшую над свежевспаханной нивой, и понял, что земля достойна того, чтобы на ней жить.

Крох не так уж в этом уверен. А потом, и пашен здесь теперь нет. В том месте, которое помнится ему полем подсолнечника, тридцатилетние деревья, огромнее деревьев его юности и зеленее, стоят и отбрасывают тень более глубокую, чем тогда: весь добавочный углерод поступает в воздух. Заслышав в зарослях странный металлический скрежет, Крох не сразу, но находит поросшую густой дикой малиной скульптуру Саймона, ту, что тот сделал в дар Ханне. Мечи в орала, вся натужная истовость этой затеи. Ох, думает он, беспомощный перед вросшей в землю скульптурой. Сделать из этого плакат, иллюстрирующий начало восьмидесятых. Знаковая была бы вещь, если шелкографией напечатать.

Крох смеется, и лес, по которому он страстно скучал, смеется ему в ответ. Он чувствует все: как раскачиваются в воздушных потоках птицы, как разматываются побеги раннего папоротника, как присматривают за ним, пришлым, затаившиеся в тени существа. Быстро, почти бегом, он идет через лес, выросший там, где когда-то лежало кукурузное поле. А вот тут были посадки сорго, их пропалывали нудисты, бронзовые от солнца. Крох выходит к теннисному корту, который посреди прежнего соевого участка устроил Лейф. Глинистый покров уже пророс крошечными деревцами, стоят, храбрые, полные надежд, на линии разлома, как мелкая детская шалость.

Назад в лес, к тому, что, смутно помнится, было водопадом; тропа становится уже, совсем почти заросла. Ханна, пока еще могла гулять, вероятно, не забиралась так далеко, чтобы вытоптать сорняки, и за годы они тропку почти поглотили. День гаснет в сумерках. К щекам липнет паутина.

Он выходит на поляну, и пронзительный вскрик заставляет его сердце затрепетать.

Грета стоит в дальнем конце, сжимая палку, как бейсбольную биту, лицо у нее белее бумаги.

Папа, дрожащим голосом произносит она. О, я так рада, что это ты.

Заблудилась? – спрашивает он, стараясь не улыбнуться. Чем не удача, найти дочь в тот единственный раз, когда ее не искал.

Она пожимает плечами. Вроде того, говорит она. Но, в общем-то, я думала, ты – медведь. Он фотографирует, как в последних лучах солнца она пробирается к нему сквозь траву. Подойдя, стоит рядом. От нее несет потом, листики ежевики застряли в сонме розовых кос, лицо исцарапано и воспалено так, будто она исплакалась. Бродит, должно быть, уже не один час. До Сахарной рощи отсюда несколько миль. Не встреться они сейчас, пришла бы домой только глубокой ночью, если не утром.

Нам сюда, говорит он, указывая в глубь леса.

Хорошо, говорит она, делает было шаг, но останавливается и оборачивается к нему: Я просто… Мне жаль.

Я знаю, говорит он.

И еще мне страшно, говорит она. Я не хочу видеть, как бабушка умирает.

Я тоже, говорит он, притягивая ее к себе.

Грета дрожит, постукивая зубами. Здесь, вдали от города, холодней; хотя сейчас на излете зима, он помнит давние летние ночи, наполненные точно такой свежей сыростью, выдыхаемой словно из-под земли. В Сахарную рощу они входят, когда уже ночь, и луна сквозь ветви деревьев сочит изменчивый, дышащий свет. Прочие дома стоят в темноте, бесхозные: Мидж в Бока-Ратоне до конца своих дней, Титус и Салли давно погибли в ужасной автомобильной аварии, у Скотта и Лизы слишком много домов, чтобы заботиться о коттедже, который двенадцать лет назад они построили в порыве протеста против “Егдин”.

Крох и его дочь стоят на крыльце Зеленого дома, оттягивая тот миг, когда придется вдохнуть в себя болезнетворные споры угасающей Ханны.

Но тут на подъездной дорожке вспыхивают фары. Автомобиль останавливается, двигатель затихает. Из машины выходит женщина: Стоун? Это дом Стоуна?

Сестра Луиза? – спрашивает Крох, вспомнив имя, которое Астрид упоминала вчера. Он включает свет на крыльце и видит очень маленькую женщину. Шаркая, та поднимается по ступенькам. Лицо у нее расплылось в улыбке, а за плечами высокий горб розового детского рюкзака. Я промотал целые полчаса! – говорит она. Так рад, что нашел тебя!

Изумив этим Грету, сиделка обнимает ее. Потом, обратясь к Кроху, крепко сжимает его в талии и говорит: Я пришел, чтобы все стало просто. Сейчас же. Кто-нибудь ел ужин?

Нет, отвечает Крох, и Луиза прищелкивает языком. Заходи, говорит она. Готовить ужин.

О, говорит он. Это был долгий день. Я думаю, Луиза, никто особо не голоден.

Она сияет улыбкой прямо в лицо Кроху: В такие времена? Расписание – это спасение. Приготовь ужин, приготовь завтрак, застели постель. Помогает не распускаться.

Ему нравится эта командирша Луиза, простая смуглая женщина, незнакомая, но свойская, как родная тетка. Она похлопывает его по руке и легонько подталкивает внутрь.

* * *

Крох приносит матери мисочку супа. Она не открывает глаз, но, ложка за ложкой, половину миски съедает. На птенца похожа, думает он, глядя, как она раскрывает рот, опухшие глаза закрыты, кожа на костях черепа истончилась. Или же на ребенка: малютка Грета важно смотрит на него поверх ложки с гороховым пюре.

Он идет к шкафу, чтобы достать для Ханны еще одно одеяло. Ночь холодная, проветривали, окно слишком долго стояло открытым, и дом выстудило. Распахнув дверцу, Крох вдыхает запах Эйба, сохранившийся на одежде: пот чисто вымытого старика, с металлическим привкусом. Подзадержавшийся призрак задевает его бочком. Зная, что это нелепо, он все-таки прикрывает дверцу, чтобы сберечь немного отца на потом.

* * *

Все выходные Ханна не встает с постели, разве только чтобы дотащиться до ванной. Она выхлебывает суп, сваренный Крохом, и слегка обгладывает гренок. Луиза приходит вечером в девять и уходит в пять, и хотя уборка в ее обязанности не входит, когда он просыпается по утрам, в доме чисто.

Ханна по-прежнему не говорит с ним, ни слова.

В понедельник утром Грета доедает остатки мюсли из банки. Физиономия ее накрашена так старательно, что Крох пристально на нее смотрит. Она касается своей щеки, хмурится и поясняет: Боевая раскраска.

Ты снесешь крышу этим деревенским парням, говорит он.

А что, если нет?

Значит, мозгов у них нет, отвечает он. Таких, что стоит сносить.

Вздохнув, Грета идет ополоснуть миску. Что будем делать с Ханной? – спрашивает она. Ей нужно встать. Нет смысла нам здесь торчать, если она не прилагает усилий, чтобы быть человеком.

Если к вечеру с постели не встанет, поднимем силком, говорит он.

Окей, говорит Грета. Взваливает на спину рюкзак и роняет с унаследованной от Ханны иронией: Здорово. Это придаст мне сил, когда меня будут хмырить.

Они едут в школу в молчании, и он мягко перехватывает ее за руку, видя, что она сгрызает ногти до крови. У приземистой кирпичной школы Грета сидит, не высаживается, и они с Крохом разглядывают мельтешащие группки учеников.

Мальчишки, хмурится Грета. Они смотрят, как те паясничают, и Грета говорит: Пожалуй, я уже начинаю скучать по системе раздельного обучения.

Крох смеется. У меня не самые счастливые воспоминания о первом дне в настоящей школе, признается он. Если я и могу дать тебе какой-то совет, так это улыбайся и сохраняй невозмутимость.

Улыбайся и сохраняй, передразнивает она. Потом сжимает ему руку. Расправляет плечи, как ныряльщик на краю доски, и грациозно выходит. Внезапно задействованный магнит, его высокая, костлявая, розоволосая дочь в этом море спортивных штанов и охотничьего камуфляжа. Даже сидя в машине, он чувствует, как наваливается на нее тяжесть внимания. Приходится отъехать, чтобы удержаться, не выскочить вслед за Гретой, не увезти ее подальше отсюда, домой.

* * *

Крох сидит в темной комнате с Ханной. Весь день он пытается накормить ее мягким свежим хлебушком, сам испек, и почитать ей “Тристрама Шенди”, чтобы ее рассмешить; она отказывается от того и другого. Дышит она с трудом. Командует: Радио! – и они слушают вместе радикалистскую передачку по домоводству (как приготовить вино из одуванчиков; как самому вправить себе сломанную кость) и, сколько Крох может высидеть, новости. Пандемию стали называть ТОРС, что означает “тяжелый острый респираторный синдром”. Упс, говорит Крох. Прости! Но Ханна не смеется.

Погибло более семи тысяч человек; болезнь захватила Гонконг, Сингапур, материковый Китай, Сан-Франциско, Аделаиду в Австралии. Центры по контролю и профилактике заболеваний, обескровленные недостаточным финансированием ввиду низких федеральных налогов, разослали составленные в сильных выражениях рекомендации избегать больниц и авиаперелетов, и больше никто палец о палец не ударяет. Крох встает, взволнованный. Хотя Грету забирать еще рано, новости выживают его из дому. Он сначала заедет в город за овощами, кофе, тофу и рисовым молоком. Мамаши Маффин, которые по-прежнему держат в городке магазин натурпродуктов, когда он входит, бросаются к нему. Как начинка в сэндвиче, он сплющен между средних лет лесбиянками, благоухающими травяными таблетками от кашля и сельдереем. Шерил и Диана обе заливаются слезами, плачут так, как не плакали на поминальной службе по Эйбу.

Эйб был самым практичным из людей, говорит Шерил. Бесил чертовски, но всегда добивался своего.

Меньше всего я думала про него, что он сделает то, что сделал, говорит Диана. Мы всегда думали, что Ханна… И она замолкает, вся в чувствах, выпучив глаза на жену.

Вот почему Эйбу это удалось, а Ханне – нет, говорит Крох, когда откатывает волна боли.

Они показывают ему фотографии детей Маффин, все восемь похожи на сов, в очках и в рубашках, застегнутых по самое горло. Миссионеры, фыркнув, говорит Шерил. А ведь выросла с двумя старыми язычницами вроде нас. Поневоле задумаешься, откуда взялась вся эта религия.

Провожая Кроха, Диана обнимает его и шепчет на ухо: Ты вытащишь свою мать. Тебе всегда удавалось.

Затем она показывает ему морковку, которая выросла на их грядке. Странная мутантная штука похожа на два тела, переплетенных в соитии. Покажи это Ханне, говорит она. Наша морковка по Камасутре. Мы приберегали ее для какого-нибудь особого случая. Снова один в машине, с непристойной морковиной в руке, он слышит в ушах отголоски женского смеха, и они его утешают.

При виде того, как Грета выходит из школы, его омывает таким облегчением, что руки дрожат. Идет она медленно, но подбородок ее грозно вздернут. Садится в машину – и ни слова.

На полпути к дому, отчаявшись, он прерывает молчание: Ну, по крайней мере, все твои конечности при тебе, на что она отвечает кратким: Ха! Затем добавляет: Давай просто назовем это любопытным социологическим экспериментом, – а потом упорно молчит.

* * *

Крох едва успевает припарковаться, как Грета выпрыгивает из машины, решительно идет в комнату Ханны, где рывком раздвигает шторы. Вот так, заявляет она. Хватит. Исчезает в ванной и открывает там кран.

Крох берет мать на руки. Он думал, что она легкая. Ничего подобного, она так крепко сбита, что он чуть ее не роняет и не без труда доносит до ванны. Ого, говорит он. Грета набухала в воду столько шампуня, что пена в фут высотой.

А что? – отвечает она. – От нее пахнет. Без обид, бабушка, но от тебя, правда, воняет.

Это от вас воняет, шепчет Ханна. Она плачет. От обоих. От вас воняет.

Крох с дочерью вместе расстегивают молнию на платье Ханны и стягивают его через руки и голову. Снимают вспомогательные покровы, каких мир не видывал уж лет десять: бюстгальтер с чашками, заостренными, как пара ракет, унылые рыжие чулки, комбинацию, ни дать ни взять мешок под картошку. Помогают забраться в ванну, сгибая за нее негнущиеся конечности. Она все еще в жемчужном ожерелье, которое Эйб преподнес ей на тридцать пятую годовщину свадьбы. В тот вечер она почти что разгневалась на него, сказав, что это расточительство, и спросила: неужто она из тех женщин, которым под стать жемчуга. Все, кто был за столом, подавили усмешку. Жемчуга на шее проявили в Ханне ту тень благовоспитанной дебютантки, что жила в старой бунтарке. Влюбись она не в Эйба, а в кого-то еще, Ханна сейчас устраивала бы вечеринки после спортивных состязаний между соседями, попивала джулеп и маялась вопросом, отчего ж мир так пуст, когда стучишься в него старательно вызолоченным кулачком.

Крох старается не видеть того, что и так уже видел: правые нога и рука матери атрофированы и искривлены. Левая рука движется в том же направлении. У кожи странно сероватый оттенок.

Ханна прячет лицо в пузырьки. Грета вылепливает из ее мокрых волос рожки. Крох берет теплую мочалку и проводит ею по телу матери, сдирает смрад траура. Когда он моет ей ноги, Ханна поднимает лицо, под слоем пены, как у куклы амишей, лишенное всяких черт. Грета осторожно стирает пену, очищает глаза и рот. Но рожки, проказница, оставляет.

* * *

Вымытая, Ханна сидит за столом. Ее волосы высушены и заплетены в косу, одета она в древний спортивный костюм, выношенный до такой мягкости, что он будто собственная ее кожа. Съела смесь авокадо с растопленным соевым сыром, выпила немного чаю со специями. Крох ставит старую пластинку, и на закате под разносящиеся по дому трели Джоан Баэз Грета убегает на очередную пробежку. Когда ее шаги затихают, Ханна обращается к Кроху. Это жестоко, говорит она. Язык у нее еле ворочается, мышцы челюсти сводит. Эгоистично с твоей стороны вынуждать меня проходить через это, говорит она.

Эгоистично, повторяет он очень тихо. Долгоножка-паучок огибает край солнечного пятна на линолеуме.

Когда он отвечает, гораздо позже, то смотрит в сторону кухонного окна. Ограниченный рамой мир унимает волнение: воробьи порхают над зелеными полями, сквозь стволы кленов виднеется предзакатный проблеск Аркадия-дома. Квадратик окна – это все, что он в силах принять в себя прямо сейчас.

Когда я был маленьким, говорит он. Когда ты делалась грустной, усталой и спала не переставая всю зиму, я только смотрел, как ты лежишь себе, и все. Летом ты была такой шумной, золотистой, счастливой, и вдруг, в один день, просто уходила. Становилась бледным подменышем вместо моей мамы. В Хлебовозке было так холодно. Если Эйб не приходил домой пораньше, я ничего не ел с завтрака до ужина. Иногда я пытался пробудить тебя поцелуем, но на это меня не хватало, никогда я не мог заставить тебя проснуться. В глубине души я был уверен, что это моя вина.

Не твоя это была вина, огрызается Ханна. И не моя, если ты пытаешься внушить мне, что я была эгоистка. Так работает химия мозга. Тебе ли этого не знать, Крох.

Он смотрит на нее. Челюсти у нее сжаты: она борется изо всех сил. Мир в окне синеет.

Каждый раз, говорит он, ты себя уводила. Я хотел только, чтобы ты вернулась.

Он смотрит, как она пытается сгрести со стола крошки мясистым краем ладони, сдается и обхватывает рукой бок кружки.

Но я так и делала, говорит она. Возвращалась. И в этот раз тоже. Тебя там не было, ты не видел. Там было море. Было очень тепло. Я держала Эйба. Затем волны протиснулись между нами и разделили, и он отплыл. Я пыталась догнать, доплыть, но он исчез. Я вернулась.

Они слышат, как Грета на крыльце топает, стряхивая грязь с кроссовок. Напевает что-то, фальшивя совсем как Хелле. В полумраке за кухонным столом Крох и Ханна морщатся, оба.

Я страшно устала, бормочет Ханна себе под нос. Я невыносимо устала, Крох.

Если не для меня, говорит он быстро и тихо, то для Греты.

Его дочь – силуэт на экране москитной сетки. Протянув здоровую руку, Ханна касается щеки Кроха. Вбегает Грета. Она бросает на тарелку Ханны пучок диких нарциссов, вырванных из земли с луковицами и всем прочим. Бабушка, кричит она, от восторга ее щеки порозовели. Цветы! В феврале!

Ханна улыбается. Улыбка сухая, неубедительная, но она вынимает из пучка тоненький бледный цветок и кладет его на тыльную сторону ладони Кроха. Для тебя, говорит она. А затем поворачивается к Грете и спрашивает, как прошел ее день, и лицо внучки чудесно загорается от внимания бабушки. Крох оставляет цветок там, где он есть, пока рука не дернется, протестуя.

* * *

Они гуляют. Дважды в день выходят на воздух, и Ханна бредет, то и дело натыкаясь на Кроха; поначалу ее хватает дойти только до Мидж, где она падает в истрепанный непогодой шезлонг, что стоит перед домом-норкой. Она смотрит себе на ноги, бормочет: Ну же вы, неповоротливые мои, поднимается и кое-как бредет дальше. Настаивает на том, чтобы принимать душ самостоятельно. Одевается сама; на это уходит час. Принимает свои антидепрессанты, обезболивающие, слабительные, с видом мрачного удовлетворения глотает таблетку за таблеткой. Идет в ванную; через полчаса выходит, волоча за собой приставший к подошве хвост туалетной бумаги. Теперь ярая, она хватается за что может. Погоди немного, потом будешь помогать, говорит она Кроху. Погоди.

* * *

Одинокой ночью в спартански пустой, холодной комнате, где он спит, Крох видит во сне город. Обезлюдевший, тот поблескивает от влаги. Улицы длинные и серые, а витрины магазинов поражают великолепием: манекены сияют, на пике острого сходства с людьми, а одеты они в резаную бумагу, которая не расползается под дождем, потому что укрыта стеклом витрины. Крох идет и слышит, что за ним кто-то есть: стук когтей, прерывистое дыхание, трение тяжелой туши о стену. Но, обернувшись, видит все ту же пустую улицу, уходящую в темноту, и на ней никого, он один и не один, это страшно.

Грета ходит в школу. И без того худая, она совсем отощала. С неделю он прижимает ухо к ее двери, вслушиваясь, как она рыдает в подушку. Она не расстается с телефоном Ханны, ее мобильный не работает в этих дебрях. Однако друзьям, должно быть, надоело слушать ее стенания, и понемногу Грета от разговоров переходит к текстовым сообщениям. Когда же друзья не отвечают ей целыми днями, он жалеет, что не может спустить их с лестницы. Пират Крох с детским личиком: лишь задень его дочь, увидишь, как он может рассвирепеть.

Звонит докторша, ее ровный голос действует на Кроха еще несколько часов после сеанса психотерапии.

Навещают Шерил и Диана; наведываются дамы, с которыми Ханна волонтерствовала в библиотеке, и многочисленные знакомцы из города. Приезжает на день Джинси с мальчиками. Те играют в домике на дереве Титуса, а когда выходят оттуда, то лица у них опухшие и красные. За ужином близнецы льнут к Ханне, расцеловывая ее в щеки, пока Джинси их не окоротит. Дайте человеку поесть, говорит она, и все, затаив дыхание, наблюдают, как Ханна доносит помидорку черри до рта, тыкается ею из угла в угол и, наконец, ухватывает ее губами.

Цель этого представления, по ее словам, в том, чтобы мальчиков посмешить.

Прощаясь, Джинси шепчет: Теперь приедем нескоро. Приятель из “Таймс” сказал, еще несколько дней, и нас закроют на карантин. Со словами: Ты молодец, самое безопасное место нашел, когда дерьмом плеснуло на вентилятор, – она чмокает Кроха в нос.

Оставайся, говорит он, раз тут безопасней. Но она печально качает головой: Наше место не здесь.

Днем, когда Крох с дочерью заходят в городскую аптеку, Грета просит двадцатку, покупает что-то и прячет это в своем рюкзаке. К ужину она выходит с чернильно-черными волосами, бледная кожа на лбу еще в синих разводах. Она в упор смотрит на Ханну и Кроха, пусть попробуют что-то сказать.

Ханна откладывает вилку с намотанными на нее лингвини. Черный, задумчиво произносит она. Черный оттеняет твои прекрасные золотисто-зеленые глаза, Грета. Грета бычится, но довольна. Ханна подносит вилку почти ко рту, промахивается, и все трое следят на тем, как узкая лапша медленно развинчивается с зубцов и соскальзывает назад на тарелку. Не поглощение пищи, а триллер, тревожное ожидание. Давай, бабуля, говорит Грета и вонзает в увертливую лапшу вилку. И Крох, изо всех сил стараясь усидеть на месте, смотрит, как его дочь кормит его мать – аккуратно, вилка за вилкой.

* * *

Грета смотрит в окно машины, с заднего сиденья доносится запах дрянной китайской еды на вынос, и говорит: Сегодня в спортзале у нас был забег на милю. И я победила всех, даже мальчишек. Произносится это как бы между делом, но Грета не выдыхает, пока он не заговорит.

В твоем возрасте я тоже хорошо бегал, отвечает он.

Разглядывая свои ногти, она говорит: Это, конечно, ерунда, но тренер сказал, что он хочет, чтобы я бежала за школьную команду.

Здорово, говорит Крох.

Она поворачивается к нему. Но, па, это значит, что ты один остаешься на весь день с бабушкой. Это перебор, два дополнительных часа ежедневно. Ты и так уже на себя не похож.

Вот спасибо, говорит он. Остается себя пожалеть.

Я серьезно, говорит она. Я думаю, что должна сказать “нет”.

Ты должна сказать “да”. Я буду счастлив увидеть, как ты бежишь, говорит он. И Ханна будет счастлива видеть, как ты работаешь своими здоровыми молодыми ногами. Он представляет себе, как мать, застрявшая в предавшем ее теле, смотрит на Грету, огибающую беговую дорожку. Наверно, это будет болезненно, контраст между ее тюремным заключением и свободой Греты. Она продолжит жить вместе с тобой, говорит он вслух в надежде, что это правда, а Грета отворачивается к окну, скрывая улыбку, и только покрывшиеся мурашками руки выдают ее чувства.

* * *

Его будит хрип. У Луизы сегодня выходной, и сначала он думает, что это ветер бьется в москитную сетку. Он садится, сердце бухает у него в ушах. Звук доносится из соседней комнаты. По некрашеным доскам он бежит в комнату Ханны. Даже в полумраке заметно, что она окаменела от ужаса; включив свет, он видит, что лицо ее посинело. Он подтягивает ее повыше, чтобы она села, и поддерживает в этом положении, а она дышит все глубже, успокаиваясь, затихая. Он подкладывает ей подушки под спину, прислоняет к изголовью кровати.

Ох, Крох, говорит она. Хотела сесть, не смогла. Нечем дышать.

Напугалась, говорит он.

Дурачок, ярится она. Зримо видно, как ее страх преобразуется в ярость. Ты растратил свой потенциал впустую, говорит она. Всю свою жизнь ты пытался сделать людей цельными. Чего бы ты мог добиться! Если б не приходилось выхаживать каждого. Хелле, Грету, меня. Студентов. Ты мог бы стать художником.

Я художник, очень тихо говорит он.

Она отмахивается от него здоровой рукой, но молчит. Когда веки ее тяжелеют и она клюет носом, Крох бредет на кухню и находит номер, который милая докторша, нацарапав на салфетке, вложила ему в руку. Неудобно звонить ей так поздно; сердце бьется где-то в горле. Но она отвечает после первого же гудка. Она спокойна и приветлива, в ее голосе лишь легкая нотка сна. Он представляет себе ее спальню, скромную и опрятную, представляет бретельки сорочки, соскальзывающие с плеч. Я так рада, что ты позвонил, тепло говорит она и сочувственно поддакивает, выслушивая его излияния.

Он смотрит на Ханну, спящую в свете прикроватной лампы. Знает, что в ночи бродит его тоска, приглядывает за единственным освещенным в Зеленом доме окном, дожидается своего часа.

Она будто становится комком глины, говорит он. Куском скалы.

Ну, говорит докторша и делает паузу. На заднем плане слышен скулеж, и Кроху становится стыдно при мысли, что это новорожденный – вот же он извращенец! конечно, у нее есть семья! – но она командует: Лежать, Отто, – и он улыбается: значит, там собака. Нет, твоя мать еще не из камня, говорит докторша. Пока нет.

Слишком вымотанный, чтобы заснуть, он сидит на веранде в кресле-качалке, укрывшись старым одеялом, и смотрит, как прокрадывается рассвет. Трудно вспомнить, когда он в последний раз спокойно следил за этой развертывающейся драмой; что могло казаться настолько важным, чтобы его от этого удержать? Когда он стал человеком, который перестал замечать? Сначала луна тускнеет, и на востоке в брюхе неба появляется щель. Струйка света выливается на холмы, на фермы амишей, на проселочные дороги, на пределы Аркадии, на мили и мили леса, вспугивая певчих птиц и подсвечивая росу изнутри. На ум приходят цветочные часы Линнея, отсчитывающие время, от цикория до одуванчика, от водяной лилии до анагаллиса – куда как более деликатный способ прожить время.

В одно мгновение над ним уже полный сил день. Ханна чуть слышно окликает его со своей кровати, и в ее голосе звучит просьба о прощении, в котором, он и сам этого не ожидал, он нуждается так сильно.

* * *

Подъехавшая машина докторши забрызгана грязью. Сквозь лобовое стекло они улыбаются друг другу и не перестают улыбаться, когда она выходит. Они обнимаются: ее худоба под его руками, ее холодные руки. В ломте солнечного света на крыльце его мать. Глаза Ханны весело перебегают с лица Кроха на лицо докторши и обратно, когда докторша осматривает ее.

Однако ж чем дольше выслушивает она ответы Ханны, тем серьезней становится, а потом просит Ханну подышать в аппарат. Это спирометр, объясняет она. Измеряет жизненную емкость легких. Когда Ханна повторяет тест лежа, докторша мрачнеет. Без неизменной своей улыбки она выглядит старше, чем он думал: чуть за, а не под тридцать. Миссис Стоун, строго говорит она. Вы все еще против лечения? Рилузол, терапия стволовыми клетками?

Я за восстановительное лечение, говорит Ханна. За паллиатив, говорит она и смолкает. А потом сдается: А, черт, ну ладно, давайте ваш морфий.

Докторша переводит дух. Вот и хорошо, говорит она. Мученичество, оно, знаете ли, переоценено.

Ханна громко смеется, и это первый ее отчетливый смех, который Крох слышит за долгое время. Некоторыми – да, кивает она. Для моего сына оно так же естественно, как дышать.

На этот раз критика проникнута теплотой. Крох, однако, испытывает укол горечи, похожий на вспорхнувшую птицу. Это нечестно, говорит он. Она подмигивает, и он почти слышит, как она признает: Ну, не без того.

Кстати, о дыхании, произносит докторша и направляется к своей машине. Она такая маленькая и опрятная; наводит на мысль о гибкой коричневой кошке. Крох делает вид, что не понимает всезнающей ухмылки Ханны. Докторша возвращается с брошюркой в руках. Я намерена сделать вам ДФВ, двухфазную вентиляцию легких, говорит она Ханне, чтобы легче дышалось во время сна. Прошлой ночью вы чуть не до смерти напугали сына.

С осмотром покончено, но, похоже, ей совсем не хочется уезжать, и Ханна спрашивает о пандемии. Докторша пожимает плечами. ТОРС, говорит она. Что за название. Заставляет задуматься, кто здесь главный. Она сидит на ступеньках и рассказывает о карантине, практике онлайн-отслеживания болезни, мерах предосторожности. Я теперь ношу маску в больнице, признается она. Все носят. В основном, похоже, он убивает людей с ослабленным иммунитетом, новорожденных, стариков и больных. Но цепляет и здоровых взрослых. Это происходит внезапно, в течение часа или двух. Я приехала к вам прямо из дома, ни с кем по пути не встречалась. Когда она улыбается, маленькие круглые скобки белеют вокруг ее рта. Она касается руки Ханны. Если вдруг заподозрю, что стала носителем, я, конечно же, не приеду. Не стану рисковать вашим здоровьем.

Нет-нет, если вдруг заподозрите, шутит Ханна, давайте прямо сюда. Сэкономите нам время.

Крох изучает брошюрку. Смерть от пандемии и смерть от БАС, бокового амиотрофического склероза: в обоих случаях тяжкая пневмония, Ханна тонет в море собственных легких. Но если уж выбирать между медлительным погружением в свое тело и утоплением всего за полдня, то она, возможно, права. Чем быстрее, тем лучше. Заслышав стук колес по подъездной дорожке, он поднимает голову. Между кленами амишская двуколка. Ханна всматривается, прикрывая глаза рукой. Что за день, говорит она.

Двуколка останавливается, и женщина с лицом-блюдцем, запомнившимся с поминальной службы по Эйбу, слезает с места возницы и привязывает лошадь к дереву. Глория, говорит Ханна, и Кроху поначалу слышится “горе!”, но женщина отзывается взмахом руки. Она поднимается по ступенькам крыльца, в руках у нее исходит паром пирог, завернутый в кухонное полотенце. Она осторожно укладывает пирог на колени Ханны, при этом печальным взором окидывая ее лицо.

Здоровой рукой Ханна схватывает женщину за запястье и, снизу вверх глядя на свою амиш-подругу, говорит: Вот что, молодые люди, погуляйте-ка по Аркадии до обеда. Мне тут нужно поработать немного над искуплением, над душой.

Так и есть, низко, гортанно вторит ей маленькая гостья. Нужно.

* * *

Солнце припекает Кроху плечи. Докторша чувствует себя прекрасно, но на подошвы ее сандаликов налипла глина, ему хочется снять их с нее и хорошенько отбить о траву. В ложбинки между пальцами набилась грязь. Его собственные зудят от сочувствия, но она, похоже, вполне всем довольна. Они поднимаются к дому по старым сланцевым ступеням. Не разговаривают, пока не оказываются у портика, откуда вид сверху на садовые террасы с корявыми яблонями. Самый нижний уступ Лейф засадил саженцами, заменив старые, больные деревья, но голодные олени обглодали яблоньки до корней, и теперь террасы заполонил разросшийся кустарник.

Докторша заправляет прядь волос за ухо, руки ее слегка дрожат, и в животе у Кроха начинает распространяться тепло. Это такое место, произносит она. Мой дядя рассказывал, что некоторое время после распада коммуны сюда повадились старшеклассники, пошалить. И была такая история про двух ребят – в самый разгар, подняв глаза, они увидели страшного огромного хиппи с топором, который в негодовании на них пялился.

Должно быть, это был Титус, говорит Крох с острой болью при мысли о старом друге.

А потом, конечно, тут обосновалась кинокомпания, говорит докторша. В начальной школе нас приводили сюда на экскурсии и выездные уроки. По всему миру дети мечтали стать звездами рэпа и морскими биологами, а нам хотелось снимать анимационные фильмы. И все поголовно сходили с ума по этому белокурому начальнику. Мне даже снилось, что я вышла за него замуж и целыми днями гоняю здесь верхом.

Это был Лейф, говорит Крох. Его сестра была моей женой.

Ох. Она сканирует глазами его лицо и решает, он это видит, не спрашивать ни о “была”, ни о жене. Саммертону тяжко пришлось, продолжает она, когда компания отсюда уехала. Мы только-только привели в порядок центр города, а потом он снова загнулся, как и любой другой город в округе. Какое-то время у меня там была клиника, но пришлось ее закрыть и переехать в Рочестер.

По завещанию Лейфа компании надлежало остаться здесь, сказал он. Но ты же знаешь, что такое акционеры.

Что с ним вообще сталось? – спрашивает она. Никто в городе так ничего толком и не узнал. Ты бы только слышал, что говорили. То ли его медведь съел, то ли Служба национальной безопасности экстрадировала. Бред несусветный.

Правда еще странней, говорит Крох. Он бесследно пропал, улетел на высотном воздушном шаре. Эта семейка обладает редким умением исчезать. Крох смотрит на ее профиль, на зубы, прикусившие нижнюю губку, на гусиные лапки у глаз, когда, щурясь, она оглядывает холмы. Моя жена тоже исчезла, говорит он. Одиннадцать лет назад. Вышла из дома и не вернулась.

Мне жаль, говорит она. Он замечает у нее на груди россыпь коротких желтых волос, завитками, и на полпути останавливает свою руку, готовую дотянуться, стряхнуть. Покраснев, она отряхивается сама: Это моя собака. Я думала, он станет защитой для одинокой женщины, но он всего боится. Молнии, чужаков, льда, темноты.

А у меня никогда не было собаки, говорит он. Нам тут не разрешали их заводить. Считалось, что это рабство животных.

Отто думает, что рабыня как раз я, говорит она. В конце концов, это ведь я подбираю за ним какашки.

Они смотрят, как рыженькая лисичка выходит на опушку леса, делает стойку, прыжок – и уносит что-то серое в пасти. Ручка докторши касается руки Кроха.

Крох, начинает она слишком торжественно, и он в волнении замирает. Сейчас она скажет то, что он, глубоко внутри себя, знает, но, если это произнести вслух, не вынесет: его мать стремительно умирает; через месяц она окажется в инвалидном кресле; пока что одно упрямство спасает ее от этого; вместо того, чтобы уходить медленно, чего он боялся, она движется с ужасающей скоростью. Если услышать эти слова, то все так и будет. Он с усилием заставляет себя ответить. Что такое, доктор Эллис? – наконец говорит он.

Эллис – это мое имя, пытается она удержаться от смеха, но безуспешно. Я Эллис Киф. В больнице мне поправлять тебя не хотелось. Я, собственно, сейчас имела в виду, что понимаю, почему тебе так дорого это место, – и она указывает на лес, который простирается до самых холмов вдали. В этом жесте Крох видит, какой была Аркадия, многолюдной и полной песен. Теперь тут пусто. Без людей земля – всего лишь земля.

Только-то, говорит он. А я подумал, ты собиралась сказать, что болезнь Ханны прогрессирует быстрее, чем ожидалось.

Она искоса на него смотрит, закусив губку.

Значит, так, говорит он.

Если хочешь, я могу приезжать раза два в неделю, говорит она. Мне здесь нравится.

Мы будем рады видеть тебя так часто, как ты только сможешь, говорит он. Она поворачивает голову, чтобы взглянуть на него. Он остро осознает факт ее присутствия, плотского и реального, ее нежную серьезность, ее дыхание на своих щеках. И я всегда рада вас видеть, произносит она, застенчиво отводя взгляд.

* * *

На полянке, расчищенной там, где простирался когда-то Овечий луг, Ханна лежит на одеяле и ест привезенное Глорией яблочное пюре. Крох делает снимок, и она охорашивается. Это его новая навязчивая затея – подловить Ханну, когда та не видит, и крупным планом ее снять. Слова у нее во рту слипаются до полной неразличимости, но вроде бы, думает он, это: Конечно, ты снимал моделек и покрасивее.

Вот еще, говорит он. Ты красивей всех, во сто раз. Она сияет изо всех сил, позируя.

Вскоре она устает; ей хочется домой. Стараясь подняться сама, она отмахивается от него, отгоняет. С упором на одну руку переворот на колени, шаткая стойка. Ханна выпрямляется, а он прибирает остатки обеда. Она делает шаг к тропинке, он поднимает камеру к глазам – и тут она выпадает из кадра, и Крох смотрит в мир и видит ее скрюченной на земле.

Ханна, говорит он.

Я знаю, бормочет она. Я знаю. Он почти что тащит ее к дому.

Входит Грета в своей беговой футболке, от нее разит потом. Видит бабушку в старом инвалидном кресле Эйба, никак на это не отзывается. Но ночью вступает в сговор с Луизой. И рассвет, озаривший окно, освещает инвалидное кресло, на котором лежит подушка, переделанная из кашемирового свитера Эйба; колеса разрисованы лаком для ногтей с блестками; с подлокотников свисают помпоны. Карта, червонная дама, вставлена между спицами и вращается, если кресло сдвинуть. Теперь ты не сможешь подкрасться к нам незаметно, говорит Грета. Ханна подкручивает колесо костяшками своей годной руки; она смеется, пока не заплачет, и плачет, пока снова не засмеется.

Как ни странно, дом в эти дни полнится смехом Ханны. Смеется она надо всем: над тем, что больше не может говорить, над услышанной по радио дурацкой историей, над тем, что Грета второпях споткнулась о собственные туфли, над тем, что, когда они с Гретой пьют какао из чашечек костяного фарфора, наследия Ханниной бабушки, рука Ханны, выйдя из повиновения, сбивает одну на пол.

Теперь ты счастливей? – спрашивает Крох, обеспокоенный этим избытком веселости.

Нет, кое-как выговаривает она, я окаменелей! И это тоже вызывает взрыв смеха.

* * *

Беговая дорожка изготовлена из переработанных шин, и когда поднявшийся ветер дует над ней, Кроху слышится запах шоссе, этого вечного американского стремления сорваться с места и куда-нибудь двинуть. Сам-то он только того и хочет, чтобы остаться. Тут, в этом месте, в этом ясном дне, среди ребят, порхающих в своих спортивных формах, как яркие бабочки, рядом с подергивающейся улыбкой Ханны. Он подтыкает плед ей под ноги, больше в знак протеста против инвалидного кресла, чем против всякого холода. Это вообще чудо, что они здесь, на стадионе: лишь в последний момент директор школы решил, что эпидемии до них далеко, и неохотно дал разрешение.

У Ханны сегодня плохо держится голова, никнет, и она укладывает ее на ладонь Кроха. Голова тяжелая и чересчур теплая. Я рада, что я здесь, еле ворочая языком, выговаривает она.

Он наблюдает за мальчишками, дикарями, толкающими ядра, как мячики. Какая-то девочка вращает диск, от усилия броска мякоть ее руки идет рябью. Обдавая зрителей жаром, дети проносятся мимо, родители их подпрыгивают и визжат. Каково б это было, думает Крох, снова стать молодым, взвиться в воздух, держась за шест, пролететь над песком и приземлиться, устроив собой взрыв. Нет, он ценит надежную, осевшую гущу лет, ни за что на свете не согласится он снова пройти через подростковую боль. Но на мгновенье и ему захотелось стать одним из этих бегунов, прыгунов, летунов; стать одним из влюбленных, которые стоят там, вон тем мальчиком, что обнимает гибкую девочку и может забыть обо всем на свете, потому что юная и хорошенькая рвется прижаться к нему плотней.

Пришел черед забега на милю. Грета нервно им улыбается, ее черные пряди реют под свернутой в жгут зеленой банданой. Кроху мучительно зрелище выстроенных в линию бегунов. Щелкает стартовый пистолет. Размытые очертания острых локтей. Через сотню ярдов стая редеет. Самые слабые отстают, ноги у Греты длинней, чем у тех двух, что бегут перед нею, переступают реже. Вот бегуны в первый раз промчались мимо с топотком, который отдается у Кроха внутри. Вот они исчезли за площадкой для прыжков в высоту; вот появились снова. Вторая девушка спотыкается, отстает. Теперь гонка идет между Гретой и лидером. Все затихает. Две первых снова проскакивают мимо, словно удлиняющийся поезд таща за собой тех, что бежит хуже.

Давай, Грета, стонет Крох, а Ханна произносит что-то вроде “Живей”. Ожидание.

Еще круг. Когда пробегают мимо, видно, что лицо ведущей блестит от пота; Грета сухая и вся начеку.

Начинает нарастать шум. За последним поворотом осталось пройти еще сто метров. На прямой Грета легко идет вровень с лидером, ноги мелькают так, что очертания их неясны. Бок о бок девушки бросаются в рывок, зрители истошно кричат. Крох и сам торопит Грету голосом, прыгающим вверх-вниз, исступленным, и странным образом ему легче от этого безмозглого вопля. Последние десять метров девушки бегут грудью вперед, сильные, как лошадки. Потом переходят на шаг, едва выстаивая на дрожащих ногах. Крох не может понять, кто победил.

Теперь они ждут, Грета в толпе ласковых, ободряющих рук, другие девочки протискиваются к ней ближе. Арбитр пыхтит и совещается с тренерами, затем поворачивается к двум лидерам. Он что-то бормочет.

Грета кричит: Черт! – швыряет наземь бандану и топает прочь. Крох принужден выждать, пока сердце угомонится, и лишь потом подводит итог. Ну что ж, говорит он, очевидно, моя дочь проигрывать не умеет.

Но Ханна сияет, как солнце. Моя порода, говорит она.

Крох наклоняется ближе. Ты что, тоже не умела? – спрашивает он и сам, едва это произнеся, понимает, что так и было.

Нет. Быстрая я была, говорит Ханна. Вместе они смотрят, как Грета отдувается, собирается с силами у забора. Быстрая-пребыстрая, говорит Ханна и в такт здоровой рукой похлопывает по своим никчемным ногам, как бы похваливая их за все, что они когда-то с такой легкостью совершали.

* * *

Крох в лесу, на рассвете, вдыхает запах воды, рыбы и сладкой листвяной гнили, и солнце, пробившись сквозь верхушки деревьев, касается его там, где стоит он, про камеру совсем позабыв. Он стоит так тихонечко, что лань, не замечая его, наклоняет точеную головку и пьет из ручья. Вспышка рыжим: это вспугнутая лиса бежит, оглядывается на бегу, слепо врезается в лань и отскакивает, приземлившись на зад. Животные в ужасе озирают друг друга. Крох смеется, и они исчезают мгновенно, неуловимо. Оставшись один, Крох захлебывается смехом, так хохочет, что у него кружится голова. Что-то в нем сламывается, и этот слом наконец-то ощущается тем, что нужно.

* * *

У Греты появилась подружка. Ее зовут Йоко, у нее миленькое личико и звонкий смех. В это богом забытое местечко она попала по школьному обмену с Японией; теперь, когда в классе Грета, Йоко вечно торчит у них. Ей пора бы вернуться домой, но она не может: Япония на карантине, там уже десять тысяч погибло, улицы на фотографиях обезлюдели, а те, кто может себе это позволить, ходят с кислородными баллонами. Принимающие родители Йоко в Саммертоне – унылые, суровые христиане, вечерами они заставляют ее по часу играть на органе, а сами поют псалмы. Заезжая забрать ее из Зеленого дома, нетерпеливо сигналят и никогда не зайдут внутрь. За дочкиной дверью слышатся рыдания и нежное воркование Греты. Когда они появляются, обе опухшие от слез, то занимаются тем, что пекут печенье, смотрят фильмы и для урока литературы изготовляют панорамы по сюжетам хрестоматийных рассказов. За маленьким столиком мужчина и женщина; вдалеке холмы с белыми слонами. Под половицами сердце и свернутая в нем полоска бумаги, если развернуть, прочтешь историю; что и говорить, красноречивое сердце. Мозг, похожий на френологическую карту, сквозь него летит пуля, в каждой из секций – крошечное обозначение блаженства.

Последний проект Крох изучает часами. В бессонницу держит в руках эту коробку из-под обуви и разглядывает старательные, в долях мозга, рисуночки счастья. Если глядеть долго, всплывают его собственные видения. Вытянутое под белой простыней длинное тело Хелле, юное лицо Коула, когда тот впервые слушает “Дома святых”[43], морской еж, найденный в приливной яме, они с Гретой вынесли его на берег, он лежал у нее на розовой плотной ладошке, колючий, как конский каштан.

* * *

Ханну становится совсем уже невозможно понять. Приходится ей брать планшет Греты и двумя еще действующими пальцами выхватывать оттуда слова. Она лает от разочарования; она плачет по пустякам. За ужином, который готовит Крох: горошек и тофу на гриле, энчиладас с соевым сыром, старые рецепты Аркадии, которым он следует уже тридцать лет, – диалог Йоко и Ханны звучит, словно взят из сюрреалистической пьески.

Ханна: Авай ил о ампи эн оах ива, Око.

Йоко: Смесьно, Гланна! Ха-ха-ха!

Обе покатываются со смеху, а Грета с Крохом только и могут, что смотреть, на это недоуменно. Они переглядываются, исключенные из разлитого в воздухе ликования, и даже испытывают легкую зависть к косноязычным.

* * *

В разгар апреля Аркадия выглядит еще пустынней. Сильный ветер клонит деревья, так что они сгибаются совсем как девушки, когда те волосы моют; от ветра дребезжат окна Аркадия-дома. Как-то, блуждая по верхнему этажу, Крох в огромной ванне Лейфа находит енота, который крутит и крутит кусок мыла в своих гуманоидных лапках.

Если вслушаться повнимательней, то за ветром, бьющим в противомоскитные сетки, за вышним гулом самолета над головой почти услышишь ту, прежнюю Аркадию, бренчание гитары Хэнди в глубине дома, смех поварих на кухне Едальни. Свой собственный молодой голос, рьяный, высокий. И хотя Крох вслушивается до боли в ушах, он не может понять, что давным-давнишный Крох говорит нынешнему или тому, кто будет стоять тут в будущем, измененному, как изменился и дом, перетертый временем и утратами, утаскиваемый понемногу силой тяжести вниз. Если ему повезет. Если им всем повезет. Школы на Западном побережье закрыты, аэропорты пусты. Собаки бегают по автострадам Лос-Анджелеса. В Саммертоне почтальоны носят перчатки и маски, и во всех магазинах высятся шаткие штабеля заводных радиоприемников, супов и воды в бутылках. Но в Аркадии, где есть колодец, сад и полный еды подвал, они – как остров. Могут переждать то время, пока болезнь снова и снова прокатывается по миру, и выйти в него, когда мир обезопасится.

Как здорово было бы начать все сначала; сколько надежд на то, что получится лучше. Старая история, история Ноя, первый шаг в мир, выскобленный до чистоты.

Енот зорко на него смотрит, протягивая свою жуткую черную лапку, кусок мыла ловит на себя падающий из окна блик. Крох, не торопясь, забирает его. И хотя зверек мыло отдал, он кривит черный рот, показав зубы, и трудно сказать, улыбка это или гримаса страха.

* * *

Сквозь заросли папоротника Эллис и Крох взбираются на скалу. Сегодня суббота, очередь Греты сидеть с Ханной. После осмотра – Ханна худеет и с устрашающей быстротой теряет функции организма – Эллис понурилась. В коридоре Крох сказал ей: Расскажешь мне на прогулке.

Что это, свидание? Отчего ж нет. Они договорились об этом в ее последний приезд. Он хотел показать ей водопад, весеннее полноводье, белую простынь, что развевается на ветру. Но вот они здесь, и это всего лишь тоненькая полоска, лента. Он смотрит на призрак водопада, и ему тошно.

Это прекрасно, говорит Эллис.

Ничего прекрасного, обрывает ее Крох. Она хмурится в ответ. Крох смущен: Извини. Просто это жалкое зрелище по сравнению с прежним. Когда мы были детьми, он гремел. Его слышно было за милю. И, посмеиваясь над своей вспышкой разочарования: Похоже, в эти дни в нашем доме все эмоционально неадекватны.

Эллис сжимает ему руку: Ну еще бы. Грете четырнадцать. На тебе вся тяжесть болезни матери. А бульбарный паралич Ханны побуждает ее к острым реакциям.

Вот как, говорит Крох. А я-то надеялся, что моя мать стала счастливей.

Эллис усаживается и достает сэндвичи, которые принесла с собой. Курица или яйцо, говорит она.

Мне так жаль! Крох в смятении. Я всю свою жизнь веган.

Эллис звучно хохочет. Хохот отскакивает от скалы. Я имела в виду, говорит она, кто бы знал, что первей. Ханна и в самом деле, вполне может быть, просто счастлива. Рядом с ней те двое, кого она любит; она принимает мощные антидепрессанты. Сейчас весна, и ты заботишься о том, чтобы она каждый день часами посиживала на солнце. А кроме того, кто знает, может, этот безумный смех сам по себе делает ее счастливей, возбуждая какие-то нейронные тропки в ее мозгу. В любом случае, относись к этому как к подарку.

Подарок, говорит, тоже садясь, Крох. Подарком был бы обед. С чем сэндвичи?

Арахисовое масло и желе, говорит она. Я не умею готовить.

Мое любимое, говорит он и разрезает яблоко на двоих.

Эллис вытягивает босые ноги так, чтобы ступни легли в лужицу. Улыбается ему, продолжая жевать. Послушай, говорит она. Наверно, ты совсем не это хочешь услышать. Но знай, что будет хуже, прежде чем станет лучше.

Это ты про свою стряпню? – говорит Крох.

Эллис не улыбается. Ее глаза на солнце становятся темно-синими, как сумерки. Она приникает к нему боком, и он чувствует, что она ждет, придвинется он или отстранится.

Я знаю, так оно и будет, придвинувшись, говорит он.

* * *

В кухонном окне возникает дама в офигительно фиолетовой маске. Ханна, которая в тот момент как раз находится в кухне, бормочет “Черт” и укатывает в свою комнату. Дама подходит к багажнику своей машины и пытается вытащить оттуда что-то громоздкое. Когда Крох входит в солнечную пыль, чтобы помочь, она издает визг. О, спасибо, кричит она. Я без вас не справлюсь!

Это одна из Библиотечных дам, у таких по всему миру не волосы, а голубая зефирина. Крох уносит коробку в дом, дама наполняет водой стакан и выпивает его залпом. В розовом круге, раньше покрытом маской, на влажные щеки налипла пыль; в морщинках, веером расходящихся от губ, скопилась грязца. Побуду пока без маски, заявляет она. Вы ведь здесь отшельники, у вас ТОРСа нет. А где ваша мама?

Вздремнуть прилегла, говорит он.

Мы пустили шапку по кругу, говорит дама, промакивая себя салфеткой. По всему городу. Вы же знаете, вашу маму у нас любят. В общем, мы приобрели ей компьютер.

В самом деле, растерянно говорит он и осторожно так добавляет: Но у нее уже есть компьютер.

Такого, как этот, нет, говорит дама. Затем склоняет голову набок и спрашивает: Вы в порядке? Неважно выглядите. Вы хорошо спите? Нормально питаетесь? Кто о вас заботится? У меня есть на примете чудесная молодая женщина. Красивые волосы. Как это бишь называется? Каштановые. Вы уверены? Запишите ее номер. И Крох остается с клочком бумаги в руках, который выбрасывает, стоит даме отбыть.

С час или около того Крох старательно вчитывается в инструкцию. Такая точная наладка, такая тонкая технология! Этот комп слушается невесомого прикосновения взгляда к голографической клавиатуре. В брошюре говорится, что, навострившись, получится набирать до двадцати слов в минуту. Эллис сказала, когда они шли с водопада, что у Ханны в запасе месяц, ну, может, чуть больше. Он подсчитывает в уме. Если она сейчас начнет и будет работать, не останавливаясь, то сможет написать еще одну книжку из серии “История для всех”, которые публиковала, когда профессорствовала. Или одно эссе, подлиннее. Это вообще не срок.

Крох бьется с настройкой, пока Грета не возвращается с утренней тренировки. Грета, дитя Цифровой эры, бьется с ней до обеда. Они жуют свой салат, пялясь на экран и путаницу проводов, когда Глория произносит от двери: Я вижу, вам нужна помощь.

Грета хмыкает. Шерстяное платье Глории источает влажный жар, в шляпке застряла соломинка. Они не слышали топота ее лошади по тропинке: клены полны крикливых сорок.

Д-да, говорит Крох. Но это ж… компьютер, Глория.

А то я не знаю, отвечает она. Я убила на них пять лет.

Шутишь? – шепчет Грета.

Нет, отвечает Глория, наклоняясь и принимаясь шуршать.

Они доели уже, но остаются за столом, зачарованно глядя на то, как снуют между проводов ее натруженные руки. Почему ты покинула мир, Глория? – спрашивает Крох. Почему ты вернулась?

Она выпрямляется. Пожимает плечами. Да одиноко там, отвечает она. Все пять лет я была сама по себе. А потом поняла, что несчастлива и на все пойду, только бы меня приняли и полюбили. Это выбор, понимаешь? Компромисс. Свобода или община, община или свобода. Нужно решить для себя, как ты хочешь жить. Я выбрала общину.

А почему нельзя и то, и другое? – хмурится Грета. – Я думаю, ты могла бы иметь и то, и то.

Если хочешь и то, и то, говорит Глория, ты обречен на неудачу. Она смотрит на Кроха. Я помню, когда ваши здесь жили, у нас в семье прямо дебаты кипели. Что делать? Мы с ужасом на это смотрели. Голые люди, наркотики, громкая музыка! Вы были словно младенцы, ничего не умели. Не знали, как вспахать поле. Но мы не могли допустить, чтобы вы умерли с голоду. Судили-рядили, а потом провели собрание и решили помочь ровно в той мере, чтобы хватило вам на прокорм, и пусть вы потом сами по себе распадетесь. И когда вы в самом деле распались, некоторые почувствовали злорадство, и все убедились в том, что переизбыток свободы – пагуба для сообществ. Быстро портятся отношения. В том-то и была проблема с вашей Аркадией.

Крох вспоминает бедность последних лет своего детства, тощую малышню, ручки-палочки и в ужасном состоянии зубы, наркотики, трату денег на благие дела, на Школу акушерок, на Кайфунов с Беглецами. Он думает о беспечном Хэнди и о гордыне его, из-за которой пошел раскол.

Что ж, раздумчиво говорит он. Пожалуй, и такое толкование не хуже других.

Да, но это не значит, что вы, амиши, неуязвимы, говорит Грета. Вы тоже люди. Я про то, что и вы можете заболеть. Что будет, если кто-то из вас подхватит ТОРС? И тогда ваша община пострадает.

Болезни были всегда, говорит Глория. Ты слишком юна, чтобы помнить корь, ветряную оспу, полиомиелит. Испанка унесла миллионы людей в 1918 году, и кто сейчас это помнит. Мы пережили много всего.

А сейчас возьмитесь-ка лучше за десерт, кивает Глория на печенье, которое привезла. Дайте мне немного сосредоточиться. Через пятнадцать минут она включает компьютер. Устраивает перед ним Ханну. Они ждут, дойдет ли до нее, как он вообще действует.

Крох ловит себя на том, что, затаив дыхание, мысленно беседует с компьютером, вступает с ним в сделку. Если ты позволишь матери говорить, думает он, я отрекусь от своего отрицания технологии.

Раздается ровный, легкий глас, который пугает, потому что ничуть не похож на голос Ханны. Лишь после того, как он умолк, Крох осознает, что в полумраке прозвучало: Диво какое.

* * *

Шерил и Диана приходят в слезах. Маффин с семьей без вести пропала на Мадагаскаре, и все, что им доступно на этот счет, – лишь фотографии тел, выложенных вдоль улицы. Уходя, женщины вспоминают еще об одном горе: ночью умерла двухлетняя внучка Пух в Сиэтле, но семья под карантином и не может поехать туда, чтобы разделить скорбь. Такие вести пробирают до глубины души.

Весь их визит Эллис молча просидела в углу на стуле, только смотрела во все глаза. Когда Крох проходит мимо нее в коридор, она останавливает его, берет его голову и нежно прислоняет ее к плечу. Он стоит так, но тут Грета выходит из своей спальни. Увидев их, она отступает назад и закрывает за собой дверь.

В эти тихие дни дом полон косого света и музыки, звучащей из древнего проигрывателя. Ханна хочет одного только Баха. Крох вкладывает в рот матери ложку шоколадного пирога. Ей трудно глотать, и жевать она тоже не может. Чтобы она не исхудала вконец, большую часть дня они только и делают, что заставляют ее есть.

Ханна смотрит на свой новый компьютер и набирает глазами несколько слов. Польза номер один от болезни, звучит знойный компьютерный глас. Я чувствую вкус так же ярко, как в детстве.

А в чем польза номер два? – интересуется Крох.

Он видит, как глаза Ханны возвращаются к клавиатуре. Польза номер два… – произносит голос, и наступает долгая пауза. Он идет к раковине, чтобы помыть посуду, а когда возвращается, смотрит на экран, думая, что, возможно, Ханна забыла заставить голос заговорить. Но там только “Польза номер два…” и ничего больше.

Наконец до него доходит ее шутка.

* * *

Эллис приезжает через день, в основном по вечерам, приняв душ, поужинав и потянув время, чтобы проверить, не прокралось ли в нее мировое поветрие. Они с Крохом часами чаевничают на кухне, поедают испеченные Глорией пироги, в то время как Луиза и Ханна шепчутся в комнате Ханны, а Грета спит сном младенца. Эллис рассказывает ему о себе, понемногу. Хорошая девочка, свет очей пожилых родителей, играла на пианино, ходила в церковь. Жизнь в Саммертоне тогда была побойчей. Магазин “Ферма и дом”, универмаги “Ньюберри” и “Кмарт”, несколько бутиков хипарей, перебежчиков из Аркадии. В семнадцать лет она поступила в колледж, в двадцать один – в медицинскую школу. Хотела помогать людям. Сколько раз видела, как ее мать, размягченная, возвращалась от ревматолога, у которого в течение часа ее нежно держали за руки, только и всего, сила прикосновения. Но родители оба умерли, когда она была в ординатуре. Ей стало одиноко. Три раза была помолвлена (она краснеет). Каждый раз разрывала помолвку, за несколько месяцев до свадьбы. Парни были хорошие, говорит она. Но она их не любила.

Крох вкладывает ее маленькую коричневую ручку в свою. Ноздри ее краснеют, веки тоже, и что-то в ней есть от кролика, когда она вытирает щеки о плечи. Не уверена, шепчет она, что способна кого-то любить.

Эллис, говорит он. Ну конечно, дорогая, способна.

Он подносит ко рту косточки ее пальцев и целует их, пробуя на вкус горький миндаль ее кожи. Внезапно она встает, торопливо прощается и уходит, и весь следующий день он боится, не вспугнул ли ее. Однако в девять вечера она приезжает, и когда входит в дом, внеся с одеждой прохладу, сосредоточенно целует его в обе щеки, по бокам губ, прислоняется головой к груди и стоит так долгое мгновение, просто передыхая.

Затем она говорит: Я с сюрпризом. Идет к своей машине, и оттуда выскакивает огромный золотой лабрадор, полоса солнечного света в затемненном к ночи доме. Он кладет морду на колени Ханны, а Луиза гонит его из кухни метлой, и он борется с Гретой, пока они оба не начинают пыхтеть. Можно, Отто останется здесь? – просит Грета, хватая львиную голову и теребя ее до тех пор, пока собака не закусит ее за запястье, легонько. Эллис улыбается Кроху. Не сейчас, говорит она. Может быть, скоро.

Вероятность, столь удивительная в этом доме, где правит хворь, захлестывает его. Скоро, соглашается он.

Когда Эллис уезжает, дверь будто бы захлопывается за ней навсегда. В Мехико переполнены морги, мертвецов хранят на складе компании по производству игрушек. Планшет Греты позволяет увидеть, как это выглядит: младенцы в холщовых саванах сложены под грудами кукол с немигающими глазами. Этот образ преследует Кроха ночами, заставляет сидеть у окна, смотреть в утешительную темноту, пока зрение не затуманится сном.

* * *

Трудно подловить дочь так, чтобы побыть с ней с глазу на глаз. В десять вечера она заявляется. Крох встает с постели, тело как неподъемный мешок, и застает Грету у кухонной раковины.

Привет, пап, шепчет она. Слышно, как Ханна в своей комнате лает “Нет!” на Луизу, последнее слово, которое она еще может произнести. Луиза отвечает всегда мягко и ласково. Спортивная толстовка Греты пропахла дымом какого-то костра. Дыхание отдает виски.

Ох, Грета, говорит он.

Да не волнуйся ты, говорит она.

Как же не волноваться, говорит он. Карантин. К тому же тебе четырнадцать. И у тебя гены. Я про то, что твоя мать начала, когда была чуть моложе тебя…

Папа, перебивает она и, в полутемной кухне, смеется. Послушай.

Худая, как плеть, она опирается на раковину и рассказывает про бег. О том, как на дистанции рвется вперед до того, что боль в ногах нарастает-нарастает, а потом разрешается взрывом в блаженство, о том, что она вся оголенный нерв здесь, дома, но когда бежит, освобождается от тревоги, та пронизывает ее, пробирается по костям – и покидает, оставив по себе какой-то разор облегчения, своего рода счастье.

Пойми, я не сделаю ничего такого, что может лишить меня этого переживания, говорит она. Ничего.

На лице у Кроха, должно быть, сомнение, потому что она всматривается в него, что-то в себе удерживая. Знаешь, ты становишься здорово похож на Ворчуна, говорит она. Вечно заботишься обо всех и не даешь позаботиться о тебе. Это, вообще говоря, агрессивно.

Агрессивно? – поражается он. Это ты про меня?

Я только хочу сказать, что, раз уж ты не даешь мне заботиться о тебе, по крайней мере позаботься о себе сам. Развернувшись, она закрывается у себя в комнате.

Утром, заслышав ее шаги, он скатывается с кровати уже в одежде для бега. Рассвет из тех, что как бы сочится сквозь сочную древесную зелень. Выйдя на крыльцо, где он уже разминается, Грета тихонько охает.

Далеко собираемся? – интересуется он.

Пока ты не упадешь, старина, отвечает она и с немыслимой прытью исчезает в просыпающемся лесу. Остается лишь следовать тропкой, по которой она промчалась, кусты и травы еще подрагивают, помня ее, каждый его шаг – награда ему, день сам по себе – торжество, в легких саднит полезная боль, и дочь его, в своей доброте, возвращается к нему, подбегает.

* * *

Видя, что Грета уходит, Ханна резко, бессловесно вопит. Грета нетерпеливо дожидается, чтобы компьютерный глас произнес: Ты, моя дорогая, выходишь без нижнего белья!

Покраснев, Грета бормочет: Господи, бабушка. Я забыла его постирать, хотя это и не твое дело.

Ханна фыркает, и глас говорит: Да уж вижу я, какие твои дела. Нахалка.

* * *

Майский день, и Крох алчет нимф, выплясывающих, держась за ленты, вокруг шестов, но повсюду сушь и увядание под стать тому, что сокрушило его в один из августов юности. Радио гудит в доме, как насекомое, извещая о смертях, вызванных перегревом, в городах; пятьсот тысяч умерших от ТОРСа; всеобщий карантин; больницы принимают только пациентов с увечьями; авиалинии закрыты. Он затыкает приемник до того, как начнут рассказывать о конкретных историях. Трагедия выносима, только если она абстрактна.

Утром приходит Глория, наполняя воздух теплом свежей выпечки. Запах пирогов и булок перекрывает многие другие, издаваемые нынешней Ханной: мази для ее язв, смрадный душок ее дыхания, вонь, наполняющая дом, когда удается опорожнить кишечник.

Луиза живет с ними, на раскладушке в комнате Ханны; здесь, в изгнании, ей безопасней. Больница работает в режиме кризиса, все в страхе перед ТОРСом, никто туда, кроме тех, кому хуже некуда, лечиться не заявляется, так что врачи и медсестры коротали дни за карточной игрой и перед телевизором, пока главврач не объявил своей властью, что персонал, без которого можно обойтись, от работы временно отстраняется. Эллис решает, что в больнице без нее обойдутся, и приезжает каждое утро; когда присматривать за Ханной очередь Греты, она дремлет рядом с Крохом, поверх одеяла. Школа Греты закрыта. Они с Йоко болтают по планшету по сто раз на дню. Ужинает семья овощами, которые Ханна когда-то законсервировала, и теперь они вкушают солнце былых летних дней.

Ханна иногда кажется такой отстраненной; Крох думает, что это она пытается молиться. В свете ее упадка предположение не лишено смысла. Крох тоже, когда ему не спится, пробует помолиться, но он делает это с открытыми глазами, потому что, если их закрыть, то Бог представляется ему в образе Хэнди, который определенно не Бог. Он поворачивается к окну, к холодной монете луны, и ей рассказывает о том, как прошел день, чтобы придать бесформенной массе времени какие-то очертания, в которых его удастся сберечь.

Наконец он выбирает момент, когда лицо у Ханны умиротворенное, подходит и спрашивает, чем она занята. Глас говорит: Упражняюсь.

В чем? – спрашивает он, и доверенный глас звучит красиво и плавно: Приготовь тофу. Сделай подливку. Сыграй Шопена. Постирай. Отшелуши горох. Вычисти лошадь. Испеки булочки. Совокупись. Замеси тесто для хлеба. Поплавай.

Он усаживается рядом с матерью в кресло-качалку. Женский гомон наполняет дом за спиной. Сварю-ка я мысленно малиновое варенье, решает Крох, не варивший его с тех пор, как был мальчиком. Он закрывает глаза. Сначала, забыв последовательность шагов, он вынужден возвращаться, чтобы выжать лимоны, почистить ягоды, отмерить сахар, вынуть стеклянные банки из кипящей воды. Но потом расслабляется, и все в памяти оживает. Пальцы чувствуют пушистое тепло свежей малинки, и слышится аромат, сладкий, пощипывающий, от воспоминаний сделавшийся еще ярче.

* * *

Солнце и ветер вливаются в простыни на веревке. В колыхании создаются формы, тела, создаются и утрачиваются мгновенно. Он делает снимок за снимком, стремясь удержать их на своей просроченной пленке.

Именно это давным-давно влюбило его в фотографию: уделить внимание, запечатлеть время. Как-то он об этом совершенно забыл.

Войдя с охапкой белья, он слышит, что Грета криком его зовет. Бросает белье на рабочий кухонный стол, носки катятся по облицовочной плитке. Бежит в ванную и видит, что дочь стоит в ванне, а Ханна опирается на раковину, лицо у нее посерело, она задыхается.

Она пихается, говорит Грета. Я пытаюсь помочь, а она отталкивает меня.

Кроху тоже достается от острых локтей Ханны, но он напирает. Оказывается, она давится собственной слизью. Крох берет мочалку, ухватывает Ханну за голову и счищает у нее все с языка. Она хватает ртом воздух; лицо чуть розовеет. Слезы катятся по щекам, каплют вниз. Крох баюкает в руках ее голову. Когда она успокаивается, он везет ее в кухню, к компьютеру. В полуденную жару наконец врезается глас. Мое тело, язвит она, хочет меня убить.

* * *

В ливень ветер в деревьях звучит тяжелым дыханием. Крох помнит, как Титус называл свои приступы острой тоски: “старый черный пес”. Как это верно: клыкастый и раболепный, не дикий зверь и не человек, побочный продукт цивилизации, голодный, крадется рядом. Крох почти что видит пса в бурном грохочущем ливне. Тот прячется в самых темных тенях между стволами. Крох почти что чувствует под рукой, какая мягкая у него шуба.

* * *

Грета наполнила водой шесть тоненьких чашечек Ханны и поставила в них маргаритки. На рассвете фарфор сияет. В эти дни они пустили в ход и серебряный сервиз, и старинную кружевную скатерть. Ханне приятно иметь под рукой вещицы, к которым прикасались ее мама и бабушка.

Пока Луиза меняет простыни, Крох и Ханна остаются вдвоем.

Ханна пристально смотрит в экран компьютера. Глас, включившись, произносит с нежной умиротворенностью: Крох, маленький мой Крох. Простишь ли ты меня?

Крох так удивлен, что молчание затягивается. Что я должен простить? О какой из многих своих неудач она говорит?

Он смотрит на ее руку-клешню и каким-то образом понимает, что мать имеет в виду Аркадию, их общую рану. То, как стремилась она к совершенству, но, устав, отвернулась. Это правда, что большинство детей, взращенных в Аркадии, восстали против нее. Дилан сделался неоконом, Коул – панком, Джинси укрылась в пригороде, Лейф ушел в стерильность, замкнулся. Это древняя история: сознательный отказ от того, что юношу породило и мужчину вырастило. В тиши дома слышно, как туфли Луизы поскрипывают вокруг кровати, как за окном ручьем журчит пересмешник.

Крох чувствует, как она в нем набухает. Любовь, от которой он отвернулся, дышит, моргает, сглатывает. Организм, возвращенный к жизни. Он не может отдельно. Никак. Он – часть целого.

Он смотрит на свою хрупкую, ломкую мать и говорит, что прощать ему нечего.

В предательской глине своей плоти Ханна разгорается, становится такой невыносимо яркой, что на нее больно смотреть. Тем не менее он не сводит с нее глаз. Смотрит.

* * *

Ханна когда-то была пространней самой Аркадии, тело ее было так огромно, что полностью вмещало его, Кроха; ее тепло, ее хлеба так были обильны, что солнце всходило в ней и заходило. Истощившись, она сделалась холщовым мешком, вязанкой палок; она – изношенные мышцы, мокрые язвы.

Он несет ее в Пруд. Она болтает руками-ногами, делая вид, что плывет. Слышатся быстрые шаги Греты. Подбежав, та, как есть, входит в воду, в джинсах и в лодочках, в красивом топе. Уходит под воду и выныривает рядом с ними, волосы слиплись, по щекам стекает черная подводка для глаз. Она говорит: Дай-ка я, – и уносит Ханну по воде к скале Хелле. Когда она оборачивается, слышно, как она поет ту песенку, что Крох пел ей летом, которое они провели в Аркадии; она, маленькая, боялась тогда густой воды Пруда… Ты плавала весь день, поет она, в просторном океане, пора передохнуть спокойно, не буяня, хэй-хо, рыбка, не плачь…

* * *

Луиза сохраняет спокойствие, но мчится по сельской местности с такой скоростью, что Крох пугается деревьев, несущихся мимо в темноте. В руках у него задыхающаяся мать. Они в реанимации. Мгновение – доктор в зеленом халате взмахивает скальпелем, и у Ханны в горле дыра. Вата смыкается над разумом Кроха. Долгое, долгое время там одна только пустота.

Ханну выкатывают. Она подключена к аппарату искусственной вентиляции легких. Она плачет. Я этого не хотела, скажет она потом, дома, цепляясь за трубки; но и сейчас ясно, что у нее в голове. Луиза что-то говорит: отказалась дать предварительные медицинские распоряжения. Ханна. Крох обнаруживает, что он уже в машине, едет домой.

Он может ставить клизмы, одной рукой удерживать мать на унитазе, вытирать ей попу. Может до блеска расчесать ее длинные поседелые волосы, подпилить ногти на ногах и растирать мышцы, сведенные судорогой, пока она не вздохнет с облегчением. Может от рассвета до заката испытывать свое терпение, засовывая ей в рот ложку супа, которым она чаще всего давится. Даже в больнице, когда ее спросили, что она думает о питательной трубке, она так взволновалась, что они поняли: это “нет”. Может смотреть, как она чахнет. Примириться с проблемами ее плоти ему нетрудно. Но что-то глубоко в нем сопротивляется кровоточащей ране в ее горле, тому, как от этой раны несет смертью.

Как бы то ни было, он видит свою руку, которая рану промывает. Он устроился так, что его дни проживает лишь частица его самого. Остальное дожидается где-то на периферии, всматривается, когда же конец.

А Ханна всматривается в ту часть Кроха, которая здесь. Она расширяется, он – ужимается. Она – чаша. Через край полнится любовью.

* * *

Ханна не может проглотить то, что ест. Давится, и непроглоченное течет изо рта. Крох вспоминает старую историю о женщине, вмурованной в стену. Это его мать, заживо преданная земле.

Эллис опускается на колени рядом с Ханной. Она тоже не спит: бледная, в свете дня видно, как сильно осунулась. В шепоте Кроху слышатся слова: истощение… питательная трубка.

Нет, бодро отвечает компьютерный глас. Я рада, что у меня были эти месяцы. Это было правильно. Но я на пределе. Дайте мне умереть с голоду.

Коричневой щечкой Эллис приникает к руке Ханны. Вы правы. Это полегче путь, Ханна, бормочет она. Мы дадим вам опиоиды, так станет спокойней. Если вас устраивает такое решение.

Глаза Ханны устремляются на Кроха. Компьютерный глас выпевает: Теперь я рада уйти.

* * *

Женщины стянуты узлом вокруг маленького семейства Кроха.

Луиза и Грета всегда; Глория каждый день. Этим утром, кукиш карантину, Шерил и Диана, Библиотечные дамы. Грета на несколько часов уносится на пробежку. Эллис, приехав прошлой ночью, прижалась мягкой щечкой к его щеке, и он почувствовал биение ее сердца как обещание. Ну, правда, странно, найти то, на что он надеялся, в такое страшное время. Она сложила свои вещи в его шкаф, скользнула меж его простыней, тело у нее прохладное, как бальзам. Поднявшись, чтобы выпить стакан воды, Крох слышит, как в своей комнате Грета вшептывает что-то в кроткую шерстку Отто.

Перед обедом в дом врывается Астрид, Грета сообщила ей, как дела. Крох, и не видя ее еще, чувствует, как наполняется дом холодным голубым пламенем. Затем мозолистые руки обхватывают ему щеки. Она целует его в лоб, и до конца дня он носит на себе этот поцелуй, как медаль.

* * *

Готовка, уход, уборка: вездесущие, как мухи, женские руки.

Когда их становится многовато, он идет к пруду и погружается в слишком теплую воду. Водоросли цепляются за него, скользят по телу. Ястреб присматривается к нему с ветки, в когтях голубая сойка. Уяснив для себя, что Крох безвреден, ястреб клонит голову к птице, и вода покрывается конфетти. Синие перышки налипают на Кроха, когда тот выходит из пруда.

Возвращаясь, он видит мужчину, сидящего на крыльце Скотта и Лизы. Даже издалека понятно, что это амиш: жара, но он одет, как положено, подтяжки чернеют на фоне белой сорочки. Крох настороженно приближается. Мужчина встает и, взмахнув бородой, кивает. Он светловолос, румян и плечи у него квадратные, словно вырезанные из дуба. Крох видел его под руку с Глорией на службе по Эйбу; надо думать, это ее муж. Крох подходит поближе, и в глазах у мужчины начинает что-то этак шаловливо мерцать. Сдвинув два пальца, он подносит их к губам. Не понимай Крох, кто перед ним стоит, он решил бы, что это всем известный запрос, не покурить ли нам травки.

Простите? – говорит он.

Амос, мужчина тыкает себя в грудь. Снова показывает затяжку, затем взмахом руки обозначает что-то, скорей всего, водопад. И память возвращается к Кроху, как удар по щеке. Тот день в самом конце Аркадии. Айк, Коул и он у водопада, два парня-амиша выходят из сумеречного леса, сидят на корточках у костра, косяк по кругу. Должно быть, это один из тех парней.

От изумления Крох разевает рот. Мужчина оглядывается и подмигивает. Затем снова показывает затяжку. Одну минутку, говорит Крох. Входит в дом задней дверью и роется в кабинете Эйба, пока не находит теннисный мячик, в котором, он в этом уверен, должно быть.

Когда он снова выходит, мужчина совсем как чокнутый, но сияет, стоит Кроху нажать на мяч – открывается невидимый прежде разрез, и оттуда вываливается пакетик. Крох сворачивает косяк, они курят. Так славно с пониманием помолчать, стоя рядом с собратом. У Амоса тяжелеют веки, он роняет: Глория. Они вместе бредут обратно к Зеленому дому. Когда Глория выходит, заправляя выбившиеся пряди под шляпку, Крох и Амос оглаживают лошадь, посмеиваясь неизвестно над чем.

Принюхавшись, Глория хмурит на Кроха личико с разбежавшимися по нему ягодами: Что ты сотворил с моим мужем?

На что Крох роняет, задумчиво: Я бы хотел съесть весь мир, – и его новый друг Амос хмыкает рядом.

В сумерках возвращается домой Грета, исцарапанная, подпаленная солнцем, все руки в точечках укусов. Дом набит битком. Эллис, делая маникюр Ханне, улыбается ему, на что он, стоя у двери, шлет ей воздушный поцелуй. Грета наклоняется к Кроху, бормоча: Отчего это тут повсюду старушки?

Он кладет в рот еще печенье, чтобы не отвечать.

Ханна, однако, бормотание уловила, и компьютерный глас звучит сладко: А это заразно.

* * *

Ханна уходит, и все быстрей. Живот раздут. Лицо съежилось, облепив кости, плоть испещрена пятнами. Крох старается не вздрогнуть, увидев ее. Грета, в одной комнате с ней, прикрывает глаза, чтобы не видеть.

Однако разве не чудно: тело угасает, а душа стремится себе ввысь, воспаряет. В ней пылает огонь, это видно. Экстаз. Крох пытается припомнить: где он уже это видел? Ответ приходит к нему ночью. В юности, когда он упивался знаниями, в библиотеке колледжа – безлюдный раздел книг по искусству, щедрый их расклад, дурманяще чувственные краски. Лики святых. Девицы: Екатерина Сиенская, святая Вероника, Колумба Риетская. Чудодейственная анорексия, тело, освобожденное от телесных потребностей, напитанное вином Божиим.

Крох вжимается лицом в отцовские свитера, страстно желая, чтобы Эйб явился, все наладил, все взял на себя.

Он закрывает шкаф. Луиза ходит по кухне. В комнате Ханны темно, они тут с Ханной одни. В вязком воздухе ровный глас произносит тихонько: Не бойся, Крох. Я же вот не боюсь.

* * *

Целую пленку он изводит, фиксируя, как падает косой дневной свет на изможденное лицо матери, как руки ее свернулись улитками на тесте ее живота.

Пленку он проявит потом, в кромешной тишине фотолаборатории для цветной печати, и на свету снова будет держать мать в руках, изломанную и зернистую, загубленное ее тело, прикрашенное загубленной пленкой.

Астрид сидит позади Ханны, приглаживая ей волосы. Раньше они были как сестры; теперь пропасть огромна. Астрид плоть, Ханна кость. Они отсоединяют ее от аппарата искусственной вентиляции легких. Веки у Ханны фиолетовые, как синяк. Она не просыпается. Тело ее скукоживается, возвращаясь к первичной форме. Она – легкий дымок, ее унесет ветром.

* * *

Маясь бессонницей, он заходит в гостиную и находит там Эллис в глубоком кресле. Она просыпается от его взгляда. Начинает говорить что-то, но он прикрывает ей рот и не отводит руку, а держит, чувствуя ладонью теплое движение губ, ее крупные зубы, ее дыхание. Она встает. От ее духов у него кружится голова. Он выводит ее наружу, в ночь, трещат под ногами ветки. Дверь дома Мидж, вырытого в склоне холма, открывается от толчка. Неистовство переполняет его, и он ведет ее в самую дальнюю спальню, ту, что без окон, там чистое забытье, недра. Он вжимает ее в холодную бетонную стену; она задыхается; грубо задрав ей юбку, он обнаруживает, что она готова. Они соскальзывают на низкую кровать. Тьма, таившаяся в нем, оживает, беснуется. Исчерпавшись, он приподнимается, чтобы не давить ей на косточки, чтобы она дышала не прерывисто, как сейчас, а глубже. Простынь липнет к ногам, ее губы нежно касаются его мокрых щек, расслабляется кулак, вцепившийся в его грудь.

Несмотря на стыд, это здорово, это дело; в мире, скатившемся в дерьмо, это нужно между людьми сберечь.

Мне жаль, говорит он.

Не жалей, говорит она. Я не жалею.

Я говнюк, говорит он. Ее руки на его шее, плечах, спине. Его ухо вжато в бетон. Нет-нет, мягко говорит Эллис, все в порядке.

Он молчит, и тогда она говорит: Послушай. Я люблю Ханну. Но ты же знаешь, вот сейчас я здесь не из-за нее. Влажные ее ресницы на его скуле. Это не могло не случиться.

Он стонет. Я заглажу свою вину, говорит он. Его губы на нежных, горьких складочках ее уха. Движение ее улыбки вдоль его щеки.

Загладишь, бормочет она, ее голос звучит как-то изнутри его головы.

* * *

Тихий час. Он слышит звон китайского колокольчика, ветроловки, забытой в Аркадия-доме.

Астрид поглядывает на часики. Луиза скоро приедет, говорит она.

За руку-веточку Крох держит свою мать.

Астрид подходит к столу, на котором стоит морфий. Я дам ей большую дозу, говорит она. Этого хватит, чтобы ее вырубить. Она ивой склоняется над Ханной.

Закончив, кладет ладонь Кроху на щеку. Я не буду это документировать, говорит она. Между ними повисает тишина. Ты должен произнести вслух, что ты понимаешь, говорит она.

Я понимаю, говорит он. Эти слова пришли издалека, много лет назад, с солнца.

Астрид уходит. Входит Луиза. В свете бледной луны она листает историю болезни. Хм. Непохоже на Астрид, забыть про морфий, говорит она, но старательно не смотрит на Кроха.

Он молчит. Глядит, как Луиза готовит лекарство, находит катетер. Наблюдает за медленным скольжением.

Времени на это уходит немного. Спящая Ханна все больше сворачивается в себя.

И вдруг облегчение, вспышкой, будто с груди ее сняли тяжесть.

Его матери больше нет.

* * *

Жарко, безветренно и ослепительно ярко; прощально сияет закат, любимое время дня Ханны.

Многие попрощались с ней во время службы по Эйбу. Сейчас людей собралось меньше. Здесь самые стойкие, женщины. Амиши смешались с толпой. Эллис держит Кроха за руку. Грета, бледная и собранная, в зеленом платье, которое Ханна взяла с нее слово надеть. Оттеняет цвет твоих глаз, сказала Ханна. В этом платье Грета похожа на Ханну.

Астрид стоит в Пруду. Вода темными кругами помалу пропитывает ткань ее белого платья. Она наклоняется, ставит на лист кувшинки зажженную свечку и отталкивает его. Подхваченная длинной рябью, свеча движется к середине Пруда, там останавливается. К концу клонится жизни краткий век, проходит слава, меркнет блеск утех, разор и тлен я вижу пред собой, Ты, кто не тлен, прошу, пребудь со мной[44], надтреснутым голосом поет Астрид.

Ветра нет. Грета бредет по воде одна, опрокидывает корзинку. То, что было Ханной, падает в Пруд. Частицы потяжелее вода утягивает в себя. А тот пепел, что светлей и не тонет, расплывается поверху неспешным налетом.

В опустелый дом является черный пес. Крох принимает его всего, целиком, с зубами-когтями. Снаружи доносятся голоса, люди запивают соком пирожные в Сахарной роще.

Одну неделю, говорит Крох Грете. Дай мне неделю. А потом меня заберешь.

Грета, держась за свои острые локти, кивает. Смотрит, как он уходит к себе.

Все здесь по-прежнему, в стенах отрадный полумрак. Кровать, как две сложенные чашечкой руки, приглашает его прилечь.

* * *

Пейзаж в его голове. Плавные холмы, продернутые реками крови.

Без народу это место – ничто. Любимые люди являются, только позови. Эйб шагает, позвякивая поясом с инструментами. Грета, резвый промельк в лесу. На опушке возникает из теней Верда, ее белый пес в пятнах света. Титус, подхватив Кроха, подбрасывает его в небеса. Ханна тянется к чему-то рукой, молодая, золотистая, круглая.

Оно здесь, все, что ему нужно.

Если он не может быть бесконечен – его любовь сталкивается с возможным своим исчерпанием, его свет со своей тенью, – такова природа пейзажей. Лес сталкивается с горой, море – с берегом. Мозг сталкивается с костями, встречается с кожей, встречается с волосами; встречается с воздухом. Без ночи не было бы и дня.

Всякий рубеж, как заметила одна мудрая женщина, это не только конец, но и начало[45].

* * *

Грета карабкается позади него, удерживая его своей тонкой длиной. Но она составлена из полета и норы, сразу Хелле и Ханна, и в сумерках оставляет его, чтобы побегать.

Входит Луиза и, плача, целует его на прощание.

Входит Джинси с близнецами. Мальчишки спят, прижавшись к нему, и Джинси спит в кресле, лицо ее разлиновано лунным светом, рот открыт черной пещерой.

Входит Дилан, входит Коул, входит заведующий кафедрой, на которой числится Крох.

Входит Эллис, в руках у нее книга в твердом переплете, раскрытая, как готовая взлететь птица. Она все тут да тут, шепчет ему что-то на ухо.

Входит ночь, входит Грета, входит Астрид.

Входит Глория с маффинами, бубнит что-то над ним на своем гортанном языке, наверно, молитву.

В окно входит луна.

В планшете Греты – Йоко, которой наконец-то разрешили вернуться домой, в Японию; девочка играет на скрипке, но так плохо, что Грета, фыркнув, выключает ее.

Входит Астрид с авокадо и грибным супом.

Входит Эллис, кладет его голову себе на колени, поглаживает ему виски своими прохладными руками, что-то шепчет.

Входит Грета, входит Грета, входит Грета. С новой песней, с согретым на солнце помидором, с яблочным пюре и водой со льдом, с креветками, ломкими и желтыми, бесконечно повторяемое лицо Ханны, вырезанное на кости. Грета, как вода, как мир, всегда проникнет внутрь.

* * *

Первое дело – чай. Крепкий запах шиповника впускает призраков, печенье со вкусом аниса, вздыхающую подушку белой собаки, тесный с дымком коттедж, видение из прошлой его жизни.

А затем звезды мелькают в окне между ветками клена. Из-под кресла-качалки выходит мышь. Она молится, уткнувшись в розовые лапки, поглядывает на Кроха, оглаживает себя по толстеньким бедрам, совсем как домохозяйка, надевшая новое платье. Крох в голос хохочет, они этого оба пугаются, и мышь улепетывает. Кроху, когда мышка уходит, становится одиноко.

Вскоре внятна взору страница книги; одно предложение ведет за собой другое. Абзац можно разделить на части и проглотить. Потом рассказ. Потом роман – а ведь это целая жизнь, вставленная в обложку.

Когда он вновь просыпается, они уже в комнате.

Неделя прошла, папа, настойчиво говорит Грета.

Пора вставать, со стула говорит Эллис. Она взъерошена; Отто спит у нее в ногах.

Астрид, в дверном проеме, сама по себе столб света.

Папа, говорит Грета. Пожалуйста.

Усилие таково, как если бы пришлось выкопать себя из земли. Но он все-таки садится.

* * *

Свежее утро. Очевидно, весне конец. Из планшета, который Грета ему оставила, Крох узнает, что болезнь, на цыпочках, отступила. Карантин окончен: три четверти миллиона погибших, по Соединенным Штатам всего тридцать тысяч. Большинство смертей зафиксировано в нескольких районах, в основном в больших городах. Президент, возникнув в планшете с синими отпечатками пальцев под глазами, восхваляет новые технологии, позволяющие отслеживать болезнь и принимать решения; без технологий, говорит он, пандемия стала бы всепланетной катастрофой невиданного раньше масштаба. Мы должны быть благодарны. Крох благодарен.

Загорелая Грета пышет здоровьем. Домой, говорит она, и на лице у нее томление. Крох сознает, что особняк из песчаника, который они купили лет десять назад, для Греты то же, что Аркадия для него. Скоро они покинут Зеленый дом: мебель останется, где стоит, носильные вещи аккуратно разлягутся по шкафам. Закроют окна от сквозняков, задернут шторы. Запрут все двери во всех домах, где сбоку-припеку еще остались замки: Титуса, Мидж, Скотта и Лизы. В Зеленом доме затихнут щелчки солнечных батарей. Загрузят машину. Эллис приедет на неделю, чтобы помочь им переселиться. В особняке мало что осталось от Хелле: стул, да тот же кухонный стол, да та же кровать. Он представляет, как тоненькая коричневая Эллис заполнит там все собой, и удивляется, что не чувствует боли.

Ему будет не хватать этой звучной тишины: полунощных козодоев, дыхания леса, зверья, скрытно рыскающего в темноте. Но он заберет с собой проявочные бачки, полные подпорченных изображений, и с наслаждением переживет снова то, что на них запечатлено. Воспоминания, они не пустяк.

* * *

В ночь перед отъездом он не спит, следит за продвижением луны, которая то всачивается в облако, то из него выползает. В темноте просматривает книжные полки родителей и находит то, что искал. Книжка меньше, чем помнится, края махрятся под пальцами, как слоеное тесто. Но цветные иллюстрации удивляют: сил нет, как избыточно, как чрезмерно они прекрасны. Он не помнил такой красоты.

В спящем доме он перечитывает старые истории, пока все они не сливаются в одну. Отложив книгу, выключает свет, и луна снова вспыхивает в окне. Волнуют его сейчас совсем не сюжеты. Они – прочные деревянные короба, ценность которых не в том, что они собой представляют, а в том, что в них можно вместить. Трогают его, собственно, те, кого уж в помине нет, смутные тени, тот притомившийся в трудах люд, что собирался когда-то по вечерам перед ласковым огнем очажка: масло сбито, куры спят, убаюканы в люльках младенцы, дозволительно наконец усесться и перевести дух. Мир тогда ужасал ничуть не меньше, чем нынче, с ночным страхом перед бомбами, хворями и техновойной. Все, все могло напугать: упавший в сено гвоздь, волки, кружащие по опушке леса, свежий зародыш в усталой утробе матери. В доме родителей, охваченном ночным мраком, сердце Кроха отвечает тем, кто жил когда-то, давным-давно, в незапамятные времена, безымянным, скрытым во мгле, отзывается на веру, которая требовалась им для того, чтобы собраться вместе, передохнуть и выслушать страшную сказку, терпеливо дождаться конца, уж какой выпадет, счастливый ли, нет ли.

Крох проходит по дому, выключая бездумно оставленный Гретой свет. Так он впускает тьму, пусть займет причитающееся ей место.

* * *

Лес в начале июня плавится от жары. Когда Крох и Грета шнуруют свои ботинки, Эллис принимается надевать свои, но что-то в лице Кроха заставляет ее, взамен, устроиться на ступеньках крыльца с книгой. Возьмите с собой Отто, предлагает она. Он будет грезить об этой прогулке, когда заделается городской собакой. Крох замедляет шаг, заинтригованный тем, как, отражением от страницы, освещает ее лицо солнце. Не волнуйся, я буду здесь, когда ты вернешься, смеется она в свою книгу. В благодарность он сгибается вдвое, чтобы поцеловать ее в пышную прядь волос.

Часам к десяти птицы отяжелевают и, приоткрыв клювы и трудно дыша, взирают на мир из расщелин между ветвями, где попрохладней. В столь жизнерадостном освещении невозможно увидеть лес таким, каким он был в то далекое время, когда маленький Крох плутал в нем: цепким, злобным, готовым его пожрать, ветки как когти, а корни, вихляясь, вздымались над землей, чтобы втащить его внутрь.

Грета потчует его по пути фантастическими байками о школьниках, с которыми отучилась. Год она закончила с чем-то вроде трепета облегчения и теперь преобразует других в гротеск, чтобы избавиться от ужаса перед ними. Девочки суть бритвы в женском обличье; мальчики шлендрают по коридорам, сиволапые, как медведи. Учителя – вообще амебы, алчущие пожрать то, что выше их понимания. Прибегает Отто, брюхо в шмотьях грязи, протискивается между ног и снова мчится куда-то.

Они приходят к месту, которого Крох все эти годы избегал, и взбираются на поваленный бурей дуб, чтобы увидеть тропку. Вот островок деревьев между двумя змейками, что когда-то были ручьями глубиной по колено. Вот и дом. Старые стены еще стоят. Крыша провалилась: дерево растет из сердцевины коттеджа Верды, будто он огромное каменное кашпо. Одно окно непостижимо уму уцелело. Вишни, росшие у порога, породили фруктовый сад, земля усеяна прошлогодними косточками. Крох толкает дверь, она легко открывается, точно пригнанная по раме. Внутри дома – лес. Пол покрыт сором и старой листвой; балки как замшелые бревна. Они садятся, разворачивают то, что принесли перекусить, собака, вывалив язык, дышит у ног, и он рассказывает дочке про Верду.

Хм, только и роняет она.

Он смотрит на нее в изумлении. Но это правда, говорит он.

Я и не говорю, что неправда, отвечает она. Просто это все как-то… невероятно. Я о том, что она была полной противоположностью всему, чем был ты. Ведьма, из сказки. Древняя, независимая, с домашним животным. А ты маленький, вырос в коммуне, коммуной был переполнен и жаждал, чтобы некая женщина тебя приняла. Занятно. Она пожимает плечами.

Ты думаешь, что Верда была мой воображаемый друг, говорит он, посмеиваясь от разочарования.

Да это место, па, выглядит так, будто заброшено уже тысячу лет. Но неважно. Какая разница. Главное, ты нашел то, что тебе было нужно, когда тебе было нужно, говорит она и похлопывает его по колену.

А ведь у нее панцирь куда крепче, чем у него. Уже сейчас она поглядывает на жизнь с безопасного расстояния. Это дар, который он ей преподнес.

Мир, он знает, можно расколоть миллионами способов: устрашающие видения конца, дождь из пепла, болезнь на ветру, взрыв вдалеке, солнце гаснет привернутой керосиновой лампой. И в вещах помельче: ненароком подслушанное словцо, дочкина хандра, нездоровье. Нет смысла огорчаться заранее. Стоит ждать тех мгновений, в которые помещается тишина. Таких, когда посапывает в темноте Эллис, когда Грета чмокает его на бегу, когда теплый свет заливает галерею, на стенах которой – запечатленные им видения, разъятые на волдыри и фрагменты, выведенные за предел красоты и в глазах зрителя обретшие ее вновь. И еще голоса женщин на ночной улице, смех: он всегда любил женские голоса. Удели внимание, думает он. Не эффектному жесту, нет, – мимолетному вздоху.

Он садится. Позволяет вечеру впитаться в себя. Сладкий пар поднимается от земли. Высоко на дереве с кем-то ссорится белка. Город все еще далеко, полный доброго торопящегося домой люда. В этот миг, что расцветает, пока длится, и вянет, Кроху все по душе, в мире лад и порядок.

Благодарности

Я благодарна всем, кто принял участие в долгом созревании “Аркадии”: издательству Hyperion, особенно Барбаре Джонс, Элизабет Диссегаард, Клэр Маккин и Эллен Арчер; Джейсону Артуру в издательстве William Heinemann и Стефани Суини в Windmill в Великобритании; Матильде Бах и Карин Чичероу в Editions Plon во Франции. Моему удалому агенту Биллу Клеггу за его честность, терпение и доброту, а также его помощнику Шону Долану. Эрике Рикс, которая уделила мне время. Спасибо тем, кто предоставил мне место, где я могла писать: Гроффам, Каллманам, Драммондам, Педди, Херндонам, Маккьюн-Пэрришам, а также Ханне Джуди Гретц и Рэгдейлу за радость общения. Я многим обязана писательской конференции Bread Loaf и программе MFA по писательскому мастерству в Университете Квинс в Шарлотте. Спасибо моим читателям: Саре Грофф, Стеф Бедфорд, Кевину А. Гонсалесу, Хайме Мюлю, Эшли Уорлику, Джеймсу Уиллетту и Люси Шеффер. Моим родным, друзьям и авторам многих любимых книг, которые сделали этот роман богаче: вас слишком много, чтобы перечислять, но я признательна вам.

Но прежде всего я благодарна моей семье: Клэю, он краеугольный камень меня, и двум моим сыновьям. Эта книга посвящена Беку, который показал мне, как великодушны бывают маленькие мальчики.

Примечания

1

Амиши – самое консервативное направление в меннонитстве (разновидности анабаптизма), возникшее в 1693 г. в Эльзасе. Отличается простотой жизни и нежеланием принимать современные технологии и удобства (Здесь и далее прим. пер.).

2

На санскрите – название влагалища, матки.

3

Меньше полутора килограммов.

4

Бартлби – герой новеллы Германа Мелвилла (1819–1891) “Писец Бартлби”, который, концептуально бездействуя, все-таки дает понять, что политическая позиция у него есть.

5

Темпе – ферментированный продукт питания, приготовляемый из соевых бобов, со вкусом грибов, сыра и мяса одновременно.

6

Кокейн – мифическая страна изобилия и безделья во французской и английской литературе XII–XIII веков; в старых русских переводах – Кокань, “молочная река, кисельные берега”.

7

Ле Петоман – прозвище французского артиста эстрады Жозефа Пюжоля (1857–1945). Напрягая мышцы живота, он “художественно” пускал газы.

8

Капитан Америка – супергерой комиксов, придуманный писателем Джо Саймоном и художником Джеком Кирби в 1940-х гг.

9

Аллюзия на виниловую пластинку с речами Ричарда Никсона, президента США в 1969–1974 гг., под названием “Я не плут!” (“I am not a crook!”), выпущенную звукозаписывающей компанией “Альбатрос Рекордс”.

10

Римский поэт Вергилий (70 г. до н. э. – 19 г. до н. э.) в “Буколиках” поэтизировал Аркадию, область Древней Греции, где счастливо пасут свои стада пастухи. Латинское выражение Et in Arcadia ego в силу своей грамматической неясности трактовалось по-разному. Так, в стихотворении Батюшкова, вошедшем в либретто “Пиковой дамы” Чайковского (романс Полины), оно цитируется как “И я, как вы, жила в Аркадии счастливой”. Однако и стихотворение это называется “На гробе пастушки”, и на упомянутой в книге картине французского живописца Николя Пуссена (1594–1665) изречение исходит от Смерти: “и в блаженной Аркадии я есть”.

11

Илиум – возможно, подразумевается Трой, город на востоке штата Нью-Йорк, под именем Илиум фигурирующий в ряде романов Курта Воннегута (1922–2007). Саммертон – возможно, аллюзия на Саммертаун в штате Теннесси, где до сих пор существует община “Ферма”, подобная той, что описана в этой книге.

12

Нет, я ни о чем не жалею (фр.).

13

Пиньята – полая игрушка довольно крупных размеров, изготовленная из папье-маше или легкой оберточной бумаги, с орнаментом и украшениями.

14

“Tiptoe through the tulips” – песенку, написанную в 1929 г. для кинофильма “Золотоискатели Бродвея”, в 1968 г., когда происходит действие этой книги, перепел фальцетом популярный певец Тайни Тим (1932–1996), Крошка Тим.

15

Очень приблизительный пересказ фрагмента второго сонета из “Сонетов к Орфею” Райнера Марии Рильке (1875–1926).

16

Песня канадского композитора Джеффри О’Хара (1882–1967) в исполнении Энрико Карузо (1873–1921), запись 1913 г.

17

Секретариат – чистокровный американский скакун, прославился тем, что выиграл Тройную Корону в 1973 г.

18

Сейтан – пшеничная клейковина. С середины XX в. вегетарианцы на Западе используют ее как альтернативу мясу.

19

“White Niggers Of America” (1968) – книга канадского журналиста Пьера Валлиера (1938–1998), в которой историческое положение франко-канадцев сравнивалось с положением афроамериканцев в разгар борьбы последних за гражданские права.

20

“Каталог всей Земли” (“The Whole Earth Catalog”) – американский контркультурный журнал, с разной периодичностью выходивший с 1968 по 1998 год.

21

Отрицательные персонажи Диккенса: Эбенизир Скрудж из повести “Рождественская песнь в прозе” (1843) – скряга, миссис Джеллиби из “Холодного дома” (1853) – карикатурная филантропка.

22

По Платону, пещера – метафора чувственного мира, в котором живут люди. Подобно узникам пещеры, они полагают, будто благодаря органам чувств познают истинную реальность. Однако это представление ложно, ведь об истинном мире они могут судить только по смутным теням на стене пещеры (аналогия с телевизором).

23

Арманд Хаммер (1898–1990) – широко известный американский бизнес-менеджер и коллекционер.

24

Брюс Спрингстин (р.1949) – американский певец, автор песен и музыкант.

25

Цитата из “Потерянного рая” Джона Мильтона (1608–1684), кн.1.

26

Цитата из романа “Миддлмарч” английской писательницы Мэри Энн Эванс (1819–1880), публиковавшейся под псевдонимом “Джордж Элиот”. Перевод И. Гуровой, Е. Коротковой.

27

Карточная игра типа “пьяницы”.

28

Каламазу – город в штате Мичиган.

29

Ксанаду – по английской традиции так пишется Шанду, название летней резиденции монгольского императора Хубилая. Первоисточник такого написания – книга Марко Поло, но закрепилось оно благодаря стихотворению С. Т. Кольриджа “Кубла Хан” (1797), завершенному словами “Затем, что он воскормлен медом и млеком Рая напоен” (Пер. К. Бальмонта).

30

Фамилиар – волшебный дух, согласно средневековым западноевропейским поверьям служивший ведьмам и колдунам. Традиционно принимал облик животного.

31

В оригинале – Erewhon Illuminations. “Erewhon” – название романа Сэмюела Батлера (1835–1902), представляющее собой анаграмму слова “nowhere” – “нигде”, и на русский, соответственно, переведенное как “Егдин”.

32

Неокон – сторонник неоконсерватизма, идеологии той части консервативных политиков США, которые выступают за использование экономической и военной мощи для победы над враждебными им режимами и установления в этих государствах демократии.

33

Имеются в виду Джордж Буш-младший, президент США в 2001–2009 гг., и вице-президент Ричард (Дик) Чейни.

34

Тофурки – по названию торговой марки, американский веганский заменитель индейки из смеси пшеничного белка и органического тофу.

35

Персонажи романа “Источник” (1943) писательницы и философа Айн Рэнд (1905–1982).

36

“Миддлмарч” Джордж Элиот, гл.20. Перевод И. Гуровой, Е. Коротковой.

37

Клеристорий – в архитектуре стена с окнами, возвышающаяся над кровлей остальных частей здания.

38

Тут стоит напомнить читателю, что книга Грофф вышла в 2012 г.

39

Мормор – бабушка со стороны матери (норв.).

40

Джованни Пьерлуиджи да Палестрина (ок. 1525–1594) – выдающийся итальянский композитор XVI в., мастер хоровой полифонии.

41

Дженис Джоплин (1943–1970) – американская певица, считается одной из лучших вокалисток в мире рок-музыки.

42

Генри Давид Торо (1817–1861) – американский писатель, философ, натуралист.

43

“Дома святых” (Houses of the Holy) – пятый студийный альбом британской рок-группы Led Zeppelin, выпущенный в 1973 г.

44

Строфа ставшего церковным гимном стихотворения “Пребудь со мной” шотландского пастора Г. Ф. Лайта (1793–1847).

45

Еще одна отсылка к “Миддлмарч” Джордж Элиот, на этот раз к “Финалу”.

Content

Лорен Грофф
Аркадия

Город Солнца

Гелиополис

Острова Благословенных

Сад земных наслаждений

Благодарности

Примечания