Кирилл Клеванский

Сердце Дракона. Том 20

Глава 1731

На продуваемом ветрами плато северных гор, среди клыкастых объятий безмятежного камня и темного льда, находилось едва заметное убежище — таверна, которая бросала вызов неистовству стихий. Словно олицетворение того единственного пути, способного помочь выжить тем, кто рискнул связать свою жизнь с этим краем.

Врубленная внутри самого сердца горы, фасад таверны словно что-то нашептывал об утраченной мудрости некогда живших здесь Северян, а бревенчатые стены выглядели сухожилиями самой земли, пытавшимися стянуть подобное недоразумение в этом царстве несмолкающей бури. Каждый искусно вырезанная балка и бревно свидетельствовали о стойкости их создателей. Народа, танцевавшего с непокоренными силами природы, но вышедшего из этого танца не согнув спины и не отвернув взгляда.

К небольшой пристройке, служившей своего рода тамбуром, тянулись вереницы каменных ступеней, а затем, со второго этажа, если пройти внутрь, за дверью открывалась пещера, должная бы стать зияющей пропастью, но… вместо тревоги и опаски, она обещала тепло и спасение от неумолимой пурги. Шторм снаружи бушевал с неистовством достойным баллад, словно стремился присвоить гору себе и похоронить её немногочисленные секреты под толстым саваном из снега и льда.

Но таверна стояла непоколебимо, взяв на себя миссию оплота против холодных, бессердечных объятий безумной метели.

Когда человек приближался ко входу, то замечал, как из окон пробивались дрожащие нити света, сплетая свой путь через бурю подобно проблескам надежды в сердце тьмы. Они хранили свой собственный секрет — теплое приглашение для тех, кто осмелился не сдаться под яростью шторма и нашел в себе силы, чтобы прийти в это убежище.

Тяжело открывалась дверь, и посетители тут же просили её прикрыть, чтобы не пустить внутри внешний мир и не нарушить местную гармонию. Воздух в пещере манил ароматами горячего глинтвейна, жаренного мяса и дымными поцелуями огненного дыхания камина. Каменные стены таверны были украшены шкурами зверей — трофеями местных; каждая, как негласное свидетельство о том, что искатели пути к Северным Землям все еще не сдались и что дух их не был сломлен.

Рунические символы, покрывавшие оружие и доспехи сидящих за столами, гудели от древней силы, то и дело отбрасывая едва заметные тени, что неустанно танцевали и кружили вокруг очага.

Веселые разговоры и смех не смолкали ни на мгновение, будто в пику замерзающего безлюдья, раскинувшегося за окном. Ритмичный стук деревянных кружек, бьющих о столы, дополнял звучащую симфонию, заменяя ей сердцебиение, которого так не хватало ледяной пустоши.

Мужчины и женщины, завернутые в меха и кожаные доспехи, делились историями о приключениях и храбрых свершениях, а их голоса хором непокорности перекрывали рев шторма.

В этом святилище тепла и братства голос бури был лишь далеким шепотом, призрачным напоминанием о мире снаружи. И пока в таверне — “Безнадежный Безумец” горел очаг, а ее посетители веселились, ярость бури словно оказывалась бессильна, покорно свидетельствуя о стойкости духа тех, кто называл эту горную цепь своим домом.

И все же, среди веселья, чувствовалось некое напряжение. В самом дальнем конце пещеры, где на стенах висело больше всего шкур животных (некоторые из числа тех, от вида которых даже у самых бравых посетителей возникало искушение спуститься с горы и забыть о своей попытке отыскать путь в Северные Земли), стоял широкий стол. Куда больше, чем все остальные. Рассчитанный не на четыре, максимум шесть человек, а такой, чтобы за ним уместилось не меньше десятка.

Впрочем редко когда кто-то видел, даже одноглазый бармен, бессменный владелец и хранитель местного очага, чтобы Небесные Лисы собирались больше, чем вчетвером. За сто двадцать лет, что эта группа прославившихся искателей приходила сюда, став одними из постоянных клиентов “Безнадежного Безумца”, другие завсегдатае успели выучить их состав. И, благо, сегодня за столом присутствовали лишь разговорчивый рыжебородый гном, жующий яблоки; молодой парень с лицом, покрытым волшебными рунами, и прекрасная златовласая воительница, всегда держащая ладонь рядом с копьем.

Если бы к ним присоединился еще и смуглокожий, саркастичный мужчина, то не избежать потасовки с гномом, которая, как неотвратимая ненастье, опять захлестнула бы всю таверну. Бармен уже привык и даже не сильно был против — Небесные Лисы платили больше, чем ломали, но вот опять отправлять заказы в долину, ждать пока те приедут, снова мастерить мебель и…

К демонам.

Ах да. У них же был еще и пятый. Мужчина средних лет, довольно редко появлявшийся в цивилизованной части гор. А за последние двадцать лет его и вовсе видели всего несколько раз. Бармен помнил тот день, когда Лисы всей пятеркой заявились сюда впервые. Израненные, утомленные, понятия не имевшие в какую авантюру они ввязались когда решили присоединиться к прочим мечтателям-ублюдкам, возомнившим, что отыщут путь к мифическим Северным Землям.

И все ради чего?

В таверне по пальцам двух рук можно было пересчитать тех, кто не обладал бы силой хотя бы Развитой стадии Небесного Императора, а большая часть — имела могущество Пиково стадии. Каждый из местных в любой удобный для себя момент мог призвать испытание Небес и Земли и попытаться стать Бессмертным.

Бармен улыбнулся.

Вот он и ответил на свой немой вопрос.

Попытаться…

Тех, кто приходил в эти горы не устраивала даже сама мысль о том, что у них может не получиться и, получается, они зря потратили десятки веков, презрели немыслимые опасности и трудности, оставили позади себя многих из дорогих и даже драгоценных для них товарищей и близких. Нет, попытки местных не устраивали. Они жаждали получить еще больше силы.

И наивно верили в мифы и легенды о том, что те, кто попадет в Северные Земли и обучится тамошнему искусству, сможет не только стать Бессмертным, но и осознать свое Правило. А с этим они, глядишь, смогут преодолеть и тропу Бессмертных и, может, спустя немыслимое количество времени, вкупе с необъяснимой удачей, достигнуть финала своего пути — подняться на Седьмое Небо и встать в один ряд с его вечными обитателями.

Глупцы и мечтатели…

Тех, кто обитал здесь — те несколько сотен адептов, живущих в горах, объединял тот нелепый факт, что их не устраивало простое бессмертие. Они искали абсолюта и лишь его. Именно поэтому они, бывало, веками не спускались в равнину, уже давно позабыв даже о существовании Чужих Земель. Бармен даже помнил, как вместе с Небесными Лисами пришла история о том, что те участвовали в разгроме твердыни Ордена Ворона.

Новость, которая должна была сотрясти весь смертный край Безымянного Мира и, возможно даже, сотрясла — здесь же, в “Безнадежном Безумце” звучала всего один вечер, а затем забылась, покрывшись мертвым инеем. Её тут же перебил слух о том, что кто-то отыскал очередной проход сквозь горы или какую-нибудь гробницу, а может храм старых богов Севера или еще какую-нибудь чушь, из-за которой все ломанутся туда, обязательно кто-то погибнет и бармен, на какое-то время, потеряет клиентов.

Но все это пустяки. За тысячи лет он уже привык. Пройдет век, другой и вот сюда поднимутся очередные мечтатели безумцы и спираль продолжит крутиться. Местные будут отказываться признавать, что даже если Северные Земли и существуют, то путь к ним закрыт силами куда более могучими, чем подвластны смертным.

Может быть туда бы могли попасть Бессмертные, но зачем им? Ради Правил? Бармен знал то, чего не знали многие из здешних авантюристов. Большинству Бессмертных Правила ни к чему. Зачем? Поднявшись так высоко, больше не вынужденные бежать от плети времени, они жили в свое удовольствие.

Впрочем, об этом лучше не задумываться.

Кстати, о Лисах.

Что это за незнакомец к ним подсел? Его бармен, вроде, не видел прежде. Что же, может в этом десятилетии их ждет что-то интересней, чем недавний спуск в “шахту, ведущую к порогу Северных Земель”, на деле оказавшуюся отхожим местом для Каменного Дракона стадии Дикого Бога. Ох и дерьмовая же вышла история.

Бармен, протирая кружки, хмыкнул и повернулся к столу Лисов.

Глава 1732

Артеус провел ладонью над столом и прошептал несколько слов, смысла которых никто не смог бы понять. Тут же смолкли посторонние звуки, стихли крики и песни, и даже сама реальность за границей их стола зарябила, как воздух над пылким костром.

— Так как, говоришь, тебя зовут?

— Арнин, — представился подсевший к ним незнакомец.

Мужчина, выглядящий лет на сорок, с заметным ожогом на правой щеке и глазами, цвета мокрого гранита. А еще у него почти не было волос на лице, если не считать тонкой полоски усов, за которой он, судя по всему, следил зорче, чем мать за новорожденным. Артеус чуть прищурился и взглянул на энергетическое тело визитера. Как и большинство “местных” — Пиковый Небесный Император.

Волшебник тут же мысленно улыбнулся своей неувядающей привычке. За сто двадцать лет, что они бродили по этим горам в поисках пути в Северные Земли, он мог уже и отвыкнуть проверять силу развития. В том бесчисленном множестве сражений, что они успели побывать, да и сами в той или иной степени занять позицию в ступени Небесных Императоров, Лисы убедились, что здесь это не имело никакого значения.

Они встречали Императоров Начальной стадии, способных на столь могучие техники, что дух завораживало. И наоборот — некоторые Пиковые Императоры, в одиночку, не протянули бы здесь и дня.

Впрочем — так оно и случалось. Подобные случайные путешественники надолго в горах не задерживались. Либо погибали, либо спускались обратно в равнины Чужих Земель, либо, что происходило куда чаще, призывали испытание Небес и Земли. Примерно трое из десяти успешно проходили. Лисы даже стали свидетелями подобного ритуала. Ну или… если быть до конца откровенными, то их наняли в качестве охраны.

В момент прохождения испытания адепт оказывался полностью беззащитен для внешнего мира. Так что неудивительно, что появился отдельный вид разбойников, которые искали таких вот “испытуемых” и, в самый неподходящий момент, убивал ради богатой добычи. Для Небес и Земли адепты, обычно, заготавливали все свои самые ценные артефакты, амулеты, алхимические реагенты, некоторые даже брали свитки с техниками и гримуары заклинаний. Все ради хотя бы призрачной прибавки к шансам не завалить испытание.

Так вот — им тогда пришлось сражаться с дюжиной таких убийц различных стадий ступени Небесного Императора. Битва шла долго — почти час. Но, благо, они успели одолеть бандитов вовремя и не пропустить момент восхождение.

Артеус вряд ли когда-нибудь забудет то, как засиял мир вокруг адепта, прошедшего испытание. Как перед ним открылся путь из чистого золота, ведущего к облакам, слившимся в форме ворот. И с каждым шагов по этому пути, физическое тело адепта истаивало утренним туманом, а его энергетическое тело наоборот — уплотнялось, принимало четкие очертания и, в конечном счете, когда тот прошел через врата земель бессмертных, стало внешне неотличимым от тела физического, хотя им все же не являлось.

Тогда Артеус и понял, почему Бессмертные являлись таковыми. Все дело в том, что они были лишены физического аспекта. Их плоть — чистая энергия. Впрочем, на это все познания заканчивались, так как ворота захлопнулись за вознесенным и все исчезло, оставив на снегу ошметки дымящейся плоти, вскоре обернувшейся развеянным по ветру прахом.

Почему он сейчас все это вспоминает?

В горах обитало не больше трех сотен адептов, две трети из которых, так или иначе, но появлялись в “Безумце”. И еще из этих трехсот искателей Небесные Лисы за двенадцатый десятилетий встретили почти каждого. Все же — у них тут образовался весьма тесный коллектив авантюристов, ищущих путь к Северным Горам. И что-то Артеус не помнил, чтобы…

— Мы тебя не знаем, — Албадурт хрустнул свежим хлебом и залпом осушил кружку, после чего вытер мокрые бороду и усы. — А моя тетка по линии третьего внучатого племянника из числа…

— Доблестный Алба-удун, — перебил товарища волшебник, прекрасно зная, чем может закончится перечисление многочисленных родственников гнома (вернее — не закончится). — имеет ввиду, что мы никогда не видели тебя прежде в горах.

— Я не часто здесь появляюсь, — уклончиво ответил на озвученный вопрос Арнин.

Голос его звучал сухо, а тон оказался скуп на эмоции.

— И где же вы обычно появляетесь, достопочтенный Арнин? — спросила Лэтэя.

Её взгляд, как и всегда, ясный и стальной, а тон суровый и тяжелый. Среди всех воительниц гор, она вызывала у мужской и части женской аудитории наибольший ажиотаж, что могло бы нервировать Артеуса, если бы не маленькая деталь. Он бросил быстрый взгляд на свое запястье, где из-под одежды выглядывал простой браслет, свитый из ниток, с нанизанными на них бусами и укрепленный кожаными полосками.

Обручальный браслет.

Такой же имелся и у Лэтэи. Его жены.

— На южных склонах, — ответил незнакомец. — мы исследуем пещеры дальнего грота.

— Дальнего грота? — опять хрустнул булкой гном. — они излазаны вдоль и поперек, а каждая руна и каждый символ на стенах переписан сотни раз на тысячах языках. Никто так и не смог перевести, что там написано.

Арнин явно замялся и начал долго и тщательно подбирать слова.

— Это, разумеется, так, достопочтенный Албу-удун, — вкрадчиво произнес он, заставив троицу переглянуться. — И вы в своем праве, достопочтенная Лэтэя, Падающая Звезда вместе с вашим мужем Мудрецом Артеусом, не доверять мне.

— Хотя просто потому, — вклинилась Лэтэя. — что вы носите под шкурами кольчугу. Знаете какое количество местных носит металл? — воительница выдержала недолгую паузу. — вот именно такое. Потому что в первый же буран даже зачарованная броня из лучшей артефактной стали примерзнет к вашему телу так, что сдирать придется с кусками костей.

По взгляду Арнина было понятно, что он считает услышанное преувеличением, что, в целом, сразу выдавало в нем чужака. Затем незнакомец обернулся и внимательно осмотрел посетителей таверны. Кроме оружия, ни у кого из них ни в одежде, ни в личных предметах, больше не имелось ничего стального или железного. Лишь меха, дубленые шкуры и выделанная кожа.

— Но я добрался сюда вполне сносно, а там настоящая…

— Настоящая что? — в который раз перебил Албадурт, после чего взял со стола очередную кружку глинтвейна. — Если ты называешь это бураном, — он махнул ей, проливая часть напитка, в сторону окна. — человечек, у меня для тебя плохие новости. Это не буран, а пердеж снежного зайца. Вот на следующей неделе будет буран. Такой, что у тебя яйца не просто под кость заберутся, а ты их отхаркивать будешь вместе с легкими, если эту сталь, да простят меня Молот и Предки, не снимешь.

Артеус кивнул.

— Что приводит нас к простому выводу, достопочтенный Арнин, — продолжил волшебник. — что вы не местный. Но при этом в курсе про дальний грот и его письмена, а еще зачем-то всеми силами пытаетесь дать понять, что вам известны наши личности.

— Чести ради, — кашлянул в кулак Арнин. — личности Небесных Лисов известны довольно широкому кругу обитателей Чужих Земель. Ни для кого не секрет ваша роль в падении Ордена Ворона.

— Разумеется, достопочтенный, — кивнула Лэтэя, чуть облокотившаяся на плечо Артеуса. — вот только мы сейчас лишь географически находимся в Чужих Землях.

— Я понимаю.

— Если вы понимаете это, — Артеус положил ладонь рядом со своим посохом. — то позвольте потрудиться объясниться, иначе какое бы имя секты, скрытой деревни, клана или гильдии вы бы не произнесли, мы будем вынуждены отреагировать на ваше появление весьма неприятным для вас способом и…

— Маг, клятый ты колдунишка, — смачно рыгнул гном. — ты у сраного дерьмокожего этих мудреных речей понабрался. Скажи, как есть — напихаем мы этому достопочтенному так, что он к праотцам весь фиолетовый явится.

Арнин выдохнул.

— Я действительно не местный — вы правы и заранее прошу у вас прощения за ложь, просто есть некоторые обстоятельства, из-за которых я не могу открыть вам всей правды, — незнакомец от чего-то посмотрел прямо в глаза Лэтэи, что сильно не понравилось Артеусу и вовсе не из-за ревности.

— Тогда наш с вами разговор закончен, — сказа он прямо и сухо.

— Постойте, — чуть громче проговорил Арнин, после чего посмотрел на таверну, словно хотел убедиться, что их никто не увидит, а затем снял перчатки, закатал рукав и, отодвинув кольчугу, положил руку на стол. — Я не местный лишь в том смысле, который вы вкладываете в это слово. И еще — я не принадлежу семьями или кланам Чужих Земель. Только одной — по-настоящему местной.

— В горах нет никаких организаций, — икнул гном. — что ты за срань такую нам лепе…

Он не договорил, а Лэтэя едва было не схватила стоявшее рядом копье. Рука Арнина постепенно меняла свой внешний вид, пока не приняла облик чего-то среднего между волчьей лапой и человеческой рукой.

— Меня зовут Арнин, сын Гарк’Алера, — тон незнакомца теперь больше походил на рычание, а его вертикальный зрачки не сходили с Лэтэи. — И мне надо поговорить с Хаджаром.

Артеус перевел взгляд с когтистой лапы на шею жены, где до сих пор тянулись белесые полоски шрамов, оставленных детьми Феденрира.

Проклятье…

Глава 1733

На каменистой вершине одного из пиков стоял человек, который, казалось, бросил вызов самому времени. Его тело было худощавым, мускулистым, но лишенным излишеств в массе, каждое сухожилие и мышечное волокно выточено далеко не ласковыми и нежными объятьями дикой природы. Это был человек побеждавший во множестве битв не только с разумными, но и немыслимыми явлениями и стихиями, а все его тело обратилось в свидетельство о жизни, полной борьбы за выживание.

Его лицо обрамляла густая, черная борода, которая, казалось, черпала свой цвет из самых глубоких теней. Пряди длинных, седых волос, струились по его спине, словно поцелованные ветром свистевшим в скалах, как если бы сам шторм, уже зарождавшийся в дальних уголках гор, стремился признать этого человека как одного из своих собратьев.

Его кожа живым гобеленом запечатлела на себе бесчисленное множество битв, оставивших глубокие и уродливые шрамы — каждый из них отметина, не дающая забывать о железной воли, которая вела его сквозь все невзгоды. Эти шрамы уже давно стали его броней, щитом, выкованным из огня испытаний, осязаемым напоминанием о силе, что он собственными руками вытащил из горнила непрекращающейся войны.

Он стоял на вершине горы с мечом в руках — синий клинок с парящим по нему силуэтом птицы Кецаль. Глаза мужчины были устремлены вниз, а взгляд, подобно удару стали, рассекал сам воздух. И в то же время он смотрел перед собой со спокойной отрешенностью опытного воина, человека, не раз заглядывавшего в бездну, так и не сумевшую утянуть его за собой.

С плавностью и четкостью движений, рожденной теперь уже — сотнями лет практики он струился сквозь сложные узоры своего стиля мечника, а каждый взмах, парирование, укол или выпад, превращались в строфы древней песни о стали и крови. Ветер танцевал вокруг него и ледяные призрачные касания переплетались с его волосами, отдавая дань уважения мастеру, что почти плато своим визитом.

В каждом его легком шаге чувствовалась безмятежная грация, смертоносная элегантность, рассказывающая о бесчисленном множестве часов, что он посвятил искусству пути меча. Его движения были плавнее речного течения, незримее мазков ветра на холсте природы, они являлись олицетворением гармонии силы и точности, которая в исполнении этого воина выглядела как нечто доступная каждому с самого рождения.

И все же, в глубине его глаз застыла тихая напряженность, тлеющий огонь, выдававший неумолимое стремление, которое привело его в этот край. В конечном счете он ведь не был ни поэтом, ни музыкантом, ни отцом, ни мужем… лишь воином, прошедшим через огонь несмолкающей битвы и ставшим чем-то большим. Человеком, который не прекращал попыток выковать собственную судьбу в кузне конфликта длиной в целую историю вселенной.

С каждым ударом, сопровожденным свирепством волевого взгляда синих глаз, гора под его ногами начинала дрожать, а её древние камни словно резонировали с песней клинка. И в момент, когда он замер, а затем обрушился в мощном рубящем ударе, тот прогремел эхом северной бури, вобравшей в себя всю ярость и волю человека, бросившего вызов богам. Полоса синего ветра выстрелила лентой света, а затем, где-то в дали, раздался сокрушительный грохот. У самого горизонта один из горных пиков, срезанный чище, чем гаррота срезает головку сыра, начал съезжать вниз.

Хаджар выдохнул и, прикрыв глаза, унял рвущееся из груди сердце, а затем успокоил потоки терны в его душе.

— Анализ носителя, — коротко произнес он.

[Запрос принят. Запрос обрабатывается. Запрос обработан.

Носитель: Хаджар Дархан, Ветер северных Долин.

Ступень развития: Развитая стадия Небесного Императора

Крепость тела: Звездный Артефакт

Владение терны: Соединены воедино абстрактные единицы измерения, записанные в базе данных как “воля”, “сердце”, “разум”.

Метафизические понятия: носитель владеет абстрактной единицей, записанной в базе данных как “Истинное имя Севера”]

Хаджар сжал и разжал кулак. За минувшие сто двадцать лет большую часть времени он смог провести в тренировках и медитациях. Лишь раз в несколько десятилетий они собирались отрядом, чтобы выполнить чей-нибудь богатый заказ, сулящий большое количество драгоценных артефактов и реагентов, которые можно было использовать для развития. Ну или чтобы испытать свою удачу в очередной вылазке, манящей слухами о возможном проходе к Северным Землям.

Признаться, если бы не записка, оставленная ему в тот день Бадуром Пагередом, Безумный Генерал уже давно счел бы, что ему все приснилось и не было никакого северянина, сына князя Стародуба и все это был лишь сон.

И все же — вот она, записка. Хаджар в который раз развернул клочок пергамента и прочитал написанное там.

— “Дыхание льда не бойся, смело вперед иди, друг мой. Я буду ждать тебя по ту сторону границы”.

Сколько лет они ломали впятером голову над написанным. Сколько раз хватались за любую соломинку, которая могла бы привести к цели. Но все это оказывалось лишь вымыслом или очередным обрывком мозаики, что все никак не хотел складываться в общую картину. Дошло даже до того, что они пытались отыскать путь к школе Спокойных Гор, но видимо жители, после визита Генерала, решили максимально оградиться от внешнего мира, так что и это не представилось возможным.

В итоге последние двадцать лет Хаджар, не позволяя себе впадать в отчаянье, пытался продвинуться дальше по пути владения меча. Знание о том, что впереди есть некое “Правило”, что-то такое, что может целиком заключить внутри себя весь его… меч, конечно помогало, но особого успеха он так и не смог добиться.

Итогом бесконечных тренировок и еще большего количество сражений внутри иллюзорного мира нейросети привели к тому, что он, победив всех абстрактных противников, теперь неустанно сражался с самым могучим из противников, хранившихся в базе данных нейросети.

— Анализ симуляций боя, — сделал запрос Хаджар, а затем сразу добавил. — в процентом выражении.

Ни к чему ему видеть числа, в которых нулей больше, чем может уместиться на листе пергамента

[Запрос принят. Запрос обрабатывается. Запрос обработан.

Симуляция “Бой против объекта Хельмер”

Побед: 0%

Поражения: 99.9999%

Ничьи: незначительное, стремящееся к 0 количество]

И это при том, что он до сих пор не знает всей силы Повелителя Ночных Кошмаров. Который, в свою очередь, подчиняется Князю Демонов. Что, в целом, не так уж страшно, учитывая, что Князь является одним из сильнейших существ Безымянного Мира. В одном ряду с королевами Фае, Яшмовым Императором и Мастером Почти Всех Слов — Пеплом. Вот только путь Хаджара лежал именно к ним — к пятерке сильнейших…

— Как назовешь эту форму? — прозвучал знакомый голос за спиной.

Хаджар повернулся и сменил тренировочный одежды на привычную мантию синего цвета, со струящимися облаками и звездами у её подола. Поднявшийся к его пику Шакх таким легким нарядом похвастаться не мог. Он нацепил поверх кожаной брони несколько шкур, и еще и укрылся мехом Ледяного Медведя, который едва не лишил пустынника глаза, из-за чего тот теперь мог похвастаться весьма серьезными шрамами, пересекавшими лицо от уха, до уха.

Глава 1734

А еще искусственным носом, наколдованным Артеусом. Тот выглядел немного забавно, но перед кем здесь щеголять красотой. Среди местных не встретишь ни одного адепта, который не мог бы, раздевшись до гола, часами по собственному телу, как по открытой книге, указывая на шрамы и увечья рассказывать истории о границе края смертных и Северных Земель.

Хаджар повернулся в сторону дальних пиков, один из которых в данный момент срезал его меч. Именно этим ударом в симуляции нейросети он смог одолеть и Тирисфаля и того, чьи клоном Тирисфаль являлся — мастера Ордена Ворона.

На данный момент его техника Меча Пути Ветра обладала, как и сто лет назад, тремя формами. Атакующий Бесконечный Ветер, контратакующий Встречный Ветер, и активная защита — Муссон.

И, в целом, из того десятка приемов, что он отработал за этот век, можно было половину включить в качестве формы, но…

— Не думаю, что в этом есть какой-то смысл, дружище, — покачал головой Хаджар. — Как и в целом — в техниках…

— Для начала, варвар, я тебе не друг, — скривился Шакх, после чего чихнул и вытер губу под носом. Он произнес ругательства на языке Моря Песка и потуже укутался в меха. — Проклятый холод… а во-вторых… успокоился бы ты уже с этим Правилом. Запиши технику в усеченном виде. Продай тем же Сумеречным Тайнам. Уверен Аэй вывалит за неё немаленькие деньги. Накупим ресурсов, прорвемся на пиковую стадию и попробуем пройти испытание.

Шакх одним из первых ступил на уровень Небесного Императора, но, увы, застыл на средней стадии и никак не мог шагнуть дальше.

— Тебя никто не держит, дермокожанный, — прогудел пробирающийся сквозь снег гном. — вали на все четыре.

— Карлик, ты…

— Хаджи, друже, — не обращая внимания на пустынника, продолжил гном. — мы тут к тебе прелюбопытнейшего персонажа привели. Ты, главное, сразу ему голову не сноси, ладно?

Хаджар посмотрел над гномом. Идущие позади Артеус и Лэтэя отошли в сторону и, видят Вечерние Звезды, многих усилий стоило генералу не схватиться за меч. Позади них стояло знакомое ему лицо. Один из тех, кто кружил в стае Нарнира, когда волки похитили Лэтэю.

— Ты…

— Здравствуй, достопочтенный мастер Ветер северных Долин, — поклонился оборотень. — Я пришел к тебе с предложением.

— Предложением? — прогудел голос, оборачивающийся бурей. — Предложи мне хоть один повод, волк, по которому я не должен отправить тебя к предкам.

— Твой гнев справедлив, воин, — разогнул спину один из сыновей Феденрира. — Между нами кровь. И у меня столько же резона попытаться убить тебя. Но чем сражаться, лучше попробуем заключить временный союз. Думаю, что информация, которой я обладаю, тебя заинтересует.

— Не томи.

Какое-то время они смотрели друг другу в глаза, после чего оборотень произнес.

— Язык письмен в дальнем гроте — это язык моей стаи. Я знаю, как его расшифровать.

— Предположим, — прищурился Хаджар. — но все еще недостаточно.

— Разумеется, — кивнул волко-люд. — но будет ли достаточно, если я скажу, что он указывает, как прийти к могиле моего предка Феденрира.

Кто-то выругался, кто-то помянул предков, лишь Лэтэя крепче прижалась к побледневшему Артеусу.

— И зачем нам искать, Арнин, — подался вперед волшебник. — усыпальницу Феденрира?

Оборотень улыбнулся, демонстрируя нечеловеческие клыки.

— Затем, что она находится в Северных Землях.

— Как-то у тебя здесь… — Лэтэя обвела взглядом пещеру, вход в которую прикрывал небольшой валун. Достаточный, чтобы снаружи нельзя было сходу заметить нехитрое жилище, но в то же время не настолько плотно подогнанный, чтобы лишить пещеру свежего воздуха. — тускло, что ли.

Источником света в пещере, больше напоминающей монашескую келью, служила всего одна свеча. Она стояла на небольшом углублении в стене, аккурат над простой кроватью, укрытой матрасом, набитым сеном и и простым одеялом из шкур.

Рядом обнаружился самодельный табурет, приставленный к такому же столу, где покоились различные книги и свитки, вместе с подставкой под лучину и парой баночек с чернилами. На небольшой полочке, приделанной к стене, лежала миска с ложкой и деревянная кружка. Пол укрывал нехитрый ковер, сшитый из различных лоскутов меховых накидок.

Хаджар уверился в своей теории о том, что чем дальше по пути развития, тем больше адепт напоминал смертного. Здесь, в горах, уже не получилось обходиться одной лишь медитацией, а телу требовалась пища и вода.

Давление атмосферы, насыщенной не только энергией, но и терной, оказывалось настолько велико, что даже Пиковые Небесные Иператоры сдавались и, пусть и на каждый день и даже не каждую неделю, но ложились спать. А еще поглощали пищу, чтобы насытить физическое тело полезными элементами. Иначе сила, накопленная в теле энергетическом, приводила к банальному гниению плоти.

В случае Хаджара, который благодаря медитации “Пути Среди Звезд” смог обрести тело крепости Звездного Артефакта, ему не так часто требовалась пища, но все равно — раз в месяц от забирал из “Безумца” еду, если самому не хотелось тратить время на охоту и готовку.

— Располагайтесь, — жестом радушного хозяина Хаджар пригласил остальных внутрь.

— Где? — сморщился Шакх. — В этом подобии нужника?

— Скалы и камни! — тут же раздухорился Алба-удун. — Как смеешь дерьмокожий оскорблять творение великого подгорного мастера?

— Который не имеет к этой пещере никакого отношения, коротышка?

— Я, — гном ударил себя в грудь. — вырезал эту пещеру! Так что…

— Так что я прав, — самодовольно хмыкнул Шакх. — к пещере ни имеет отношения ни один великий подгорный мастер.

Они бы, наверное, опять подрались, если бы Артеус, вставший между ними и оперевшийся на свой посох. Хаджар не без гордости взглянул на возмужавшего за век юношу. Причем тот умудрился не только посвятить себя исследования магического искусства в чем добился весьма значительных высот (что неудивительно, учитывая его родство с Пеплом), но и донести свои чувства до Лэтэи, ответившей ему взаимностью.

Впрочем, насчет этого у Хаджара имелись свои мысли и опасения, но он их старался держать при себе. Нельзя сказать, что единство их отряда дышало на ладан, но в последние годы они все реже и реже встречались под знаменами общих идей.

Хаджар и Шакх тренировались. Албадурт нашел себя в заказах по горным работам, потому как из трех сотен местных многом кому требовались пещеры куда более комфортные и просторные, чем генералу. Что до Лэтэи и Артеуса, то они и вовсе построили себе на одном из лесных плато дом, где и жили. Лэтэя иногда присоединялась к тренировкам, но в основном занимались… чем-то.

Никто, кроме Артеуса, доподлинно не знал чем, а волшебник постоянно уходил от темы, если та и поднималась. Ну а сам, как уже и было сказано, изучал магию и волшебные слова.

— Я все еще не могу взять в толк, — Хаджар протянул Арнину кувшин с брагой. — Какой твой резон?

Глава 1735

Символ небольшой слабины, которую позволял себе генерал. Раз в полгода он отправлял гонца из “Безумца” на равнины, чтобы тот закупил простецкой браги. Привычка, преследовавшая Хаджара уже несколько веков.

Он мысленно ухмыльнулся.

Несколько веков… память о прошлом на Земле уже давно стала для него туманным сном, но все равно, такие словосочетания как “привычка нескольких веков” все еще пробуждали воспоминания о больничной палате и обитавшем в ней калеке.

— После вашей битвы с Нарниром, — начал свой рассказ оборотень. — дела в стае пошли не очень. Нарнир, когда не смог одолеть вас троих, потерял статус сильнейшего. Некоторые решили, что он ослаб и стае нужен новый вожак.

— Звери, — фыркнул Шакх.

Арнин дернулся было в его сторону, но вовремя взял себя в руки. Вовремя, потому что позволь он себе что-то лишнее, и пятеро адептов быстро бы положили конец его душевным метаниями. Да и вообще — каким-либо метаниям в целом.

— Мой отец — Гарк’алер, — продолжил он. — был из их числа. Его выбрали в качестве главы мятежной группы. И Нарнир решил сделать из моего отца символ.

— Он его убил, — кивнул Артеус.

Арнин сжал кружку так, что та едва не скрипнула.

— Не просто убил, — прошептал он тихим тоном, а глаза слегка помутнели, возвращая оборотня в прошлое. — Он содрал с него кожу живьем, а затем неделю отгрызал по кусочку плоти, пока отец не сошел с ума от боли и отчаянья. Но этого Нарниру показалось недостаточным, и он выкинул отца из пещеры прямо в буран.

Буран в северных горах — это не то, что может выдержать даже среднестатистический Небесный Император. Терна и энергия здесь так плотны и велики, что стихия превращается в буквально олицетворение самого понятия — холод. Иногда даже Хаджар, все лучше понимавший и овладевавший истинным именем севера, надевал шубу в такие времена. Правда остальным и вовсе приходилось искать укрытие, но это детали.

— Прости, если не могу высказать тебе сочувствие, — спокойно, но мрачно, произнесла Лэтэя.

Арнин бросил быстрый взгляд в сторону шрамов на её шее и молча кивнул.

— Понимаю… — протянул он. — Но для меня это было уже слишком. В конце концов не все в стаи такие уж воинственные. Многие из нас просто живут своей жизнью. Некоторые даже спускаются в равнину, когда Нарнир разрешает.

Хаджару не надо было пытаться почувствовать врет Арнин или нет — он знал, что тот говорил правду. С Нарниром к Бадуру пришло несколько десятков оборотней, в то время как Лэтэя рассказывала, что в пещерах жила едва ли не сотня.

Оставалось только благодарить законы мироздания, что волки лишь стерегли границу Северных Земель и не могли охотиться на местных искателей прохода. Кстати, тот факт, что никто из завсегдатаев “Безумца” не встречался с сыновьями Феденрира ясно давал понять, что пресловутую границу так никто и на нашел.

— Я нарушил завет Нарнира, который повелел никому не следовать за отцом, и сбежал из дома, — Арнин опустил взгляд на сцепленные в замок пальцы. — два дня я искал отца по следу, пока не увидел его у дальнего грота. Он бормотал что-то и иногда бился в конвульсиях. Я сперва думал, что разум его оставил, но потом понял, что он читает письмена.

— Ты записал? — с жадностью задышал Артеус.

— Нет, дурий магик, — то ли крякнул, то ли засмеялся гном. — зачем ему записывать? Чтобы мы отняли и убили его? Нет, он сделал лучше — запомнил, волчья задница эдакая.

Арнин кивнул.

— Но знание перевода не единственное, что я могу вам предложить, — поднял взгляд оборотень. — Кроме перевода письмен, который, как я понимаю, являются ключом к проходу границы, отец нарисовал карту.

— И её ты тоже запомнил? — прищурился Шакх.

— Тоже, — подтвердил Арнин, после чего показательно медленно убрал руку за пазуху и достал заляпанный алым пергамент.

Подойдя к столу, он развернул его, давая всем посмотреть. Там, на листе, чьим-то окровавленным пальцем было выведенно несколько карт. Первая — очень скупая, изображающаяся какой-то участок горной гряды. А вторая — явно пути через подземелье или катакомбы.

— Но я решил, что могу что-то упустить и поэтому сохранил её, — закончил Арнин и отошел от стола.

Какое-то время все в отряде по очереди изучали рисунки, пока, Хаджар, наконец, не задал главный вопрос.

— Сколько?

— Вам нужна оплата? — искренне удивился Арнин.

Хаджар помотал головой.

— У тебя есть карта, — он указал на пергамент. — и перевод символов в гроте, — после чего перевел палец на голову оборотня. — Сколько времени ты пытался самостоятельно пробраться на ту сторону, пока не решил, что тебе требуется помощь.

Арнин не дрогнул и не дернулся. Глупо было отрицать очевидное и он не стал лишь себя достоинства отпираясь от очевидного. И все же, взял небольшую паузу, чтобы поразмыслить.

— Около века, — ответил он через минуту.

— Проклятье, — выдохнул Шакх.

— Камни и скалы, и горячие горны предков! — стукнул кружкой по столу гном.

— Вот ведь… — только и сказал Артеус.

Лэтэя сохранила молчание. Все это время она крепко сжимала копье и не сводила взгляда с Арнина. Не стоило сомневаться — тому достаточно было сделать одно резкое движение и пролилась бы кровь.

— Тогда второй вопрос — зачем?

Оборотень посмотрел в глаза Хаджару.

— То есть тебя не интересует почему я обратился за помощью к вам и почему именно сейчас?

— Интересует, — согласился генерал. — но пока меня куда больше волнует твой мотив искать Северные Земли и усыпальницу Феденрира.

Оборотень скрипнул клыками и отвернулся.

— Нарнир убил моего отца, — прорычал он глухо. — А я слишком слаб, чтобы отомстить…

— Ну так иди тренируйся, — пожал плечами Шакх.

— Если бы я мог, человек, — Арнин сделал весьма значимое ударение на последнем слове. — так бы и поступил. Но я… мы не можем стать сильнее обычными для остальных способами. Сила сына и дочери Феденрира напрямую зависит от количества крови предка в наших телах.

— И тебе нужна усыпальница, чтобы взять крови у Феденрира, — понял Хаджар. — И тогда ты станешь достаточно силен, чтобы отомстить.

— Именно.

— Но вы ведь не можете пересекать границу, — напомнил генерал. — таков уклад.

Оборотень посмотрел на него с небольшой усмешкой.

— Тебе ли не знать, генерал, что любой уклад хранит в себе множество лазеек? Я слабейший из всех волков этих гор. Почти как человек. Граница для меня не больше, чем порог дома, через который всегда можно перешагнуть.

Хаджар чувствовал, что Арнин не врал. Или думал, что не врал… но это детали. Пришло время для главного вопроса.

— В чем подвох?

На какое-то время в пещере повисла тишина, после чего волк поднялся и подошел к карте.

— Их несколько, генерал, — навис тот над рисунками. — и каждый из них ничуть не менее смертельней предыдущего.

Ну разумеется…

Глава 1736

Шакх, все это время спокойно чистящий практически заледеневшую рыбу, едва не порезал руку. Опять же, в этом краю, Пиковые Небесные Императоры вели даже более непростую жизнь, чем обитатели того же Лидуса. Хаджар многие годы медитировал над этой ироничной деталью и, что удивительно, она сделала его путь меча крепче. Увы, чтобы продвинуться в осознании этой мистерии дальше ему не хватало опыта и новых горизонтов.

— Сто лет назад, когда…

— Сто двадцать, — машинально поправил Артеус, после чего немного стушевался под всеобщими взглядами неодобрения.

— Сто двадцать лет назад, — исправился Арнин. — Когда княжий отпрыск осознал свое правило и ранил Нарнира, это сильно его подкосило. А затем еще и битва с моим отцом… Уверен, что этот век он потратил на зализывание ран.

Хаджар уже знал, что раны, оставленные не просто техниками или терной, а Правилом — их невозможно залечить обычными способами. Не естественная регенерация, ни даже редчайшие алхимические реагенты, составленные в могущественнейшие зелья, не помогут от подобных повреждений. Только особые из методов лечения могли попытаться немного сгладить ущерб.

Что, кстати, наводило на интересную мысль — а как, в таком случае, выглядела жизнь Седьмого Неба, если чтобы стать богом необходимо овладеть не только Правилом, но и Законом. Неужели боги жили так же, как и смертные. И разница между ними точно такая же, как между человеком и муравьев? Только не с той точки зрения, которую обычно используют для данного сравнения. У каждого из них свой масштаб сложностей, но сути это не меняет и…

— Хаджар?

Генерал дернулся и посмотрел на Лэтэю. Ты немного обеспокоенно вглядывалась ему в лицо.

— Что?

— Я у тебя хотела спросить — что случилось?, — прошептала она, стараясь не мешать очередным пререканиям Шакха и гнома, перебивших оборотня. — ты выглядишь так, будто сейчас опять на лет пятнадцать запрешься для медитации.

— Это было всего один раз.

— Из-за чего нам пришлось без тебя отправляться к водопадам и у Артеуса с Шакхом теперь протезы.

Хаджар скосил взгляд в сторону левой ладони волшебника. Тот регулярно прятал её под шкурами и мехами. На ней, вместо пяти, осталось лишь три пальца. Указательный, большой и средний. Остальные стали предсмертным ужином Ледяного Угря. Мерзкая тварь, ступени Дикого Бога. Хотя последнее можно было и не добавлять. Все звери, что обитали в этих горах обладали силой Дикого Бога.

— Арнин, — Хаджар прервал перепалку и повернулся к волку. — ближе к делу, пожалуйста.

Он не стал добавлять, что у него не так много времени. Даже при самых оптимистичных подсчетах, после той “сделки”, что он заключил у него оставалось не больше трех веков. Огромный срок для смертного и словно неделя для адептов вершины пути развития.

— Да, разумеется, — кивнул оборотень, после чего достал из-за пазухи еще несколько пергаментов. Как и тот, что с картой, они были заляпаны кровью, а несколько и вовсе — порваны или обуглены. — Это первая из проблем.

Арнин положил их на стол. Народ разобрал и начал по очереди вслух читать.

— Контракт с отрядом Стон Мертвеца, — проворчал Шакх. — Не те ли это угрюмые господа, с оружием из костей Диких Богов?

— Ага, — кивнул гном.

— Терпеть их не могу. Постоянно без очереди в “Безумце” за выпивкой лезут.

Все уже ждали, что опять начнется перепалка между пустынником и подгорным, но… этого не произошло. Тот редкий случай, когда они были слишком заняты размышлениями над тем, как бы не помереть в ближайшем обозримом будущем.

— О, а этих помню — Семнадцатые, — помахал пергаментом гном. — я еще все думал, что за странное название — Семнадцатые. А потом вспомнил, как про человеков мне байку рассказывал третий дядя близкого друга маминой сводной сестры по линии…

— Их же тут не меньше десятка, — нарочито громко и быстро проговорил Артеус. Он взмахнул пальцами и пергаменты, взлетев со стола, засияли едва заметным мерцанием и буквы на них начали увеличиваться в размерах, после чего и вовсе соскользнули в воздух и так там и застыли. — Стон Мертвеца, Семнадцатые, Вишня Тролля, Еловый Полдень, несколько отдельных адептов… Вон, они даже к старику ходили.

— Старику? — хором спросили Шакх и гном.

Хаджар немного скривился и потер один из шрамов на руке. Стариком здесь можно было назвать каждого встречного, особенно если мерить смертным сроком жизни. Так что такое звучное прозвище выдали одному из старожилов горного хребта. Он пришел сюда не меньше десяти тысяч лет назад и все это время не спускался в равнину. Выглядел не старше сорока, кстати.

Владел оружием, которое было одновременно похоже на алебарду и трезубец. Албадурт даже в шутку называл её трезубардой… Хаджар пару раз сходился с ним в поединки. И оба раза заканчивались весьма кроваво для них обоих. Смертельных же исходов не случалось по той простой причине, что им нечего было делить. Да и в целом, если не брать в расчет разбойников, то на горе все относились друг к другу с некоей долей глубокого уважения и без крайней необходимости до праотцов дела не доводили.

— Нарнир нанимает горцев, — на выдохе протянула Лэтэя и взяла один из пергаментов — буквы на том погасли и вернулись обратно на поверхность листа. — Но зачем? Какой ему в этом резон? Он же сильнейший на этой горе.

— И именно поэтому, дорогая, — в голосе Артеуса звучала неподдельная забота. — ему и требуется наемная сила.

— Если мы пытаемся пересечь границу, то это попадает под его обязанности по её защите, — резонно заметила воительница.

— И да и нет, достопочтенная Падающая Звезда, — дождавшись молчаливого разрешения, Арнин подошел и забрал пергаменты, оставив на столе лишь тот, что с картой. — До тех пор, пока никто не подберется к границе вплотную — Нарнир не имеет права действовать. Это как закон Небес и Земли, не дающий бессмертным и богами напрямую влиять на людей и…

— Хаджар! — хором, заставив вздрогнуть Арнина, грохнули Небесные Лисы.

Генерал только нахмурился.

Он вовсе не собирался вступать с оборотнем в полемику на тему, как легко эти законы пресловутых Небес и Земли продавливались и искажались, и какую цену приходилось платить тем, кому не повезло обратить на себя внимание сил, способных на подобные манипуляции.

— Не обращай внимания, Арнин, — протянул ладонь Шакх, прося продолжить. — у варвара есть несколько шрамов, которые он все никак не может залечить. Но вот пофилософствовать о причине их появления — это с каждым встречным.

Волк бросил в сторону Хаджара оценивающим взглядом, а затем кивнул каким-то своим мыслям.

— Но это все еще не снимает вопроса Лэтэи, — задумчиво почесал щетину Артеус. — Если Нарнир никак не может повлиять на тех, кто ищет границу, то… какой ему смысл нанимать горцев? Как только кто-то из нас к ней подберется, он тут же вступит в свои права и что-то я сомневаюсь, что даже если мы объединимся всей горой, то сможем противостоять Правилу.

— Сможем, — твердо произнес Хаджар.

И не потому, что слепо верил, а просто видел правило сына Феденрира своими глазами и знал, что три сотни Пиковых Небесных Императоров, пусть и с большими потерями, но смогут пересилить одно единственное Правило.

— Но я не вижу, чтобы Арнин собирал всю гору, — развел руками волшебник.

— Справедливо, — согласился генерал. — Ты не договариваешь, волк. К чему Нарниру так выкручивать себе руки, чтобы нас остановить.

— Нас? — ухватился за оговорку Арнин. — То есть вы согласны на мое предложение?

Глава 1737

— Не торопись, оборотень, — осадил его Шакх. — Мы все еще не услышали ни одного резонного объяснения. То, что ты там век копался в дальнем гроте все еще не отвечает на вопрос — зачем тебе конкретно мы. А ситуацию с Нарниром и его наемниками ты и вовсе проигнорировал.

Волк повернулся к пустыннику и посмотрел на того не самым добрым взглядом.

— Осади, шерстяной, — хмыкнул Шакх. — я все детство провел с торгашами в караванах, так что давай, выкладывай уже все на стол и там будем думать — хвост тебе наматывать или со всем, так сказать, почтением к твоей звериной натуре.

— Дерьмокожаный, а не тебя ли, случаем, — гном, самодовольно улыбаясь, делал вид, что что-то вспоминает. — называют Пустынным Волком? Получается вы с Арнином своего рода родственники, да?

— Вечерние Звезды! Карлик, это была последняя глупость, что ты…

Хаджар прокашлялся, и парочка замолкла. И не потому, что сильно прониклась кашлем генерала, а потому что посох Артеуса начал недобро поблескивать. Пусть раньше волшебник и находился на последней строчке их рейтинга возможностей по причинению вреда, но сто двадцать лет в северных горах и кровь Пепла, текущая по жилам, сделали свое дело. Вряд ли сейчас, кроме Хаджара, кто-то мог потягаться с магом в поединке.

Арнин вздохнул и кивнул в сторону бутылки с брагой. Хаджар пожал плечами и легонько мотнул головой. На этом их молчаливый диалог был закончен, и оборотень приложился к горлышку. Сделал несколько крупных глотков, после чего поставил емкость обратно на каменную полку.

— Через полвека попыток, я понял, что у меня не получится пройти подземелье, — сказал он, утерев губы рукавом, после чего снял шкуры, кожаную броню и скинул кольчугу.

На какое-то время все стали свидетелями шрамов ничуть не менее красноречивых тем те, что сейчас покрывали тело генерала. Причем не только от стали, но и от когтей, клыков и чего-то явно магического.

Убрав кольчугу в пространственный артефакт, волк снова оделся. Вот только Хаджар догадывался, что тот носил одежду лишь по той причине, что пытался сойти за человека и вряд ли ему в целом требовалось что-то, кроме собственной шкуры.

— И тогда я принялся изучать причину неудач, — продолжил волк. — и спустя еще десятилетия я понял, в чем подвох. И почему Нарнир и вся стая лишь сторожи границы и никогда не смогут пройти внутрь. Все дело в…

— Точно! — воскликнул Артеус и хлопнул себя по лбу. — Граница создана королевами Мэб и Титанией! Это магия сидхе! И, как и вся магия сидхе, она построена на словах!

Волк кивнул.

— Я не могу утверждать точно, но, чтобы пройти через границу требуется имя, связанное с севером.

— Хаджар не единственный на этой горе, кто связан с…

— Но он единственный, — волк вернул любезность и перебил волшебника. — кто владеет Истинным Именем Севера.

Все тут же схватились за оружие, в воздухе закружились вихри терны и энергии, но Арнин даже не шелохнулся. Как и Хаджар. Только они вдвоем сохраняли невозмутимое спокойствие.

— Никто кроме нас не знает об этом, блохастый! — рявкнул Шакх, вокруг сабель которого показались искрящиеся песчинки.

— И я клянусь своим именем и честью, что унесу это знание к предкам, — кивнул волк, а его голос звучал чисто и искренне. — И ты прав, маг. Я мог бы обратиться к тем, кто управляет льдами и снегами. Кто может призывать снежны метели и бураны. Кто слышит шепот горных бурь и штормом. Да даже ветер, которым пользуется Хаджар, далеко не самый морозный из тех, коими владеют другие горцы. И все же…

— И все же он единственный, кому подвластен север, — закончил за волка Артеус.

Арнин кивнул.

— Что же до твоего незаданного вопроса, — оборотень позволил себе небольшую насмешку и добавил. — Пустынный Волк, то последние двадцать лет я провел в слежке за самыми многообещающими горцами. И так уж сложилось, что больше всего я склонен положиться на способности Хаджара.

— Следил? — фыркнул Шакх. — Эта долина одна из самых защищенных. Я постоянно патрулирую окрестности, не говоря уже о чарах Аретуса.

— При всем уважении, достопочтенные, — не вставая с табуретки, поклонился волк. — у нас у всех есть сильные и слабые стороны. Моя сильная сторона в том, чтобы оставаться незамеченным. Только так, будучи слабейшим из сыновей Феденрира, я мог выжить в стае.

На какое-то время все замолчали. Не то, чтобы факт владения Хаджаром истинным именем севера был каким-то сверхсекретным, но и распространяться о нем особого резона не имелось. Тем более, что в отличии от имен, которые можно было использовать в бою, имя севера таких преференций, во всяком случае — существенных для уровня Небесных Императоров, не приносило. Несмотря на то, что оно являлось более масштабным и включавшим в себя многие грани сути севера, Хаджар оставался мечником.

Он не был сведущ в волшебных искусствах и умениях подчинения всей силы слов. Артеус как-то пытался помочь и объяснить. Даже потратил на это пять лет. Но, практически, безрезультатно. Может, если бы у Хаджара имелось в запасе несколько тысяч лет. Хотя бы четыре или пять. Он смог бы в полной мере овладеть Севером, но… время играло за другую команду.

— Нарнир сражался с Хаджаром, — внезапно прошептала Лэтэя. — он мог почувствовать в нем имя Севера.

Арнин снова кивнул.

— И когда стая не смогла найти меня, — на этих словах оборотень немного вздрогнул, но взял себя в руки и продолжил. — то вожаку ничего не стоило сложить эти два нюанса. Пропал сын Гарк’алера, следы самого Гарк’Алера ведут в дальний грот, а на горе есть владелец имени севера. Несложная задачка.

— Но ведь он все еще может просто ждать нас у границы, — заметила Лэтэя.

— Значит есть что-то, что его ограничивает, — протянул Артеус. — какой-то нюанс, о котором мы не знаем. И именно поэтому он и зазывает наемников. Потому что не хочет нас даже подпускать к границе.

Сложно было не согласиться со словами волшебника.

— Хорошо, Арнин, — впервые за все время разговора Алба-удун выглядел серьезным. — что нам мешает согласиться, дождаться пока ты приведешь нас в это подземелье и уже там познакомить тебя со сталью?

Вместо волка ответил Хаджар.

— Мы не можем быть уверенны, что карта, которую он показал — настоящая.

Гном выругался. Кажется, он что-то упомянул про родственные связи волков и овец. Или нечто в этом духе.

Пещера вновь погрузилась в тишину, внутри которой, если замереть и прислушаться, можно было услышать, как натянутыми струнами звенят извилины в головах Небесных Лисов.

— Да чего тянуть, — хлопнул по коленям Шакх. — первая более менее серьезная зацепка за почти полтора века, что мы тут мерзнем. Давайте заключим клятву на крови и начнем выдвигаться.

— Нам потребуются припасы и некоторые артефакты, — Арнин достал очередной пергамент. — я написал примерный список и…

Хаджар молча развернулся и, взмахнув ладонью, заставил камень откатиться в сторону. Воздух уже хрустел от холода и мороза, вечных спутников приближающегося шторма. Влажность повысилась настолько, что снежный настил обернулся ледяным покровом, а небо, казалось, с каждым ударом сердца опускалось все ниже. Тяжелой дланью вселенского гиганта оно стремилось придавить к земле глупцов, возомнивших себя способными сопротивляться законам природы.

Ветер стих. Штиль воцарился на те краткие мгновения, что олицетворяли собой томительное ожидание шторма. Часы неопределенности, способной вселить ложные надежды в сердца тех, кто слаб духом.

— Хватит прятаться, Гастон, — произнес Хаджар в пустоту. — я знаю, что вы с братьями тут.

Поднялись лоскуты метели, а когда та улеглась, то на пороге пещеры появилось трое одинаково выглядящих мужчин лет шестидесяти. Одинаково могуче сложенных, в дубленых шкурах и укрытых мехами. Первый из них держал в руках здоровенный топор, второй — не менее внушительную секиру, а третий, что по центру, палицу с железным навершием в форме рогов, а на древке красовались волшебные руны.

— Надо полагать, что вы недавно приняли некое предложение? — спокойно спросил Хаджар, одновременно с этим опуская ладонь на рукоять меча.

— Надо полагать, — кивнул Гастон — старший брат и глава этой троицы.

— Можем решить словами?

Гастон отрицательно помотал головой, отчего его толстенные космы разметались по плечам и спине.

— Жаль.

— Мне тоже, генерал.

Какое-то время они смотрели друг другу в глаза.

— Я позабочусь о том, чтобы ваши тела были сопровождены по всем законам и обычаям.

— Взаимно, генерал.

И они одновременно бросились друг на друга.

Глава 1738

На заснеженных вершинах гор закипало сражение могущественнейших из адептов. Даже несмотря на то, что они в полной мере обладали контролем над своими техниками и стилями, и ни малейшей капли энергии или терны не просачивалось в окружающий мир, воздух все равно дрожал. Попросту из-за того количества силы, что бурлила в их жилах.

Арнин дрогнул и съежился. Даже живя в стае сынов Феденрира, он не всегда имел возможность понаблюдать за подобной битвой.

— Нам не надо помочь? — спросил он робко.

— Хаджару? — не сразу поняла Лэтэя, а затем немного плотоядно улыбнулась. — Смотри, оборотень, а потом подумай, стоит ли тебе пытаться нас обмануть или подставить.

Арнин вновь посмотрел на плато, где стояло четверо. Братья Гастон, Астон и Бастон обладали достаточной славой, чтобы их узнавали в любых уголках гор и все же — Безумный Генерал вышел против них в одиночку.

Старший, Гастон, с булавой, чье навершие выковано из волшебного металла, обладал стилем и техникой, позволявшим ему расколоть любую поверхность, к которой булава прикасалась. Не было ни единого смысла блокировать такие удары, а те адепты, что решали испытать удары старшего брата на себе либо лишались оружия, либо еще хуже…

Арнин с трудом верил своим глазами, когда Хаджар, пусть явно и с трудом, но уходил из-под каждого титанического взмаха в самый последний момент, но сам все еще не совершил ни единого удара мечом.

Астон, средний брат, прослывший Огненным Духом, а его топор подобно проводнику расплавленной ярости сердца земли мог посоперничать с умениями Албадурта. С каждым взмахом оружие Астона низвергало потоки лавы, превращая застывшую гладь поля брани в коварную река огня и льда, не поддающегося противоположной стихии.

Не многие бы выдержали подобный натиск, даже сражайся Астон против них в одиночку, а тут вместе с братом… Но Хаджар легко и плавно двигался по переменчивой местности, едва заметно отталкиваясь то от льдин, то, казалось, от языков пламени. Его шаги оказывались быстрее ударов стали, а сам он будто иногда оборачивался эфемерным ветром.

Младший брат, Бастон, потрясал секирой, а его техники и терна ощущались тверже камня тех гор, на которых сейчас разворачивалась сцена битвы. Где бы не опустилась секира там земля содрогалась до самого основания, а лава и лед мгновенно оборачивались в безжизненный камень, сдаваясь под неумолимым натиском.

В небе витало тревожное напряжение, а ветер уже начал шептать о битве, которая еще долгое время будет подпитывать сплетни и кривотолки в “Безумце”.

Хаджар, прослывший мечником ветров, все так же безмятежно двигался между атаками братьев. Крепко сжимая Синий Клинок, он словно бросал им вызов своей хладнокровной непокорностью.

Он плыл сквозь горнило схватки, а движения его ног напоминали жестокий танец и каждый шаг, пусть и звучал неуловимым шепотом ветра, обещал принести с собой бурю.

И она не заставила себя долго ждать.

Хаджар и Гастон в очередной раз бросились друг на друга подобно разъяренным медведям, разбуженным посередине зимы, но на этот раз генерал все же взмахнул мечом.

Вихрем яростной стали снега и буйства стихии закипела их битва. Клинок Хаджара пропел на крыльях ветра, создавая симфонию разрушения, от которой вокруг него закружилась пурга и ледяные отблески полыхнули на стали.

Гастон вскрикнул, когда на его теле зазмеился длинный порез и кровь брызнула во все стороны, но лишь крепче сжал зубы, а его глаза полыхнули яростью.

Он взмахнул булавой, вкладывая в удар первобытную мощь и та рассекла воздух с ревом ненастного грома. Хаджар же, обернувшись едва видимым глазу миражом, буквально проплыл в сторону от разрушительного удара.

Тут же топор Астона, оставляя за собой огненные реки, извергающимся вулканом опустился в рубящем ударе на голову генерала. Хаджар же легко оттолкнулся от закипающей земли и отлетел в сторону, ненадолго сливаясь с ветром, несущим его в своих объятьях.

Лава, устремляясь следом за беглецом, шипела и плевалась, но её попытки заключить добычу в пылающий саркофаг так ни к чему и не привели.

Арнин хотел было выкрикнуть слова предостережения — генерала уже поджидал Бастон, но и это оказалось ни к чему.

Секира младшего брата лишь рассекла воздух и обрушилась на танец льда и лавы, превращая поле боя в капкан, который должен был растерзать любого адепта, но… Тот лишь стал своего рода демонстрацией ловкости и умений генерала.

Четыре воина схлестнулись в водовороте бушующей ярости стихий и стали, а их битва заставляла дрожать не только сердца, но и горы. И все это время Хаджар лишь парил между братьями, оборачиваясь призрачной дымкой и миражами ветров — большего глаза Арнина увидеть не могли.

И тут, внезапно, все застыло.

Казавшийся прежде хаотичный и бессмысленный танец Безумного Генерала стих. И только сейчас Арнин понял, что прежде стояли тремя вершинами треугольника, заключившего в ловушке Хаджара, теперь же тот заставил братьев выстроиться в линию, а сам встал с ними лицом к лицу.

С трудом дышал Гастон, на чьей груди зияла рана, но не меняя тяжело давались вздохи и его младшим братьям.

И тут раздался рев. Сперва могло показаться, что это какой-то зверь, но затем пришло ясное осознание гнева приближающегося шторма.

Синий Клинок, порождая неистовый гром, прорезал пространство, оставляя за собой дугу ослепительного синего света. Буря снега, льда и ветра закружилась вокруг мечника, а затем вихрем необузданной ярости обрушилась на противников.

Трое братьев мгновенно оказались поглощены штормом и безвольными осенними листьями их разбросало в разные стороны.

Их ослабевшие руки, покрывающиеся бесчисленным множеством глубокий ран, не смогли удержать оружие. Разлетевшись в разные стороны, они могли лишь со стоном пытаться призвать защитные техники, но ярость ветра была неумолима.

И тут все внезапно стихло.

Замерло.

Ветра ушли, оставив после себя лишь легкие снежинки, нежно укрывавшие землю, уставшую от стремительной, но жуткой схватки адептов, уровня Пиковых Небесных Императоров.

Хаджар стоял перед окровавленными телами. Он все еще сжимал обнаженный Синий Клинок, совершивший всего два удара.

В глаза Безумного Генерала не отражалось ни радости победы, ни триумфа, только легкое сожаление.

Тела братьев дернулись в последний раз и замерли. Расколотая вдребезги булава, расплавленный топор и осыпавшаяся песком секира. Вот и все свидетельство некогда сокрушительной мощи троицы.

Хаджар взмахнул мечом, стряхивая на снег брызги алой крови, после чего убрал клинок в ножны и низко, со всем уважением и почестями, поклонился ушедшим к праотцам воинам. Как равным себе по духу, воли и силе.

— Пусть вас встретят хлебом, медом и песнями тризны, — прошептал он нужные слова, после чего повернулся к остальным.

Никто из пятерки Лисов не был поражен увиденным — они прекрасно отдавали себе отчет в том, насколько сильнее стал Хаджар за прошедший век.

Скорее всего, случись битва с Орденом Ворона сейчас и Безумный Генерал, пусть и выложив все свои козыри и используя предел возможностей, смог бы если и не в одиночку одолеть весь Орден фанатиков, то в значительной мере сократить его поголовье, включая и Мастера.

— Надо уходить, — коротко произнес Хаджар, будто и не сражался только что с тремя горцами.

— Согласен, — Шакх спрыгнул с табуретки, где сидел все это время и вышел за пределы пещеры. — Не думаю, что эти трое обладали такими же способностями к слежке, как наш новый знакомый, так что, скорее всего, кто-то поделился с наемниками информацией о нашем местонахождении.

Хаджар кивнул и повернулся к волшебнику.

— Артеус?

— Мне нужно пять минут, — только и сказал маг.

— Понял, — снова кивнул генерал, после чего подошел к Арнину. Сверкнуло лезвие ножа в руках Хаджара и кровь закапала на снег.

— Пока нас объединяет общая цель, мы ближе братьев и вернее псов, — произнес он слова универсальной кровавой клятвы и протянул руку Арнину.

Волк, немедля, повторил жест, а затем и сказанное.

Хаджар отнял ладонь и позволил ране затянуться, после чего, дождавшись сигнала Артеуса, взмахнул мечом и рассек пространство, открывая ставший уже привычным для Лисов путь по тропам ветра.

Один только Арнин едва не простился с обедом, когда тропа вывела их на противоположный склон.

Он с недоумением посмотрел на Лисов, а затем на покинутое ими плато.

— Почему мы…

— Цсс, — перебил его Шакх. — а то все пропустим.

И тут в очередной раз оборотень на мгновение подумал, что глаза подводят его.

Глава 1739

В самом центре горы, где прежде лед и снег властвовали над сущим, вдруг вспышка огненного безумия пронзила ледяную тишину. И будто небо затрепетало от предвкушения того момента, когда мир будет преображен этим неистовым порывом чужеродной для севера стихии.

Когда первые нити магии соткались в пространстве, Артеус поднял посох и ударил им о землю. С его губ срывались слова, исчезающие в ветре тихими ласками бывалого любовника. И земля, холодная, но податливая, отвечала на них страстным дрожанием девы, взбудораженной обещаниями грядущего.

А затем внезапным порывом, выбившим дыхание у самого воздуха, взрыв огня и молний закружился в апокалиптическом союзе первобытных сил, который мгновенно испепелил своим раскаленным блеском покрытые снегом вершины.

Мир содрогнулся под давлением магии Артеуса и если прислушаться, то, наверное, можно было услышать хруст костей реальности.

Пламя ревело жадными драконами, пытавшимися в огненном дыхании присвоить гору себе. Снег шипел и стонал под их натиском, а его первозданный блеск мерк и чернел в яростных поцелуях огня.

Молнии, дикие и капризные, танцевали и кружились жрицами вокруг огня, а их искрящиеся прикосновения бросали вызов небесам.

Воздух пропитался запахом озона и горелой земли. Пьянящими миазмами он отражал не ограненную силу призванного волшебства.

Какое-то время шторм из огня и молний еще бушевал над каменными пикам, а мир содрагался под воплями пылающей горы. Но вот Артеус еще раз ударил посохом и все стихло.

И нельзя было не задержать взгляда на том, во что превратился склон. Некогда первозданные пики гор были навсегда изменены обрушившимися на них первобытными силами. Камни теперь носили ужасные шрамы бесконечно глубоких, темных расщелин — немых свидетелей произошедшего.

После того, как последние отголоски взрыва растаяли в тишине снежных гор, Арнин повернулся к отряду и в его глазах отразилось нечто сродни ужаса.

— Пятьдесят лет чар, рун и десяток артефактов, — едва не плача проговорил Артеус.

— Ничего, волшебник, — хлопнул его чуть ниже спины гном. — мы тебе потом найдем новую долину, которую ты так же скрупулезно сможешь заминировать. Хотя, вот, мой троюродный дед, связанный с бабкой через…

Волк, услышав сказанное, выдохнул с толикой явного облегчения. Если маг призвал подобную силу не по мановению воли, а потратив полвека на подготовку, то это несколько лучше вписывалось в понятные рамки силы. Хотя все равно ставило Артеуса в число десятка лучших волшебников этих гор.

— Сколько? — внезапно спросил Хаджар.

Маг прикрыл глаза и что-то прошептал. Ветер вокруг него закружился и поднял несколько снежинок.

— Двое погибли, — ответил Артеус. — Еще около десятка успели либо сбежать, либо использовать техники. Что с ними стало, ранены они или нет — сказать не смогу.

— Значит не меньше пятнадцати, — подытожил генерал.— А Нарнир не пожалел средств.

— Деньги, какими бы они ни были, не имеют значения для стаи, — напомнил Арнин.

Шакх немного выдвинул сабли, а затем резко их задвинул. Привычка, оставшаяся у него еще со времен Моря Песка.

— Как и для горцев, волк, — надменно скривился он. — Может Нарнир посулил им артефакты или что-то еще…

— Что не имеет для нас значения, — перебила Лэтэя. — Если он смог нанять полтора десятка горцев, то явно сможет и еще больше. Тем более что пятеро из них оплаты больше не потребует.

— И время поджимает, — добавил Артеус, указывая в сторону приближающейся бури.

Там, на линии горизонта, постепенно чернело небо, а земля сливалась с воздухом в ветрах, заполненных пургой, способной не только заморозить адепта, но и буквально стесать с его костей плоть, а затем и перемолоть то, что останется.

— Если буря застанет нас в гроте, то даже Хаджару не поздоровиться, — закончил маг.

Генерал кивнул. Время, как обычно, играло не на их стороне. А до пещеры не меньше недели пути — аккурат столько же, сколько до прихода бури в этот край. Вот только время в пути — это без учета, что по их следу выдвинуться горцы.

И без того путь через Северные Горы весьма рисковое предприятие, так еще и осложнения в виде наемников…

Хаджар повернулся к магу.

— Скроешь нас, Артеус?

— На пару дней, — пожал плечами волшебник. — затем остальные маги поймут, что к чему.

— Ну хоть немного форы выиграем, — вздохнул генерал.

— Предлагаю разделиться, — поднял руку Арнин. — часть из нас отправиться в таверну, чтобы купить необходимое, а другие подождут у Ледяных Лестниц и…

— Дорогой мой блохастый, — широко, но явно наиграно, улыбнулся Шакх. — тот маленький факт, что мы заключили с тобой временный союз, не дает тебе права не то, что решать что-то за нас, а даже принимать участие в обсуждении.

— Редко это говорю, но дерьмо-кожанный прав, — буркнул гном и пригладил усы.

Лэтэя сдержанно кивнула.

Хаджар же с магом переглянулись.

— Если мы заявимся вшестером в “Безумца”, — начал Артеус. — то даже наличие морока не поможет. В конце концов он лишь делает нас несущественными для наблюдателей, а не стирает нас из реальности. Но шестеро адептов, закупающих артефакты и провиант для путешествия вглубь гор… это все равно, что зайти сейчас в таверну и вовсе и без прикрытия.

— Согласен, — вздохнул генерал и, едва ли не тем же жестом, что и гном, пригладил свою бороду.

В последние десятилетия он перестал ощущать себя тем юнцом, что прежде. И пусть и не принял облик старика, как на границе Чужих Земель и уж точно не собирался вновь “надевать” на себя броню из мышц, но все же выглядел теперь мужчиной лет сорока. Борода казалось чем-то уместным, ну и, тем более, с ней было банально теплее.

— Варвар, сейчас не время для твоих безумных планов, — напомнил чуть встревоженный Шакх.

— Никакого безумства, — покачал головой Хаджар. — мы с Арнином отправимся в таверну, а вы подождете у Ледяных Лестниц. Так мы ненадолго запутаем следы и, может, кроме двух дней морока выиграем еще дополнительных пару часов.

Пустынный Волк явно хотел что-то возразить, но лишь отмахнулся и выругался на языке пустыни.

— Артеус.

— Да, — кивнул маг.

Он поднял посох, произнес несколько неуловимых для разума слов, и волна силы на миг накрыла собой шестерку авантюристов. Ничего особенного не произошло, но теперь, когда они смотрели друг на друга, то видели перед собой что-то такое несущественное, о чем даже думать не хотелось. Как если бы шли по оживленной улице в крупном городе. Вот ты вроде и видишь проходящих мимо тебя, но не то, что запоминаешь их лиц, а даже внимания особого не обращаешь.

— Через четыре часа, — произнес Хаджар. — если мы не явимся, то ждите в условленном месте.

— А если вы не придете и туда? — спросил кто-то из окружающих.

Генерал не мог понять кто именно. Да и голос, едва прозвучав, тут же затерялся где-то в складках памяти.

— Будем надеяться, что до этого не дойдет.

— А если, Вечерние Звезды, дойдет? Варвар, может хоть раз мы сперва все тщательно продумаем и уже затем в петлю полезем?

— Если дойдет, дерьмо-кожанный, то мы явимся в “Безумца”, отправим половину к праотцам, а другую половину — будем пытать до тех пор, пока они нам все не расскажут!

— Завидую, карлик, тому, как мало мозга помещается в твоей мелкой черепушке и…

И Хаджар не стал дослушивать очередную перепалку. Он открыл тропы ветра и взмахом руки отправил четверку к Ледяным Лестницам, а сам, вместе с Арнином, направился к пику в некотором удалении от таверны. Как бы хороши не были чары Артеуса, но если он явиться к порогу “Безумца” с помощь пути ветра, то только полный идиот не догадается в чем дело.

А идиотов на горе не было.

Хотя Шакх об этом мог бы и поспорить. Впрочем, он не знал, что у Лэтэи имелась вся нужная информация на случай, если кто-то не явится в укромное место. Они уже давно продумали все пути отступления. Просто вдруг кому-нибудь из высших сил не понравится, что все ближе и ближе один генерал подбирался к Седьмому Небу.

— Ты и вправду безумен, мастер Ветер северных Долин, — прохрипел волк, когда они сошли с тропы.

— Знал бы ты, Арнин, — сухим тоном ответил Хаджар. — как часто я это слышу.

С этими словами он первым начал спуск по обледенелому склону в сторону маячащей вдали таверны.

Глава 1740

Хаджар с Арнином вошли в таверну, на како-то мгновения привлекая взгляды её обитателей. Но любопытство уступило место безразличию так же быстро, как менялись ветра за пределами обители и завсегдатаи вернулись обратно к своим делам.

И нельзя было сказать точно связано ли подобное поведение с чарами Артеуса или банальным местным колоритом. Это же касалось и Арнина. Когда тот прошел вперед, то плащ за его спиной будто нашептывал мистерии ночи. Хаджар точно не помнил, чтобы волшебник наколдовывал подобное, а значит волк пытался впечатлить бармена.

Не самое разумное занятие.

Бессменный владелец таверны был тверже камня, с густой и дикорастущей бородой, шире, чем горные просторы за порогом. Арнир бросил на прилавок несколько фиалов с каплями эссенции Реки Мира и те зазвенели песней невыполненных обещаний, на миг снова привлекая завсегдатаев.

Да, деньги действительно не особо волновали горцев, но на ту сумму, что так буднично выложил перед собой Арнин можно было приобрести пару тройку полезных вещей.

— Нам нужна провизия и защитные артефакты на шесть человек с расчетом на двухнедельное путешествие, — голос Арнина звучал журчанием скрытого в листве ручья… или змеи. — Такие, чтобы могли укрыть от холода и зверья

Глаза бармена сузились, превращая последнего в подобие сокола, внимательного наблюдающего за слишком наглым кроликом.

— Тебе потребуется нечто большее, — его голос, контрастируя с тоном Арнина, катался басовитом эхо по стенам таврены. — если у вас в планах экспедиция через горы. Буря придет уже через неделю и если вы застанете её в скалах, то даже защитные артефакты не спасут ваши задницы.

Внезапно Арнин улыбнулся. Тепло и легко. Даже в чем-то обнадеживающе.

— Разумеется, достопочтенный хозяин, — слегка склонил он голову. — но у нас есть свои причины. Видишь ли — мы выполняем заказ секты Сумеречных Тайн. Той самой, что так пострадала в битве с фанатиками Врага. И время поджимает.

Хаджар едва было ладонью по лицу не шлепнул. Благо, что вокруг стойки всегда светились руны чар, прячущих разговор от чужих ушей — одно из правил таверны. Все, что сказано бармену, остается с барменом.

Впрочем, тот факт, что сказанное не покинет пределов ушей владельца заведения не означало, что он не мог заподозрить неладное.

— Сейчас не лучшее время для путешествий, — буркнул бармен. — И не стоит искушать гнев бури. Я не стану продавать свои товары тем, кто собирается накликать беду. Мы тут люди суеверные, незнакомец.

Уже на одной этой фразе Хаджар бы поскорее убрался из таверны. По той простой причине, что бармен знал почти всех местных. Именно поэтому они с оборотнем и условились, что говорить будет последний.

Магия магией, а подстраховаться лишний раз еще никому не вредило.

Арнин наклонился чуть ближе и заговорщицким шепотом продолжил:

— Справедливое замечание, но мы тщательно подготовили эту экспедицию. Мы знаем о всех рисках и заранее продумали, как им противостоять, но… — Арнин убрал руку за пазуху, на миг показав еще два фиала. — может ты ищешь немного личной выгоды?

Бармен оставался все таким же невозмутимым, а выражение лица непримиримым, как отвесный горный склон.

— Ты сладко говоришь, незнакомец. Но я все еще не собираюсь рисковать своей репутацией и способствовать лишнему риску.

Тут любой житель смертного региона, включая Чужие Земли, вспылил бы. Начал скандалить и возмущаться тому, как кто-то смеет ему указывать, что делать и как жить. Ведь это его осознанное решение! Может даже потянулся бы к стали…

Но этот человек не жил в Северных Горах. Здесь почти не происходило крупного кровопролития не только по той причине, что нечего делить, но еще и потому, что отсутствовало самое понятие конкуренции в плане поиска пути к Северным Землям.

Тот, кто их найдет, ничего не потеряет, если поделиться с остальными. Даже наоборот — кто знает, что их ждет по ту сторону границы. Так что очередное негласное правило горцев звучало примерно как — “все работают на общее благо”.

И те артефакты и провизия, которые сейчас требовал Арнин, не росли на деревьях (которых тут и не было почти), а добывались с большим трудом. И если бы бармен продавал их всем на право и на лево, то нетрудно себе представить, что их и без того не самое успешное общество вообще бы, скорее всего, не покидало пределов таверны.

Арнина, впрочем, это не останавливало. Выпрямившись, с той же улыбкой что и прежде, он блеснул глазами скорее не волка, а хитрого лиса.

— А что, если я скажу тебе, достопочтенный хозяин, что наше путешествие может иметь приятные последствия для всех горцев? Что если я скажу, что мы не просто выполняем задание Сумеречных Тайн, но те лишь выступают в качестве посредников для Спокойных Гор? Тех самых, что помогли Безумному Генералу век назад. И тех самых, что обладают знаниями о Северных Землях.

Брови бармена слегка выгнулись, но общий настрой все еще оставался скептическим.

— Если бы это было действительно так, то у тебя имелся бы медальон школы.

Пальцы Арнина заплясали в воздухе с прытью опытного иллюзиониста, а затем он с размаху впечатал в прилавок медальон той самой школы.

Если бы не новая (спасибо тренировкам с Артеусом) способность Хаджара проникать взглядом за некоторые защитные чары, он бы так этого и не увидел, да и разговора бы не услышал… О чем, кстати, не знал оборотень…

Теперь же генерал с удивлением смотрел на печать сокрытой в снегах школы.

Глаза бармена расширились от удивления, и он немного заколебался.

— Я вижу тебя не так-то легко переубедить, — подвел итог Арнин, вновь пряча медальон в складках плаща. — Хорошо… дай подумать… что, если мы утроим цену? — он вытащил еще четыре фиала. — Мы хорошо заплатим тебе. На эти деньги ты сможешь заказать еще больше артефактов и даже если мы сгинем в буре, то горцы не останутся в накладе.

Бармен задумчиво поглаживал бороду, переводя взгляд с фиалов на карман, где Арнин спрятал медальон, а затем и на самого оборотня.

— Тройную, говоришь? — задумчиво пробасил хозяин таверны. — Заманчиво, конечно… — и тут что-то сломалось в его взгляде. — Но перед богами и Седьмым Небом я буду чист. Если вы сгинете — это никоим образом не на моей совести.

Улыбка Арнина стала еще шире и на какой-то миг, даже сквозь морок Артеуса, он действительно стал напоминать довольного лиса, только что поймавшего зайца в заботливо расставленную ловушку.

Оборотень протянул руку:

— Согласен, бармен. Мы принимаем полную ответственность — нет на твоей совести ни вины, ни крови.

Бармен сжал протянутую ладонь.

— Хорошо, — прогудел он густым басом. — я соберу провизию и артефакты, на это мне потребуется полчаса, может чуть дольше. Но еще раз — не относись так снисходительно к буре. Она перемалывает даже хитрейших из лисов.

Арнин чуть вздрогнул на этих слова, а Хаджар понял, что бармен смотрел сейчас не на оборотня, а на него — на генерала. Так что лишь легонько кивнул и, дождавшись ответного жеста, подошел к волку.

— Подожди артефакты тут, а я схожу немного подышать.

Уходя, он бросил быстрый взгляд в сторону владельца заведения. Бармен сновал между незаметными дверцами, ведущими в отдельные помещения пещеры; то открывал какие-то сундуки, то заглядывал в тюки, что-то сопел себе под нос, затем сверялся со списком оборотня и вновь погружался в суету сборов.

Все же — каждому своя стихия.

Бармену барменово, а Хаджару…

Тот повернулся в сторону выхода из таверны, где за окном мелькнула черная тень. С того самого момента, как он отправил Гастона и двух его братьев к праотцам, кто-то следил за Лисами.

И что-то подсказывало Хаджару, что он знал — кто именно. Так что с этими мыслями вышел наружу, подставляя лицо свежему ветру. А рядом, в тенях, обнаженный по пояс, стоял хорошо знакомый ему человек.

Вернее…

— Здравствуй, Хаджар Дархан, Ветер северных Долин, — с легким кивком головы, произнес оборотень.

— Здравствуй, — повернулся к говорившему Хаджар. — Нарнир, сын Феденрира.

Глава 1741

Нарнир ничуть не изменился с тех пор, как его в последний раз видел Хаджар. Высокий, плечистый, не массивный, но жилистый, с узловатыми, грубыми мышцами, рожденными не занятиями со сталью, а иными тренировками. Такие, порой, можно было встретить у воинов, идущих путем тела, использовавших в бою удары ног и рук.

Лицо, наполовину человеческое, наполовину звериное, с ярко выраженными клыками, массивной нижней челюстью и острыми, как у эльфа, ушами. И несмотря на физический облик, энергетическое тело вожака стаи ничем не отличалось от того, каким обладали звери. Да и пах он тоже — как зверь.

— Раньше между нами было только слово, южанин, — голос его раздавался рычанием, но Хаджар не сомневался в том, что никто из присутствующих в таверне, как и бармен, не могли их не видеть ни слышать, несмотря даже на то, что генерал с оборотнем стояли прямо у самых окон. Правило волка окружало их незримым саваном. — Теперь между нами есть еще и кровь.

Оборотень ощерился и на его пальцах темной сталью вытянулись когти.

Хаджар спокойно окинул их оценивающим взглядом и, достав трубку, закурил.

— Не впечатляет, — произнес он ровным тоном, попутно выдыхая облачко дыма.

Когда-нибудь у него тоже получится, как и у Неро, да примут его праотцы медом и хлебом, делать из дыма фигурки.

Нарнир сверкнул клыками, после чего шумно втянул воздух носом.

— Чую вокруг тебя зарождающееся Правило, смертный, — с той же интонацией, с какой охотничий пес берет след добычи, протянул волк. — Сейчас ты под защитой законов, но если осознаешь Правило целиком — они перестанут тебя оберегать ибо ты встанешь на одну ступень с преодолевшими время. Я буду ждать этого момента, генерал. И мы будем держать не только разговор, но и славную битву.

Хаджар только пожал плечами. Он прекрасно знал, что рано или поздно ему придется столкнуться с сыновьями Феденрира. Нет, разумеется, имелась обходная дорога. Генерал мог проигнорировать наличие Северных Земель и потратить еще несколько веков на путешествия по Чужим Землям и смертным регионам. Собрать артефакты, отыскать усыпальницы Бессмертных (как тогда, в Черных Горах Балуима) и накопив достаточное количество ресурсов для техники медитации Пути Среди Звезд — прорваться на уровень Бессмертного.

Все это было ему под силу.

Вот только…

— Время играет не на твоей стороне, Хаджар, — хмыкнул волк.

— Ты прав, — не стал отрицать генерал.

Вот только Нарнир не знал, насколько метко ударили его слова. Потратив два века на сборы материалов, Хаджар оставит себе чуть больше века, после чего его душа исчезнет. Он и так совершил невозможное — меньше, чем за полтысячи лет, начав путь простым смертным, добрался практически до вершины Пути Развития. О таком не расскажут ни песни, ни легенды.

Но чтобы за век успеть преодолеть путь от Бессмертного до Бога… Хаджар нисколько не заблуждался на свой счет. Вряд ли бы у него у самого получилось совершить все это. Нет, кто-то невидимый, скрываясь в тенях похлеще оборотня, тщательно расставлял на его пути препятствия, заботливо поднимая им планку ровно настолько, чтобы Хаджар, почти на грани погибели, мог их преодолеть. Это и делало его прогресс таким стремительным.

Но у всего есть пределы разумного. И как бы ни был могуч тот интриган, что свивал полотно приключений Хаджара, даже он не сможет провести его к Седьмому Небу за век. И именно поэтому Хаджар и оказался здесь. На границе Северных Земель. Мифического места, отделенного от остальных четырех царств — смертных, бессмертных, демонов и богов. Оазис таинственных знаний, что не должны быть рассказаны остальной реальности вне зависимости от силы населявших её существ.

И видимо имелось там что-то, что могло подтолкнуть Хаджара вплоть до Седьмого Неба.

А значит вариантов не оставалось.

— Говори зачем пришел, волк, — выдохнул очередное облако Хаджар. — и не будет тратить силы на пустые разговоры.

Нарнир сощурился.

— Ты стал сильнее, но…

— Но я не должен забываться, — перебил его генерал. — потому что ты все еще сильнее и можешь повелевать такими силами, что мне и не снились. Я слышал и это, волк. От мастера секты Черных Врат. От собственного дяди. От Санкеша, от главы клятых вампиров, от Императоров, от драконьего мага, от правой руки мастера Ордена Воронов и, поверь мне, регулярно слышу это от одного назойливого демона. И знаешь, что их всех объединяет.

— То, что почти все они являлись героями для своего племени?

Хаджар едва дымом не поперхнулся и с удивлением повернулся к Нарниру, а волк лишь усмехался. Самодовольно и хищно. Нельзя забывать, что даже если он выглядел человеком, все равно оставался зверем. Как и Азр… Нет. Сейчас не стоит об этом.

— Я хотел сказать другое, Хаджар, — фыркнул волк. — чем сильнее ты становишься, тем больше напоминаешь мне отца. Пса на цепи, которого растили лишь для того, чтобы в нужный момент он забрал кровь нужного врага.

Хаджар сжал трубку, но удержал себя в руках. Нарнир провоцировал его. Стоит обнажить меч и вожака ничего не будет сдерживать, а эту битву, пока еще, Хаджар не осилит.

Волк прикрыл глаза и глубоко вдохнул, расширяя треугольные ноздри приплюснутого носа.

— Воздух провонял, южанин, песнями о твоих славе и героизме, — процедил он сквозь сжатые клыки. — Что там поют? О генерале, пришедшем отвоевать свободу простого народа? Защитник тех, кто не способен сам отбить свою жизнь у цепких лап судьбы? Так ведь поют… только не говори мне, что веришь в это, южанин.

Хаджар молча стоял и смотрел в желтые глаза оборотня.

— Мы-то знаем, — волк указал сперва на генерала, а затем на себя. — мы знаем, генерал, что никакой ты не герой. Ты такой же монстр, как и я. И всю жизнь ты делал только одно — убивал героев. И эти глупые людишки, что поют о тебе песни, даже не знают, что восхваляют того, кто крови пролил даже больше, чем проклятый Кровавый Генерал. Или как теперь его зовут? Мастер Почти Всех Слов.

Хаджар вытряхнул пепел из трубки и убрал ту за пазуху.

— Чего ты хочешь, Нарнир?

— Я? — искренни удивился оборотень. — Я ничего не хочу, генерал. Как и мой отец — я сижу на своей цепи и мне уже не вырваться. И чтобы я не делал, мой удел таков, каков он есть.

— Тогда зачем…

— Честь, — перебил волк. — честь это все, что у меня есть, южанин. Не то пустое слово, которым ты разбрасываешься в своем жалком подобии на порыв к свободе. А настоящая честь. Тех, кто знает свой удел. И эта честь, — оборотень снова принюхался. — говорит мне, что я должен протянуть лапу тому, в ком чувствую родные слова.

Имя Севера… Арнин был прав — вожак действительно смог почувствовать его внутри Хаджара даже когда последний и сам не знал о том, чем обладает.

— Между нами будет кровь, южанин, — волк хлопнул себя по груди. — но кровь славная. Кровь чистая. Без лжи и яда, к которому привыкли люди. И я скажу тебе, как дальнему брату, одно — не верь этому щенку. Он не тот, кем пытается казаться.

— И поэтому ты отправил за ним наемников? — выгнул бровь Хаджар. — Чтобы твои слова звучали убедительней.

Нарнир фыркнул, после чего шагнул в тень и, как и Хельмер, растворился в ней, не оставив и следа. И лишь его голос:

— Время разговор окончено, генерал, — на какое-то время еще остался в воздухе.

Спустя несколько мгновений на улицу вышел Арнин. Он держал в руках несколько плотно набитых мешков. Как теперь уже знал Хаджар — в этом мире существовали такие артефакты и реагенты, которые нельзя было убирать в пространственный артефакт. По той простой причине, что пространственные артефакты излучали, пусть и очень слабое, но магическое эхо. И в некоторых случаях такое эхо становилось губительным для тонких свойств материй.

— Идем? — спросил оборотень.

Хаджар посмотрел на него, затем перевел взгляд на безмятежные и безучастные звезды, усыпавшие ночное небо.

— Идем, — выдохнул генерал.

Как же он их не любил.

Эти проклятые интриги…

Глава 1742

В царстве, где переплетаются реальность и миражи, призванные дрожащей волей путника, отважившегося ступить за пределы познанного, две горные вершины несли немую службу путевых столбов. Их величественные формы как безмолвные свидетели вечной борьбы бескрайних небес и земли, пытающейся дотянуться до края лазурной свободы.

Пики, величественные в своем ледяном спокойствии, переливались всеми цветами радуги, а волшебное сияние не сходило с их острых вершин, укрывая край мерцающим саваном, сотканным из нитей Звездных Садов Седьмого Неба.

Ледяные ступени, выточенные неизвестным мастером, отполированные бесчисленным множеством сезонов ветров и дождей, служили единственным путем, ведущим к двум гигантам, а их зеркальная гладь словно пыталась показать особо внимательному страннику секреты, утерянные где-то в покрытом пылью прошлом.

Под вершинами образовывалась своего рода арка, являвшаяся метафоричным порталом в последний край смертного региона. Высеченная ветрами и выточенная нежными, но жесткими прикосновениями снегов она служила одновременно порогом и вызовом для тех, кому было мало “простого бессмертия”.

Тем сотням глупцов на мириады и мириады разумных существ смертного региона. Хаджар как-то раз запросил у нейросети высчитать процент тех, кто осмелился искать Северные Земли, но в череде нулей после запятой так и не дождался появления той заветной единицы.

За аркой же простиралась панорама бесконечных горных вершин, каждая из которых могла бы послужить надгробным памятником неукротимому духу тех безумцев, что отважились здесь появиться. Горы поднимались и опускались в похожем на движение волн танце, а их вершины все тянулись к небу, словно пытаясь засвидетельствовать перед безучастными жителями Седьмого Неба свою поэму о великолепном порыве глупцов.

Воздух, тонкий и хрустящий, нес в себе отголоски поминальных песен, а каждая нота как плакальщица над могилой ушедшего, будто выгравирована на вечном облике гор.

Этот волшебный, таинственный и в то же время — мрачный пейзаж уже десятки эпох звал тех, кто имел храброе сердце, необузданную душу и, как многие считали — слабый ум. И все же адептов манила иллюзия возможности раскрыть секреты, скрытые в глубинах Северных Гор и раз за разом они поднимались по ледяной лестнице, ведущей, возможно, к последним дням их жизни.

— Хаджар?

Генерал отвлекся от своих мыслей и посмотрел на Лэтэю. Как и остальные, она уже переоделась в походные одежды. На её плечах покоилась бурая меховая накидка, а на теле сложно было обнаружить женские контуры — настолько много шкур она подпоясала широким ремнем, закрепленным костяной бляхой.

Помимо Хаджара никто не мог себе позволить расхаживать по горам в простой одежде.

— Что?

Падающая Звезда окинула его странным взглядом. Таким, которым обычно смотрят на безумцев. Казалось бы Дархан должен был к этому привыкнуть, но нет…

— Ты в последнее время задумчив, — прищурилась воительница. — Даже слишком.

Генерал посмотрел на занятых очередной перебранкой Шакха и гнома. Албадурт, в отличии от остальных участников отряда (если не принимать в расчет Арнина, прекратившего маскарад и, раздевшись по пояс, просто покрывшего себя шерстью), все же носил сталь. Броню из серебристых пластин, которую он ковал последний век.

Все же — он не являлся человеком и имел некоторые особенности тела, которые позволяли ему подобную преференцию.

— Если верить Шакху, то ты не права и я обычно вообще ни о чем не думаю.

Лэтэя чуть улыбнулась. Она подошла к Хаджару и слегка его приобняла. Артеус стоял рядом, но даже не обратил на это внимания. За почти полтора века знакомства все уже давно успели уяснить, что Безумного Генерала и Падающую Звезду связывали отношения крепче дружеских, но столь же далеких от романтических, как Лидус от Северных Гор.

— У тебя сердце бьется тяжелее обычного, — прошептала Лэтэя отстранившись.

На белоснежной коже её прекрасного лица пылали отпечатки мороза в виде румян на щеках. Золотые волосы цвета шлейфа, оставленного стремительной кометой, сплетены в тугую косу. А глаза сияли светом ночного неба.

Но не того холодного и отстраненного, что с рождения сопровождал Хаджара в путешествиях, а другого. Почти родного. Заставляющего вспоминать о Элейн.

Как она там спустя все эти годы? Сколько у неё детей? Смеется ли она все так же, если ей в лицо сдуть семена одуванчика. Боится ли собак. Ходит ли к озеру, где в центре стоит дерево и куда, когда-нибудь вернется Хаджар.

Ведь он дал ей обещание…

Но…

Верит ли она ему?

И, что самое важное, верит ли он сам себе?

Хаджар снова посмотрел по ту сторону Ледяных Лестниц — входа в пределы гор. Прежде он думал, что каждый следующий его шаг ведет все ближе к дому, но сейчас… сейчас ему казалось, что с каждым разом он лишь удалялся.

Высокое Небо… даже со всем своим могуществом и тропами ветром, ему потребуется не меньше года, чтобы вернуться обратно.

— Хаджар… не пугай меня, пожалуйста.

Генерал вздрогнул и улыбнулся. Надеялся, что убедительно.

— Прости, Лэтэя, — покачал он головой. — Просто задумался немного и…

— Готовы? — перебил его полу-рык Арнина. — Тогда выдвигаемся. Бармен прав и шторм приближается — не будем терять время.

Волк, взявший на себя роль проводника, шагнул через арку первым, а за ним поспешил и Хаджар.

Так и начался их путь.

Дархан ступал по горным тропам под аккомпанемент тихой поступи Небесных Лисов, следовавших за ним по пятам. В отсветах яркого солнца меха отряда переливались эфемерными оттенками, порождая едва заметный взгляду танец красок на снегу. Вот уже в который раз они вместе шли по местным извилистым тропкам, прикрывая лица от сурового встречного ветра, режущего кожу острыми льдинками. И вот уже в который раз Хаджар не уставал восхищаться снежными вершинами, древними гигантами, возвышавшимися вплоть до самого горизонта.

И, как и всякий раз в горах, перед внутренним взором генерала нити воспоминаний о другой жизни свивались полотном призраков томящейся души.

Он мысленно переносился в те времена, когда служил родному королевству и вел своих людей через горы Балиума.

Мысли о цикличности его судьбы хаотично переплетались в сознании.

В последние годы Хаджар часто проводил время с трубкой, Ронг’Жа и размышлениями. Возможно даже чаще, чем с Синим Клинком.

Он часто размышлял о том, что все, однажды, должно встретить свой конец. И что костлявая с косой, ну или прекрасная дева с мечом, заботливая мать, старый друг и… у разных культур их называли по-разному, но так или иначе — все они её встретят.

— Что обозримо, то не вечно, — все чаще вспоминал он услышанные когда-то слова.

Лэтэя была права…

Слова Нарнира, как бы Хаджар не пытался их заглушить, эхом отдавались в сознании. Проклятым навязчивым рефреном, который никак не хотел умолкать.

Мысль о том, что его история — вовсе не история о герое, а о чудовище, которое вот уже почти полтысячи лет пытаются одолеть отважные герои, грызла края его души.

Хаджар смотрел на просторы снега и камня, каменное море простиралось перед ним страницами давно уже исписанной Книги Судеб. И, как и каждый вечер на протяжении последнего века, он задавался вопросом — каким будет конец его истории?

Когда-то давно, еще будучи уродцем на карнавале, он сочинил историю о герое и монстре. Иронично… кто он из этих персонажей?

Но этот вопрос не сорвавшимся с губ шепотом так и завис в холодном воздухе, а тот все кружился вокруг веселым ветром, не зная мирских забот.

Когда солнце уже почти склонилось за горизонт, Арнин привел их к пещере, где они решили укрыться. До рассвета только действительно — абсолютные безумцы или ищущие своей смерти осмелятся ходить по этим горам.

Дневной переход в достаточной степени вымотал отряд, чтобы те вскоре уснули. Дозорные, благодаря магии и рунам Артеуса не требовались, но Хаджар, все же, вызвался постоять на страже сна товарищей.

Он забил трубку, опустился в снег на краю обрыва и свесив ноги в пропасть, задымил.

— Давно тебя не видел, — произнес он выдыхая облачко. — демон.

Глава 1743

Тени буквально отрыгнули комочки страха. Те свились дверными проемом, через который мгновением позже вышел старый знакомый Хаджара.

Высокий человек в сером, рваном плаще из плотной ткани, вот только при каждом движении прорехи оборачивались голодными, оскаленными пастями жутких тварей и белые глаза сверкали жадностью до крови.

Лицо, обнажая лишь губы и единственный горящий алым глаз, скрывала широкополая шляпа, с рассеченной полой. Хельмер всегда носил костюмы. Причем костюмы из мира Земли. Не стали исключением и этот вечер.

Как, собственно, и не изменился тот факт, что в руках он сжимал вечно истекающую кровью алую сферу. То ли источник силы Повелителя Ночных Кошмаров, то ли его оружие. Хаджар так и не понял.

— Здравствуй, Хаджи, дружище, — улыбнулся демон, демонстрируя сомкнувшиеся, как у акулы, желтые клыки.

Хаджар, как и в случае с Черным Генералом, не стал спорить. Да и в целом его с демоном сейчас связывали весьма… странные отношения.

Несмотря на все злоключения, их нельзя назвать неприятельскими, но дружескими, из-за того, сколько раз демон использовал генерала в темную — тоже не отметишь.

Что-то посередине.

Хельмер, расстелив себе плед, опустился рядом и начал беззаботно, как ребенок, качать ногами.

Какое-то время они сидели в тишине. Хаджар курил. Хельмер, протянув руку, выхватил из тьмы бутылку с вином и, ребром ладони сбив пробку, жадно приложился к горлышку.

— А я уж думал ты оставишь меня в покое, — вздохнул Дархан.

— Хаджи, ты меня расстраиваешь, — нарочито наигранным голосом ответил Хельмер. — Как я могу оставить свой самый ценный актив в каком-то дурацком покое? Особенно после того, как ты удачно все провернул с фанатиками.

На этих словах Хаджар повернулся к демону и сделал приглашающий жест рукой, чтобы тот продолжил.

Хельмер скривился и потер левую руку, которая, как сейчас заметил Хаджар, все это время не двигалась.

— Я вот за тысячи эпох так и не понял, дружище, — процедил Кошмар. — что хуже — когда Князь злится или когда… радуется. Ну ты представь — принимаю я, значит, ванну из…

— Крови девственниц и голов младенцев, — перебил Хаджар. — Я в кур…

— Вообще-то — просто грязевые, — теперь перебили уже самого генерала. — Ну, знаешь, для подтяжки лица и кожи жопы. Не то, чтобы я слишком заботился о своей жопе в том смысле, чтобы подтягивать её, а не тщательно оберегать, просто пару веков назад одна суккуба сделала неприятное наблюдение, стоившее ей жизни, что у меня одно полужопие ниже другого, так что я, все же, решил озаботиться проблемой. И вот теперь думаю. А стоило ли оно того? Может это все была такая ловкая интрига, чтобы потом кто-нибудь сказал, что великий Хельмер, Повелитель Ночных Кошмаров, народный любимец и просто — классный парень, валялся мордой в грязи?

Хаджар спокойно выслушал всю эту речь, после чего позволил себе небольшую ремарку.

— Иногда мне кажется, что гномы произошли от демонов.

— Не, — отмахнулся Хельмер. — я бы знал… или не знал? Хаджи, а ты подкинул мне интересную тему для исследования! На обратном пути обязательно загляну под Рубиновую Гору и украду пару девственниц!

Хаджар покачал головой и продолжил курить.

— Эй, Хаджи, — по плечу генерала хлопнула когтистая рука, укрытая серой, пергаментной кожей. — я тут тебе настроение пытаюсь поднять. А то ты в последнее время совсем раскис. Выше нос! Не так тебе и мало времени осталось!

Хаджар продемонстрировал демону нелицеприятный жест, выученный в Море Песка.

— Грубо. Обидно. Но ожидаемо, — хмыкнул демон. — Ладно, если хочешь ближе к делу, имеешь на то право. Князь выражает тебе благодарность и напоминает, что условия сделки будут соблюдены.

— Он мне теперь должен?

— Не то, чтобы должен, — кривизна на лице Хельмера только усилилась. — у вас сложные юридические отношения и тут без пары воротничков не разберешься, но… в нужный момент он выложит свою карту на стол.

— Нужный момент… — повторил Хаджар. — Я уже устал, демон, от того, что не вижу дальше собственного носа.

— Ну так никто не запрещает тебе заглянуть глубже, — развел руками демон. — То, что у тебя это не получается — лишь твоя беда и ничья больше. Кстати, про глубже, — Хельмер прищурил алый глаз и направил взгляд в сторону груди собеседника. — Как там поживает наш пассажир?

— Наш?

— Ну что ты меня так все задеть-то норовишь, Хаджи! Я всецело готов разделить с тобой, как настоящий и верный друг, все радости и счастливые моменты жизни.

— А как же невзгоды?

— Ну так я же не жена твоя, — пожал плечами демон и тут же стал серьезным, а из его тона пропала вся дурашливость. — Что говорит Черный Генерал?

Хаджар выдохнул очередное облако дыма. Тогда, после войн Империи, когда он заблокировал свое энергетическо тело, вновь став смертным, то носил обличие старика. И чувствовал себя стариком.

Теперь же понимал, что ему лишь казалось, что он стар.

— Молчит, — честно ответил Хаджар. — с тех самых пор, как пал Орден Ворона.

— Часто спускался?

Спускался… нет, в воображении Дархана он действительно спускался в глубины своей души, но когда слышишь это из чужих уст, то становится как-то не по себе.

— Часто, — кивнул генерал. — первые пятьдесят лет — почти каждый день. Последние двадцать не спускался вообще

Демон выругался. Ну или сказал что-то другое. Хельмер знал столько мертвых языков, что мог написать на них поэму и ни разу не повториться в использовании языка для одного и того же слова.

Нейросеть, при всем изобилии загруженной в неё информации, разобрать смысл тоже не смогла. Лишь по одним интонациям Хаджар понял, что творится что-то неладное.

Но, опять же, ничего принципиально нового для него этот факт не означал.

— Нарниру даже не придется особых усилий прикладывать, Хаджи.

Хаджара нисколько не удивлял тот факт, что демон был в курсе про оборотня. При особенно большом желании и напряжении всех сил, генерал мог почувствовать, обнаружить и даже уничтожить комок страха-шпиона, приставленного демоном к своему “духу”.

Но смысл?

Хельмер тут же отправит другого.

— Что ты имеешь ввиду? — а вот смысл сказанного, Хаджара заволновал.

— Да ничего особенного, дружище, — явно с сарказмом сплюнул демон. — Вот ты подумай своей седой башкой, Хаджи. Или даже не так… часто в последнее время тебя посещают философские мысли о смерти? Часто размышляешь о прошлом? Задумываешься там о разном. И все такое.

— Мне почти полтысячи лет.

— А мне лет столько, что песка на речном берегу не хватит, — резко парировал демон. — Ладно, зайдем с другого края. Ты ведь при сражении с мастером Воронов понял границы Правила, так?

— Предположим.

— Ну предположи… а теперь предположи насколько ты уникален и сейчас не про тот коктейль, что намешан у тебя в крови и не про скорость развития, а в целом. Уникален ли произошедший случай в рамках истории Безымянного Мира?

Хаджар прекрасно знал ответ на этот вопрос:

— Нет, — спокойно ответил он.

— Именно! — вздернул коготь демон. — А теперь вспомни, как много ты знаешь смертных, владеющих Правилом. Да и вообще — чтобы знание о Правилах и Законах являлось общедоступным.

На это Хаджар уже не смог найти нужных слов.

— То-то же, — прохрипел Хельмер, после чего швырнул бутылку во тьму холодной ночи. — Правило это совершенно иной уровень силы, Хаджар. И как и любая сила — она имеет свою цену. Представь, что если бы смертный, без тренировок, вдруг решил поднять сто килограмм веса. Нет, разок другой бы он смог. А потом…

— К чему ты клонишь, демон? — поторопил Хаджар.

— К тому, Хаджи, что ты не просто решил поднять две сотни килограмм, а привязал их к своей спине и ходишь с ними. Именно так на тебя действует знание о Правиле, но не его понимание. И все мысли, что тебя сейчас грызут это мысли человека, который чувствует приближение смерти.

Теперь уже Хаджар выругался. Довольно грязно. И тоже на нескольких языках. Внезапно услышав чириканье карандаша, он повернулся к демону и заметил как тот прячет блокнот.

— А что? Прозвучало крепко, — козырнул шляпой демон.

Хаджар устало покачал головой.

— И сколько мне?

— Я тебе что, целитель придворный? — возмутился Хельмер. -Ваше Высочество, принц Лидуса, вам может еще парфе на завтрак подать?

— А еще другом назывался, — хмыкнул Хаджар.

Хельмер продемонстрировал ему тот же жест обитателей Моря Песка.

Они снова немного помолчали.

— Три недели, — произнес, наконец, Кошмар. — Может месяц. Но не больше. Затем неосознанное Правило разрушит сперва твое энергетическое тело, а затем физическое просто не выдержит местной атмосферы и тут же испарится… А это он неплохо разыграл. Удачно подстроил… Классическая вилка… и как я её только проглядел…

— Подстроил… кто? — ухватился за оговорку генерал.

Хельмер сверкнул в его сторону глазами, после чего поправил шляпу и со словами:

— Пригнись, — исчез во тьме.

Хаджар тут же упал в снег и как раз вовремя, потому как уже через мгновение в том месте, где была его голова, просвистела рыжая молния.

Глава 1744

Хаджар повернулся в сторону, откуда прилетела молния и замер. Он ожидал увидеть все, что угодно. От особого умелого следопыта, сумевшего столь быстро вычислить их запутанные следы, до посланника Бога Войны Дергера, но вместо этого…

Над одним из заснеженных горных пиков заклубились вихри ожившей, масленной тьмы. Закипающей водой они пузырились на поверхности реальности, пока из их тягучего плена не вырвалась сверкающая в великолепии своей первобытной ярости Грозовая Птица. Дикий Бог. С размахом крыльев в десятки метров, она вцепилась когтями в вершину когтями и прокричала, призывая свою названную сестру — медленно бредущую в их сторону бурю.

От вида предвестницы штормов захватывало дух. Но той показалось мало вызванного в сердце воина невольного восхищения, и она расправила могучие крылья, словно царевна, правящая всей горной цепью, раскинула в стороны подолы мантии.

Внешне Громовая птица напоминала орла, но истинная сущность создания являлась ожившей сутью молнии. Воздух трещал и гудел от электрической энергии, излучаемой криком птицы, а каждое её перо словно застывшая молния, одновременно прекрасная и смертоносная.

Тело Дикого Бога обернулось калейдоскопом цветов и каждый оттенок в нем сверкал мазками грозовой ярости. Голубой, оранжевый и серебристый цвета переплетались, создавая завораживающий танец света и энергии, пульсирующий вдоль силуэта птицы.

Голову спутницы штормов венчал гребень из пляшущих молний-перьев, каждое из которых дрожало от едва сдерживаемой силы урагана. Её глаза, блестящие и пронзительные, как сердце шторма, хранили в себе мудрость и гнев эпох, свидетельствуя о той могучей силе, которую она представляла.

Клюв Громовой птицы, изогнутый жесткой косой, был способен обрушить каскады разрушительных вспышек на тех, кто осмелился бы бросить вызов её владычеству.

Дикий Бог запрокинул голову и закричал в страстном порыве утвердить свое единоличное правление над регионом горного царства. Потоки разъяренных молний пролились с загоревшихся небес и ночь обернулась ясным днем.

— Хаджар! — выкрикнула Лэтэя и утащила его в пещеру.

Артеус поднял посох, произнес несколько слов и руны запечатали вход в их временное убежище, укрывая путников от пыла Дикого Бога.

Но даже так — воздух загустел от напряжения, заряженного всей тяжестью свалившегося на них положения. Молча переглядываясь, Небесные Лисы словно беззвучно обменивались мыслями о том, как им выжить под гнетом могущественного существа.

— Что эта тварь вообще тут забыла?! — рявкнул Шакх, держащий в руках обнаженные сабли. — До шторма еще шесть суток! Громовая птица еще не должна была…

— Призвали, — тихо произнес тяжело дышащий Артеус. Каждый раз, когда выставленный им рунический щит прилетала молния, волшебник сжимал зубы и тяжелее опирался на посох. — Среди горцев есть несколько волшебников, способных выманить эту тварь из бури.

Все поочередно выругались. А затем Шакх вскочил и буквально подлетел к Арнину. Он схватил волка за грудки и поднял над полом пещеры.

— Это твоих рук дело, проклятый оборотень?! — прорычал ему в лицо пустынник. — Выдал нас, да? Решил в ловушку заманить?!

— Какой мне в этом резон, Шакх? — невозмутимо поинтересовался Арнин. — Я заперт в этой пещере вместе с вами, и птица не станет выбирать кого именно ей сожрать.

— Возможно это лишь часть твоего плана!

— Шакх! — твердо произнес Хаджар. — Поставь его на место. Сейчас не время для выяснения отношений.

Пустынний бросил полный стали взгляд в сторону генерала, затем посмотрел на своего пленника и, сплюнув, поставил того на землю.

Хаджар в равной степени верил словам Арнина о том, что тот не причастен к появлению Дикого Бога у их порога и, в то же время, понимал, что оборотень плетет какую-то свою, отдельную интригу.

Да, у Нарнира была возможность солгать, но как бы Хаджар не относился к вожаку сыновей Феденрира — тот не лгал. Честь не позволяла ему заниматься подобным.

Сгрудившись в тесной пещере, отряд обменивался тревожными взглядами, мысленно отсчитывая секунды до того момента, как Артеус потеряет возможность удерживать щит.Дикий Бог — это не то, препятствие, которое преодолеешь даже незаметив. Да, Дикие Боги были равны по силе слабейшим из бессмертных, но вся разница в том, сколько времени такое существо прожило. Чем дольше — тем могущественнее оно становилось.

Иногда настолько, что законы Неба и Земли, вмешиваясь в ход событий, буквально вырывали таких созданий из смертного региона и переносили в край бессмертных.

Так что каждый из Небесных Лисов прекрасно осознавал масштаб ситуации. В конце концов они встретились с одним из могущественнейших созданий Северных Гор.

И пока они размышляли, ярость птицы-громовержца бушевала снаружи в хаотичном переплетении вихря молний и грома, грозившего поглотить любого, кто осмелится выйти перед Громовой птицей.

Каждый из отряда понимал, что чтобы пережить эту встречу им придется либо найти способ как-то усмирить бушующего Дикого Бога, либо сойтись с ним напрямую.

Варианта сбежать — не было. Чем больше людей собиралось на тропе ветра, тем медленнее перемещался Хаджар и, соответственно, все кто с ним.

В одиночку он, может, приложив максимум усилий и смог бы сбежать, но точно не вшестером.

— Можем попробовать использовать артефакты, — предложил Арнин. — у нас достаточно, чтобы отвлечь или замедлить монстра.

— У нас впереди еще шесть суток до дальних гротов, — покачала головой Лэтэя. — если потратим все артефакты сейчас, то лишь отсрочим не самый приятный финал.

— Поторопитесь, — проскрипел стиснутыми зубами Артеус. — Долго я удерживать щит не смогу.

Пока отряд обсуждал свои идеи, Хаджар, прикрыв глаза, пытался сообразить, как им лучше выйти из сложившейся ситуации. Он обдумывал сотни различных вариантов, но каждый из них оказывался печальнее предыдущего.

Дикий Бог, пусть и лишенный разума, все еще обладал неким подобием интеллекта. Они могли попробовать задобрить Громовую птицу подношениями, но что могло заинтересовать спутницу штормов из их небогатого снаряжения?

— Так или иначе — нам нужен хороший план, — до хруста в костяшках, гном стиснул топоры.

— Да что ты говоришь, коротышка, — скривился Шакх. — а я думал мы сейчас выйдем, да как поощипываем этого петуха, а потом еще зажарим.

Хаджар повернулся к товарищу.

— Шакх.

— Что, варвар? — огрызнулся пустынник.

— А это хорошая идея.

Отряд повернулся к Хаджару, пытаясь отыскать в его взгляде намек на задуманное, но столкнулись только с уже знакомыми им огоньками безумия.

— Опять, — выдохнул Шакх и покачал головой. — Годы идут, варвар, а ты каждый раз пытаешься отыскать более неразумный способ свести счеты с жизнью.

— Что ты задумал, Хаджар? — обеспокоенно спросила Лэтэя.

Хаджар уже было открыл рот, чтобы объяснить детали плана, как Артеус вскрикнул и опустился на правое колено. Кровь брызнула у него из носа и волшебник, убрав руку за пазуху, вытащил из складок одежды несколько пилюль и закинул их в рот.

Кровь тут же остановилась, а болезненная бледность уступила место здоровому розовому оттенку. Вот только алхимии, способной помочь адепту уровня Небесного Императора, у них имелось не так чтобы много.

Как и в целом — во всем смертном регионе.

Очередная молния ворвалась было в пещеру, но столкнулась о скрещенные топоры гнома. Тот взревел раненным бизоном, после чего заставил запылать руны на стали, а затем и сам предстал окутанным лавой и огнем.

Постепенно, с трудом, но смог поглотить молнии и впитать их в себя.

То, что нужно…

— Доверьтесь мне! — выкрикнул Хаджар, обнажая Синий Клинок.

Отряд, в последний раз обменявшись взглядами, с решимостью воинов, коими они и являлись, вышли из пещеры. Небо над ними заволокло темными тучами — предвестниками той силы, которой собирались противостоять Небесные Лисы.

Силы, что прежде заставила сгинуть не одно поколение горцев.

Глава 1745

Атмосфера задрожала от напряжения, когда Хаджар вместе с отрядом выступили против Дикого Бога, властительницы бурь и штормов.

Каждое движение воинов внешне казалось скупым, но если приглядеться, то становилось понятно, что даже малейшие их движения рассчитаны и точны. Ни лишнего вздохи или взгляда не позволяли себе их тела.

Каждый из Небесных Лисов был готов сыграть свою роль в даже неизвестном им плане. Настолько крепко была их вера друг в друга, взращенная за почти полтора века совместных приключений и сражений.

А буря постепенно зарождалась в темных небесах, обещая подарить битве гневную мелодию небес, рассерженных наглостью смертных, осмелившись выступить против их творения.

Когда Громовая птица, распахнув клюв, взмахнула крыльями и сорвалась с пика в их сторону, Шакх взмахнул саблями. Энергия и терна закружили вокруг него в энергиях столь чуждых этому краю снегов и льдов.

Внезапно торнадо из песка выстрелила в небо и теплые, сухие ветра накрыли часть горы барханами, из клубящихся песков которых показались огромные песчаные волки.

Едва ли осязаемые звери закружили по воздушным тропам вокруг птицы, пытаясь растерзать своими клыками из крепчайшего и острейшего стекла её перья молний, заставляя Дикого Бога отвлекаться на их стремительные атаки — каждая из которых хранила в себе удары сабель Шакха.

А в это время Лэтэя уже успел переместиться на соседний пик и запылало её копье. Каждый выпад и каждый удар воительницы протягивался через пространство небесным светом. Но не тем, что встречает путника радостными лучами утреннего солнца. Нет. Каждый удар копья Лэтэя оборачивался холодным и даже в чем-то мрачным шлейфом падающей кометы, заставляя Дикого Бога отвлекаться от волков и прикрывать уязвимые точки перьями-молниями.

Арнин, спрятавшись в тенях, не мог оторвать взгляда от происходящего.

Даже во время битвы с могучим Диким Богом Хаджар и его отряд оставались внешне непоколебимыми, умудряясь сохранять решимость и хладнокровие.

Их практически идеально скоординированные атаки умудрялись раз за разом выбивать из тела и крыльев Громовой Птицы все новые и новые перья-молнии, и постепенно блеск птицы ослабевал, пока Арнин, наконец, не понял, в чем замысел Безумного Генерала.

Ветер вокруг сражавшихся постепенно стихал, а гроза над головой, казалось, теряла свой запал, отражая постепенную слабость, накатывавшую на Громовую Птицу.

Небесные Лисы тут же воспользовались открывшимся для них окном, и втрое усилили напор — каждый из воинов бился на пределе своих возможностей.

Пустынные волки Шакха и он сам, окутанные вихрями раскаленных песков, то и дело врывались в бой, а их неустанные, несущие погибель атаки, отвлекали внимание монстра от остальных.

Выпады Лэтэи, оставляя за собой шлейфы падающих звезд, осыпались на существо и каждый из них неизменно попадал в те места, где птица лишилась перьев-молний.

Артеус, ослабленный недавним противостоянием, сосредоточился на чарах поддержки. Таинственные слова срывались с его уст, заставляя вспыхивать все новые и новые волшебные символы и иероглифы. Те танцевали вокруг членов отряда, поглощая или перенаправляя в небо перья-молнии, каждое из них способно расколоть горный пик и сжечь целый город.

Воздух гудел от энергии его чар, а сама ткань реальности продавливалась под несгибаемой волей чародея.

Хаджар, буквально слившийся с ветром, ураганом кружился вокруг Громовой птицы. И каждый его удар, рассекая броню из молний, глубоко врезался в плоть монстра. Ветер, казалось, пел голосом силы атак генерала, воспевая его мощь и умения, будто пытаясь заглушить вой отступающего шторма перед лицом той бури, что зарождалась в груди безумца.

И тут птица распахнула пасть. Все перья на её теле разом вспыхнули, и энергия протянулась длинными вспышками по всей плоти монстра, пока не собралась в пучок света внутри клюва.

— Кья! — пронзительный крик разрезал пространство, а следом за ним поток молний единым порывом разметал пустынных волков.

Он опалил Шакха, отбросив того в сторону; разбил выпады Лэтэи, едва не заставив ты исчезнуть внутри искр электричества, но Артеус вновь ударил посохом и каскад волшебных символов непроницаемым куполом накрыл воительницу.

Один только Хаджар остался недвижим. Неожиданно плавными и легкими движениями, будто он находился не в пылу сражения, а беззаботно бренчал струнами Ронг’Жа, он провел мечом по воздуху.

И тут же разъяренная буря развернулась за его спиной. Она закружилась ветрами столь же могучими, сколь и холодными. Те обступили молнию Дикого Бога, заставив ту изменить свое направление и, выгнувшись дугой, врезаться в прижавшегося спиной к скале Албадурта.

Гном напрягся, надулись его могучие мышцы. На этот раз не одинокая молния ударила в скрещенные топоры, а целый сонм ей подобных.

— А-а-а! — завопил гневом битвы Алба-удун, но решимость не гасла в его зеленых глазах.

Камни и скалы, оборачиваясь лавовыми потоками, втягивались в тело гнома, давая тому силы сопротивляться удару Громовой птицы.

Хаджар, пользуясь моментом, когда Дикий Бог из-за затянувшейся атаки не имел возможности защищаться, окончательно слился с ветрами. Его движения настолько ускорились, что он стал неуловим даже для наметанного взгляда оборотня.

Генерал обрушился на противника порывами, внутри каждого из которого расправлялись крылья птицы Кецаль. Удары меча невиданного могущества, бросавшие вызов целостности полотна небес, крушили плоть Громовой птицы, ломая её кости и орошая горы золотой кровью.

Каждый такой удар лишал создание все большего количества перьев.

Но вот, в череде резни ударов меча, Громоваяптица вновь распахнула пасть и породила очередной поток молний, но тот, как и в прошлых раз, натолкнулся на стену из холодных ветров.

Гном, буквально затопленный лавой, вновь зарычал, когда молнии ударили в скрещенные топоры и начали постепенно втягиваться в волшебную сталь.

А когда и эта атака была поглощена, то на какое-то время Дикий Бог отодвинулся и прикрылся крыльями, лишенными значительной части оперений. Но не стоило обманываться — с каждой вспышкой на небесах перья отрастали, как и мощь и ярость Дикого Бога.

Они вовсе не одолели древнюю тварь, а лишь выиграли себе немного времени.

Тяжело дышащий Хаджар отдал сигнал отряду и те спустились ко входу в чудом уцелевшую пещеру. Пусть каждый из них покрытый ранами и ожогами, но все еще живой. Разве что Арнин, вышедший из теней, все такой же свежий и невредимый, как и прежде.

Но мысли об этом в данный момент мало кого заботили.

— Хаджар? — прерывисто просвистел Артеус.

Генерал покачал головой.

— Шестерых не удержу, — признался он.

Волшебник кивнул, после чего раскрыл ладонь, на которой лежало еще три пилюли. За почти полтора века они смогли добыть по пять каждому. Две из своего запаса маг уже растратил и теперь, не терзаясь сомнениями, закинул в рот еще одну.

Тут же посох чародея вспыхнул волшебными символами, сплетавшимися в полотне сложного заклинания. Его чары обретшим плотность светом окутали отряд и, мгновением позже, на том месте, где они стояли, снова ударила молния, но лишь раскола камни и испарила тысячелетние льда.

Птица разъяренно закричала и распахнула крылья, заставляя горы дрожать и плавиться, но добыча улизнула.

Сами же Небесные Лисы вывалились из складки реальности где-то посреди воющего ветра, заметающего все вокруг вьюгой, чей вой перекрывал даже звук собственных мыслей.

Видимость ограничивались не вытянутой рукой, а собственным носом.

— И где мы?! — закричал Шакх, пряча лицо в меха.

— Я целил в дальний грот! — ответил Артеус, стараясь перекрыть шум ветра. — Но мог недотянуть! Перемещения через столь плотную атмосферу — это и в нормальном состоянии не самые простые чары!

— И все же, маг! — гном, отплевываясь от снега, пытался вытащить собственную задницу из сугроба. — Где, Камни и Скалы, мы оказались?!

Один только Арнин, покрытый шерстью, не испытывал особых трудностей. Он лишь указал на поднимавшиеся вокруг них скалы, формировавшие нечто вроде чаши.

— Мы в гнезде Ледяных Драконов!

Отряд замолчал.

Возможно им, все же, стоило попытать свое счастье против Громовой птицы…

Глава 1746

Ветер задувал со всех сторон, насылая на случайных визитеров гнезда Ледяных Драконов залпы из осколков, режущих кожу и меха. В очередной раз можно было удивиться тому, насколько суров край Северных Гор оказался даже Небесных Императоров.

— Хаджар-дан, — позвал его гном. — Ты же, вроде, связан кровью с драконами, в том числе и ледяными! Может договоришься?

— Коротышка, о Вечерние Звезды! — закричал в ответ Шакх, уже почти согнувшийся пополам в попытке противостоять ветру. — В крови варвара столько намешано, что он может в каждый дом заходить как к своей семье.

— О чем я и говорю, дерьмо-кожаный!

Шакх собирался что-то возразить, но слово взяла Лэтэя.

— У Диких Богов нет разума! — она укрылась капюшоном, но даже так — волосы, оставшиеся на ветру, уже постепенно покрывались коркой инея. — Вряд ли они осознают тонкие материи далекого кровного родства!

— Можем попытаться прорваться! — подкинул идею Артеус, постепенно сплетавший руны в полотно защитных чар. — Они намного моложе Громовой Птицы и не такие сильные!

— Все еще сильнее, чем новорожденный Дикий Бог! — возразила ему жена.

Хаджар вспомнил, как полтора века назад ему пришлось сразиться с новорожденным Диким Богом, но, опять же, чем старше становилось подобное создание, тем могущественнее. Да, Ледяные Драконы Северных Гор в разы моложе Громов Птицы, древнейшей из местных обитателей. Но даже так — им придется потратить слишком много ресурсов.

Артеус вместо ответа лишь поднял посох, прошептал что-то на языке волшебных слов и опустил древко в снежный покров. Мгновение позже вокруг отряда закружился купол мистических символов, растворившихся в серебристом сиянии пелены, сквозь которую не мог проникнуть ни ветер, ни его спутница пурга.

Все стихло и народ начал счищать с себя прилипший снег и отогревать дыханием руки.

— Это все очень занимательно, — Арнин лишь встряхнулся и втянул шерсть, вновь укрывшись тяжелым плащом. — но мы, кажется, прямо в их гнезде. Если не найдем укрытие — придется сражаться.

Хаджар в очередной раз с подозрением посмотрел на оборотня. Не каждый из даже бывалых горцев сохранит спокойствие духа, после встречи с самым опасным хищником Северных Гор, тем более — когда сразу после побега ты оказываешься в логове не самых дружелюбных драконов. И все же, один из сыновей Феденрира даже бровью не повел. Так что либо он знал что-то такое, чего не знали остальные, либо… либо его слова о своей слабости являлись очевидным преуменьшением… или преувеличением. Смотря с какой стороны посмотреть.

— Артеус, — генерал обратился к волшебнику. — Сможешь отыскать нам место, где можно отдохнуть и перевести дух?

— Три минуты, — ответил тот и, взяв пригоршню снега, начал шептать над ней нужные слова.

Остальные, обнажив оружие, заняли круговую оборону. Они внимательно вглядывались в воющую белоснежную метель, наотмашь хлеставшую по защитной границе чар. Но в такую вглядывайся, не вглядывайся, а все равно видишь лишь отражение собственных мрачных фантазий. В каждом особенно сильном порыве ветра, приносящего с собой плотный натиск льда, чудились фигуры столь же великолепные, сколь и ужасные.

Из всех шестерых участников похода, только для гнома и Хаджара драконы не являлись чем-то мифическим, пришедшим из рассказов о далеких землях. Остальные их вряд ли встречали. Да, для обитателей Чужих Земель, драконы, правящие регионом Белого Дракона, выглядели не более, чем занятными зверьми, достигшими достаточной ступени развития, чтобы обманом и интригами подчинить себе разрозненные Империи Людей.

Но совсем другое дело — Ледяные Драконы Северных Гор. Они служили своего рода живым напоминанием о тех временах, когда каждый адепт, вне зависимости родился он человеком, представителем древних рас или зверем — стремился к вершине эволюции. Они не останавливались, размениваясь на интриги и мирские помыслы. Их вела вперед только жажда… наверное даже не силы. И не свободы. А скорее призрачной даже не надежды, а надежды на саму надежду о том, что их порыв приведет к возможности самим прокладывать свой путь через страницы Книги Судеб.

И боги, словно в назидание всем последующим поколениям отчаянных мечтателей и глупцов, оставили здесь, перед пределом высочайшего могущества, доступного смертным, символ тщетности стремлений одолеть предначертанное. Могущественнейших существ, потерявших на своем пути не только надежу преуспеть в начинании, но и даже собственный разум.

Метафорично.

Безумцы, ищущие свободы, потеряли из-за этого разум.

— Хаджар.

Чья-то рука аккуратно, словно боясь сделать больно, слегка сжала ладонь генерала. Тот очнулся от своих мыслей и посмотрел в наполненные звездным светом глаза Лэтэи. На миг ему, отчего-то, показалось, что он видит перед собой не хорошо знакомую воительницу, которую он, наверное, мог бы назвать своей второй сестрой, а кого-то другого. Кого-то выглядевшего почти точно так же.

Кого-то очень знакомого, только вот он не мог вспо…

— Хаджар, — повторил Лэтэя. — С тобой все в порядке?

Вместо ответа он только кивнул. Падающая Звезда явно не поверила и хотела спросить что-то еще, но Артеус выпрямился, вытянул перед собой ладонь и аккуратно на неё подул. Снежинки, поднятые в воздух дыханием, вытянулись искрящейся, белоснежной путеводной нитью. Она оплела ладони членов отряда, после чего потянулась за купол, исчезая внутри незатихающей снежной пурги.

— Я не смогу поддерживать щит и нить одновременно, — повернулся к ним Артеус. — Так что когда мы пойдем — не разжимайте руку, иначе потеряетесь в метели.

— Понял.

— Хорошо.

Кто-то просто кивнул.

Дождавшись утвердительной реакции от каждого участника похода, волшебник развернулся и провел посохом по воздуху. В то же мгновение магические чары треснули и метель вновь с неистовством ослепшего хищника набросилась на своих жертв.

Пробираясь через белоснежный саван ледяных осколков, каждый в отряде ощущал, как снег и лед жалили их лица, а ветер голодным волком выл вокруг. Видимость вновь упала до практически нулевой отметки, с каждым новым шагом пугая путников тем, что свирепство севера может поглотить их и даже не заметить. И все же, несмотря на подавляющую силу первозданной стихи, Хаджар вместе с отрядом шли вперед.

Так же, как они делали и прежде.

Просто шли.

Ориентируясь но то единственное, что служило им ориентиром. Хаджар ощущал напряжение в нити, связывающей их в единую цепь, как физическое проявление общей борьбы. Здесь, в холодном и неприветливом краю, приходилось полагаться друг на друга, иначе не выжить. Может именно поэтому Северные Горы воистину не знали ни воровства, ни предательства. У них не было ни вожаков, ни правительств. Просто потому что каждый, если упростить, знал, что такое — “хорошо”, и что такое “смерть”.

Хорошо — это жизнь и возможность продолжить в следующем дне борьбу.

А смерть… смерть не нужно объяснять.

С каждым мгновением, что они пробирались через метровые сугробы, холод, в свою очередь, пробирался в них самих. Сквозь шкуры и меха, игнорируя сопротивление плоти, прямо в кости, заставляя их хрустеть и гудеть при каждом движении тела. Пальцы рук и ног давно уже онемели и потеряли всякую чувствительно, но отряд все равно стойко шел вперед.

Без всхлипов, без стонов. С одинаково горящими решимостью глазами.

Они все шли и шли. Положившись на тонкую нить и призвав всех праотцов принести им удачу добраться до укрытия незамеченными местными властителями. И, видит Высокое Небо, раз в несколько веков и Хаджару может повезти.

Спустя, казалось, целую вечность, буря начала постепенно стихать. Поднимавшиеся впереди скалы горной чаши закрывали отрядов от беснующихся ветров и снегов.

— Нашли! — выкрикнул Артеус и первым вошел под сени темного пещерного свода.

Вскоре внутрь поспешили и остальные. Волшебник же дождавшись пока последний из их отряда — Хаджар, переступит порог, поднял посох и начал снова шептать слова магии, закрывая проход волшебными рунами и иероглифами.

Не сговариваясь, Небесные Лисы принялись за дело. Кто-то доставал и раскладывал карты, другие вынимали из мешков продукты и разжигали костер, одни только Арнин и Хаджар остались без дела. А если первый в немой тишине наблюдал за происходящем, то Хаджар, внезапно ощутивший тяжесть в веках, прислонился к стене и сам не заметил, как поддался объятьям обманчивой неги глубокого сна.

Глава 1747

Смертные рассказывали друг другу легенды о том, что в бескрайних просторах космоса находится чудной красоты небесный сад, где сами небеса сговорились написать картину маслами из света и красоты. Это неземное царство, где ночное небо, окрашенное в мириады оттенков, нежно оберегает безграничное чудо; одно из немногих, созданное богами в бескорыстных целях.

Каждый цветок в том волшебном саду, куда нет пути смертным — звезда, а его лепестки сделаны из мерцающего сияния далеких созвездий, а стебли — словно шелковая нить млечных путей.

Эти сияющие цветы безрассудно тянулись к небесам, словно в своем свете искали тишину объятий тьмы в далеких глубинах космоса.

Смертные рассказывали, что звездный сад служил безмятежной гаванью, где не было ни распрей, ни войн. Сюда боги приходили размышлять о вечном, читать стихи, петь песни и наслаждаться мгновением красоты в их не знающей конца жизни.

И именно поэтому он никогда не думал, что придет сюда по собственной воле. Здесь все было чуждо его беспокойному нраву. Здесь не пыли сражения, не звучало приказов, здесь не было ни верных товарищей, ни достойных врагов.

Ничего из того, что когда-то заботило его.

Когда-то очень давно.

В той, другой жизни, где каждый удар его сердца означал новый взмах меча и очередной шаг в сторону распахнутых Врат, откуда лезли твари, мечтавшие пожрать их мироздание.

Он провел ладонью по бутонам цветков, являвшихся лишь метафорой для звезд.

Если бы здесь был Мудрец, может он рассказал бы зачем богам этот сад. Но того уже давно не видели среди Седьмого Неба. Говорили, что Мудрец ушел вместе со своим учеником — маленькой белой змейкой.

— Ты пришел…

Она произнесла имя. Но это имя больше не имело для него никакого смысла и значения. Имя, данное псу его хозяевами, а не матерью, лишь ярлык и не более того.

Он отказался от ярлыков. Так же легко, как и от своей божественной сути.

Боги… лишь невзрачные слуги на пороге простой истины.

— Здравствуй, Миристаль, — он поклонился стоявшей напротив деве.

Облаченная в доспехи, выкованные из света самых горячих звезд, с гербом в виде сияния вечерней звезды, стояла прекрасная из светил ночного неба. Ей золотые волосы сияли ярче солнца, а прекрасные черты лица не смогли бы передать даже самые умелые из художников.

В руках она показательно держала отсоединенный наконечник своего копья.

— Ирмарил отпустил тебя ко мне? — спросил он спокойным и ровным тоном.

— Он не знает, что я здесь, — ответила она голосом, в котором слог даже самого простого слова звенел изысканной песнью.

Он промолчал. Ирмарил и Миристаль… красивая история. Но ему она всегда казалась не менее трагичной, чем Горшечника и Красавицы. История двух влюбленных, разделенных судьбой.

— Отступись… — и снова имя. Ничего не значаще для него. Но другого боги не знали. — Я не хочу сражаться с тобой.

— И я не хочу.

Он действительно не хотел. Среди всего того бесконечного существования, и краткой вспышки быстро угаснувшей жизни смертного, он завел всего несколько тех, с кем ему было приятно проводить время.

И всего одного друга. Настоящего. Того, в ком не раздумываясь бы увидел родную душу… если у них вообще здесь, на Седьмом Небе, имелась душа.

Миристаль. Его названная сестра.

— Тогда зачем? — спросила она.

Зачем? Хороший вопрос. Он уже отвечал на него тогда. В тот день, когда впервые обнажил меч против Небес и Земли. С тех пор ничего не изменилось.

Кроме того, что на сей раз он собирался дойти до конца.

— Однажды я услышал, — произнес он тихо, словно говорил сам с собой. — Что все, что обозримо, то не вечно.

Миристаль вздрогнула, а её взор ненадолго померк. Да, чем дольше ты бредешь по тропам безымянного мира, тем тяжелее слышать сказанное, ибо в нем куда больше, чем может показаться на первый взгляд.

Эта фраза — как целая книга. Вот только чтобы перелистнуть в ней страницу, необходимо прожить год… затем второй, затем десять и, чем дальше ты листаешь, тем тяжелее тебе читать содержимое.

— Ты хочешь разрушить этот мир?

— До самого основания, — кивнул он. — я уничтожу все, что является реальностью, Миристаль. Я сотру все это в пыль. Так, чтобы даже памяти не осталось.

Она отшатнулась и прелестные ладони крепче сжали навершие копья.

— Но… зачем? Для чего?!

Для чего…

Он поднял взгляд к небу. Здесь, в саду звезд, на прелестнейшей из картин мироздания, оставался один изъян. Если здесь светили все звезды вселенной, то что тогда у них над головами?

Только тьма.

Такая же, что он носил на своих плечах дольше, чем мог вспомнить.

— Потому что только так я спасу нас.

— Спасешь? Спасешь как?! — не сдержала крика Миристаль. — Уничтожив всех и вся?!

Она не понимала. И не могла понять. А он не мог ей рассказать. Стоит ему открыть рот. Произнести эти слова. И все начнется заново.

Будет построен сад. И звезды запылают холодным и безразличным к метаниям смертных светом. Откроются Врата и на мертвой земле вырастет дерево, из которого боги, смеха и забавы ради, создадут верного пса.

Тот будет послушно лаять и кусать тех, на кого ему укажут хозяева. Ничего не изменится.

Он так и не сможет её снова встретить. Не сможет построить дом. Они не будут слышать смеха сына и дочери, играющих в саду. И то счастье, подаренное годами смертной жизни, так и останется очередным шрамом на его душе.

— Иногда, сестра моя, — прошептал он вглядываясь во тьму, накрывшую крыльями звездный сад. — жизнь страшнее смерть, а смерть милее свободы.

— Это слова мудреца?

— Наверное, — пожал он плечами. — но, я думаю, он сказал бы иначе. Как-нибудь, чтобы ты смогла понять. У меня так не получится.

Она опять произнесла имя. Подошла к нему и взяла его руку в свои ладони. Такие теплые и такие нежные. Совсем не похожие на холодные и чуждые прикосновения лепестков.

— Пожалуйста…

— Пожалуйста проснись.

Он открыл глаза. Ему снился странный сон. В нем он видел ожившую звезду, облаченную в броню из света. Они даже о чем-то разговаривали. Только не мог вспомнить.

— Ты меня напугал.

Он повернулся к ней. Такой же милой и приветливой как и всегда. Вся в белом, она…

— Боря, нам на процедуры, — медсестра подвезла к нему навороченную каталку, с приделанной к одному из бортиков клавиатуры.

Мария или Надежда… он плохо помнил, как её звали, но с благодарностью принял помощь и, спустя четверть часа, уже ехал по коридорам.

Сегодня очередной день очередных процедур. Но он выдержит и вытерпит. Ведь с каждой такой он приближался к тому, чтобы ему, уже, наконец, установили эту непонятную “нейросеть”. Чтобы та не означала.

— Подожди меня здесь, ладно? Только никуда не уезжай! — она улыбнулась своим словам так, словно сказала какую-то очень жизнерадостную, поднимающую настроение шутку. — Я в кабинет, узнаю можно уже или нет и сразу вернусь.

С этими словами она исчезла за поворотом, а он остался в коридоре. Напротив окна, с которого открывался вид на крыши и дороги, тянущиеся к горизонту, мерцающему огня рассветного залива.

— “Ну здравствуй, Город”, — как и всегда мысленно поприветствоал он своего товарища.

— “Ну здравствуй”, — ответил ему весенний бриз.

Он прикрыл глаза и повернул рукой лицо, подставив то порывам ветра. Да, он не мог их почувствовать, но фантазировать никто ведь не мешал.

— Ой, простите…

Или мешал.

Он открыл глаза. Перед ним стоял мужчина в пальто и широкой, глупой шляпе.

— Совсем вас не заметил, — произнес некто.

Он снял красные перчатки и протянул ладонь.

— Хельмер, — представился он именем не менее забавным, чем все та же шляпа.

Глава 1748

— Кажется странным, да? — спросил незнакомец, улыбаясь как-то странно… одними глазами.

Некто Хельмер опустился рядом, усевшись на небольшую скамью, приставленную к стене. Тут часто собирались родственники и друзья, ждущие от врача хоть какой-нибудь весточки.

Скорбное место. Неприятное. Он бывало даже замечал, как дети, пришедшие вместе с родителями, отказывались садиться здесь. Может, конечно, просто суеверие, ошибка обратной логики, а на деле дети просто уставали сидеть в пути к больнице, расположенной далеко не в центре Города.

И все же — Хельмер расположился там с комфортом и уютом кота, расплывшегося на мягкой подложке под лучами теплого солнца.

— Я про фамилию, — продолжил незнакомец. — Не очень привычная для этих мест… во всяком случае — не для современной эпохи.

Да уж… он редко слышал, чтобы у кого-нибудь в Городе звучала немецкая фамилия.

— Мне нравится думать, — все не замолкал Хельмер. — что я имею родственные связи с Эдмундом фон Хельмером. Слышали что-нибудь о таком?

Он лишь отправил на экран смайлик, пожимающий плечами.

— Понимаю, — скорбно вздохнул Хельмер. — образование нынче не то, конечно… это такой австрийский рыцарь, но куда важнее, — незнакомец вздернул указательный палец. — скульптор. Я, знаете, тоже своего рода — скульптор. Люблю создавать нечто новое.

Он снова отправил все тот же смайлик. Не то, чтобы незнакомец ему не нравился. Скорее — занимательное пятно на холсте его однотипных дней подготовки к установке нейросети.

И в любой другой день он был бы даже рад этой странной беседе и не менее странному собеседнику, но не сейчас. Сейчас он хотел пообщаться с Городом.

Приходила весна. Ранняя и робкая, в чем-то даже тщедушная в своем пока еще слабом порыве растопить влажные от слякоти объятья грязных снегов и мутных льдов, тесно обступивших мостовые и набережные.

Она приносила с собой насмешливые лучики, обещавшие вскоре тепло, но пока лишь сулящие суету. Те плясали на мокрых, начищенных ботинках и сапогах, искрили вдоль намытых машин, а затем исчезали вдоль поребриков, в стремлении подняться по фасадам домов и коснуться рыжих от ржавчины крыш.

Соборы уже отряхивались от вязкого сна зимы, приветствуя первых туристов, которым обязательно расскажут мифы и легенды, провожавшие реальные события на покой страниц истории.

Пышные дворцы приоткрывали глаза цветных витражей, чтобы понаблюдать за снующими туда-сюда людьми, настолько привыкшими к окружавшей их красоте, что уже не обращавшие на неё почти никакого внимания.

Только иногда кто-то, рассеяно, встанет посреди узкого тротуара, поднимет взгляд от асфальта и оглянется, вдруг осознав себя посреди жемчужины затерявшейся в памяти эпохи.

Он любил Город. Холодный, гранитный, надменный в своем изяществе. Созданный усилиями лучших архитекторов своего времени, он являлся для него единственным доступным видом из окна больницы.

Каждый день. И каждый час. Безмолвный соратник, точно так же застывший не в силах пошевелиться. И только черная река, разделявшая город на две половины, бесшумно билась о гранитные берега, мчась куда-то в холодное море, попутно приветствуя все те же дворцы, пышные дома и соборы.

— Да-а-а, — протянул Хельмер, затем прикрыл глаза и причмокнул губами. — Люблю этот город по весне… но больше — летом. У меня даже есть любимый маршрут… От Юсуповского дворца, вдоль по набережной Мойки, там через сквер и к пузатому Исаакиевскому собору, а дальше через сад вплоть до Медного Всадника, и свернув направо, вдоль адмиралтейства, к Зимнему Дворцу. И там уже по настроению. Можно к Спасу на Крови. Можно к Стрелке Васильевского Острова. Да хоть к Казанскому собору. И вы знаете? Почти нет людей. В четыре утра. Когда чуть прохладно и ветер дует с Невы. Очень хорошее время для прогулок. Гуляли так?

Гулял. Однажды. Вместе с Еленой. Она везла его примерно тем же маршрутом, иногда показывая дворы-колодцы, маленькие мосты через каналы, где влюбленные парочки катались на лодках, представляя, что находятся одни в мире камня и воды.

А еще смотрели, как разводят мосты над кораблями. Красиво и…

Он сжал кулак. Осталось немного потерпеть. Совсем чуть-чуть. Если… Нет. Когда! Когда все получится, он сможет всех их найти. Всех тех, кто виновен в гибели Елены, кто покрывал коррумпированное расследование, кто закрывал глаза на факты и обстоятельства. Кто позволил сделать ту мерзость — её фальшивую копию, ради прозаичной цели. Денег.

Он всех их…

— А вы не меняетесь, да? — вздохнул Хельмер.

Он вывел на экран удивленный смайлик. Этот незнакомец со странной фамилией говорил так, словно знал его. Но они виделись впервые. У него была хорошая память на лица и, тем более, он бы запомнил столь звучную и необычную для Города фамилию.

— Каждый раз одно и то же, — словно не замечал увиденного Хельмер. — Ничего не меняется… каждый раз вы, дорогой друг, все пытаетесь и пытаетесь, пытаетесь и пытаетесь, но…

Незнакомец поднялся и подошел к окну. Хельмер подставил лицо лучам солнца и на мгновение жгучее чувство зависти обожгло его душу. Он тоже хотел бы встать как этот странный человек, хотел бы подышать весенним воздухом и ощутить тепло.

Интересно. Что это такое. Тепло. В своей жизни он знал лишь только холод. Настоящий. Не тот, что чувствует слишком легко одевшийся житель, а настоящий.

— Обидно будет все забыть, если у нас не получится и в этот раз, дорогой друг, — внезапно прошептал Хельмер. — И снова как белки в колесе… одно и то же, одно и то же… Твоя судьба, моя судьба, их судьбы… Как река в этом Городе. Летом черная, зимой белая, но каждый раз ты заранее знаешь, что именно произойдет в следующем сезоне.

Он уже окончательно перестал понимать, о чем говорит странный визитер. Может стоит вызвать охрану? Он скосился в сторону тревожной кнопки у подлокотника. Вдруг это какой-нибудь сумасшедший фанат?

Хотя нет, на ВИП этаж нельзя подняться без пропуска, а значит Хельмер из, так сказать, местной аудитории.

Может он ошибся поворотом? Психологи обитают в другом крыле больнице. Наверное, ему туда, да…

Внезапно Хельмер шумно втянул носом воздух, а затем так же шумно выдохнул. Он развел руки в стороны, словно пытаясь обнять облик Города, а когда не получилось, лишь уныло козырнул шляпой.

Выдохнув, незнакомец направился дальше по коридору, но остановился около коляски. Он похлопал ладонью по плечу и чуть улыбнулся, отчего на миг показалось, словно во рту у незнакомца не зубы, а ровный ряд клыков, а его плащ-пальто, чуть замятый и местами даже порванный, как-то… хищно шипит?

— Когда ты проснешься, мы встретимся на той стороне, мой друг, — произнес он. — Признаться я уже соскучился и буду ждать… В этот раз мы постараемся преуспеть… да… великие дела, впереди, дружище.

Так, ладно… Хватит с него. Он вдавил большим пальцем тревожную кнопку и на экране ноутбука замигала красная иконка.

— Но это позже, — спокойно продолжил Хельмер. — а сейчас тебе надо просыпаться, dlahi Hadjar.

— Хаджар! — кажется, кто-то тряс его за плечи. — Тебе надо просыпаться, Хаджар!

Генерал с трудом открыл глаза. Такое впечатление, что веки впитали в себя весь вес Северных Гор, настолько тяжело было его поднять.

— Боги и духи! — теплые и нежные руки крепко прижали его к себе, а в нос ударил запах цветов… пахнущих светом.

Постепенно он смог различить очертания и увидел Лэтэю, прижимавшую его к себе. А рядом сидели остальные участники Небесных Лисов, разве что гнома нигде не было видно. Да и выглядели все как-то… обеспокоенно.

— Чего в…

— Чего?! — вскочил на ноги Шакх. — Это ты чего?! Мы тебя двое суток не могли разбудить!

Двое суток…

— Что за глупости? — язык с трудом ворочался во рту. Горло пересохло. Хаджар отстранил от себя Лэтэю и осмотрел пещеру. Слишком маленькую, чтобы в ней мог затеряться даже коренастый гном.

Куда меньшую, чем та, куда они пришли.

Да, Вечерние Звезды, это была совсем другая пещера!

— Где Албадурт? — спросил Хаджар.

Ответом ему послужило молчание.

Глава 1749

Голова гудела. Хаджар плохо понимал, что произошло. Кажется, ему действительно что-то снилось. Что-то очень странное. Ощущение сродни тому, как видишь очень реалистичный сон и, может, даже понимаешь, что спишь, но стоит открыть глаза и в памяти лишь остаются смутные оттенки ощущений.

Первые десять после пробуждения, Хаджар с жадностью изможденного пустыней путника пил воду, пока, наконец, не утолил жажду, которой не помнил уже столетия.

— Теперь по порядку, — попросил он, утирая губы.

Все повернулись к Артеусу и тот взял слово.

— Когда ты уснул, мы сначала не предали этому значения, — начал волшебник. И, в целом, это было весьма справедливо, поскольку в Северных Землях адептам часто приходилось прибегать к помощи сна. — Мы выставили периметр и решили немного отдохнуть.

— Вот только коротышка все никак не мог успокоится, — вставил свое слово Шакх, после чего выругался и принялся точить сабли.

Артеус, что неожиданно, сдержано кивнул, соглашаясь с Пустынным Волком.

— Он все утверждал, что это не природная пещера, — продолжил волшебник. — Мы прислушались к нему и начали искать потайной лаз, ход, дверь, да что угодно. Но за несколько часов, ни сами, ни при помощи магии, так ничего и не обнаружили.

Хаджар помнил ту пещеру. Небольшая, но достаточно просторная для них шестерых. Это была в разы меньше… но суть в том, что она выглядела обычным природным явлением, высеченным в скале временем, снегами и ветрами.

Ничего необычного.

— Мы уже успокоились, а Алба-удун все не унимался, — Артеус крепче сжал посох и перенес на него весь вес. — И, что самое удивительно, он оказался прав. Я не знаю, как правильно сказать, Хаджар, но он что-то такое сделал — мы не видели, и в стене действительно открылся проход.

Если бы не относительно спокойные, пусть и печальные, лица Лисов, Хаджар бы счел, что произошло худшее, но, судя по всему, когда отряд разделился, гном был все еще жив.

— Это была винтовая лестница, — маг взмахнул рукой и в воздухе соткались мерцающие очертания лестницы и каменного коридора. — Мы сделали носилки и взяли тебя с собой, тогда впервые поняли, что ты не просыпаешься и не реагируешь на наши попытки разбудить.

Хаджар посмотрел на левую руку, где на предплечье уже почти затянулся шрам, оставленный чье-то саблей. Но он не держал зла на Шакха — сам бы попробовал, в крайней мере, тот же способ.

— Мы шли около часа или больше, — чары закружились и изображение сменилось на бредущий по тьме отряд, с Арнином и Шакхом тащащими носилки. — Мы пытались разузнать у Алба-удуна где мы и чего ожидать, но он явно был не в себе.

— Артеус подозревает, что это чары, — добавила Лэтэя.

— Только очень странные, — кивнул волшебник. — Я таких не видел. Это не просто подчинение мыслей или затуманивание разума, а что-то более сложное. Как будто бы гном делал, то… не знаю, как сказать, Хаджар.

Если Артеус не знал, то генералу, не разбиравшемуся в волшебных искусствах и подавно не понять. Так что стоит просто отметить, что в пещере с гномом произошло что-то из ряда вон выходящее. И уже один этот факт мог заставить предположить, что Хаджар не просто так начал чуять интриги.

Сперва они, спустя сто двадцать лет, аккурат на кануне гибели генерала из-за не подчиненного Правила, ввязываются в мутную авантюру. Затем появляется Хельмер, не показывавшийся на горизонте дольше века. Вдобавок еще и Нарнир, нанявший неизвестное количество горцев. Не говоря уже о Громовой птице, которая никак не должна была показаться раньше прихода бури.

А под занавес — их непонятное перемещение в гнездо Ледяных Дроков, где по “случайному” стечению обстоятельств оказывается пещера, оказывающее непонятное влияние на Албадурта.

Хаджар перестал верить в подобные совпадения еще в бытность смертным, а сейчас, спустя почти четыре века, и вовсе разуверился, что хоть что-то в Безымянном Мире происходило без четкого на то плана игроков, укрывшихся в тенях.

— А затем мы пришли к подземному озеру, — Артеус снова взмахнул рукой и изображение опять сменилось. На этот раз серебристым свечением воды, омывающей пологий берег. — Сперва нам показалось, что в ней нет ничего удивительного, но это пока Алба-удун не зажег руны на своих топорах.

Очередной взмах руки и на стенах грота зажглись символы. Часть из них вообще не представляла никакого смысла даже для нейросети, неспособной объяснить их принадлежность к изобразительному искусству или письменности.

Но затем письмена постепенно складывались в очертания картин. Сражение немыслимых масштабов, а затем фигура, отделившаяся от общего строя воинов. Она пересекла реки и леса, чтобы прийти к горам. И в этих горах, взмахом руки, она создала небольшую нишу, где собиралась явно что-то сделать, но не успела.

Затем часть изображений оказалась затерта и та же фигура оказалась в окружении уже других фигур. Неясных и мутных, кроме одной — она держала в руках посох.

Все они о чем-то жарко спорили, пока тот, что с посохом, не начал творить волшбу. В результате камень перед ними раскололся на две части. Одну половину фигуры разбили на бесчисленное множество осколков и ветра разнесли их за горизонт. А вторую половину поручили гигантским фигурам, пришедшим с севера.

Затем снова поврежденная часть стены, пока, наконец, не появилась все та же фигура. Она пробралась в какой-то замок и, явно обманом, забрала у гигантов их камень, почему-то нарисованный в виде окаменелого дитя.

Оставив в странной люльке, подвешенной на цепях, копию украденного, фигура удалилась. И вскоре изображения вернулись к той нише, с которой все и началось.

Фигура убрала ребенка в скалу, а затем запечатал вход, после чего исчезла, а изображения снова оказались слишком повреждены, чтобы что-то на них разобрать.

— И что это? — спросил Хаджар.

— Мы знаем не больше твоего, — пожал плечами Артеус. — может это как-то связано с Северными Землями, может с первыми драконами, которые здесь оказались. Предположений много.

— Ладно, пока не суть, — отмахнулся Хаджар. — что с гномом?

Лисы переглянулись.

— В это сложно поверить, но…

Артеус щелкнул пальцами и озеро внутри миража забурлило, а затем изнутри него показалась голова дракона, но затем произошло нечто невероятное. Дракон постепенно менял облик, пока на берег не сошел человек, закованный в ледяную броню.

Он легко поднял на плечо гнома и развернулся в сторону озера. В него полетели заклинания, техники, даже Арнин и тот нанес несколько ударов, похожих на ожившие тени.

Но ничего из этого так и не достигло цели. Все, чтобы не отправили против цели Лисы, попросту замерзало посередине пути и, разбившись на множество осколков, разлеталось по гроту и так, пока дракон не скрылся внутри вод озера, которое следующим мгновением попросту исчезло.

— Оно действительно как испарилось, — растерянно пробормотал Артеус. — Никакое заклинание или техника не способны на подобное, Хаджар. Так же, как и Дикие Боги не могут принимать облик людей.

Хаджар это прекрасно понимал. А значит…

— А значит, — продолжил маг. — каким-то образом Бессмертный Дракон смог нарушить законы Небес и Земли и забрал с собой Алба-удуна.

Да. Хаджар пришел к тем же самым выводам.

Проклятье…

Выдохнув, Хаджар поднялся на ноги, после чего привычным движением проверил крепко ли сидит меч в ножнах.

— Если не вернусь через три дня, то отправляйтесь к дальнему гроту без нас.

— А ты…

— А я пойду верну нашего бородача обратно, — и с этими словами Хаджар покинул пещеру.

Глава 1750

Хаджар брел среди воя пурги, ненасытно хлеставшей его по телу. Да, Хаджар не чувствовал того холода, что остальные — имя Севера внутри его души обладало куда более крепким морозом, чем порог бури Северных Гор. Но это не означало, что лед не резал его лицо и руки.

Ступая по снежному настилу, ни на миллиметр не проваливаясь внутрь, генерал размышлял о произошедшем. Если бы странный, то ли Дикий Бог, чудом сохранивший разум, либо Бессмертный, сумевший отыскать очередную лазейку в законах Неба и Земли, преследовал злой умысел, то не стал бы забирать гнома с собой. Какой смысл. Он бы просто устроил резню в гроте и Хаджар бы в таком случае, точно так же, как и сейчас, шел бы посреди ледяной чаши в поисках виновника содеянного.

Так зачем тогда забирать Алба-удуна? Значит вовсе не для демонстрации силы. Для этого лучше бы подошел первый вариант. А значит дракон не собирался сеять между ними кровавые семена. И Албадурта он забрал исключительно для того, чтобы…

Хаджар огляделся. Он ходил по гнезду Ледяных Драконов уже не меньше половины суток, но так не встретил ни кладки яиц, ни самих обитателей ущелья. И вряд ли суровые Дикие Боги, ведущие себя неотличимо от простых зверей, позволили бы чужаку бродить по их территории, пусть тот хоть трижды их дальний родственник.

Нет, что-то удерживало тварей от нападения. Что-то заставляло их забиться в норы и сидеть там не вылезая.

Или кто-то.

Хаджар выдохнул, остановился и прикрыл глаза.

Дракону не требовался Албадурт ни для выкупа, ни для торга. Это просто приглашение к диалогу. Намек на то, что не обязательно решать назревающий вопрос силой. Что же… значит пусть так.

Хаджар резко выхватил клинок и, крутанув его за рукоять, вонзил в снег, позволив силе мистерий, энергии и терне хлынуть из недр сознания. Могучие вихри пути меча вспыхнули подобно утренней звезде и лучами стали разорвали покрова ледяной пурги, разорвав ту когтями расправившей крылья в стремительном полете птицы Кецаль.

На миг все стихло. Ветер унялся. Крупные снежинки, перьями танцуя в воздухе, падали на плечи и голову Хаджара. И именно в этот момент мрачного спокойствия генерал ощутил, как земля под ним содрогнулась и глубокий гул запел органными трубами в сердце холодных гор.

Из клубов возвращающей свои владения, нарастающей метели появилась колоссальная фигура. Дракон, чье тело представляло собой потрясающий воображение сплав кристаллического льда и хитинового панциря, чем-то напоминающий муравьиный.

Его исполинские размеры, отбрасывая пожирающую землю тень, заставляли Хаджара выглядеть неясной кляксой на полотне снега и льда. Дракон расправил массивные крылья, полупрозрачные мембраны которых засверкали тончайшим стеклом, и одним этим движением заслонил небо, заставляя мир пасть ниц перед тревожными сумерками.

Рев дракона стряхнул с горных вершин ледяные шапки, а звуковые волны раскололи воздух, отбросив пургу зарвавшимся щенком.

Хаджар буквально физически ощущал силу создания, что являлось неоспоримым свидетельством могущества и величия странного существа.

Когда дракон завис над неподвижным человеком, то тот смог в глубине вертикальных зрачков на фоне кристально чистой, голубой радужки, обнаружить отблески интеллекта.

И будто стремясь подтвердить подозрения, существо приоткрыло пасть, способную проглатывать целые замки, и произнесло слова. Древние и волшебные, они ткали сложный гобелен чар.

Вскоре, прямо на глазах Хаджара, ледяной дракон начал трансформироваться. Его массивная форма уменьшалась и искажалась, принимая новые очертания. Крылья складывались за спиной, хвост буквально втягивался внутрь, клыки исчезали, а пластины на загривке оборачивались волосами.

И когда трансформация была завершена, то перед генералом предстало нечто иное. Нечто, высотой почти в два с половиной метра — воин, заключенный в ледяные доспехи. Окрашенные мраком северных ночей, те, казалось, росли прямо из тела мужчины, являясь продолжением его сущности.

В руке воина покоился меч, по размерам превышавший рост Хаджара, но на фоне исполина — не больше обыкновенного клинка. Сталь мерцала инеем, а лезвие отбрасывало блики холодного, смертоносного света.

И только глаза остались все те же. Вертикальный зрачок на фоне голубой радужки, оттеняющий мудрость и силу, накопленную за века.

Метель продолжала бушевать вокруг них, но Хаджар ощущал, что та была готова послушной дворнягой ответить на любой приказ древнего монстра. Будто подчиненная даже не грубой воли, а истовому благоговению перед могуществом ушедших эпох.

Воин в ледяной броне пристально оглядел генерала и тот ощутил на себе всю тяжесть взгляда древнего дракона, оценивающего не только физическое и энергетическое тела, а самые глубины души визитера.

Хаджар все так же стоял неподвижно, и даже не предпринимал попыток вытянуть меч из снега. Дракон, в свою очередь, коротко кивнул, размахнулся и тоже вонзил свой чудовищный клинок в снежный настил, вызвав при этом волну плотной метели.

Голосом, похожим на треск сходящих с вершин ледников, он проговорил:

— Хаджар Дархан, Ветер северных Долин, — глаза создания все так же неотрывно следили за генералом.

Тот, в свою очередь, искренне, пусть и неглубоко поклонился. Один факт того, что, все же, не являясь Бессмертным, это создание каким-то образом сохранило разум — уже внушало уважение. Не говоря о том, что все местные горцы всегда уважали тех, кто сумел пережить столько лет на неприветливых Северных Горах.

— Не имею чести знать ваше имя, достопочтенный…

Хаджар выдержал небольшую паузу, позволяя дракону поразмыслить.

— Можешь называть меня Гардаграг, — тот тоже склонил голову, позволяя белым волосам упасть на грудь. Суровое лицо, истесанное шрамами, вместе с массивными скулами чем-то напоминало скальный откос. — Но иногда я забываю это имя, как и все прочее, генерал.

— Как так получилось, достопочтенный Гардаграг, что после становления Диким Богом вы не потеряли свой рассудок?

Воин издал звук, одновременно похожий на треск упавшего валуна и смех.

— Ты решил в первую очередь задать вопрос о моей силе, а не бородаче? — сверкнули зрачки-веретена. — За неполных два дня я узнал о его родне больше, чем помню о своей.

Типичный Албадурт… если тот начинал рассказывать о многочисленных семейных связях, то даже лучшие из летописцев не смогли бы уследить за потоком сознания гнома.

— Если бы вы, достопочтенный Гардаграг, преследовали злой умысел, то никто бы в гроте не уцелел.

Дракон загудел, после чего чуть повел головой.

— Ты нашел хороших спутников, мастер меча, может я и смог бы одолеть их, но и сам бы вряд ли ушел целым. Особенно тот маг… не думал, что Пепел оставил в мире смертных свое семя… я всегда считал его однолюбом, да будет их союз с Рейкой, королевой семи миров, заключен и в доме праотцов…

Дракон сделал жест, чем-то напоминающий орочий. Он коснулся пальцами сердца, затем лба, но направил взмах руки не в небо, а дотронулся до снегов, кружащих вокруг них.

Хаджар, от чего-то, совсем не удивился тому, что древний монстр жил во время эпохи Пьяного Монаха и знал Мастера Почти Всех Слов и его возлюбленную.

История ничуть не менее трагичная, чем у Горшечника и Красавицы или у Ирмарила и Миристаль и…

Хаджар чуть пошатнулся. Сердце пропустило удар. Голова загудела от каких-то мыслей… не его мыслей…

— Время близиться, мастер меча и…

И тут Хаджара осенило.

— Откуда? — прохрипел он. — Откуда ты знаешь мое имя?

Глаза дракона чуть прищурились и Хаджар почувствовал, как нечто, порывом ледяного ветра, вторглось в пределы его души и закружилось вьюгой на пороге бесконечного моря травы и камня с черным узником и деревом, где покоилась птица Кецаль, а затем покинуло пределы так же быстро, как и появилось.

— Понятно… — протянул Гардаграг. — значит это все еще твое имя, смертный. Хорошо. Это хорошо… наверное… значит гора еще стоит.

— Гора? Что за гора.

Дракон чуть улыбнулся, обнажая клыки, а затем повернулся к небесам.

— Встречал ли ты на своем пути, смертный, деву в компании пылающего льва?

Сердце Хаджара дрогнуло. Он вспомнил, как когда-то давно, на тропе через звездные просторы, увидел деву и льва.

— Она ведь говорила с тобой, да? — дракон будто говорил одновременно с ним и сам с собой. — Она рассказала тебе все, что нужно знать, смертный. Но, как и прежде, ты поймешь это только когда будет уже слишком поздно что-то изменить.

Глубоко в сознании Хаджара женский голос произнес:“Зачем ты пришел сюда, Северный Ветер? Время пасть Горе Черепов еще не пришло. Время горшечника еще не пришло. Пламя еще сокрыто в углях. Горн не пропел свою песнь. Не рухнули древние стены. Не распались цепи. Не проснулся Последний Король. Так зачем же ты пришел?”

Слова, произнесенные так давно, что казалось, словно он их и вовсе никогда не слышал.

— В твоем мече, — дракон указал на Синий Клинок. — ведь есть кровь Последнего Короля, так? В той битве с осколком Врага он испил немного коронованной крови, да?

Что? О чем он говорил?

Хаджар посмотрел на свой меч. Когда они сражались с Мастером Ордена то, возможно, Синий Меч действительно впитал немного силы Абрахама. Но причем здесь Абрахам, пусть и являвшийся королем из далекого прошлого, и Последний Король, которым являлся… являлся нареченный императором Эрхард. А значит он не мог носить гордое звание Короля и…

Голова только сильнее заболела.

Глава 1751

— Ты ведь слышал легенду про пруд, ведущий туда, куда зовет твое сердце? — спросил дракон. — Пруд в саду Седьмого Неба.

Пруд в саду… да, Хаджар помнил легенду о том, что в Звездных Садах есть пруд, способный привести окунувшегося в него туда, куда зовет сердце.

Но чтобы воспользоваться им потребуется артефакты, которые практически невозможно добыть в Безымянном Мире. Да и более того, будто создателю не хватало существующих преград и того факта, что пруд находится в обители богов, так еще и отыскать его может лишь тот, кто не является сыном или дочерью четырех миров.

Хаджар поднял взгляд на дракона.

— Ты правильно понимаешь, смертный, — мягко прошептал Гардаграг. — Я знаю имя, произнесенное мной, потому что с момента, как моя сестра покинула этот край вместе со своим нареченным, я знал, что однажды сюда придет тот, кому будет надписано чернилами Книги Судеб попытаться отобрать мою драгоценность.

Еще до того, как Дракон взмахнул рукой, заставляя стихнуть злую вьюгу, Хаджар знал, что он увидит перед собой. Как гласила легенда, чтобы суметь подойти к пруду, искателю потребуется три вещи.

Цветок вишни, расцветший на камне посреди зимней ночи; его следует окропить кровью последнего короля и полить твердой, черной водой, что будет мягче песка и легче воздуха.

И там, за спиной исполинского воина, посреди ненадолго стихнувшей метели, мерцала маленьким огоньком пятнышко неповиновения законам мироздания.

На безжизненном черном камне, укрытом снегами, распустилось одно из немногих явлений, что генерал бы с чистой совестью мог бы назвать настоящим чудом Безымянного Мира.

Цветки вишни качался на ветру, а нежные розоватые бутоны распускались в изящном танце, не обращая внимания на безжизненный холст, царствовавший над этими краями.

Цветок, как свидетельство жизни в мертвом краю, излучал едва заметное сияние, пробивавшееся сквозь снег и мглу. Его лепестки, состоящие из нежных оттенков розового и белого, казалось пульсировали внутренней магией, словно сама сущность непокорства и стремления к свободе оказалась дистиллирована в крошечную, хрупкую форму цветочных ветвей.

И когда приказ дракона потерял свою силу и ветра вернули свою несмолкающую ярость, цветок вишни оставался все таким же непокоренным, мягко покачиваясь вопреки порывам страстной вьюги, будто невидимая сила поддерживала его горделивый и прекрасный вид.

Как живое напоминание о том, что даже в самые мрачные времена, пусть с виду хрупкие и кажущиеся несущественными вещи, способны вдохновлять продолжать пусть даже и бессмысленную борьбу.

Борьбу ради самой борьбы. Чтобы потом, даже если окажешься на дне, где только тьма, приправленная одиночеством и осколками разбитой судьбы, ты сможешь честно сказать сам себе, что не сдавался. Не поворачивался спиной к врагам. Не шел на компромиссы там, где душа требовала порыва.

Как этот цветок. Маленький и слабый. Пробивший путь сквозь километры гор, нашедший в себе силы зацвести посреди зимы, не знавший ласк солнца и весны. Просто потому, что никто и никогда не посмеет сказать ему — что он может, а что нет. Что есть его судьба, а что — злой рок.

— Иногда мне кажется, — дракон не сводил взгляда со своей драгоценности. — что только благодаря этой вишне я смог сохранить разум, когда провалил испытание Небес и Земли.

Хаджар промолчал. Он чувствовал, что в простой вишне хранились столь глубокие мистерии и тайны мироздания, что его разума не хватило бы, чтобы их осознать. Возможно, не был бы способен полностью оценить великолепия этой вишни и простой Бессмертный.

Лишь те, кто стояли у самого купола лестницы развития, Бессмертные на границе божественной сути и сами боги смогли бы понять это растение. Его тихую метафору, скрытую ото всех, ибо цветку не требовалось ни громкой славы, ни песен, ни легенд. Он делал лишь то, что должен был.

Должен самому себе.

— Ты не отдашь его просто так, — не спрашивал, а утверждал Хаджар.

— Цветок единственное, что связывает меня с памятью о сестре, — произнес дракон голосом полным тоски. — на свой разум мне уже давно плевать, смертный. Я провалил свой шанс преодолеть время и…

Гардаграг замолчал. Его вертикальные зрачки чуть помутнели. Он явно мысленно возвращался в прошлое. Настолько далекое, что во всем Безымянном Мире не наберется больше сотни тех, кто мог бы рассказать о тех временах.

— Расскажи мне, смертный, ради чего я жил? — внезапно спросил дракон.

Хаджар, ошарашенный услышанным вопросом, не нашелся что сказать.

— У меня достаточно силы, чтобы проломить себе путь к землям Бессмертных, — продолжал Гардаграг. — достаточно знаний, чтобы разбить границу, разделяющую этот край и земли Истинного Севера. Может быть, я бы даже смог призвать мост, ведущий на Седьмое Небо. Но зачем? Что я там найду?

Вряд ли дракон преувеличивал. Если он действительно являлся Диким Богом, рожденный, скорее всего, задолго до знаменитой эпохи Пьяного Монаха, то тогда его сила заставила бы даже Громовую птицу выглядеть несмышленым птенцом.

Возможно, он не был так же силен, как младшие боги, но вот если мерить силой Бессмертных, то, скорее всего, не так много среди последних было тех, кто смог встать вровень с Гардаграгом.

— Я мог бы потратить еще пару эпох и осознать Закон, — Хаджар уже не понимал, говорит ли дракон с ним или с собой. — но даже Закон не смог бы повернуть время вспять и вернуть мне сестру. Так для чего я жил, смертный?

Слезы льдинками катились по щекам Древнего.

— Ради того, чтобы покорно ждать, бредя сквозь историю этого сраного мира, пока сюда придет тот, кто отберет у меня сокровище? — голос дракона чуть дрожал, а вместе с ним — дрожала и вьюга, словно она сама являлась частью Гардаграга. — Или же этот цветок вовсе не мой верный спутник, а безучастный надзиратель? Скажи мне, смертный, зачем мне вся эта сила, если я не могу покинуть пределы этого ущелья, ибо стану безумным зверем? Зачем все эти эпохи, если я лишь жду. Жду собственной смерти.

Хаджар хранил молчание. Кто он такой, чтобы обсуждать подобные вещи с одним из Древних.

— Нет, ты не ответишь, — слезы срывались со щек дракона. — Сейчас не ответишь… а однажды поймешь, что я сейчас сказал. И я буду молить с Высоких Небес о том, чтобы твое сердце смогло выдержать все, что тебе откроется. И придет час, мой гнев станет твоими крыльями.

Гардаграг резко повернулся к Хаджару. Вертикальные зрачки дракона пылали яростью такой силы, что она буквально приобретала физические очертания и проливалась в реальность.

Гардаграг внезапно задрожал, словно каждое слово ему давалось с немыслимым трудом, как если бы что-то пыталось всеми силами остановить его — запретить даже языком шевелить, но тот не сдавался.

— Отомсти… за… нас…, — с трудом, хрустя трескающими клыками, произносил дракон. — Уничтожь… все… освободи… всех.

После чего дракон вздрогнул и ненадолго замер. Его глаза блеснули и тон выровнялся.

— Прости, смертный, — покачал он головой, после чего надел рогатый шлем. — иногда даже цветок неспособен удержать зверя во мне, и я теряю разум. Наверное, я наговорил каких-то глупостей?

Хаджар лишь отрицательно покачал головой.

— Хорошо, — кивнул дракон и вытащил меч из снега. — я не отдам тебе цветок, а ты не уйдешь без него и не потому, что он тебе нужен, а потому что без цветка ты не найдешь этого говорливого гнома.

Хаджар взмахнул ладонью и в неё влетел Синий Клинок. Он не хотел сражаться с этим странным, сломленным временем драконом, но у них у обоих не было выбора.

Такова издевательская ирония мира боевых искусств. Ты куда чаще проливаешь кровь тех, кого уважаешь, чем тех, кого ненавидишь.

— Мы будем биться лишь собственной силой, смертный, — гудел Гардаграг. — ибо мне нет интереса наблюдать за твоими потугами в энергии и терне. Мое Правило, против твоих мистерий меча.

Дархан выдохнул и, все так же молча, принял боевую стойку.

Глава 1752

Хаджар смотрел на стоявшего впереди воина. Броня Гардаграга постепенно меняла очертания, отделяясь от тела дракона. Она чернела, приобретая более хищные очертания, пока не заковала фигуру целиком в непроницаемый панцирь стали. Голову противника закрывал тяжелый, рогатый шлем с двумя отверстиями для глаз.

Единственное, что напоминало в нем о драконьей сущности — приделанное к поясу со стороны спины кольчужное полотно-юбка, прикрывающее ноги сзади. Оно напоминала порванное драконье крыло.

Хаджар самостоятельно сталкивался с Правилом всего дважды — когда сражался с Нарниром и Мастером Ордена. И что в первый, что во второй раз Правило было способно отправить его к праотцам быстрее, чем генерал бы осознал собственную смерть.

Что могут противостоять техники Реки Мира и мистерии пути оружия против самой реальности, подчиненной воле обладателя Правила. Тот мог менять физические законы мироздания, подчиняя последнее своим стремлениям и желаниям.

Правило являлось квинтэссенцией мастерства адепта — его собственным “Я” выраженным в сущность невообразимого могущества.

Так что, даже если бы Хаджар использовал все свои навыки и энергию Реки Мира — он все равно не смог бы потягаться с Правилом Гардаграга. С другой стороны дракон, используя Правило, лишал себя доступа к энергии Реки Мира, так что его пассаж про то, что они будут сражаться лишь собственной силой — не более, чем дань традициям прошлого, когда при вызове на дуэль объявлялись условия.

Использовавший Правило и Законы все равно лишал себя всего, кроме этого самого Правила или Закона. Именно поэтому битва на них и являла все, чего стоил адепт.

И все же, Гардаграг не спешил разворачивать свою власть над реальностью.

Дракон медлил.

А Хаджра смотрел ему за спину и ощущал нечто странное при взгляде на цветок вишни. Первый порыв восхищения и осознания крупицы сути мира охладел, оставив после себя легкую подозрительность.

Словно генерал забыл что-то. Вернее даже не забыл, а упустил. Что-то очень важное. Что-то связанное с цветком вишни. Но что именно?

Стоило ему попытаться задержать на этом свое восприятие, как дракон сделал первый шаг.

Горное ущелье тянулось между ними неровным овальным шрамом, обрамленным тянущимися к небу каменными стенами. Заснеженные вершины позволяли теням спускаться вниз, окружая поле битвы эфемерными зрителями, а заунывный вой ветра стал их голосами.

Отчего-то Хаджар ненадолго мыслями вернулся в прошлое, где когда-то он и сам стоял зрителем на границе схватки Лунной Лин и её возлюбленного.

Мотнув головой и освободив разум от лишних мыслей, Хаджар крутанул клинком. Его тело напряглось от предвкушения, а с губ срывались облачка пара. Давно уже они с Синим Клинком не сходились в битве с противником заведомо намного могущественнее.

Генерал словно ощущал стремление своего меча рвануться вперед и утолить жажду схватки. Это оружие уже давно стало неотъемлемой частью Дархана, такой же, как и его мерно стучащее сердце. А может так лишь казалось из-за того, что меч гудел с едва уловимой силой, резонирующей в том самом сердце.

Когда два воина встретились взглядами — две пары небесных голубых отсветов вспыхнули в пространстве и сама атмосфера ненадолго вздрогнула от мощи, скрытой в них.

— Что же, — выдохнул Хаджар. — Пусть так…

Не проронив ни звука, генерал первым бросился в атаку, а его Синий Клинок растворился в воздухе, слившись с призванным, без всякой энергии Реки Мира, ветром. Вихри ревели вокруг него бушующей безумием бурей, ускоряя и без того размазавшегося в пространстве Хаджара, двигавшегося со скоростью и ловкостью, которую не могли себе представить и сильнейшие из Небесных Императоров.

Но Гардаграг не был Небесным Императором. И даже человеком исполинский воин не являлся. Его тяжелый меч, превышавшие все разумные размеры, легко пронесся сквозь пространство с практически непринужденной легкостью. И когда ледяное лезвие рассекло воздух, то снежная вьюга встала бок о бок с драконом, создавая вокруг него непроницаемый щит.

Две родственные стихии столкнулись в круговерти ветра и льда, превращая ущелье в поле битвы первобытной мощи.

Хаджар, не взирая на вспыхивающие вокруг него удары меча, раскалывающие землю, оставляя на ней ледяные шрамы, несся сквозь пургу. Его движения выглядели одновременно плавными и грациозными, словно тот полагался вовсе не на собственные ноги, а на потоки ветра, заменившие ему стопу.

Синий Клинок танцевал в его руках, радостно крича в восторге от битвы. Острие меча рассекало воздух со смертоносной точностью и каждый удар порождал стальные разрезы в пространстве, устремлявшиеся бликами гибельного света в сторону противника.

По мере того, как Хаджар сокращал расстояние между ним, он призывал все больше и больше ветров. По какой бы причине Гардаграг не тянул с призывом Правила — сильно много шансов Дархану не представится.

А дракон, словно ожившее олицетворение самого понятия — разрушение, будто только и ждал, когда противник подойдет поближе. Стоило Хаджару оказаться на расстояние меньше, чем в пять метров, как Гардаграг взмахнул титаническим мечом. Воздух вокруг стали зарычал и запылал силой далекой от энергии или Терны, но достаточной, чтобы далеко не метафорично заставить вздрогнуть горы.

Ледяные лезвия, выкованные вьюгой, столкнулись со скалами и раздробили их на сотни осколков, а затем те, повинуясь танцу метели и пурги, устремились в сторону Хаджара.

В этот момент Дархан высвободил часть накопленного ветра и тот заструился по его венам и жилам. Когда каменные осколки-мечи приблизились к нему, то генерал начал двигаться подобно колышущемуся камышу.

Каждый раз когда казалось, что вот-вот и осколок ударит в грудь, раздробит голову или ногу, поразит живот — время вокруг генерала будто замедлялось. И еще недавно стремительно летящие снаряды застывали в воздухе, замедляясь до скорости лениво ползущей улитки и Хаджар обтекал их так же просто, как ручей обтекает незаметную кочку.

— Прекрасно, смертный! — ревел сквозь вьюгу дракон. — Я бы хотел однажды взглянуть на твое Правило! Оно воистину будет прекрасным! Но, увы, твой путь закончится здесь!

Хаджар вынырнул из-за стены летящих в него камней и занес клинок для удара, но увидел перед собой самодовольную клыкастую ухмылку. Пропала напускная вежливость, а философия Древнего уступила место пылу битвы.

Дракон тоже желал утолить жажду сражений. В конце концов это то, во что превратилась их жизнь — путь от одной битвы к другой.

Гардаграг вновь взмахнул своим гигантским мечом и поток льда и снега сорвался лавиной с кромки лезвия, устремляясь в сторону Хаджара неудержимой волной смерти и опустошения.

Генерал легко, на подобие кисти художника, взмахнул клинком, позволяя ветру вырваться сквозь меч. Порыв северной бури, рожденный Синий Клинком, столкнулся лоб в лоб с лавиной.

Две силы боролись в какофонии стихийной ярости. Ветер выл и рычал, пытаясь разбить лавину, а лед трещал, сражаясь за свой престал над снежными пустошами.

И среди этого водоворота стихий, фигура Хаджара закружилась в неуловимом порыве осеннего бриза, несущего с собой обещание скорого сна. Вечного сна.

Струясь между сиянием вспышек стали, Дархан, наконец, сократил расстояние и подошел на расстояние удара меч. Дракон зарычал, прекрасно понимая, что не может дать проворному противнику переломить ход сражения и перетянуть на свою сторону преимущество в разнице роста и длины клинка.

С очередным, нечеловеческим криком, он взмахом ладони заставил снег под их ногами разойтись на две половины и удар могучего клинка пришелся по спящим внизу камням.

И на сей раз расколотая битвой земля ударила Хаджара снизу, норовя раздробить его ноги и размолотить плоть.

Глава 1753

Не раздумывая, Хаджар позволил ветру вновь стать его ступнями и он свободной птицей заскользил по тропам ветра, напрочь игнорируя вибрирующая внизу пропасть, напоминающую жующую пасть дракона.

На миг взгляды сражавшихся снова встретились и в бушующем океане холода, заключенном во взгляде дракона, таилось напоминание о том, что легкой битвы не будет.

И все же — Гардаграг все еще не призывал свое Правило.

Опустившись на землю с другой стороны, вновь оказавшись на расстоянии в почте десяток метров, Хаджар направил ветер через меч и, срываясь в очередной рывке, направил перед собой сокрушительный порыв ветра, обернувшийся многометровой птицей Кецаль.

Та расправила крылья-мечи и, обгоняя генерала, устремилась к дракону. Тот, все еще не отошедший от недавнего удара, не успел ответить. Вместо этого Гардаграг поднял меч, выставив перед собой надежный блок.

Ветер, заключавший в себе стремительные выпады меча, ударил по нему, порождая громоподобный треск и высекая искры стали.

Хаджар же, дернувшись в сторону, сломал траекторию своего движения и, стелясь около самой земли, все же сумел подобраться к дракону и замахнулся, стремясь подсечь колено, ударив в сочленение доспехов.

Гардраг, чувствуя опасность, все же не успевал переставить меч из защиты и вместо того, чтобы рубануть по спине противника, направил в его сторону очередной порыв дробящей вьюги, грозящей поглотить генерала.

Тот был готов.

Взмахнув ладонью, создав небольшой порыв ветра, он влился в него и, пройдя сквозь заслон из пурги, все же сумел полоснуть противника, рассекая звенья кольчужной юбки и заставляя фиолетовую кровь прыснуть на снежный настил.

Дракон взревел, но устоял на ногах и два воина, отринув ветра и снега, сошлись в схватке стали. Их клинки пылали яростью битвы, раз за разом сталкиваясь в безумном танце смерти и металла.

Каждый удар Гардаграга и Хаджара являлись олицетворением мастерства мечников, а воздух буквально закипал от звона стали и той силы, что таили в себе даже самые простые их движения.

Изящество и тонкость фехтования Дархана, направленного на скорость и точность, резко контрастировали с неограненной, животной мощью Гардаграга, но даже так — они казались равными в своей борьбе за превосходство.

Дракон обрушился в мощном рубящем ударе, заставившим воздух белоснежными потоками расходиться под давлением титанического меча, а Хаджар, не теряя скорости, просто подставил плоскость Синего Клинка, позволяя мечу противника соскользнуть по ней, как валуну по тонкой грани склона.

Одновременно с этим Хаджар рванул вперед и, юлой крутанувшись в воздухе, попытался ударить в сочленение нагрудника и шлема, но дракон лишь дернул плечом и Синий Клинок высек искры и не более того.

Битва кипела дальше. Вспышки стали, удары льда и рев ветра сливались с телами двух воинов, заставлявших снег вокруг них таить от жара схватки.

Солнце уже поднималось на горизонте, постепенно заливая поле битвы кровавыми отсветами. Тени вытягивались и удлинялись, а воздух, вопреки всем законам логики, постепенно замерзал, будто сам мир затаил дыхание в ожидании кульминации дуэли.

В очередной миг, когда солнце снова шагнуло по небосводу, Хаджар поймал лезвие Синего Клинка отсвет луча Ирмарила и направил его прямо в глаза дракону. Удар исполинского меча замедлился и темп битвы нарушился. Дархан, пользуясь едва заметным замешательством, вновь размазался пятном среди потоков неудержимых ветров.

Не проронив ни звука, он погрузил клинок в метель, закружившую в защитном порыве вокруг Гардаграга. Ветер сорвался с клинка генерала, рассекая вьюгу.

Удар обрушился на дракона с силой, не знавшего себе равных урагана. Сила ветра была такова, что она попросту вырывала пласты метели из-под контроля дракона, оставляя последнего лишь под защитой доспехов-панциря.

Хаджар, продолжая движение обернулся осенним листом, гонимым ветром. Вот он плавно движется в одной направлении, но затем, с порыв ветра, внезапно, неуловимо для глаза, оказывается совершенно в другом месте.

Вспыхнул Синий Клинок три удара, слившихся воедино, ударили в сочленения между плечами и нагрудником; нагрудником и штанами, рассекая предплечье и нижнюю часть живота противника.

Кровь впиталась в жадный до силы и плоть меч, а Хаджар опустился на снег за спиной дракона.

Удары достигли своей цели, но это вовсе не означало конец схватки. Гардаграг, даже не будь он Древним, так просто было бы не свалить.

Чувствуя, что из-за череды стремительных движений и ударов генерал потерял в скорости, он собирался разорвать дистанцию, чтобы вновь накопить силу ветров, но не успел.

Тяжелая и массивная рука, увенчанная когтистой ладонью, схватила ускользающего сквозь ветра противника. Генерал, даже сквозь броню Мэб, ощутил на себе ледяные прикосновения дракона.

Гардаграг зарычал и, удерживая одной рукой Хаджара, второй занес меч. Но из-за того, что исполинский меч потерял вторую точку опоры, у генерала нашлось достаточно времени, чтобы успеть нанести несколько быстрых ударов по сочленениям перчаток, а последним, рубящим ударом, отсечь руку дракона, заливая снег кровью и вновь позволяя мечу насытиться чужой силой и душой.

Освободившись из ловушки, обернувшейся для дракона потерей конечности, Хаджар возобновил атаку. Каждый шаг его оборачивался порывами урагана, а тело плыло между замедлившимися контратаками Гардаграга.

И все же каждый взмах огромного меча дракона оставлял в воздухе след из инея и снега, ясно давая понять, что Хаджару не следовало ослаблять внимание ни на мгновение. Даже раненный и лишенный руки дракон оставался могущественным противником, заставлявшим Хаджара действовать на пределе возможностей.

Сражение все не стихало. Два воина сходились в смертельной пляске льда и ветра, а их клинки порождали столкновения ярости самих стихий.

Каждым новым ударом Хаджар стремился использовать максимум от полученного преимущества, нацеливаясь на слабую половину в защите дракона. Но Гардаграг воистину сражался со свирепостью загнанного в угол животного, не собираясь уступать ни пядь в обороне и, умудряясь, то и дело контратаковать, заставляя Хаджара менять узор битвы.

Наконец, когда битва достигла той отметки, когда вокруг дракона уже растеклась лужа крови, а тело Хаджар было покрыто сотней порезов, оставленных ледяными осколками, генерал увидел брешь в обороне противника.

Позволяя ветру влиться в его тело, он растворился в потоках воздуха и, оказавшись сбоку от дракона, крутанул клинок и нанес быстрый и точный удар, погружая меч глубоко в бок Гардаграга. Дракон взвыл от боли и гнева на то, что чужой меч пожирал его энергетическое тело и отрывал куски от души.

Хаджар уже хотел было воткнуть меч по самую гарду, как инстинкты заставили его разорвать дистанцию.

Сердце билось так, словно не Гардаграг только что находился на пороге дома праотцов, а сам Дархан.

Дракон только улыбнулся.

— Ты пережил много битв, смертный, — сплевывая кровью, произнес Гардаграг.

Опираясь на меч, он поднялся на ноги, а Хаджар не мог заставить себя сломать собственную защитную стойку. Он чувствовал… что-то.

— Ты достойно бился, — отрывисто, не без труда, произносил дракон. — Но именно это и станет твоей погибель. Узри же мое Правило, смертный. Я нарек его “Рассветом Кровавой Битвы”!

Солнце окончательно поднялось над горизонтом и тени отступили, позволяя рассветным лучам коснуться рек крови, текущих по снегу. И там, где они их касались, кровь вскипала и в её мутном пару появлялись очертания.

Очертания сотен ударов и десятка ураганов ветра, использованных Хаджаром за битву. И все они были направлены против генерала. Его собственная сила, воплотившись в кровавом мираже, устремилась была в его сторону. И уже в первое же мгновение Хаджар понял, что даже если он использует техники Черного Генерала, то у него не хватит силы противостоять одновременно сотне копий себя и дракону.

Но кровавые тени так и не достигли своей цели. Разбившись мириадами холодных брызг, они открыли Хаджару сцену одновременно странную и… пугающую.

Дракон, выпустив меч из рук, сидел на льду и в его глазах пылало безумие. Трясущейся рукой он указывал на грудь Хаджара.

— Что… что это… смертный… что это?

Хаджар сместил взгляд в сторону, куда показывал перст Гардаграга и увидел развернувшийся в пылу битвы платок. А внутри платка покоился…

Голова Хаджара заболела. Словно что-то пыталось удержать его сознание от увиденного, но каким-то чудом он смог прорваться сквозь завесу.

В платке лежал цветок вишни. Точно такой же, как рос на границе ущелья и столь бережно хранимый драконом.

— Эглхен, — прошептал Хаджар. — им Эглхен оплатила мне…

Остаток фразы заглушил смех. Настолько безумный в своем неудержимом гоготе, что заставлял мурашки водить хороводы вдоль позвоночника.

Дракон, не вставая с колен, заходился в истерике. Его широко раскрытые глаза смотрели в сторону неба, а когти драли плоть на щеке. Рот, раскрытый настолько, что рвались губы и кровь затекала в глотку, содрогался в спазмах.

А затем дракон схватил меч. На краткий миг в его глазах появилось что-то сродни понимания. Понимания настолько глубоко и сложного, что Хаджару показалось, будто он смотрит в глаза не человека, а… сложно было подобрать сравнение. Ощущения были такие же, как от нахождения рядом с Древом Жизни.

— Все мы… — дрогнули окровавленные губы Гардаграга. — лишь… трава… на пастбище… сезон… за… сезоном… и…

И он не договорил. Собственной рукой он взмахнул мечом и тот снес голову дракона, оставляя Хаджара наедине посреди окровавленной снежной пустоши и двух идентичных цветков вишни.

Глава 1754

В саду, среди звездных цветов, около небольшого пруда с темной водой, находилась скамейка. Свитая из прутьев ивы, слегка припорошенная осенними листьями, она являлась единственным рукотворным сооружением посреди буйства красок.

Неприметная, без изысков и лоска. Тривиальное место, манящее путника отдохнуть после длинного пути.

Сейчас она пустовала, но фигура, стоявшая поодаль от неё, не спешила присаживаться. Несмотря на преклонный возраст, сгорбленную фигуру, придавленную к земле временем, старушка, опирающаяся на посох, стояла неподвижно и даже не смотрела в сторону скамьи.

Её скрюченные пальцы, увенчанные желтыми, кривыми ногтями, обвили древко, а по земле стелились полы серой робы, подпоясанной простой веревкой. Лицо, изрезанное морщинами и покрытое черными пигментными пятнами резко контрастировало на фоне ясных глаз с ледяной радужкой.

Старуха то и дело причмокивала потрескавшимися губами, иногда обнажая почти отсутствующие зубы, а те, что еще остались, больше походили на обломленные клыки.

— В этом саду все принимает свой истинный облик, Зима, — со стороны скамейки прозвучал полный безразличия голос.

Уродливая старая ведьма, как её назвал бы любой свидетель разговора, повернулась к скамьи и позволила себе омерзительную улыбку.

— Поэтому ты все так же прячешься от взгляда, Император? — голос ведьмы хрустел свежим ледяным покровом. — Боишься, что станешь видимым и оттого — не вечным? Помрешь, как и все твои предшественники и все, кого ты отправил на тот свет?

Пустота на скамейке никак не отреагировала на сказанное. Только спустя некоторое время прозвучал все тот же безразличный голос.

— Ты не хуже меня знаешь, Мэб, что нет никакого того света, — пустота явно что-то сделала, так как на поверхности пруда с черной водой пошла мелкая рябь, после чего явила сцену, явно не принадлежавшую отраженному небу.

Там, внутри вод, показалось ледяное ущелье, где стоявший на коленях израненный воин занес руку с исполинским мечом и снес себе голову. К нему, вскоре, медленно, с опаской, подошел другой мечник — в одеждах, похожих на плывущие сквозь звезды облака.

— Они рождаются, живут, умирают, — продолжила пустота. — а затем становятся частью нового, что точно так же — живет, рождается и умирает.

Ведьма сплюнула.

— Как корм для коров, — процедила она.

— Может быть и так, — не стала спорить пустота. — а может быть в этом и заключается красота нашего мира, Мэб.

— В том что мы все носим на себе ошейник и гавкаем по расписанию?

— В том, что, моя драгоценная королева Зимы и Мрака, что никто из нас никогда, на самом деле, не умрет, — внутри пруда мечник достал цветок вишни и, подойдя к камню, где рос точно такой же, аккуратно срезал второй ножом. — Занятная ошибка, правда?

Ведьма в очередной раз фыркнула.

— Если бы мы играли в шахматы, мой верный враг, как бы ты это назвала? — продолжила пустота. — Зевок? Жертва? Или, может, хитроумная комбинация? В конечном счете эта кукла вряд ли бы смогла одолеть Гардаграга. Но кто бы мог подумать… одновременно два цветка зимней вишни… Любопытно.

— Кукла? — переспросила ведьма, после чего произнесла несколько слов на незнакомом языке. — Посмотрим, правитель сущего, как ты будешь кричать, когда эта кукла вырвет твое гнилое сердце!

— У меня нет сердца, Мэб, — спокойно парировала пустота. — так же, как его нет у тебя, у Титании, у Князя Демонов… один только волшебник все никак не может расстаться со своей человеческой сущностью.

— Тебе повезло, что он выдерживает нейтралитет, Незримый, — прошипела ведьма, а её голос походил на свист ветра в темной ночи. — Иначе…

— Нейтралитет… — перебила пустота. — Ты можешь утешать себя этими словами, королева, но когда придет время, Пепел сделает верный выбор.

— Меня всегда раздражала твоя манера видеть верный путь только в твоих собственных решениях.

— Иначе какой бы я был Император, — пустота словно пожала плечами. — И все же, ты зачем-то пришла ко мне. Нарушила мой покой. Для чего?

Ведьма повернулась к пустой скамье и её глаза сверкнули недобрым светом. Словно она видела там что-то, чего не могли разглядеть другие.

— Чтобы спросить.

— Ты могла отправить гонца. Границы миров уже открыты. Недавно здесь бродило несколько Бессмертных в поисках цветов Безлунной Ночи. Дергеру даже пришлось отправить своего пса, чтобы…

Пустота не договорила, но в этот миг немного поодаль от пруда кусты цветов слегка раздвинулись, давая возможность в полной мере лицезреть два разорванных, истерзанных, рассеченных мечами трупа.

— Ты хочешь меня напугать, Император? — искренне удивилась ведьма.

— Только делюсь новостями, — кусты вновь сдвинулись, возвращая саду его прекрасный вид. — У смертных это, кажется, называется светской беседой… так что ты хотела у меня спросить?

Ненадолго в саду повисла тишина, нарушаемая лишь шепотом качавшихся на незримом ветру бутонов цветков. Они что-то рассказывали друг другу, сияя светом далеких звезд.

Звезд, которые здесь не светили над головой. Лишь черный покров непроглядный тьмы куполом нависал над садом, а свет исходил вовсе не сверху, а изнутри. Изнутри тех самых цветов.

— Какого это?

Странный, обезличенный вопрос, который мог бы ввести в ступор и попросить уточнения, но только не для пустоты.

— Тяжело, верный враг, очень тяжело…

Впервые за все время беседы голос пустоты выдал хоть сколько-то эмоций. Немного боли, куда больше смятения и капля скорби.

— Но в моменты слабости я радуюсь тому, что занимаю места в первом ряду, — и снова безразличный тон. — В последнее время мне все больше нравится за ним наблюдать.

На водной глади пруда мечник с интересом разглядывал одинаковые цветки, будто пытаясь найти в них хоть какие-то отличия. Но нет, они обладали абсолютной, что невозможно в природе, идентичностью.

— Если так тяжело, — ведьма проигнорировала вторую часть сказанного. — то почему ты тогда не примешь нашу сторону? С твоей помощью мы бы…

— Уже принимал, — перебила пустота. — больше раз, чем ты знаешь… больше раз, чем ты помнишь… И к чему это привело? К тому, Мэб, что мы опять здесь. Ты и я. В этом саду. Ведем разговор, который вели столько раз, что здесь цветков не хватит.

— Мы могли бы…

— Не могли бы, — снова перебила пустота. — Это знание… ноша, которую несем мы впятером. Ты, твоя сестра, Князь Демонов, волшебник и я. Так завещано. Так есть. Так будет всегда. Лишь нам пятерым известна суть.

Мэб ударила посохом о землю и цветы, покуда видел глаз, покрылись коркой инея.

— Тебя устраивает участь раба, старик?! Если да — то тогда к чему эта борьба? Зачем ты мешаешь нам?!

Пустота промолчала.

— Потому что иногда мне наскучивает просто наблюдать, — произнесла наконец она. — Порой мне хочется принять участие. А какой смысл играть на стороне тех, кому суждено проиграть? Я лучше останусь победителем.

— Победителем, — снова фыркнула ведьма. — как нелепо, наверное, чувствует себя бойцовый петух, когда выигрывает в схватке. Он же не знает, что вскоре все равно сварят и сожрут.

— Может и сожрут, но в тот миг, — пустота громко втянула воздух и мечтательно протянула. — В тот миг, Мэб, когда его клюв и когти разрывают противника, когда он умывается кровью поверженного врага… В это мгновение он свободен. Так, как не был при рождении и не будет после смерти. Так что я смиренно дождусь вашего прихода, Королева. Всех твоих кукол. Армий. Пешек. Несчастных глупцов, поверивших в пустые речи о “свободе” и “справедливости”. И когда они придут, — что-то произошло — иней растаял, а в воздухе заплясали золотые огоньки. — Когда вы придете, я разорву вас на мелкие кусочки. Умоюсь вашей кровью. И буду в тот миг свободен, а вы обретете свою справедливость.

Ведьма отвернулась от скамейки и посмотрела на пруд.

— Значит — война, — не спрашивала, а утверждала она.

— Война, — согласилась пустота.

Ведьма исчезла. Не было ни вспышки, ни волшебного символа, она просто мгновением прежде стояла на берегу пруда, а в следующее мгновение — нет.

Тишина на многие и многие часы повисла в воздухе, пока, наконец, пустота голосом, чем-то похожим на человеческий, не произнесла:

— Не заставляй меня ждать еще дольше, — прошептала она с едва заметным надрывом. — Как же тяжело…

А на поверхности пруда мечник все еще разглядывал цветы.

Глава 1755

Хаджар, рассмотрев цветок со всех сторон, в том числе при помощи энергии Реки Мира и Терны, наконец пришел к выводу, что оба растения абсолютно идентичны.

Вплоть до самых незаметных прожилок на лепестках, до мелких повреждений и точек на веточках. Это был один и тот же цветок, существующий одновременно в двух ипостасях. Подобное…

— Невозможно, — прошептал Хаджар.

Он хотел сказать что-то еще, но порыв ветра кинул ему в лицо пригоршню снега, словно пытаясь напомнить, что он здесь не гербарии собирать пришел.

Выровняв дыхание, генерал прикрыл глаза. Теперь, когда гнома не скрывала аура и сила дракона, то он мог найти его при помощи ветра.

Растворив сознание в потоках ветров, Хаджар позволил своему разуму мчаться сквозь пространство, заглядывая в каждую расщелину, пещеру и любой укромный уголок и так, пока он не обнаружил в одной из скалистых стен лаз.

Открыв глаза, Дархан взмахнул клинок открывал путь ветра и уже мгновением позже рядом с ним стоял целый и невредимый Алабадурт, жующий какую-то булочку.

— О, Хаджар-дан! — помахал он сдобой. — А где дракон? Мы с ним обсуждали способы приготовления пончиков, и я как раз начал рассказывать о рецепте моей внучатой племянницы по линии…

Гном прервался на полуслове. Окружающая действительность наконец смогла устояться в его разуме. Он заметил ручьи уже заледеневшей крови, отсеченную голову и тело, лежавшее рядом.

— Вы пришлось биться? — с тяжелом вздохом спросил гном.

— Да.

— Другого выбора не было?

— Увы.

— Он сражался достойно? С честью?

— Да.

— Хорошо, — кивнул гном, после чего развернулся и подошел к телу.

Албадурт аккуратно перенес голову к туловищу, после чего обнажил топоры и несколько раз ими ударил друг о друга.

Сперва ничего не происходило, а затем сквозь снег потянулись каменные языки. Они свивались, сливаясь воедино, пока не образовали над телом небольшой, но изящный и красивый каменный саркофаг.

Гном провел ладонью по его краю и там, где рука касалась камня, появлялись символы.

— “Здесь покоится славный Гардаграг, Дикий Бог с сердцем смертного. Да встретит тебя Высокое Небо бескрайними просторами и попутными ветрами.”

После этого гном произнес слова почестей на своем языке и, утерев скупую слезу, положил на крышку саркофага недоеденную сдобу, в которой Хаджар опознал пончик.

Все это время генерал не отвлекал гнома. Просто потому, что если бы не Албадурт, он и сам бы сделал что-то подобное.

— Ублюдочный, все же, мир, — процедил Алба-удун. — Нам приходится делить пищу с врагами и отнимать жизнь у тех, кого мы хотели бы называть друзьями.

— Да, — тихо согласился Хаджар.

Какое-то время они стояли над саркофагом, после чего генерал, все же, отвлек гнома.

— Албадурт.

— Что, Хаджар-дан? — гном уже достал новую булочку и, прислонившись спиной к каменному гробу, спокойно его жевал.

— Что ты видишь перед собой?

Хаджар вытянул перед собой первый из цветков — тот, что ему вручила Эглхен, мать Фреи в уплату за то, что Хаджар спас последней жизнь.

— Цветок вишни, — пожал плечами гном. — красивый, но не вижу в нем ничего особенного.

— Хорошо, — кивнул Хаджар. Ему требовалось проверить свою догадку. Убрав первый, он достал второй. — А теперь?

— А теперь мне кажется, Хаджар-дан, что дракон заморозил твои мозги. Ты мне тот же цветок зачем показываешь?

— Понял, — снова кивнул генерал и открыл левую ладонь, где лежал цветок Эглхен. В правой же покоился цветок Гардаграга. — Что ты видишь теперь?

Гном ненадолго прищурился.

— А ты ловко это делаешь, — протянул задумчиво Албадурт. — Не могу заметить, как ты его так быстро перекладываешь из одной руки в другую.

— То есть ты видишь один цветок?

— Сколько ты мне показываешь, столько я и вижу.

— Давай тогда в последний раз…

Хаджар подошел к камню, где росла вишня, после чего положил на него цветок Эглхен, а сам отошел в сторону с цветком Гардаграга.

— Посмотри на мои руки, Албадурт. Ты видишь цветок?

— Разумеется, Хаджар-дан, — и гном с шумным чавканьем проглотил кусок сдобы.

— А на камне?

— Камни и Скалы, Хаджар-дан! Ты освоил новую технику? — Алба-удун даже выругался. — Всегда полагал, что у меня быстрые глаза! Но я не могу уследить, как ты его перемещаешь! Клянусь бородой моего четвертого дяди по линии племянника теткиной сводной сестры от…

Не став дослушивать очередную историю о бесконечно ветвистом семейном древе гнома, Хаджар сложил цветки в разные платки и убрал за пазуху. Почему-то ему не хотелось складывать их рядом и тем более — позволять касаться друг друга. Кто знает, к чему приведет подобное.

И все же — почему он мог видеть оба цветка, а гном — только один? Причем вне зависимости от того, кому последний принадлежал — королеве радужных фей или ледяному дракону. И неважно — держал ли Хаджар его в руках или нет.

Албадурт видел только тот цветок, на который смотрел, а второй для него словно исчезал.

Может быть, Артеус смог бы что-то подсказать, но для этого надо проверить…

— Не хочу тебя отвлекать, Хаджар-дан, — напомнил о себе Алба-удун. — но нам пора возвращаться к остальным. Тут, конечно, очень мило, но остальных Ледяных Драконов сдерживал только Гардаграг, да будет его сон крепким, а я не очень хочу сражаться с десятком, пусть и слабых, но Диких Богов.

— Да, — отвлекся от своих мыслей Хаджар. — Ты прав. Поспешим.

Он подошел к гному, взял того за плечо и взмахом меча открыл тропу ветра, по которой они вместе заскользили сквозь пространство.

Стоило им соступить с неё, как генерал тут же ощутил нездоровую атмосферу. Воздух, пропитанный энергией и Терной, давил на плечи не хуже того гроба, что только что сотворил гном.

— Ох камни и скалы! — выкрикнул Алба-удун и утянул за собой Хаджара.

Они упали за каменный гребен, причем Хаджар рухнул на недовольно заворчавшего Шакха, то и дело метавшего куда-то в сторону ближайшей скалы артефакта.

Дархан, только что проведший далеко не самую простую схватку, стоившую ему не только энергии и терны, но и нескольких новых шрамов, все еще с трудом приходил в себя.

Звуки доносились до него как издалека, а разноцветные вспышки техник и заклинаний только заставляли жмурить глаза, в попытке вернуть ясность сознания.

Когда же он снова мог видеть, то различил, что все они, включая Арнина, сгрудились за каменным отвесом, прикрывавшим их от противоположной части горной тропы.

Артеус, размахивая посохом, то и дело поднимал волшебные щиты, останавливавшие нападение неизвестных; иногда маг успевал и сам ответить парочкой мощных заклинаний, но все чаще концентрировался на обороне.

Остальные не высовывались, что вполне объяснимо. Над их головами буквально слитным полотном волшебной волны ревели десятки чар и боевых техник.

Кто бы их не настиг — они собрали группу из полутора десятков горцев и это самый минимум.

— А вы вовремя! — выкрикнул Шакх.

— Хаджар-дан решил поиграть со своим цветком.

Все, как один, повернулись к генералу, а тот попытался сделать вид, что ничего не услышал.

— Проклятье, варвар! — выругался Шакх, расставаясь с очередным артефактом. Где-то на тропе на миг вырвалось могучее торнадо из черного огня, поглотившее все техники разом. По ушам резанули крики людей. — Если мы сейчас отсюда не свалим, то все дружно встретимся с праотцами!

Хаджар выругался. В любой другой ситуации, под прикрытием Артеуса, они бы легко оставили преследователей с носом, но только не после битвы с драконом. Генералу требовалось хотя бы несколько часов на восстановление.

Либо…

Он посмотрел на карман, где лежали пилюли.

— Нет! — выкрикнула Лэтэя, увидев траекторию его взгляда. — Побережем алхимию! У меня есть план!

— И почему, только без обид, принцесса, — гном разом заглотил булочку и сжал топоры, а его глаза вспыхнули огнем. — Мне до жути не нравится тон, с которым вы это произнесли…

Глава 1756

Пока Артеус удерживал волшебными щитами атаки техник наемников, а Шакх использовал собственные артефакты, Лэтэя что-то обсуждала с Арнином. Хаджар почти не слышал их разговора.

Пусть он и и не использовал в битве энергию и терну напрямую, но это не означало, что они не бушевали в его теле, разгоняя ветер по венам. И хотя бы просто постепенно залечивали раны.

Несмотря на то, что Хаджар достиг в развитии крепости физического тела того предела, на который мог рассчитывать смертный, это не никоим образом не давало ему преимущества над стоявшими выше.

Раньше, когда он не обладал полными знаниями о пике пути развития, то наивно полагал, что тело крепости Звездного Артефакта способно выдержать атаки Дикого Бога так же легко, как и вообще любого, находящегося на уровне смертного.

Но как и когда-то заблуждались в Лидусе, полагая, что адепты способны летать, переворачивать горы и осушать океаны взмахами руки, так и большая часть смертного региона неправильно представляла себе пик пути развития.

Что вполне объяснимо.

Сильнейшие и глупые отправлялись в Северные Горы и их уже никоим образом не волновала жизнь остальных регионов.

Сильнейшие, но чуть более разумные, призывали испытание Небес и Земли и там уже либо в земли бессмертных, либо бесплотным безумным духом доживать последние мгновения перед пустотой.

Так что тот факт, что Дикие Боги могли жить многие века и даже тысячи лет — оставался сокрытым для большей части смертных. Как и факт того, что со временем они становились сильнее.

В Чужих Землях попросту не допускали того, чтобы Дикие Боги жили дольше пары дней, после своего “рождения.” Иначе это могло грозить бедой слишком многим людям.

Людям…

Мысли Хаджара все затухали и затухали, а сам он погружался в теплую мглу.

Под укутанным мраком небом, рассеченным лучами мерцающих звезд, посреди луга сидела одинокая фигура. Легкий ветер шелестел над травой, сплетая над ней нежные вздохи. Вдалеке спокойно качались силуэты деревьев и, если бы он умел, то прислушался к тем секретам ночи, что выдавали их кроны.

Но не умел. Магия никогда его не интересовала. Она не помогала выжить там, где прошла почти вся его жизнь. Только то, что может убивать или, наоборот, сберегать от погибели — вот весь смысл его одинокого существования.

Проклятый мудрец…

Пальцы музыканта, сидящего на камне, ласкали струны инструмента, порождая призрачную мелодию, осторожно прокладывающую себе путь сквозь тихую ночь. Ноты, казалось, пели свою собственную песню, резонируя вместе с ностальгией, пропитавшей воздух.

Мелодия, пронизанная надломленной грустью, вместе с ветром вздыхала о давно угасших мечтах и любви, песком ускользнувшей сквозь грубые пальцы.

Он пытался играть красиво и изящно. Так, как когда-то давно задумывался предок этого инструмента, отданный Борею, но у него не получилось.

Он был рожден лишь чтобы держать меч. Все, что могли его руки — разрушать, но никак не созидать. Таков его удел. И даже если мудрец уверял, что у него — у Черного Генерала, не было судьбы до момента, пока он не спустился с Седьмого Неба — это не так.

Судьба есть у каждого. И не обязательно вписывать её перипетии чернилами в Книгу Судеб. Достаточно просто, чтобы человек сделал выбор. А где первый выбор, там и первые последствия, а затем снова выбор и опять последствия. И так, с первым вздохом, с первым криком, дитя, еще не открывшее глаз и не узревшее мир вокруг себя, уже сделало выбор.

Или выбор был сделан за него… Ляо Фэнь, наверное, смог бы рассудить, но, как всегда, ответил бы так, что и не поймешь…

А мелодия все лилась и лилась. Её ритм медленным танцем вел в паре образы тысячи воспоминаний. Высокие ноты, дрожа от скорби и слабости, тянулись к звездам, словно ища среди холодного блеска чужих цветов утешения; а низкие ноты гудели мрачной мудростью, прижимая мелодию ближе к земле. К тому, что реально.

По мере того, как он продолжал играть, мелодия постепенно обретала собственную жизнь, переплетаясь с вздохами ветра над травой и шепотом деревьев. Казалось, все вокруг слилось в единой порыве музыки и бережная, как поцелуй матери, печаль песни отражала быстротечность окружающего мира.

Он уже не помнил большинство имен тех, с кем враждовал. И почти забыл тех, кто бился с ним плечом к плечу, проливая кровь и слезы в нескончаемых битвах.

И все же, несмотря на печаль, мелодия несла в себе тонкую, почти неслышимую красоту, улыбающуюся пронзительным напоминанием о хрупком балансе между радостью и скорбью, вплетенным в суть мироздания.

Будто сами ноты тянулись к любому, кто мог им внять, в поисках связи с теми, кто, как и их создатель, познали не только любовь, но и потерю, но даже так — все еще смел надеяться на что-то большее, чем падение в вечную пустоту, тянущее сердце на дно.

И когда последние ноты мелодии затихли, давая возможность цикадам и сверчкам попытаться затмить их своим пением, ночь, казалось, ненадолго затаила дыхание, плененная песней и теми воспоминаниями, что та пробуждала.

И только звезды над головой оставались нисколько не впечатленными произошедшим. Столь далекие от мирских забот и метаний души, что в их мерцании не найдешь ни соболезнований, ни даже немых слушателей.

— Мне всегда это казалось самым прискорбным в твоей истории, генерал, — произнес голос столь же отвратительный, сколь прекрасной была наружность обладателя.

Среди теней заклубились сумерки, буквально выплюнув в реальность существо, от вида которого озера превращались в болота, а леса в пустыни.

Сгорбленный, с покрытыми струпьями руками, изломанными пальцами, горбатый и хромой, укутанный в рваный плащ. И когда редкие отсветы Миристаль (единственной из звезд, кто даже это создание одаривала светом) выхватывали его лицо, то редкий наблюдатель сдержал бы рвотный позыв.

Сперва могло показаться, что это и вовсе оживший скелет, но, если приглядеться… вот череп прямо на глазах обрастал тончайшими лоскутами плоти, обтянутой пергаментной кожей. Но это не спасало общий облик — зияющая дыра с перегородкой вместо носа, впалые глазницы, сияющие двумя нечеловеческими глазами и редкие отростки то ли волос бороды, то ли костей-жгутов.

Уродец, тяжело опираясь на посох, подошел к камню и сел рядом с ним. Но не было ни чувства страха ни, тем более, отвращения. Он смотрел глубже. Как учил Ляо Фень. И там, куда дотягивался его взгляд, он видел в визитере вовсе не уродство.

— Пройдут эпохи, друг мой, и все, что запомнят о тебе… — уродец выдохнул облака зловонных миазмов. — Не знаю, даже… может назовут безумцем… или кровавым убийцей… но вряд ли кто-то запомнит, что ты принес им способ защитить себя от произвола богов и создал силу, доступную лишь смертным… как ты её назвал, кстати?

Уродец говорил с паузами, но не потому, что задумывался, просто каждый вздох давался ему с большим трудом, а грудь, вздымаясь, трещала сухим деревом.

— Терна, — ответил он.

— Терна, — повторил уродец. — красиво…

Они какое-то время сидели молча, каждый думая о своем.

— Ляо Фень нашел бы забавным… что ты придумал людям музыку, но этого не останется даже в легендах, — продолжил визитер. — потому что не может быть кровавого убийцы… Врага Всего Сущего… Черного Генерала, Цепного Пса Дергера… который создал бы хоть что-то прекрасное. Не говоря уже о музыке…Пусть и если бы… ты создал её Закон… он бы был куда весомее… того, что служит тебе мечом…

Он посмотрел на ножны, приставленные к камню, а затем повернулся лицом к лицу с уродцем.

— Что тебя сегодня привело сюда? — спросил он, а затем добавил. — Горшечник, сын демона и человека.

Глава 1757

Горшечник чуть улыбнулся, демонстрируя почти беззубый рот, а там, где все еще остались зубы — они выглядели двигающимися червями. А может ими и являлись.

— Ты ведь знаешь… мое настоящее имя.

— Знаю, — кивнул он. — но не знаю, кто нас может слышать.

Горшечник вернул маску задумчивости — единственное выражение его “лица” глядя на которое, можно было хоть некоторое время не бороться с рвотными позывами.

— Ты знаешь… — уродец протянул руку и на ней материализовалась зеркало. Без магии. Без терны. Без волшебных слов или энергии реки мира. Черный Генерал не знал, как именно Горшечник делал то, что он делал. Да и никто не знал. Даже боги. — Я смотрю в это отражение… и вижу ту часть своей души… о которой хотел бы забыть… но она со мной навсегда… как напоминание о моем выборе…

И они снова замолчали, а генерал вспомнил те ночи перед очередными схватками в предместьях Врат, когда он точно так же сидел со своими офицерами. Зачастую — молча. Одного присутствия надежного плеча рядом, которому завтра ты будешь готов доверить свою жизнь, важнее любых слов.

Их с Горшечником тоже ждала битва. И, да будет вечность ему свидетелем, она окажется куда сложнее, кровопролитнее и… дольше, чем все его эпохи сражений с тварями Грани.

— Ты попытался… сделать сам… — нарушил молчание уродец. — но… у тебя не вышло… наверное, истории нарекут этот провал… первой Войной Небес и Земли…

— Я никогда не понимал, почему тебя так волнуют истории и легенды, друг мой.

Да, наверное так. Во всем мире. Среди бесконечности прожитых эпох. Среди отблесков памяти о том, когда даже богов не существовало, а звезды еще не родились, только двоих генерал мог назвать своими друзьями — горбатого уродца и прекрасную звезду.

Сперва их с уродцем объединяла общая ненависть, затем услуга, оказанная Горшечником умирающему генералу в лесу, а потом… потом потянулись годы, века, тысячелетия и все смешалось, оставив после себя только одну суть.

Если бы завтра генерал оказался один на один против всех ужасов, таящихся за гранью, он бы выбрал стоять плечом к плечу с Горшечником и Миристаль, чем со всем войском Безымянного Мира.

— Потому что это все, что однажды останется от нас, друг мой, — на выдохе выпалил уродец, после чего зашелся в кашле. — Если… конечно… мы сможем… добиться этого… “однажды”.

— Ты не веришь в наш успех?

— Если бы не верил… то не пришел бы…

— Врешь.

— Вру, — не стал отрицать Горшечник, после чего вытянул ладонь, лишенную нескольких пальцев, в сторону неба. — Как трудно, друг мой… знать правду о том, каким фарсом… является все вокруг тебя… но не иметь силы… изменить это.

Если бы Черный Генерал был бы все так же наивен и глуп, каким спустился с Седьмого Неба, то подумал бы, что друг обвиняет его в том, что тот рассказал истину, которую узнал за Вратами, но… Горшечник никогда и никого ни в чем не обвинял.

Ни судьбу, ни людей, в самом широком смысле этого слова, ни даже Дергера. Он просто шел вперед. Делая каждый день новый выбор, чем складывал свою судьбу. Печальную, но столь же воодушевляющую.

Человек, бросивший вызов богам.

Черный Генерал иногда хотел, чтобы и его запомнили таким…

— Ты призвал всех под знамена? — спросил уродец.

— Кого смог, — ответил генерал. — Ну или тех, кто еще может слышать.

— А Страну Ветра?

— Оставил там, где она и должна быть.

— И…

— Все по плану, старый друг, — перебил генерал, так как они вели этот разговор почти каждый век. — Эти эпохи не прошли зря. Как мы и спланировали, все фигуры на своих местах. Солдаты ждут приказа. Мы почти готовы.

— Почти готовы… — выдохнул Горшечник. — Ты представляешь, что произойдет… когда все… начнется? Ты готов… пойти на это?

Генерал повернулся к другу. Посмотрел тому в глаза и позволил себе приятельскую усмешку.

— А ты готов? Или не хочешь прощаться с этой неотразимой внешностью.

Уродец еще раз взглянул в зеркало.

— Я буду скучать по тому, как привидения… и банши легко принимают меня… в свои компании…

— Ну, тебя ждут компании куда более горячие.

Горшечник опять продемонстрировал в улыбке зубы-личинки.

— Юмор никогда… не был твоей сильной стороной… друг мой.

Они снова замолчали. Каждый думал о чем-то своем. Пока, наконец, уродец снова не поднялся на ноги.

— Ты готов? — спросил он и желтые, нечеловеческие глаза на миг подернулись столь человечной и чуждой омерзительному облику, понятной и простой влагой около отсутствующих век.

Черный Генерал кивнул.

— Тогда прощай, друг мой, — Горшечник протянул посох и коснулся им лба генерала. — Я запечатаю твои воспоминания… о всем, что связано со мной… и нашими беседами.

— Я знаю, — прошептал генерал и закрыл глаза.

Сперва он потерял дом, затем жену, а теперь единственного друга. Последствия его выбора или судьба. В данный момент это не имело никакого отношения. Во всяком случае — для боли.

— Если все получится, то… — произнес голос столь же омерзительный, сколь и родной. — попрощаемся, когда… встретимся в… саду… мой друг.

Генерал открыл глаза.

В полном одиночестве, как и всегда, он сидел на камне среди бесконечного изумрудного моря.

Перед ним шелестела трава, а в руках лежал Ронг’Жа, сделанный по образу и подобию того, что пришлось отдать старику Борею.

Над головой сияли звезды. Сад Богов. Черный Генерал собирался отправиться туда, но на сей раз — вместе с половиной всех живых существ Безымянного Мира.

Близилась вторая война Небес и Земли.

— Варвар, проклятье! Да опалят Вечерние Звезды твою бесполезную задницу.

Хаджар открыл глаза как раз вовремя, чтобы заметить, как его, ослабевшего и почти обессилевшего, взваливает на спину Шакх. В этот момент Лэтэя, приставив к горлу Арнина кинжал, вышла из укрытия.

— Приготовься, — шепнул на ухо Пустынный Волк. — Срань… если не получится, мы в полной заднице…

На какое-то время залп из техник, стрел и заклинаний стих и Артеус, буквально скатившись по камню, бледнее мертвеца, дрожащими руками утирал кровь из носа.

Если бы кто-нибудь при первой встрече, полтора века назад, сказал Хаджару, что этот наивный парнишка, предпочитающий сочинять баллады и любоваться цветками, сможет в одиночку противостоять десятку горцев, он бы рассмеялся в лицо.

Все же — удивительно, на что могли быть способны люди. Куда там богам…

Боги… почему он подумал сейчас о них? И еще о каком-то саде. И так больно в груди… почти так же, как в день, когда погибли Неро с Серой.

— Вам ведь он нужен?! — выкрикнула Лэтэя, прижимавшая нож к горлу оборотня.

— Падающая Звезда, это ты?! — донесся, через перевал, знакомый голос.

Хаджар мысленно выругался. На разумеется Нарнир не мог не нанять Старика. Интересно, что мог такого вожак сыновей Феденрира предложить старейшему, опытнейшему и, вероятно, сильнейшему из горцев в обмен на помощь.

Старик бы согласился только на одно… но какой смысл Нарниру предлагать путь к Северным Землям, если он всеми силами пытается сейчас не пустить туда отряд Хаджара.

Или дело не в этом?

Проклятые интриги…

И как же болит голова.

— Да! Это я, Старик! — с легким поклоном прокричала Лэтэя. — Мы можем договориться?! Или тебе заплатили за наши жизни?!

Умная девочка… хотя какая девочка. Верный друг и соратник. Мудрая и сильная. На неё всегда можно было положиться.

— Только за его, Лэтэя! — ответил голос. — Между нами с вами нет крови и давайте не будем её проливать!

— А как же Гастон и его братья?! И те, кого мы взорвали в горах?!

— Они знали риск, на который шли! Их выбор — их судьбы! Давай не будем заводить все слишком далеко!

Лэтэя хранила молчание, а затем, прокричав:

— Договорились! — одним движением вскрыла горло оборотня, орошая снег горячей кровью.

Глава 1758

На мгновение над перевалом зависла тишина. Все взгляды были прикованы к Лэтэи, залитой от груди до ног кровью оборотня. Тело последнего еще билось в конвульсиях во влажном, багровеющем снегу.

— Простите мне мои манеры, — через некоторое время прозвучал голос Старика. — но вы позволите мне подойти и проверить не подводят ли меня глаза? А то, знаете ли, достопочтенная Падающая Звезда, возраст уже не тот.

Лэтэя пнула тело в сторону спуска со склона. То безвольной тряпичной куклой покатилось и застыло прямо на самом краю, оставив после себя широкий, рваный алый шлейф.

— Разумеется, — индифферентным тоном ответила она.

Мгновение позже из снежного вихря перед отрядом Небесных Лисов появился… вернее — появилась — тень. Старик никогда не снимал артефакт неизвестного происхождения, полностью маскирующий горца.

Они даже, в “Безумце” пару раз спорили с Артеусом, сможет ли тот взломать защиту артефакта, в итоге, проиграв дважды весьма существенные суммы, даже потомок Пепла признал свое поражение.

Кто бы и когда не создал этот артефакт, он знал, что делал. Носивший его представал в образе объемной тени, у которой нельзя было не то, что различить очертаний фигуры или лица, но и четко определить движений.

Она плыла сквозь пространство, не оставляя следов и не вызывая никаких возмущений в потоках Реки Мира или давления Терны.

Еще и именно поэтому со Стариком старались не ввязываться в физические конфликты. Сражаться с тем, чьих движений не можешь различить, не то, что неудобно, а банально — практически невозможно.

Тень какое-то время стояла поодаль от тела Арнина, словно прикидывая что-то в уме.

— Милая…

Лэтэя нахмурилась, явно давая понять, что такое обращение ей не нравится.

— Прошу прощения, — поклонился призрак мрака. — Достопочтенная Падающее Копье вы ведь понимаете, что у нашего с вами разговора есть множество свидетелей.

И словно в подтверждение слов по вершинам пиков и скал вспыхнули огоньки техник и заклинаний.

— Вы ведь понимаете, что это значит, — продолжил Старик. Артефакт маскировал не только силуэт, но еще и голос, как и интонации, так что услышать что-то кроме шепота было точно так же — невозможно. — И я сейчас обращаюсь не только к вам, Падающая Звезда, но и всем, кто спрятался за камнем.

Шакх выругался, а Албадурт высек искру лезвия топоров.

— Хаджар-дан, — процедил гном. — я давно уже хотел проверить, насколько этот хрыч хорош в бою. Давай, может…

Хаджар не нашел в себе сил ответить. Голова гудела. Что-то странное творилось в его сознании. Он, будто, одновременно видел эту реально и какую-то другую. Ту, где он был одновременно собой и кем-то другим.

Слова друзей тянулись откуда-то издалека, сквозь толщу воды и непреодолимую преграду времени.

Перед глазами все плыло.

— Варвара хорошенько накрыло, коротышка, — коротко бросил Пустынный Волк. — следуем плану Лэтэи…

— Не нравится мне он, — покачал головой Албадурт. — В нем нет чести, дерьмокожанный.

— У мертвецов тоже нет чести, коротышка.

В это время Старик продолжал разговор с Лэтэей.

— В нашем тесном сообществе мы дорожим нашим словом, — если бы не артефакт, можно было бы предположить, что Старик улыбается. — И тот, у кого нет слова, не может и не должен находиться среди нас. Иначе как ему довериться в бурю, как поверить, что он нашел новые подсказки к пути в Северные Земли или действительно разведал новые пещеры и гроты. Слово для нас — это все.

— Я знаю, Старик, — прервала его Лэтэя. — Мы живем здесь уже больше века. Мы знаем правила и никогда их не нарушали. Много раз Небесные Лисы приходили на выручку тем, кто в ней нуждался. И мы всегда делились даже самой крохотной информацией. Никто не упрекнет нас в бесчестии.

Лэтэя не лукавила. С момента появления отряда в горах, они всегда старались придерживаться местных укладов. Во-первых, это было правильно — по чести, во-вторых, иначе действительно, невзирая на личную силу, становилось слишком сложно выжить, а в-третьих — не так уж и обременительно.

— Все верно, — тень то ли кивнула, то ли склонила голову на бок — не разберешь. — И никто не утверждает обратного, Падающая Звезда. Но есть ли у меня твое слово, что оборотень действительно мертв, а вы не замышляете злого? Что, подойдя ближе я не окажусь в смертельной ловушке? Дашь ли ты мне такое слово?

Лэтэя замолчала. Всего несколько мгновений тишины и она тихо, ровным тоном, спросила:

— Что посулил тебе Нарнир, старик?

Она произнесла это так, чтобы никто не услышал кроме тех, кто стоял у склона. Наемники-горцы расположились слишком далеко и ветер, предвестник стремительно приближающегося к горам ненастья, прятал их диалог от остальных.

Старик это знал.

— Ты знаешь, что, Лэтэя, — произнес он.

— Только тебе?

Тень не ответила. Но этого и не требовалось. Если вожак сыновей Феденрира и был готов провести кого-нибудь за границу, то явно не несколько десятков горцев. Скорее всего — только одного.

И учитывая, как давно Старик бродил по этим краям, то скорее всего он не раз и не две встречался с Нарниром. Без всяких сомнений — они знали друг друга. И смогли договориться.

— Ты продал столь оберегаемое тобой общество ради личной выгоды, Старик? И теперь смеешь говорить со мной о словах и чести? Не это ли определение лицемерия?

— Может и так, воительница, — тень не стала отпираться. — Но сколько бы я не потратил слов, ты не поймешь… не сможешь понять, каково это — потратить столько лет жизни, что хватило бы для рождения, расцвета и распада целого региона. И все это — здесь, на краю гребаного мира. Среди сраного снега и льда. Отмораживая задницу, питаясь объедками, каждый раз гадая, переживешь ли следующую бурю или нет.

— Ты жалуешься мне, Старик? — Лэтэя не стала скрывать своего отвращения. — Жалуешься на собственный выбор? Никто не заставлял тебя сюда приходить. И никто не останавливал тебя от испытания Небес и Земли.

— Все так, — выдохнула тень. — и я не жалуюсь тебе, воительница. Может, просто, пытаюсь убедить сам себя в том, что поступаю правильно.

— Нет ничего правильного в предательстве.

— Предательстве кого? — тень будто бы развела руками. — Нас объединяет выживание и общая цель, не более того. Горцы не народ, не государство, да и обществом мы называемся для простоты. Здесь каждый сам за себя.

— Ты противоречишь сам себе, — прошептала Лэтэя, после чего отвернулась в сторону. — Я уважала тебя, Старик. Ты для всех нас был как маяк надежды. Символ бесконечной стойкости. Сопротивления. Знаком того, что нельзя сдаваться и опускать руки.

Тень ничего не ответила. Старик прекрасно знал, с каким почтением к нему относились все в горах. Он не был лидером для них. Во всяком случае — не таким, как принято на равнинах.

Он был символом.

И теперь этот символ…

Тень сделала маленький шажок в сторону воительницы.

— Арнин! — резко повернулась Лэтэя. — Сейчас!

Фигура, лежавшая около края склона, подернулась пеленой и исчезла, а прямо за спиной тени из снега выстрелила когтистая лапа и ударила в район, где должны были быть сухожилия.

Лэтэя, вытянув вперед руку, призвала копье и единым, слитным движением, буквально пролетев разделявшее их пространство, погрузила оружие вплоть до середины древка в грудь тени.

Та захрипела, задрожала, а затем, потеряв силы, безвольно повисла на оружии.

И снова тишина воцарилась в перевале. Ни вспышек, ни криков, ничего.

А затем одеяния мрака постепенно сползли с фигуры Старика, являя всем еще дрожащего в агонии мужчину. Слишком молодого и слишком слабого, чтобы носить столь гордое звание.

— Я уже долго живу, — донеслось из пурги. — чтобы меня можно было обмануть таким трюком.

И вторая тень, явив себя миру, вонзила два длинных кинжала прямо в глаза обескураженной Лэтэи.

Глава 1759

Последнее, что помнил Хаджар, это то, как с хищной улыбкой окровавленное, изуродованное лицо Лэтэи повернулось к спрятанному во тьме Старику и блеснуло отвратительной, несвойственной ей хищной улыбкой.

Затем раздался взрыв, вернувший Хаджара обратно во мрак.

Некто стоял на пороге башни, тянущейся вплоть до самого неба. Неба, осиротевшего без света звезд. Где-то вдали слышались крики и стоны, характерные для войны. Кипела битва. Гибли сотни тысяч, а он все не решался войти внутрь.

— Я знал, что однажды ты сюда придешь, — произнес невидимый голос.

— Император, — ответил он.

— Генерал, — поприветствовала пустота.

Закованный в броню из тьмы, с синим шарфом из ветра и льда, вооруженный мечом из мрака, прославленный генерал стоял на краю башни, где хранилась Книга Судеб, Книга Тысячи, Книга Знаний — разные народы называли её по-своему, но сути это не меняло.

— Что ты надеешься увидеть на её страницах, генерал? — спросил голос, прозвучав чуть ближе.

Кто-то незримый подошел ближе и встал плечом к плечу.

— Ответы.

— Тогда входи, — поторопи его голос. — Ты проделал такой длинный путь, развязал еще одну войну между всеми четырьмя мирами и теперь не решаешься ступить и шагу?

Где-то позади кипела война. Вторая бойня, затмившая своими масштабом и кровавостью его первое выступление против Седьмого Неба.

Он потянулся рукой к старой, местами покрытой ржавчине рукояти и замер. Смертные полагают, что Седьмое Небо — это некий рай, где нет ни горя, ни бед, ни зависти, ни власти, ни рабства, ни голода, ни холода, ни… ничего. Ничего из того, что гнетет их. И да, в чем-то они правы.

Седьмое Небо действительно не похоже на мир смертных. Но вовсе не таким образом, каким принято считать. Седьмое Небо непохоже на мир смертных тем, что помимо перечисленных трагедий, здесь нет радости. Только функции. Задачи. Смысл, которым так гордятся боги.

И в этом смысле, как в этой ржавой ручке, ведущей к самому сакральному смыслу вселенной, не остались никакого… смысла.

Глупый каламбур.

Ляо Фень, наверное, одобрил бы…

— Думаешь, сможешь её этим вернуть? — голос прозвучал еще ближе.

Генерал высвободил Закон, накрывая им все, куда только мог упасть взгляд. На мгновение в атмосфере задрожал в сиянии силуэт, сотканный из золотых нитей, но мгновением позже наваждение исчезло.

Он снова стоял один.

Но это чувство обманчиво, как и глаза.

— Ты стал сильнее с нашей последней встречи, — с уважением произнес незримый Яшмовый Император. — Если бы мы сошлись в битве, то эти земли были бы уничтожены.

— Но я не смог бы убить тебя, — прошептал Черный Генерал, не отрывающий взгляда от одинокой башни.

— Не смог, — согласился Император. — как и я тебя… Сложная ситуация, генерал. Мы…

— Ничего сложного, — он позволил себе неслыханную дерзость — перебить Яшмового Императора, правителя Безымянного Мира, сильнейшего существа. — Не забывай, незримый, что я бывал за Вратами. Я видел суть этого фарса. Я знаю правду. Так же, как и ты.

Прозвучал смешок.

— Знаешь правду… — повторил Император. — Сколько ты живешь с этой правдой, генерал? Десять эпох? Пятнадцать? Двадцать?

Генерал не ответил. Он и сам не помнил, сколько времени прошло с тех пор, как он отправился за Врата и вернулся обратно. Но это его и не волновало. Какая разница, сколько времени он просуществовал богом, если имело значение лишь то, сколько времени он прожил человеком.

— Я несу это бремя, мальчишка, с тех пор, как зажглись первые звезды. Ты думаешь, что создал музыку? Я написал песнь Семь Мгновений до Жизни еще прежде, чем ты появился на свет из мертвой земли. Я менял свой облик столько раз, что забыл, как выгляжу на самом деле. И трон уже давно стал частью меня.

Генерал знал и это. Знал, что все истории о борьбе за Яшмовый Престол — лишь сказки. Император никогда не менялся. Он был всегда. С момента, как Безымянный Мир сделал первое дыхание.

Так же, как он теперь знал, что не было никакой древней сущности. Не существовало бога-матери из числа Семи тех, кто создал Безымянный Мир.

Тот просто появился.

А вместе с ним — Незримый.

Почему так произошло?

Черный Генерал знал и это. Теперь знал. Каким же глупцом он был, когда те, что за Вратами, обещали ему нескончаемые муки в обмен на знание и закрытие Врат.

Он не верил им.

Что за боль может причинить знание?

Жаль, что он тогда еще не знал Ляо Феня. Тот бы сказал, что именно знание и причиняет самую страшную боль. И нет агонии более жуткой, чем та, что испытывает тот, кто знает правду, но не имеет возможности изменить реальность.

— Тогда почему ты борешься со мной, Незримый? — генерал повернулся к пустоте так, словно мог беспрепятственно видеть собеседника, скрытого в тенях.

Император промолчал. Кто знает, куда был обращен взгляд его глаз и что за мысли тревожили сознание. Генерал даже не был уверен, что этот… это существо понимало, о чем идет речь.

Столь же древнее, как сам мир и достаточно могущественнее, чтобы уничтожить его одним своим желанием, оно верно сидело на цепи.

Бессменный хранитель пастбища, взращивающий овец на убой.

— Слушая любимую песню, генерал, — наконец ответила пустота. — Мы знаем, что слышали её уже тысячу раз. Знаем каждую ноту и каждое слово. Мы слышали её так много, что можем наиграть при помощи сосновых шишек, а напеть голосами весенних котов, но… это не делает её менее прекрасной.

— Ты говоришь, как Пепел, — покачал головой генерал, вспоминая причину, по которой Мастер Почти Всех Слов занял сторону Седьмого Неба.

— Может быть волшебник просто чуть мудрее, чем ты о нем думаешь, — с едва уловимой нежностью в голосе, произнесла пустота. — А может ты просто не видишь того, что видим мы.

— Я…

— Ты ничуть не достойнее нас, генерал, — теперь уже Император перебил бывшего великого защитника Небес и Земли. — Разве ты рассказал правду всем тем, кого привел сегодня в битву? Поведал им истинную причину своего, как ты говоришь, восстания? Свобода? Равенство? Честь? Это ты им сказал?

— Я не соврал.

— Но ты и не сказал правды! — голос пустоты прозвучал жестче и настойчивее. — Так в чем, ответь мне, великий воин, мы столь сильно отличаемся? Я использую их, и ты используешь их. Где та грань, что делает тебя добром, а меня — злом.

Генерал не нашелся, что ответить. Опять повернувшись ко входу в башню и положив ладонь на рукоять, он тихо прошептал:

— Когда я вернулся из Врат, один мудрец рассказал мне, что нет ни добра, ни зла, ни правды, ни лжи, ни чести, не бесчестия. Есть только жизнь. И жизнь — это самое драгоценное, чем владеет человек и самое нужное, к чему может стремиться бог, — генерал, уже зная, что будет следом, толкнул дверь вперед. — Я бы хотел, когда-нибудь, вновь поговорить с этим мудрецом и спросить — стоило ли оно того.

Там, в башне, было пусто.

Ни книг. Ни свитков. Ни гобеленов или веретен с бесконечными нитями.

В месте, где, по легендам и верованиям, хранились записи о судьбах всех, кто населял этот мир, царила пустота.

Хаджар открыл глаза. Кажется, ему снился сон. Один из тех, что он не сможет вспомнить. Осталось только ощущения. Грусти и… чего-то иного. Такое бывает, когда знаешь, что чтобы победить, придется пожертвовать самым драгоценным.

— Хаджар.

Он повернулся на голос и увидел перед собой Лэтэю. Целую и невредимую. Она обняла его и прижала к себе, а он вдохнул аромат её волос и отчего-то подумал, что так, наверное, пахнут звезды в садах богов.

Глава 1760

— Сокруши меня Молот Предков, Хаджар-дан, — сидевший рядом гном помахал генералу надкушенным яблоком. — Ну и хорош же ты спать… третий день уже пошел.

— Третий день, — как завороженный, повторил Хаджар.

В памяти все смешалось. Какие-то образы, сны, видения и…

Он снова посмотрел на Лэтэю. Последнее, что он помнил, это как Старик вонзил Падающей Звезде два кинжала в глаза.

— Арнин умеет делать иллюзии из теней, — пояснила отстранившаяся от своего друга воительница. — Даже Артеус не всегда справляется с тем, чтобы отличить их от реальности.

Муж Лэтэи на это что-то нечленораздельно проворчал и продолжил делать записи в своем гримуаре.

Шакх, при этом, что-то обсуждал с пресловутым оборотнем, активно жестикулируя, споря и указывая на несколько карт. На миг взгляды генерала и Арнина пересеклись, они обменялись легкими кивками, после чего вернулись к своим занятиям.

Оборотень пытался совершить невозможное — переспорить Пустынного Волка, а Хаджар смотрел на Лэтэю. На её прелестное лицо, ясные глаза и волосы, яркие, как первые лучи солнца после затянувшейся ночи, полной холода и мрака.

— Я думал…

— Такой был план, — она тихим голосом перебила своего друга. — Старик знал, что мы что-то придумаем. И мы решили ему подыграть. Сделать вид, будто мы самоуверенные юнцы.

С последним утверждением Хаджар мог бы поспорить. В том плане, что для подавляющего большинства Древних они такими и являются.

Юнцами, с не обсохшими от материнского молока губами, не знающего правды об этом мире и…

Правды?

Какой еще правды.

Дархан схватился за голову. Та гудела и трещала, напоминая арбуз, который особо ретивый покупатель проверял на спелость и прочность.

— Хаджар? — обеспокоенно спросила Лэтэя.

— Все в порядке, — улыбнулся генерал, усилием воли заставляя боль утихнуть. — Ты рассказывала про ваш план.

Падающая Звезда еще какое-то время сверлила его взглядом, после чего продолжила рассказ.

— Шакх предположил, что Старик не особо любит рисковать, иначе бы он просто не прожил здесь столько лет, — она все еще не сводила с него подозрительного взгляда, но постепенно оттаивала. — Так что мы решили выманить его и создали не одну, а две иллюзии. Первая должна была отвлечь Старика, а вторая выманить его из укрытия. Правда я до сих пор не уверена, что взрыв смог тому навредить, но все же время для побега мы выиграли и Артеус, использовав артефакт, поглотил часть силы взрыва и перенес нас сюда.

Под “сюда” Лэтэя имела ввиду очередную пещеру.

Хаджар только теперь понял, что лежит на влажном полу подземного грота, а легкие его вдыхали тяжелый воздух, пропитанный запахами сырой земли и древнего камня.

Тьма вокруг, если бы не редкие отсветы зеленоватого света, показалось бы живой и голодной, липкой смолой обступавшие недоступные ей границы мерцаний.

А когда разум окончательно очистился и все чувства и органы осязания пришли в норму, то до ушей дотянулась тонкая трель журчащей воды. Хаджар повернулся и увидел широкое озеро, на поверхности которого, ни на мгновения не стихая, плясали в неуловимом калейдоскопе чарующие соцветия.

Их отсветы падали на покатые стены, порождая тот самый гобелен магических рун и символов, выточенных всюду, где только падал взгляд. Многие века горцы спорили о смысле странных письмен.

Эти знаки, казалось, рассказывали историю, которая тянулась сквозь эпохи, а их замысловатые узоры напоминали древние наскальные рисунки, найденные в забытых уголках мира. Когда Хаджар смотрел на них, то ощущал странное чувство родства, будто он знал их значение в каком-то далеком прошлом, а может видел во сне…

— Я чуть-чуть разомнусь, — сказал он, отстраняясь от подруги.

Медленно Хаджар поднялся на ноги, его манило озеро, нашептывая что-то безмятежной зеркальной гладью. Он подошел ближе к воде, привлеченный гипнотическим танцем ее потустороннего света. Опустившись на колени у кромки воды, генерал заметил, что руны и символы продолжаются и под поверхностью, их формы искажаются и преломляются в те самые соцветия, танцевавшие на поверхности.

Чувство чего-то… старого и почти забытого коснулось Хаджара, когда он провел пальцами по древним знакам, пытаясь не то, что понять, а словно вспомнить содержащиеся в них знания. Магический свет, казалось, отвечал на его прикосновения, становясь все ярче и ярче. И когда свет почти ослепил, Хаджар почувствовал связь с чем-то большим, чем он сам, с силой, которая, казалось, связывала грот, руны и воду вместе.

— И долго ты плескаться будешь? — прозвучал ехидный голос.

Он отвлекся от воды и повернулся к стоявшим рядом Шакху и Арнину. К тем уже подошли и волшебник с женой, вместе с гномом, что-то рассказывающим об очередной семейной истории.

Хаджар повернулся обратно к водной глади, но то странное чувство уже исчезло, а вместе с ним пропали и подводные символы, оставив только те, что вились по стенам и потолку.

— Хотел умыться, — ответил Хаджар, после чего действительно ополоснул лицо.

Он поднялся на ноги, отряхнулся и еще раз посмотрел на них нового знакомого — Арнина. Скорее всего для остальных план выглядел пусть и сумасшедшим, но, само главное, сработавшим. Тем более, что они успели до Дальнего Грота аккурат перед бурей, а следовательно, как минимум, выиграли несколько дней форы.

Пока непогода не стихнет, вряд ли Старик и наемники сунуться сюда через перевалы и ущелья. Не говоря уже о том, что буря — царство Громовой Птицы и её родичей. И стая таких тварей далеко не те соперники, против которых выйдешь с большой охотой.

Так, наверное, думали остальные. Хаджар же, знавший толк в безумии и планировании, не сводил взгляда с Арнина. Может для кого-то и скрылась среди событий маленькая деталь, но только не для генерала.

Оборотень говорил, что он слаб и с трудом выживал в стае Нарнира, но при этом сумел создать одновременно две иллюзии. Иллюзии, обе из которых смогли обмануть инстинкты Дархана, а одна и вовсе — одним ударом отправила на тот свет горца. Не просто Пикового Небесного Императора, а такого, что в Чужих Землях его бы с радостью приняли в старшие Мастера любой секты или клана.

— Это ты полезно, — кивнул Пустынный Волк. — Но пока ты наводил марафет, варвар, и опять дрых несколько дней, мы тут немного решили выжить. Ну, знаешь, такая деталь, когда ты решаешь не отправляться к праотцам раньше времени и…

— Хватит, Шакх, — прервал его Артеус и повернулся к Арнину. — Ты говорил, что знаешь, смысл рун.

— Совершенно верно, — кивнул оборотень. — На самом деле, в них нет ничего удивительного. Они просто рассказывают историю о Горшечнике.

Сердце Хаджара пропустило удар.

— Что за историю? — спросил он.

— Варвар, ты серьезно?! — возмутился Шакх. — То есть мы, чудом выиграв несколько дней у Старика с его шавками, без обид Арнин, будем сейчас сидеть у костра и слушать байки.

— Шакх! — возмутился Лэтэя. — Посмотри на Хаджара! Он еле на ногах стоит! Ему нужно хотя бы несколько часов, чтобы прийти в себя, а по рассказам Арнина в лабиринте нас ждут суровые испытания!

Лабиринты… в довольно разросшемся списке того, что не любил Хаджар, лабиринты шли сразу после интриг, волшебников, торгашей и манеры разговора Древних.

— Думаю, у нас есть полчаса, чтобы я вам её рассказал, — пожал плечами Арнин, после чего указал когтистым пальцем на Хаджара. — Тем более нам все равно потребуется сила генерала, потому что врата можно открыть только Истинным Именем Севера. В прошлый раз у меня был для этого артефакт, но, увы, один из стражей лабиринта его разбил.

Хаджар посмотрел на Артеуса, тот, едва заметно, отрицательно покачал головой. Ну да, даже учитывая необразованность Дархана, ему хватало знаний, чтобы заметить нестыковку в словах оборотня.

Артефактов, способных удержать силу Истинного Имени, попросту не существовало.

Но сейчас не об этом.

Глава 1761

— Эта история начинается с того момента, как Горшечника обманул Хельмер, — начал свой рассказ Арнин. Оборотень листал записи, в которые перенес руны в гроте. — Он все еще искал путь на Седьмое Небо, стремясь спасти свою возлюбленную из рук Дергера, Бога Войны. Он развязал войну с Радужными Феями, но тщетно — это нисколько не помогло ему достичь цели.

Шакх с Хаджаром переглянулись. История, о которой рассказывал Арнин, была для них не простой былью, а воспоминаниями. О том эпизоде, когда для генерала и Пустынного Волка прошлое и настоящее сплелись воедино и они оказались посреди этого самого сражения.

Король и Слуга осаждали замок Радужных Фей, а их королева — Эглхен, заплатила Хаджару тем самым цветком зимней вишни, в обмен на то, чтобы генерал спас жизнь её дочери — фее Фреи. Той самой, что многие и многие годы, по указу богов, следила за Хаджаром.

Интересно, где она сейчас? Генерал уже давно достиг того уровня силы, когда мы бы почувствовать присутствие Фреи.

— И когда затея с Радужными Феями провалилась, а Хельмер обманул Горшечника, тот решил обратиться к народу богини Дану. Народу Фае, — продолжил оборотень. — Но Горшечник являлся простым смертным. И чтобы прожить столь длинный срок, ему пришлось многим пожертвовать. В результате он превратился в ходячий изуродованный труп и во многих легендах и мифах был наречен Несчастным.

Хаджар вспомнил, как когда-то давно, в Даанатане, когда Эйнен вызволил его из казематов, то генералу было видение жуткого вида мертвеца. И они даже о чем-то говорили, только… только почему он не может вспомнить о чем именно?

— Горшечник долгое время готовился к своему путешествию — земли Тир-на-Ног не то место, что с радостью встретит даже бессмертных и богов, не говоря уже о смертных, — когтистые пальцы Арнина листали страницы, а его тон становился все тише. — Но Несчастный справился с задачей и смог добиться аудиенции с Королевой Мэб. Но та отказала в помощи. Горшечник умолял её на коленях, но королева мрака была непреклонно и это наполнило сердце Горшечника злобой.

Хаджар слышал обрывки этой истории и раньше. Но только никто и никогда, в том числе и Арнин, не объясняли почему Мэб отказала Горшечнику.

Да, генерал не мог сказать, что хорошо знал королеву Зимы. Куда ему, пусть и прожившему по меркам смертного, невероятный срок, до одной из Древних. Или даже Древнейших. И все же, Горшечника и Мэб объединял общий враг — обитатели Седьмого Неба. Так почему, в таком случае, королева отказала?

— Тогда Горшечник решил вернуться в мир смертных, — Арнин перелистнул очередную страницу. — и отомстить королеве. В течении многих лет он обманом собирал потомков, полукровок, духовных наследников и всех тех, кто имел хоть какое-то отношение к народу Фае. А затем стравил их друг с другом, устроив кровавую бойню между смертными и духами.

Шакх уныло ковырял камень кинжалом, всем своим видом демонстрируя, как ему интересно слушать. Лэтэя облокотилась на плечо Артеуса и тихо сопела во сне. Сам волшебник иногда отвлекался от карт и собственного гримуара, но тоже не особо слушал Арнина.

Только Хаджар с Албадуртом, кажется, боялись лишний раз вздохнуть, чтобы не прервать историю.

— В результате народ севера одолел народ юга, но это не устроило Горшечника. Будучи озлобленным на духов и королев, он воздвиг незримые стены, навеки заключив родню Фае в краю, который ныне известен под названием Северные Земли.

— Получается, — хрустнул яблоком гном. — мы идем в тюрьму, созданную Горшечником?

— Что-то вроде того, — уклончиво ответил Арнин, закрывая книгу.

— Но тогда какой смысл ему или кому-либо еще оставлять это проход, — гном обвел взглядом подземный грот. — И, тем более, запирать его Именем Севера? Не говоря уже о том, что Мэб оставила стеречь границу Феденрира и его сынов? Что-то здесь не вяжется… Кстати о вязании, вот моя третья бабушка по линии отца, хотя, будет правильней сказать, что…

Как и всегда — никто не слушал рассказов гнома о его родственниках. Но то, что Албадурт сказал в самом начале заронило зерна сомнения в душу Хаджара. Если все было действительно так, как сказал Арнин, то действия Горшечника и, уж тем более, королевы Мэб — не имеют абсолютно никакого смысла.

— Здесь еще говорится о родителях Горшечника, — добавил оборотень.

— Родителях?

Оборотень кивнул.

— Истории обычно начинаются с того, что он просто жил и работал в небольшом городе подмастерьем и влюбился в дочь местного градоначальника, — Арнин крутил в пальцах что-то напоминающее косточку. Иногда волчье повадки брали верх над людскими. — Порой говорится, что он жил в бедной семье или и вовсе — что-нибудь об усыновлении и прочем. Но никто не рассказывает о родителях Горшечника.

— А ты откуда знаешь? — прищурился гном.

— В логове мало чем можно заняться, — спокойно ответил Арнин, продолжая крутить косточку. — Поэтому мы делимся историями, чтобы скоротать время. И одна из таких историй — о родителях Горшечника. Хаджар, ты как себя чувствуешь? Сможешь использовать Имя Севера или у нас есть еще пара минут?

Генерал прислушался к своим ощущениям. В целом, он мог сейчас призвать Север, но после этого, скорее всего, опять бы свалился без сил. Такое впечатление, что непокоренное Правило высасывало из него все соки.

— Вижу, что есть, — сверкнул глазами оборотень. — Что же, тогда я вкратце расскажу. Это не особо интересная история и, даже, чем-то напоминает рождение Пепла.

— Тот, который величайший волшебник? — спросил гном.

Арнин кивнул.

— Так вот, — прокашлялся оборотень. — Мать Горшечника была простой жрицей богини судьбы. Но не по своей воле. Её продали в храм этой богини, когда та была еще совсем юна. Несмотря на довольно отталкивающий внешний вид, она прослыла умелой мастерицей и храм решил приобрести её у родителей.

— Никогда не понимал человеческое племя, — покачал головой гном. — Так обращаться со своими детьми — великое бесчестие для подгорного народа. У нас бы за такое…

Албадурт не стал договаривать и замолчал.

— В храме с новой жрицей обращались вполне сносно, — продолжил Арнин. — Но, как это часто бывает, случилась война. Чужая страна, где чтили иных богов, хотя, на самом деле — тех же самых, просто под другими именами, рушила святыни и города. Пришел черед и храма судьбы. Мать будущего Несчастного молилась всем богам, но те были слепы и глухи к её просьбам. И тогда она начала молиться демонам. Один из них ответил. Явился к ней в образе мерзком и отталкивающем. Но пообещал низвергнуть нападающих в обмен на ночь любви. Жрица согласилась. Вот только демон обманул её. На утро он исчез, а несчастная оказалась в плену у чужестранцев. Они знали о том, какой прославленной та являлась мастерицей и держали у себя. Девять месяцев она служила рабой, но роды дались слишком тяжело, и она умерла. Вы можете сказать, что демон нарушил законы Неба и Земли, но, на деле, спустя многие и многие эпохи Горшечник выполнил часть сделки демона. Именно потомки тех чужестранцев стали пешками в игре Горшечника, и именно они погибли в битве с Радужными Феями.

Гном выругался. В детстве матери матерей часто рассказывали своим подопечным, что не стоит заключать сделок. Ни с богами, ни, тем более, с демонами или духами, потому что как бы ты не был умен и прозорлив, тебя обманут.

— А кем был отец Горшечника? — спросил, опомнившись Албадурт.

— Попробуй догадаться, достопочтенный гном, — хищная улыбка исказила лицо Арнина. — Кому могла молиться жрица посреди ставшего явью кошмара?

Хаджар, устало вздыхая и проклиная интриги, произнес всего одно слово:

— Хельмер.

Глава 1762

— Есть разные версии, — Арнин на удивление спокойно отреагировал на услышанное слово. — Но большинство историй действительно сходятся в том, что Повелитель Ночных Кошмаров является отцом Горшечника.

Эта деталь многое бы объяснила. Необычные способности смертного, во всяком случае, тут же находили резонное оправдание. В конечном счете Хельмер, в чем нельзя было сомневаться, входил в десятку могущественнейших существ Безымянного Мира. И его отпрыск, даже если наследовал небольшую долю подобных сил, тут же поднимался на немыслимые для остальных смертных высоты.

Но в таком случае… Яшмовый Император не мог об этом не знать, как и Дергер. Там, наверху, среди Древних и Древнейших, насколько понимал Хаджар, весьма тесное сообщество.

Тогда зачем…

— Вы уже наболтались, — Шакх прерывал поток мыслей Хаджара. — Может уже перейдем к делу?

Пустынный Волк указал себе за спину, ясно давая понять, что он имеет ввиду.

— Арнин, — Лэтэя потянулась и тепло улыбнулась. — расскажешь Хаджару то, что рассказал нам?

— Ну замечательно! — всплеснул руками Шакх. — Сперва варвар дрыхнет едва ли не неделю, а теперь мы уже должны по третьему разу все обсуждать, — он повернулся к Генералу и прищурился. — А может ты, наш дорогой умалишенный, поведаешь всем, что к чему? Или ты просто решил выучить какой-нибудь стиль Непросыпающегося Суслика?

— Угомонись, дерьмокожанный, — осадил его гном.

— Угомонись?! — но сказанное, кажется, возымело обратный эффект. — Может вы тут все и доверяете этому варвару безоговорочно, но я его знаю чуть дольше остальных. И знаете что? Все вы, — Шакх обвел взглядом окружающих. — Доверились не тому человеку. Он сперва сыграет вас в темную. А затем кто-нибудь обязательно отправиться к праотцам только потому, что Хаджар решил что-то не рассказывать. А если не верите — я могу вам рассказать мно-о-ого занимательных историй. Раз уж вы их так тут любите.

Закончив гневную и пылкую тираду, Шакх уселся на камни и начал сверлить серыми глазами генерала. Но тот молчал. У Пустынного Волка имелись свои резоны относится подобным образом к Хаджару.

Один из них, вернее — одна, носила имя Ильмена.

— Шакх…

— Что?! — рявкнул в сторону мага Пустынный Волк.

— Никто не заставлял тебя следовать за нами, — спокойно продолжил Артеус. — Ты мог остаться в Сумеречных Тайнах и помочь мастеру Аэй. Но ты отправился с нами. Это было твое решение.

— И я о нем не жалею, — пожал плечами Шакх. — Но я потерял достаточно близких мне людей, и провел больше, чем хотел бы, времени с варваром, чтобы знать, когда он не договаривает. Так что…

— Так что — что? — процедил гном, опуская ладонь ближе к рукоятям топоров. — Ты хочешь выдвинуть нам какой-то ультиматум, дерьмокожанный?

Шакх потянулся к саблям.

— Я умираю, — коротко произнес Хаджар.

В пещере тут же повисла тишина. Лэтэя прикрыла ладонью рот, Артеус уныло покачал головой (почему-то Дархан не был удивлен, что волшебник либо и так это знал, либо догадывался), гном выругался, а Шакх немного побледнел. Один только Арнин сохранил стоическое спокойствие.

— Правило, — ответил Хаджар на немой вопрос, застывший в воздухе. — Будучи полностью не осознанным, оно меня убивает.

Тишина еще некоторое время правила балом.

— Сколько? — шепотом спросила Лэтэя.

— Сложно сказать, — уклончиво ответил Хаджар. — Меньше месяца — это точно. А там…

Он не договорил. Да и что тут говорить, если он и сам знал не больше, чем сказал.

— А откуда у тебя такая информация, варвар? — прищурился пришедший в себя Шакх. — Поделишься источником?

Хаджар поднял на него взгляд и промолчал. Он прекрасно знал, что Пустынному Волку можно довериться в бою и просто — по жизни. И все, что сейчас тот наговаривал, озвучивалось не злым сердцем, а искренностью.

Да, наверное, главной чертой Шакха было то, что тот всегда сохранял искренность, как в своих словах, так и в своих действиях.

— Опять, — вздохнул Пустынный Волк. — вот об этом я и говорю. Мы не знаем и половины всего… Ну ладно, предположим ты скоро отправишься к праотцам из-за Правила. Но почему мы тогда не ищем способ помочь тебе его осознать, а ломимся, как ненормальные, в Северные Земли?

На сей раз в словах Пустынного Волка прозвучало резонное зерно, и все разом повернулись к Хаджару. Тот уже открыл было рот, чтобы ответить, но затем закрыл.

А действительно… Если Хельмер не врал, а с другой стороны — зачем ему, то куда логичнее было бы попытаться пройти испытание Небес и Земли. В таком случае ему бы не грозило развоплощение энергетического и физических тел. Да, может быть, неосознанное Правило и дальше отравляло бы ему жизнь, но генерал бы получил прибавку к сроку и за это время мог бы попытаться осознать…

— Ты не знаешь, — внезапно протянул Шакх, а затем вскочил на ноги и хлопнул ладонью по стене. — Ты, Вечерние Звезды, и сам понятия не имеешь, зачем нам туда!

— Шакх, — обратилась к нему Лэтэя. — сядь, пожалуйста, и без твоей истерики ситуация не радужная.

— Истерика?! Да причем здесь истерика! Праотцы! Сколько раз я зарекался полагаться на чужие идеи и вот опять, — Шакх, все же, опустился обратно на камень. — Что мы, в итоге, имеем. У нас на хвосте Старик с наемниками. Впереди лабиринт, в котором можно сгинуть даже от того, что слишком громко чихнешь, а на руках — полумертвый генерал и непонятный оборотень.

— Я вполне понятный, — встрял Арнин, но на него никто не обратил внимания.

Отряд опять замолчал на некоторое время. Сложно спорить с тем, что озвучил Шакх. За последние полтора века, даже с учетом битвы с Орденом Ворона, они действительно оказались в весьма непростой и, более того, мало понятной ситуации.

Но Хаджар просто не мог рассказать им всего. Как объяснить остальным, что вся его жизнь похожа на заранее спланированный спектакль. И в последний раз, когда он пытался сойти со сцены, то потерял жену и нерожденного ребенка.

Если и это, конечно, не было частью изуверского плана…

Нет, это не означало, что Хаджар покорился тому, кто прятался в тенях. Совсем нет. Просто иногда, чтобы подняться со дна, надо сперва его достать, а затем оттолкнуться. Как учил его в детстве мудрый Южный Ветер — “если для вас расставили ловушку, маленький принц, то шагните в неё с высоко поднятой головой — этого противник, ждущий от вас ответной игры, не сможет предвидеть”.

Может это и звучало глупо, но до сих пор Хаджар руководствовался именно этим принципом. Видя расставленные перед собой силки, он не пытался их избежать рискую наткнуться на те, что были лучше спрятаны и хитроумнее задуманы.

Нет, он, как и наставлял Южный Ветер, позволял противнику затащить себя в сети и когда последний думал, что победа уже за ним, то обязательно приближался — выходил из тени, сбрасывал маску, и тогда Хаджар, разбивая все преграды, оказывался лицом к лицу с врагом.

Хаджар мысленно улыбнулся своим собственным мыслям.

Да, может именно такая, извращенная логика, и снискала ему прозвище — “Безумный Генерал”.

— Позвольте я встряну в ваш, без сомнений, очень увлекательный разговор, — чуть подался вперед Арнин и, когда никто его не перебил, продолжил. — А что вам вообще известно о Правилах и Законах.

— Только поверхностные знания, — развел руками Артеус. — О том, что Правило это способ собственной волей влиять на саму суть мироздания, игнорируя как Терну, так и энергию Реки Мира. А Закон, более сильная и сложная форма Правила.

Оборотень кивнул.

— Все так, но и есть и небольшие детали. И, возможно, в этих деталях кроется ключ к спасению жизни генерала.

Глава 1763

— Не тяни, — поторопил его Шакх.

Арнин сдержано кивнул.

— Артеус не ошибся, когда назвал Правило способом влияния адепта на саму суть мироздания, — оборотень сцепил пальцы и направил взгляд куда-то в пустоту. — Но то, что Правило не имеет никакого отношения к Реке Мира или к Терне, не более, чем поверхностное суждение.

— Я и сказал, что мы обладаем лишь общими знаниями, — насупился волшебник.

Да, Артеус отличался от большинства магов. Причем в лучшую сторону, что и позволяло Хаджару называть его если и не другом, то верным соратником. Но в плеяду положительных качеств Артеуса затесались и присущие магом огрехи. Один из таких — Артеус терпеть не мог, когда кто-то указывал ему на недостаток знаний в той или иной области, даже если последняя не была напрямую связана с магией.

— И это понятно, — нейтральным тоном согласился Арнин. — Не то, чтобы кто-то в принципе контролировал распространение знаний о Правилах и Законах. Слухи о них вдоволь разбросаны по даже самым отдаленным уголкам смертного региона. Это ведь не техники и стили.

Хаджар живо вспомнил, как повстречал в Море Песка странствующего Бессмертного, обмолвившегося о Законах. Да и тень в Черных Горах Балиума упоминала Правила.

— Но, с другой стороны, — продолжил оборотень. — Для Правила и Закона нужно слишком много. Здесь и владение мистерями своего пути на уровне выше, чем Истинное Королевство. Владение волшебными словами. Создание собственного стиля, наличие единства с сутью мироздания, что в целом одно из самых сложных.

— Единства с… Молот и Предки! — воскликнул гном, явно потерявший нить повествования. — Это что еще за муть?

— Сложно объяснить, — извиняющимся тоном ответил Арнин. — Адепт должен не просто понимать, как устроен мир. А чувствовать это. Тонкие материи. Я не наставник и не учитель и нужных слов не подберу. Но даже если отринуть эти требования, которые уже сами по себе непростые, то останется потребность в просто чудовищном количестве силы. Энергии, Терны или всего вместе взятого — не важно. Главное, что адепт обладал достаточным запасом, чтобы его конденсировать.

— Конденсировать? — переспросил Артеус. — Но для чего.

Арнин позволил себе тонкую усмешку, чуть оголившую его нечеловеческие зубы-клыки.

— Здесь кроется главный, — оборотень явно пытался подобрать нужные слова. — не то, чтобы обман, а скорее факт, который все старательно умалчивают. Для начала напомню вам, что Река Мира является энергией, собранной со всего сущего в Безымянном Мире. И энергия, находящаяся в ней, весьма разрозненного толка, но даже она конденсируется в так называемые — пути. В то время как Терна, это изначально весьма конденсированная энергия потенциала владельца. Иными словами, когда ты черпаешь энергию Реки Мира, то берешь взаймы у мира вокруг себя, а используя Терну — используешь силу себя прошлого, настоящего и будущего. Наверное… сложно сказать. Терну уже давно не изучают ввиду того, что требования к обладанию оной слишком сложны для подавляющего большинства адептов.

С этим сложно было поспорить. Терна, по факту, была распространена даже не во всех Чужих Землях. Только сильнейшие из семей, обладавшие стелой с учением Терны и ключом к ней, могли похвастаться адептами Терны.

Артеус вдруг сверкнул глазами.

— То есть ты хочешь сказать, что…

— Именно, — закивал Арнин. — Все так и есть.

— Но тогда получается…

— Именно поэтому я и говорю, что это недомолвка.

— Вот оно как, — задумчиво протянул волшебник. — Никогда бы не посмотрел на Правила и Законы с такой стороны.

В это время остальные переводили взгляды с мага на оборотня и обратно, пока Шакх не вспылил:

— А можно для остальных понятным языком?!

— А? — очнулся от своих мыслей Артеус. — А… да… Арнин имеет ввиду, что мы, так или иначе, берем энергию. А Правило получается, своего рода, не взятая взаймы, не важно у кого, энергия, а её источник. То есть адепт создает свой поток силы. Собрав в него всего себя, он порождает нечто уникальное. Не мистерии, ни Терна, ни энергия Реки Мира. Даже не волшебные слова. А что-то уникальное. Присущее только адепту.

— Именно, — подтвердил Арнин. — Есть, конечно, обратная сторона. Когда адепт осознает Правило, то лишает себя, по сути, доступа к остальным видам силы. Ну, все равно как попытаться яблоне привить терновник. Ничего путного из этого не выйдет. Для владельца Правилом остальные силы становятся чужеродными и сама суть адепта их отторгает.

Хаджар вспомнил последнюю битву с Ледяным Драконом, хранившим зимнюю вишню.

— Скажи, Арнин, — произнес генерал. — а насколько много силы, в таком случае, адепт может черпать из Правила не применяя его напрямую.

— В этом и кроется вся суть, Хаджар, — облегченно кивнул Арнин, явно радуясь тому, что его объяснения достигли цели. — Правила и Законы разнятся по силе. Не знаю, есть ли у них такая простая и строгая градация — об этом можете не спрашивать. Но мне точно известно, что чем слабее Правило, тем меньше из него силы можно вычерпать.

Хаджар, снова мысленно, улыбнулся. Получается все те случае, когда кто-то либо предлагал ему биться без Терны и Энергии, то это лишь потому, что они не могли получить достаточно силы из своих Правил.

Да, это не делало им чести, но… Мир боевых искусств это не всегда только про достоинство и воинскую доблесть. В конечном счете, искусство войны тоже считалось достойным путем, а обхитрить противника — один из верных его принципов.

Да, философы могли бы поспорить есть ли в таком поведении честь, но где философы, а где те, кто каждый день рисковал своей жизнью и щедро проливал кровь на сталь клинков.

— Это все, конечно, жутко познавательно, — поднял ладони Шакх. — я бы, может, даже записал, но вопрос остается открытым. Причем здесь Правило и наш путь в Северные Земли?

— Про сами Северные Земли ничего не скажу, — покачал головой Арнин. — А вот про лабиринт…

— Ну конечно! — вскочил на ноги Артеус. — Решение ведь прямо на поверхности!

— Я рад, — искренне улыбнулся Арнин. — что ты понял, волшебник.

— Молот и Предки, — прогудел гном. — я начинаю чувствовать себя таким же тупым, как и дерьмокожанный. И не могу сказать, что мне это нравится, пусть двоюродная тяте и говорила, что…

— Лабиринт! — продолжил Артеус, пока гном, бурча, что-то вещал о своих родственниках. — Чтобы поддерживать существование столь сложной модели, как лабиринт, ведущий в Северные Земли, требуется просто колоссальное количество энергии. Качать напрямую из Реки Мира её в таком объеме не способны даже бессмертные, а значит там должен быть артефакт или некое устройство.

— И использовав это устройство или энергию, — подхватил Арнин. — Хаджар сможет получить достаточно сил, чтобы конденсировать свое правило.

— И в то же время, — перенял эстафету Артеус. — лабиринт, лишившись источника энергии, начнет схлопываться, ненадолго открыв путь к Северным Землям.

— Так что, — подмигнул ему Арнин. Кажется, эти двое были на одной волне. — Нам не придется искать выход из лабиринта. Мы его просто разрушим, чем сразу решим обе проблемы. Попадем в Северные Земли, а генерал осознает Правило.

На лицах отряда, даже на угрюмом Шакхе, отразилось воодушевление. Один только Хаджар искоса поглядывал на Арнина. Если оборотень все это время обладал подобным знанием, то что ему мешало…

— Вот только, — поник Арнин. — в начале нам надо найти источник силы лабиринта и будь я его архитектором, то мало того, что спрятал бы его, так еще…

— Выставил достойную охрану, — закончил за оборотня Артеус и отряд снова поник.

Хаджар же, мысленно, в который раз упомянул свою бесконечную любовь к интригам.

Глава 1764

— В любом случае, — Арнин поднялся и подошел к рунам. — сколько бы энергии не хранилось в источнике силы лабиринта, если Хаджар не отвечает остальным требованиям для осознания Правила, то подобная сила попросту разрушит его суть.

— Что в целом не сильно изменит ситуацию, — генерал подошел к оборотню.

Он не доверял Арнину. Даже если не принимать в расчет слова Нарнира, то даже если не вдумываться — на поверхности находилось слишком много нестыковок в поведении оборотня.

— Арнин, — подошла Лэтэя. — Лабиринт.

— Ах да, — опомнился оборотень и повернулся к генералу. — Остальным я рассказал подробно, но Шакх прав — нельзя попусту терять время. Так что, если вкратце, с картой я вас действительно не обманул, только…

— Только она бесполезна, — генерал закончил за оборотня и тут же ответил на вопросительные взгляды. — Арнин не тратил бы годы на исследование лабиринта, если тот можно было бы просто поместить на карту и вычислить нужный проход. И зная истории о Горшечнике, да и вообще — об остальных Древних… Скорее всего лабиринт меняется каждый раз, когда в него заходишь.

— Почти, — с уважением в голосе подтвердил оборотень. — Лабиринт, как мне кажется, представляет собой бесконечное количество комнат. Но в один момент времени существует лишь одна комната с одним выходом и … четырьмя выходами. Когда ты покидаешь первую комнату, появляется вторая, а предыдущая исчезает. И каждый раз, когда ты хочешь вернуться обратно, то попадаешь в новую комнату.

Это звучало несколько… беспокойно. Таким образом лабиринт превращался в ловушку, которую ставили для речных рыб. Специальным образом вывернутая корзина. Прутьями во внутрь. В такую можно заплыть, почуяв приманку, но невозможно выбраться.

— А как же ты…

— У меня есть другой способ навигации, — перебил Арнин. Видимо генерал не был первым, кто спрашивал подобное. — Как ты уже мог догадаться — мои силы тесно связаны с тенями. А тени существуют в несколько иной плоскости бытия. Это трудно объяснить тем, кто на них не специализируется, так что…

Оборотень не закончил, но Хаджар понимал, что тот говорил правду. Арнин не был первым среди знакомых генерала, кто использовал тени. Эйнен, к примеру, умел творить с ними такое, что волосы, иногда, дыбом вставали.

Шакх показательно широко зевнул и причмокнул губами.

— Может еще пару часиков поболтаем, — протянул он нарочито беспечно. — За нами ведь вовсе не следует орда наемников.

На этот раз никто Пустынного Волка не осадил. Время играло совсем не на стороне Небесных Лисов. И речь шла даже не о ситуации генерала с Правилом.

Никто не сомневался в том, что у Старика имелись свои способы преодолеть бурю. Да, разумеется, та значительно замедлит и, если повезет, сократит поголовье наемников, но этого все равно не достаточно, чтобы расслабиться.

Если в Безымянном Мире вообще можно было расслабляться…

— Что мне надо делать? — спросил генерал, подойдя ближе к рунам.

Он не ощущал от них ровным счетом ничего. Ни энергии, ни Терны, ни какого-то особенного волшебства. Они просто светили и, немного, отдавали холодом. Как если вытянуть руку из прогретого дома за окно, где дует осенний ветер.

— Лучше у волшебника спрашивай, — Арнин отстранился, давая возможность Артеусу подойти поближе.

— Я не сильно сам понимаю, — начал Артеус, но увидя приподнятую бровь генерала, тут же исправился. — У меня не было достаточно времени, чтобы изучить вопрос подробно, Хаджар.

— Помнишь, что было в тот раз, когда мы экспериментировали с именем Севера, а ты не изучил вопрос.

Артеус скрежетнул зубами. Это произошло лет сорок назад, когда волшебник пытался помочь Хаджару с владением Истинным Именем. В результате Артеус превратился на пару дней в сосульку, чему не особенно обрадовалась Лэтэя.

Благо гнев последней был направлен не на генерала, а на её мужа. Но досталось, в результате, всем.

— У нас нет другого выбора, — скупо произнес Артеус.

Хаджар кивнул. Выбора действительно не было.

— По описаниям Арнина, — волшебник подошел к рунам и провел над ними ладонью. — Сила севера, заточенная в амулете, проникала в руны и что-то в них меняла. Арнин понимал, что достигнут нужный результат, когда свечение рун менялось с зеленого на синий, после чего в стене появлялся проход.

Бровь Хаджара поднялась еще чуть выше.

— Это все, что я могу сказать, — всплеснул руками Артеус. — Может, если вы дадите мне полгода, я вообще смогу переписать их свойства, и мы прямо сейчас переместимся не в Северные Земли, а сразу в задницу Яшмового Императора и…

Лэтэя подошла к волшебнику и слегка его приобняла. Тот еще некоторое время ругался, но уже беззвучно, сверля улыбающихся Хаджара, Шакха и Албадурта недобрым взглядом.

Не то, чтобы им троим нравилось иногда доводить волшебника, надавливая на мозоль последнего касательно знаний, просто… Просто, не только Хаджар недолюбливал магов.

— Ладно, — махнул рукой генерал. — Попробуем.

Он выровнял дыхание и направил взгляд на руны. Как учил Артеус, чтобы помочь разуму сосредоточиться, он начал нараспев произносить слова. В них не содержалось никакой магии, и они не являлись Истинными.

Это была песня его матушки. Семь Мгновений до Жизни. Они должны были помочь ему сосредоточиться. Так оно и происходило.

По мере того, как генерал пел, он чувствовал, как воздух вокруг него пропитывается Холодом. Настоящим. Что чувствовал калека, запертый в больничной палате и что ощущал преданный принц, в темнице королевского замка.

Для остальных же, по мере того как в гроте воцарялось правительство дикой зимы, воздух становился все морознее и трещал мятой бумагой.

Генерал же ощущал как первобытный Холод окутывает его, а ледяные нити вьются вокруг его души, наполняя ту могучей силой.

Сердце Хаджара заколотилось, и он вытянул вперед ладони, позволяя Холоду сорваться с них порывом морозного ветра. Стены покрывались ветвящимися узорами инея, а озеро мгновенно затянулось ледяной коркой.

По мере того, как Холод сходил с пальцев генерала, остальные в отряде надевали шкуры и дышали на замерзающие пальцы. Хаджар же внимательно следил за тем, что происходило с рунами на стенах.

Они действительно позволяли Холоду словно вплетаться в себя. Волшебные символы на стенах грота постепенно менялись, а их свечение, резонируя с энергией Севера, становилось все ярче. Постепенно руны сливались, образуя замысловатый узор, отдаленно напоминающий северное сияние.

Медленно, словно даже неуверенно, магия приобретала форму и в какой-то момент в стене грота начала формироваться ледяная арка.

Ледяные врата, нарушая все мыслимые законы природы, буквально выделились из стены. Их поверхность украшали замысловатые узоры мороза, сверкавшие среди теней белоснежными отсветами.

Вместе с тем, как последние руны влились в арку, Хаджар ощутил внезапный выброс энергии, затем последний всплеск холода, облизавший грот порывом холодного ветра и, наконец, с треском отколовшегося ледника, арка затвердела.

— Удивительно, — прошептал Артеус. — Я никогда прежде не слышал, чтобы…

Он не договорил. Чуть погодя, запаздывая от грохота ледяных врат, в грот ворвался гром чужих техник и рев знакомого голоса:

— Не так быстро, Лисы! — и на пороге появилась тень, сверкающая недобрым взглядом.

— Проклятье! — выкрикнул Шакх, обнажая сабли. — Я же говорил!

— Как он так быстро до нас добрался?! — Албадурт схватился за топоры.

Хаджар же, обменявшись взглядами со Стариком, попросту взмахнул рукой. В нем все еще оставались частицы силы имени Севера и этого было достаточно, чтобы грот разделила ледяная стена, от которой исходила аура меча.

После этого генерал призвал ветер и, единым порывом, отправил весь отряд внутрь арки, а затем и сам, под аккомпанемент ударов наемников о преграду, шагнул внутрь.

Глава 1765

Позади Хаджара захлопнулись простые деревянные двери, обитые железными скобами. А сам отряд оказался посреди довольно просторной комнаты.

Помещение шириной в пару десятков метров и высотой потолков около пяти. По стенам висели мерно чадящие факелы, иногда выхватывающие очередные руны и…

— Не двигайтесь! — выкрикнул Арнин. — Не сходите с места!

Гном, в этот момент собиравшийся что-то поднять с пола, выругался и выпрямился.

— Все еще не понимаю, — проворчал Шакх. — Как они так быстро до нас добрались. Буря должна была сдерживать их хотя бы дней пять.

— Старик уже давно тут живет, — напомнила Лэтэя. — Наверняка знает способы, как… Проклятье, Шакх! — вдруг выкрикнула она, словно опомнившись. — Мы действительно будем это обсуждать сейчас.

— А когда еще, — пожал плечами Пустынный Волк, обнажая сабли, но как и было велено — не сходя с места. — Они сейчас сломают стенку Хаджара и вломятся…

Шакх замолк на полуслове, но Арнин все равно решил напомнить:

— Не вломятся, — произнес оборотень. — Даже если рискнуть шагнуть в арку, в чем я не сомневаюсь, то окажутся в совершенно другой комнате.

— Почему не сомневаешься? — прищурился гном.

— Потому что у Нарнира тоже есть способ навигации в лабиринте, — ответил за Арнина Хаджар. — И если он есть у Нарнира, то и у его исполнителя. А значит мы в лабиринте не одни.

— Генерал прав, — кивнул оборотень. — И, увы, Нарнир может ориентироваться здесь куда лучше, чем я. Так что время опять не на нашей стороне.

Каждый в отряде выругался на своем родном языке. Признаться, в последнее время (что за дурацкий каламбур) лично генералу уже надоело играть в догонялки с минутной стрелкой. Но, с другой стороны, когда было иначе…

— Почему мы не должны двигаться? — спросил Артеус, возвращая остальных в реальность.

Да, за ними гнались наемник и, возможно, сильнейший из горцев — Старик, но на данный момент имелась и более насущная проблема.

— Каждая комната в лабиринте представляет отдельную опасность, — Арнин обнажил кинжалы и позволил телу покрыться короткой шерстью. — Но их можно смело поделить на три категории. Самая простая — стражи. Големы, монстры, живые мертвецы, порабощенные духи или демоны и…

— Мы поняли, — перебил Шакх.

— Ну да, — кивнул оборотень. — В общем — стражей можно просто убить и тогда появятся выхода.

На словах “появятся выходы” Хаджар обратил внимание, что когда за ними захлопнулась дверь, то он не заметил, чтобы в комнате были какие-то еще двери.

Генерал оглянулся и, как уже догадывался, увидел перед собой ровную каменную кладку.

Никакого выхода.

Ну или входа.

Смотря с какой стороны посмотреть.

— Вторая комната — головоломки, — продолжил Арнин. -Загадки самого разного толка. Обычно в них я проводил дольше всего времени. Одна такая вообще отняла у меня полтора года, пока я не понял в чем проблема.

Артеус в ответ на это надменно хмыкнул. Маги…

— И третья, самая поскудная разновидность, — скривился Арнин, которому явно неприятно было об этом говорить. — ловушки. Иногда, конечно, они бывают простыми, но порой бывают и вот такие — волшебные.

С этими словами оборотень обвел взглядом стены. Хаджар присмотрелся и увидел, как на камнях постепенно проявлялись, пульсируя угрожающей энергией, которая, казалось, пыталась бросить вызов непрошеным визитерам.

Воздух рядом волшебными символами искрил вспышками силы и энергии, давая ясно понять, что чем точно не станет лабиринт, так это простой прогулкой.

— Давайте не будем терять время, — Артеус поднял посох и, игнорируя выкрик Арнина:

— Постой.

Сделал шаг вперед.

Но… ничего не произошло.

— Я…

Артеус взмахнул рукой, заставляя Шакха замолчать и жестом указал последнему, чтобы тот не говорил не двигался. Пустынный Волк, играя желваками, выполнил наказ, но взглядом словно повторял мысль генерала.

Маги…

Волшебник подошел к ближайшей к нему стене и, прищурившись, начал внимательно осматривать руны. Он поднял ладонь и пальцами, медленно и размеренно, проводил над линиями древних символов, а те отбрасывали отсветы на его обветренное, немного уставшее лицо.

Наконец волшебник прошептал какое-то заклинание, явно пытаясь распутать нити чар, связывающих руны в единое заклинание (уроки все же, не прошли для Хаджара даром и он немного понимал, что Артеус делал), но те ответили лишь непреклонной тишиной.

А затем, будто негодуя наглой попытке мага, руны начали меняться, их отсветы смешивались потоками туманного жидкого огня. Артеус напрягся, понимая, что ловушка захлопнулась. Внезапно руны, подтверждая опасение, выплеснули в реальность поток острых, как бритва, ледяных осколков, закруживших вокруг волшебника яростным штормом.

Сила, исходящая от заклинания, заставила даже Хаджара потянуться к мечу. Не будет преувеличением сказать, что мощь чар сравнялась по силе с ударами Гардаграга.

Артеус среагировал молниеносно, его руки сплетали сложные узоры, призвавшие порыв рыжего ветра, вихрем ворвавшегося внутрь шторма. Осколки льда, подхваченные магией Артеуса, безвредно разлетались в стороны, разбиваясь ледяной пылью о стены лабиринта.

Но на этом битва магии, кажется, только начиналась.

Не успокоившись, руны вновь переплелись в новых формах, на этот раз порождая массивную змею, чье тело пылало расплавленной лавой. Та легко скользнула в сторону противника. Ее огненный взгляд был устремлен на Артеуса, который даже не шелохнулся при виде чар, даже более могущественных, чем первые.

Легким мановение руки и посоха волшебник вызвал проливной дождь, который погасил пламя, дававшее жизнь существу. Змея зашипела в агонии, а ее тело превратилось в обсидиан, тут же взорвавшийся мелкой крошкой, посекшей стены, но не тронувшей отряда.

Но не успели Лисы даже вздохнуть, как третье заклинание появилось из рун — торнадо тьмы и отчаяния, который грозил поглотить группу, вытягивая из энергию и Терну. Но Артеус, словнопредвидя подобный поворот, уже сплетал из волшебных слов свое собственное заклинание. Когда вихрь приблизился, волшебник ударил посохом о пол и из навершия вырвалась вспышка ослепительного света. Оформившись сотней призрачных солдат, она исполосовала тьму, заставляя ту вернуться обратно внутрь рун.

Руны, словно обладая разумом, не сдавались, а их свет становился все ярче и будто даже… материальнее. Наконец они, породили призрачного рыцаря; воина из давно забытой эпохи. Туманная фигура, с высоко поднятым бесплотным клинком, бросилась на врага. Но Артеус даже век назад нельзя было назвать тем, кого можно смутить или удивить в схватке магических умений.

Волшебник разом призвал столько энергии и Терны, что их хватило бы, чтобы сразить небольшой отряд Небесных Императоров из долины. Волшебными словами он превратил рыцаря в пылающий огненный дух, подчинив того своей воле. Уверенным жестом волшебник послал дух обратно к рунам, и обжигающее пламя поглотило древние символы, заставляя тех трескаться и рассыпаться.

И все же, как бы ни был силен волшебник — сражение, протекавшее на глазах отряда, никоим образом нельзя было назвать простым. Силы, кружившие в комнате, поражали воображение даже генерала, не раз становившегося свидетелем умениям потомка Пепла.

Так что к этому времени Артеус уже тяжело дышал, а последствия битвы отражались на его лице кровоподтеками и неестественной бледностью. Однако руны не проявляли никаких признаков того, что они хоть немного ослабли. Вместо этого чары Горшечника создали пятое, заклинание, вливая в него какой-то уж совсем немыслимый запас силы. Массивный голем из камня и железа, огромная форма которого заполнила добрую четверть комнаты, взревел раненным бизоном. Глаза-кристаллы конструкта пылали яростью, направленной на Артеуса, и земля содрогалась под его весом.

Волшебник раскрыл ладонь, на которой лежали последние пилюли, а затем убрал их обратно в карман. Ударив перед собой посохом, Артеус прикрыл глаза и выдохнул, одновременно с этим вокруг него вспыхнул поток яростной, первозданной магии, ставшей видимой даже невооруженному взгляду. Артеус подчинил её своей воле и собрал в единую точку, а затем, С оглушительным ревом, выстрелили посохом в выпаде, направляя навершие на голема.

Поток сырой элементальной силы, водоворот огня, молний и ветра, врезался в грудь голема, разрывая того, едва-едва занесшего монструозный кулак, в клочья. Форма существа ломалась и крошилась, падая песчаными потоками на пол, а его железные суставы плавились под натиском магической энергии.

Когда голем превратился в груду дымящихся обломков, Артеус рухнул на колени, измученный, но непобежденный. Руны, еще недавно источавшие сокрушительную силу, теперь, казалось, выли в агонии, а их власть постепенно разрушалась. Породив словно человеческий крик, руны рассыпались, и их древняя магия рассеялась в воздухе, как дым.

Стена, которую когда-то украшали руны, теперь могла похвастаться той же дверью, что недавно закрыл за собой Хаджар. И еще три такие же появились по периметру помещения.

Напрочь игнорируя выходы, члены отряда бросились к Волшебнику, помогая измученному магу подняться на ноги.

— Человек… не руны… — только и шептал обескураженный Артеус. — Человек… человек… не руны…

— Что? — спросил гном.

— Я… сражался… с человеком, — с трудом ответил маг, после чего обмяк, потеряв сознание.

Лисы переглянулись.

— Как я и думал, — кивнул своим мыслям Арнин.

Глава 1766

Лэтэя аккуратно опустила Артеуса на пол и, прислушавшись к мерному дыханию, облегченно улыбнулась. С волшебником, если не считать крайней степени истощения, все было в порядке.

— Да уж, — промямлил Шакх, задумчиво почесывая макушку.

Никто не сомневался в силе Артеуса (пусть они и не знали, чья кровь проснулась в его жилах), но тот уровень мастерства, что он сейчас продемонстрировал заставлял каждого представлять себя на месте этих треклятых рун. И никто в отряде не смог бы сказать, что схватка с волшебником оказалась бы простой.

— Что ты имеешь ввиду, оборотень? — прищурился гном.

Пока остальные размышляли над силой Артеуса и тем, что только что произошло, Албадурт, относящийся к магии куда спокойней, ввиду её распространенности в Рубиновой Горе, не сводил взгляда с Арнина.

— Что ты имеешь ввиду, достопочт…

— Не делай вид, что не понимаешь, — грубо перебил Албадурт, после чего указал топором на волшебника и на то место на стенах, где недавно сияли руны. — Когда Артеус сказал, что он сражался с человеком, ты добавил, что так и думал. Так вот — что ты имеешь ввиду.

Теперь уже и остальные в отряде, оправившись от секундной замешки, повернулись к Арнину.

Тот, осознав, что ему вряд ли удастся уйти от ответа, только устало покачал головой и указал на руны.

— Насколько не был бы могущественен Горшечник, есть некоторые законы мироздания, которые не нарушить даже богам, — оборотень подошел к стене и провел ладонью по ожогам на камнях, оставшимся от рун. — И большинство этих законов, как не удивительно, связаны именно с Рекой Мира.

— И причем здесь слова Артеуса? — спросила Лэтэя.

— При том, что невозможно взять из Реки Мира такое количество энергии, чтобы на протяжении эпох питать столь чудовищное сооружение, как этот треклятый лабиринт.

— Получается, — прорычал Албадурт. — ты нас обманул? И никакого артефакта, способного спасти Хаджар-дана, здесь нет?!

Арнин поднял ладони и отступил от гнома, чьи глаза запылали зеленым пламенем — верный знак того, что тот собирался вступить в драку.

— Почему же — совсем наоборот, — ровным тоном возразил оборотень. — Артефакт здесь есть. И он выполняет ровно ту функцию, которую я описывал. Собирает и перераспределяет энергию.

— Только собирает… он её, — прохрипел начавший приходить в себя Артеус. Опираясь на плечо Лэтэи и помогая себе посохом, он кое-как поднял на ноги. — не из Реки Мира, а из… тех, кто здесь… заперт.

— Волшебник прав, — подтвердил Арнин. — Я еще в прошлом подозревал, что Горшечник не мог обойти законы основы мироздания и вычерпать из Реки Мира больше энергии, чем та, в теории, может позволить взять.

— Иными словами, — Шакх тоже приблизился к стене. — Это не только лабиринт, но еще и тюрьма?

Арнин кивнул.

— Существуют легенды о том, что Горшечник и Черный Генерал какое-то время странствовали по четырем мирам в поисках не самых, так скажем, приятных личностей. После второй войны Небес и Земли все думали, что те использовали этих… господ для атаки на Седьмое Небо, но…

Оборотень оглянулся.

— Кажется, горшечник нашел им другое применение, — прошептал оборотень. — Сделал из них источник для этого сооружения.

— Иными словами, — Албадурт даже не думал убирать топоры. -Ты хочешь предложить Хаджар-дану забрать энергию у тех несчастных, что здесь заключены?

— Для начала — я бы не стал называть их несчастными, — оборотень сверкнул клыкастой улыбкой. — Так, скорее, стоит именовать тех, кому не повезло пересечься с ними при их жизни, а во-вторых, не думаю, что вы здесь хоть кого-нибудь из них отыщете.

— Я не понимаю, — замотала головой Лэтэя.

— Он… говорит… про души, — прошептал Артеус.

— Дайте угадаю, — закатил глаза Шакх и уселся на пол. — Вас ничему не научило то, что Старик настиг нас во время бури и вы собираетесь еще немного поболтать вместо того, чтобы заняться делом.

Но его проигнорировали. Пока Артеус не восстановиться, прокидать эту комнату не имело никакого смысла. Причем именно из-за Старика. Держать здесь оборону, если вдруг так сойдутся звезды и сюда ворвутся наемники, куда проще, чем оказывается в незнакомом помещении, где наткнешься либо на ловушки, либо на дюжину клинков наемников.

Шакх это тоже понимал. Просто он не сильно любил длинные разговоры. Такая вот черта.

— Волшебник, — оборотень повернулся к Артеусу. — ты им расскажешь или я?

Артеус захрипел и замахал рукой. Ему явно пока еще не хватало сил, чтобы просто стоять самостоятельно, не говоря уже о разговорах.

— Хорошо, — кивнул Арнин. — Чтобы вы лучше понимали, о чем я говорил, рассказывая про артефакт и не пытались, — тут оборотень покосился на гнома, все еще держащего оружие в руках. — отыскать в моих словах второе дно, я немного расскажу вам про феномен душ. Тем более, что если нам улыбнется добраться до Северных Земель, то эти знания будут не лишними.

Хаджар в очередной раз сделал мысленную заметку о том, что Арнин слишком много знал для того, кто по его же собственным заверениям, почти не покидал пещеру сыновей Феденрира.

Опять же — всегда можно было предположить, что оборотни северных гор хранили эти знания и передавали своим потомкам, но почему-то в это мало верилось.

— Вы, возможно, часто слышали истории про то, как у кого-то отняли душу, уничтожили её или какой-нибудь из адептов сумел её расколоть и создать двойников, — голос Арнина звучал спокойно, в то время как глаза слегка помутнели, словно тема была ему не очень приятна. — Раз уж я вам рассказывал про Горшечника, то он, как раз, один из тех, кто прославился подобным.

Не раз и не два Хаджар слышал истории о том, что Горшечник разбил свою душу или что подобное сотворили с Черным Генералом, но как-то не особо придавал этому значение. Почему-то на уровне подсознания такие истории воспринимались как метафоричные, не несущие в себе особых смыслов или значений.

— Но душа — это чуть больше, чем просто квинтэссенция сущности адепта, — Арнин вытянул ладонь, скрипнул зубами и на мгновение, очень краткое, но все же — зримое, на его ладони вспыхнул свет, напоминающий серебристое пламя. Причем, когда оно пылало, кожа оборотня серела, а мышцы словно высыхали.

Затушив пламя и, покачнувшись от явной слабости, Арнин схватился за стену, после чего закинул в рот несколько пилюль. Причем пока те не подействовали, кожа оборотня продолжала сереть, а мышцы иссыхать, словно этим пламенем он открыл брешь, сквозь которую сила буквально вытекала наружу.

— Душа — это почти невосполнимый ресурс адепта, — отдышавшись, продолжил оборотень. — Да, она обладает чудовищной силой. К примеру, если бы самый обычный Небесный Солдат использовал бы всю энергию своей души в одном ударе, то, наверное, смог бы ранить Безымянного.

Небесные Лисы переглянулись. Никто из них, кроме, разве что, не сильно впечатленного Артеуса, ни о чем подобном не слышал.

— Не удивляйтесь, что никогда не слышали о таком, — Арнин словно услышал их мысли. — Сила души слишком сложна для смертных, даже будь они хоть трижды Небесными Императорами, владеющими Правилом. А даже если бы и смогли использовать, то без нужных лекарств такое своенравие все равно стало бы последним в их жизни.

— А как тогда… — начала было Лэтэя.

— Кровь Феденрира, — тут же перебил её Арнин. — Все его сыновья могут использовать энергию души. Но и нам это дается нелегко и если бы не лекарства Печати Душ, то это маленькое представление стоило бы мне жизни.

— А почему ты сказал, что в Северных Землях нам это поможет? — спросил гном.

— Потому что Феденрир родом оттуда и, большинство семей Северных Земель, обладают знаниями о том, как использовать силу Души.

Глава 1767

— Значит Нарнир и еще какой-то силой души обладает, — задумчиво прогудел Албадурт. — Если она у него вообще есть, пес облезлый… без обид, Арнин.

На этот раз гном даже не стал пытаться помянуть всех своих многочисленных родственников. При этом никто даже не обратил внимание на то, что говор Албадурта постепенно становился похож на манеру разговора Шакха.

После сказанного гномом разговоры стихли, и Небесные Лисы начали озадаченно переглядываться друг с другом.

— Эй, — возмутился Албадурт. — В чем дело? Что я такого сказал?

— Арнин, — едва ли не прошептал Шакх. — Если у Нарнира есть знания о том, как использовать силу души и, вероятно, те же алхимические пилюли, что и у тебя, то…

— Возможно, — оборотень, даже не дослушав, кивнул. — смотря насколько сильно он хочет нас остановить. Знания о силе души и, тем более, лекарство Печати Души не то, чем даже Нарнир рискнет разбрасываться.

— Ты не понял, — покачал головой Шакх. — Мы ведь всё думали — чего такого мог предложить Нарнир Старику, чтобы тот согласился предать горцев.

— Думаю, приглашения в Северные Земли вполне достаточно, — пожал плечами Арнин.

Хаджар посмотрел в глаза оборотню. Тот действительно не понимал… как, когда-то, не понимала и Азрея. Никогда нельзя забывать, что как бы человечно не выглядел зверь — он всегда остается зверем.

— Он бы просто присоединился к нам, — вздохнул Хаджар.

— Что? — переспросил Арнин.

— Если бы на кону стояла лишь тропа в северные земли, то Старик присоединился бы к нам, — пояснил генерал. — Да, Нарнира он, скорее всего, знает дольше, чем нас. Но Нарнир не человек. И он достаточно умен.

— А это здесь причем? — удивился оборотень.

— При том, блохастый, — скривился Шакх, в этот раз даже не думая извиняться за речевой оборот. — Что он бы точно понял, что мы не просто на прогулку отправились, раз вызвали интерес вожака сыновей Феденрира. А значит мы тоже идем по верному следу и имеем все шансы попасть в Северные Земли.

— Все так, — поддержал уже почти полностью отошедший от недавних приключений Артеус. — Он скорее бы присоединился бы к нам, взяв с собой доверенных горцев. Так больше шансов на успех. Но если Старик принял сторону Нарнира, значит тот посулил куда больше, чем просто проход в Северные Земли.

В глазах Арнина какое-то время сверкала напряженная работа мысли, после чего он едва заметно скривился и произнес что-то вроде “люди”.

— Арнин, — Лэтэя внезапно поднялась на ноги и посмотрела в сторону одной из дверей. — А при помощи силы душ, можно… не знаю… упростить движение по лабиринту.

— Сила душ равна сильнейшим из Правил, — ответил Арнин. — Но даже с лекарствами, после однократного использования даже могущественному смертному потребуется не меньше десятилетия, чтобы восстановить силы.

Небесные Лисы снова переглянулись.

— Да вы уже скажите мне в чем дело или нет? — не сдержался Албадурт. — Или, клянусь именем мой третьей бабушки по линии…

— Вот для чего ему столько наемников, — произнес Шакх. — Он их собирается использовать в качестве источника силы.

— Проклятье, — хором выругались Артеус и Хаджар.

— Нам надо поторапливаться, — добавил Хаджар и повернулся к Арнину. — В какую нам дверь?

Оборотень прикрыл глаза. На какое-то мгновение тени вокруг него задрожали и, оборачиваясь смолой, начали постепенно исчезать среди каменных швов, втягиваясь внутрь стен.

Прошло несколько томительных минут ожидания, пока Арнин снова не открыл глаза, а тени не вернули свой прежний облик.

— Нам туда, — указал он направо, в сторону ничем не примечательной двери. Впрочем, так можно было выразиться обо всех. — Но только нам следует сразу договориться, что испытания комнат мы будем встречать поодиночке.

— Почему? — удивленно спросил Шакх.

— Вы не первые, — спокойно, невзирая на острые взгляды, ответил Арнин. — Перед тем, как предложить вам эту авантюру, я пытался пройти лабиринт с менее… привлекающей внимание компанией. Мы не дошли дальше третьей комнаты.

— Почему…

— Потому что Горшечник не был идиотом, — перебил Арнин. -Комната усиливает сопротивление в зависимости от числа противников. И если бы в этот раз вместе с Артеусом кто-то рискнул тоже побороться с рунами, то… не знаю. Ничего хорошего из этого бы не вышло.

Хаджар даже не удивился. Было бы слишком легко, если бы они могли каждый раз объединять усилия и преодолевать таким образом все местные препятствия.

В конечном счете даже недавние руны, вызвавшие максимальное напряжение сил со стороны Артеуса, для отряда в целом не представили бы особой проблемы.

Но словам Арнина, в данном случае, приходилось верить. В чем бы не заключался его мотив и какую бы маску он ни носил, оборотень, так же как и остальные, был заинтересован в том, чтобы пройти лабиринт.

— Ладно, — Шакх поднялся на ноги и посмотрел на Артеуса. — Ты как, волшебник, сможешь идти дальше или нам стоит еще полчасика потрепаться языками? А то мало ли — вдруг Старик еще не скормил лабиринту пяток другой наивных наемников и не добрался до комнаты с источником.

В ответ на это Артеус только немного задвигал желваками, но, успокоившись, просто помахал ладонью. Пусть все уже привыкли к манере общения Шакха, но это не означало, что та стала резко приятной.

— Тогда выдвигаемся.

Отряд подошел к двери, на которую указал Арнин и, на какое-то время, замер. Каждый думал о чем-то своем, пока, наконец, не вытянулась короткая, но массивная рука гнома и не толкнула створку.

Хаджар ожидал чего угодно. От поглощенного тьмой коридора, до того, что дверь откроется сразу в следующую комнату, но он и представить не мог, что все окажется совсем не так.

Дверь открылась, лицо обдал прохладный ветерок, а затем все вокруг задрожало пустынным миражом. Стены, пол и потолок начали походить на встревоженную водную гладь, после чего, с громким треском, разом замерли, а дверь захлопнулась.

С виду могло показаться, что ничего не произошло и они остались все в той же комнате, что и прежде. Вот только со стен пропали ожоги в тех местах, где недавно сверкали волшебные руны, а двери на стенах постепенно слились воедино с каменной кладкой, вновь заточая отряд в неприметном каменном мешке, освещенным тусклыми факелами.

Все это выглядело, как…

— Аномалия, — прошептала стоявшая рядом с Хаджаром Лэтэя. — Комната выглядит, как будто мы в аномалии.

Генерал кивнул. В памяти еще были живы его с Лэтэей приключения в аномалии, где им пришлось сражаться с Бессмертным. И то, что происходило здесь, действительно вызывало сходные ощущения.

Но аномалии — это ведь природные катаклизмы. Сбои в полотне самой реальности. Ошибки музыканта, собиравшего мелодию на ладах Ронг’Жа или оговорки барда, рассказывающего легенды у костра.

И все же, Хаджар видел то, что видел. Каким бы образом Горшечник не добился подобного, но он создал рукотворную аномалию. Что, в целом, объясняло её странные свойства и тот факт, что она была способна привести их в Северные Земли.

— И что теперь? — спросил Шакх.

Озвученный вопрос напрашивался сам собой. Они простояли уже не меньше минуты, а в комнате все так же ничего не происходило.

— Мы должны выбрать сражающегося, — пояснил Арнин. — Тот, кто бросит вызов этой комнате, должен сделать шаг вперед и…

И Албадурт, не дожидаясь окончания фразы, смело шагнул в центр комнаты.

Глава 1768

В ту же секунду воздух в комнате наполнился холодом, температура, словно испугавшись ползущего по стенам инея, начала стремительно падать. Казалось, что сами стены задышали зимой, и отряд со смесью тревожного восхищения наблюдал за волшебной трансформацией.

От камней стен комнаты начали отделяться фрагменты, притягиваемые невидимой силой, заставлявшей парить многотонные блоки на манер легких перьев. Энергия в комнате стала видимой невооруженному взгляду. Она потрескивала, напоминая смесь молний и того серебристого света, что недавно продемонстрировал Арнин.

Едва зримыми дланями опытного гончара, вспышки света секли камни, заставляя тех по частям собираться в массивную, внушительную фигуру. Она поднялась над отрядом, ее плотью, вобрав в себя силу самой земли, стали древние скалы.

Когда голем открыл глаза, сияние энергий в комнате вспыхнуло с новой силой, и ледяной холод, грызший стены и плоть смертных, вдруг начал втягиваться в тело создания.

Не прошло и мгновения, как каменная форма голема оказалась заключена в сверкающую ледяную броню, кристаллы которой все нарастали друг на друга и застывали в очертаниях пластин, пока вся фигура не была окутана ледяным панцирем. Глаза голема, еще недавно темные и пустые, загорелись ледяным голубым пламенем, а его массивные руки согнулись, демонстрируя грозную силу.

Ледяной голем встал перед отрядом, представляя собой слияние двух элементов, которые, казалось, черпали свою силу из самой ткани окружающего мира-лабиринта. Но несмотря на всю грозность, он не двигался. Будто пребывал в немом ожидании того, что предпримет Албадурт.

— Молот, Наковальни и Предки, — выдохнул гном, после чего низко поклонился и, осенив себя священным знаменем Рубиновой Горы, скинул с себя одежды, оставшись в одних кожаных штанах.

В руках он сжимал два коротких топора, а по телу засверкали зеленым огнем руны Удун, вливая в сущность гнома силу разъяренных недр земли.

— Алба-удун в конец обезумел, — Шакх спрятал лицо в ладонях.

Никто ему ничего не ответил. Вряд ли кто-то, кроме Хаджара, знал, что перед ними появился не просто голем, а одно из существ, являвшихся едва ли не священным для народа Рубиновой Горы.

В их мифологии присутствовало четыре таких голема, носящих одеяния из разных элеменетов. Один из них, что в ледяной броне, остужал выкованную сталь и закалял её. Создание, посланное в помощь народу гномов их прародителем. Но все эти големы либо были давно разрушены в войнах с захватчиками, либо канули в историю.

И вот теперь Албадурт стоял против создания, вышедшего из историй матерей их матерей.

— Это честь для меня, — произнес гном на подгорном языке. — Окончить твои создания, Великий Мастер.

Голем промолчал. Лишь ярче стали сверкать его глаза, а руки сжались в огромных кулаках.

А затем создание двинулось в сторону крохотного, на его фоне, Албадурта и началось сражение.

С каждым шагом голема земля, разом увеличившейся в размерах комнаты, дрожала под титаническим весом, а холод от его ледяных доспехов облизывал кожу и разбивал камни, заставляя те превращаться в ледяные кристаллы.

Альбадурт даже не думал уклоняться или отходить. Маленький гном решительно встал перед ледяным титаном; его пламенный дух не дрогнул перед присутствием голема. Руны на теле гнома задвигались, сливаясь в очертания доспехов, напоминающих чем-то те, что сейчас сверкали на теле голема.

Только в случае гнома она пылали, медленно закипая лавовыми раскатами.

В руках Албадурт сжимал два топора, края которых были отточены до совершенства и пропитаны обжигающей силой его магии лавы.

Когда голем поднял массивные кулаки, готовясь обрушить на гнома сокрушительный удар, Албадурт, впервые за все время, начал действовать.

С ревом, эхом разнесшимися по комнате, он ринулся вперед, его топоры пылали расплавленной яростью. Ледяные кулаки каменного чудовища обрушились на противника, но проворный гном увернулся с удивительной для своей комплекции ловкостью, и ледяной удар голема лишь оставил снежную пургу там, где мгновение назад находился Албадурт.

Не теряя инерции, голем снова замахнулся, на этот раз обрушив на противника шквал ледяных ударов, каждый из которых был подобен ледяной лавине, несущейся на гнома. Албадурт прыгал между ударами, его движения были плавными и точными, словно направляемые самим пламенем, струившимся по его венам. Гном отвечал собственным потоком атак. Его окутанные лавой топоры рассекали воздух с обжигающей грацией, каждый удар оставлял за собой след из расплавленной земли.

Столкновение камня и металла эхом разносилось по комнате, а воздух пропитался контрастными ароматами льда и огня.

С каждым ударом ледяная броня голема постепенно трескалась и надкалывалась, давая ясно понять, что бесконечный шквал лавовых ударов медленно, но верно, достигал своей цели.

И с каждым рубящим взмахом, который наносили топоры Албадурта, огонь внутри него разгорался все сильнее, а решимость и ярость гнома на того, кто подчинил своей воля священное для его народа создание, лишь подпитывали расплавленную магию, потоком праведного гнева струившуюся через его оружие.

По мере того, как продолжалась битва, некогда внушительная форма голема медленно разрушалась, его ледяная броня превратилась в изломанную и разбитую оболочку.

Почувствовав, как существо проседает под атаками, Албадурт нанес последний, решающий удар, его топоры вспыхнули светом ярких, огненных рубинов из самого сердца родных гному гор.

Сила удараАлбадурта, подпрыгнувшего под самый потолок комнаты, была подобна извержению вулкана, волна плотного, и в то же время жидкого огня и самой сути ярости природного разрушения обрушились на потрескавшуюся защиту голема.

За спиной гнома в это мгновение появились очертания пылающего вулкана, а Хаджар ощутил легкое дуновение Правила. Куда меньше, чем даже те крохе, что имелись у него самого, но, все же — Правила.

В крещендо льда и пламени голем попытался призвать лед и камень, но окутанный пылающей лавой, так и не смог поднять рук и оказался окончательно повержен.

Его останки разбитой пургой разбросало по камере. Когда отголоски битвы стихли и пыль осела, Албадурт не выглядел триумфатором.

По его щеке скатилась исчезнувшая паром слеза. Он поклонился груде камней и не разгибался до тех пор, пока ледяные глаза создания окончательно не померкли.

После этого гном, на чьем теле потухли руны, прислонился к стене и сполз вниз. К нему тут же подбежали Лэтэя с Артеусом и, прислонив к губам флягу, влили в рот немного алхимической настойки, а затем заставили проглотить несколько пилюль.

Хаджар подошел к другу и сжал плечо. Гном ответил коротком кивком. Им не требовались слова, что понять в этот момент друг друга.

Генерал уже видел подобное. Орк по имени Степной Клык — его давний друг, да будет его охота достойной, порой выглядел так же, когда вспоминал потерянные его народом святыни и то, как орки постепенно уходили в прошлое.

Гномы Рубиновых Гор — последние гномы Безымянного Мира. И сейчас, своими собственными руками, Албадурт отправил в прошлое ту тонкую нить, что связывала их с предками.

Хаджар покачал головой.

Какие бы цели не преследовал Горшечник, он явно не разменивался на средства. Как и Примус. Как и Санкеш. Как и Император Морган. Как и Чин’Аме. Все те, кто были готовы жертвовать другими и, что самое важное, собой ради, по их мнению, благих целей.

Хаджар посмотрел на свои ладони.

И все они оказались разбиты о его клинок. И ни один из них так и не смог принести этому миру радости покоя и справедливости.

Кем это делало генерала? Как назвать того, кто всю свою жизнь посвятил уничтожению героев, готовых положить все на алтарь всеобщего блага…

Делало ли это его…

— Хаджар.

Он вздрогнул и посмотрел на Лэтэю.

— Ты так уже почти час стоишь, — прошептала обеспокоенная воительница.

Хаджар огляделся и увидел уже отдышавшегося гнома и немного взволнованного Шакха, что-то обсуждавшего с Артеусом и Арнином.

Генерал снова заглянул в глаза Лэтэи и нашел в них покой для своей встревоженной души. Будто почувствовал, ненадолго, что не один ступает по этой проклятой тропе, названной кем-то его судьбой.

— Ты…

— В порядке, — громко произнес Хаджар, после чего повернулся к оборотню. — Веди дальше.

Глава 1769

Арнин опять какое-то время “общался” с тенями, после чего указал на одну из дверей. Здесь было невозможно определить сторону света и, учитывая, что после окончания схватки комната опять вернула свой прежний, квадратный вид, то и нумеровать двери тоже не представлялось возможным.

Словно Горшечник сделал все для того, чтобы неопытный путешественник пытался пройти лабаринт наугад и, в результате, пополнил число заточенных здесь несчастных.

— Не так быстро! — выкрикнул Шакх, когда Хаджар потянулся к ручке двери. — Ты, варвар, может опять разглядывал стены, но мы немного поболтали.

— И о чем? — спросил генерал.

— О том, что Арнин, в своих походах, дальше пятой комнаты никогда не проходил, — ответил за Шакха Артеус. — Каждый раз, когда он добирался до четвертой, то натыкался на непреодолимый барьер. Загадку, которую невозможно разгадать. Хранителя, обладающего непреодолимой силой. Или ловушку, которую нельзя деактивировать.

Хаджар медленно повернулся к Арнину. Оборотень только развел руками.

— Если бы я сказал вам об этом раньше, — спокойно говорил тот, будто обсуждалось нечто совсем будничное. — то вы бы точно не отправились со мной.

Видя, что Хаджар собирается сказать что-то резкое, неожиданно на защиту оборотня встал гном.

— Хаджар-дан, — с небольшой хрипотцой в голосе произнес гном. — мы уже высказали свои претензии Арнину. Но делу это не поможет, а как говорила тетка моего двоюродного брата от…

Гном был прав. Пустые обвинения им никак не помогут достичь цели.

— И каков план? — неожиданно для себя, спросил генерал.

Давно ему, примерно со времен офицера Лунной Армии Лидуса, не приходилось полагаться на чужие планы (недавняя ловушка Лэтэи для Старика — не в счет). Непривычное ощущение.

— Я полагаю, — взял слово оборотень. — Что после четвертой комнаты мы попадаем на развилку. И либо упремся в своеобразный тупик, либо сможем найти нужный путь к источнику.

— И, — со вздохом добавил Артеус. — на этой развилке мы имеем большие шансы столкнуться со Стариком и его бандой.

Хаджар мысленно выругался. Ну почему все в его жизни должно напоминать гонку.

— Так что после четвертой комнаты, — добавил Арнин. — нам стоит быть начеку.

— Хорошо, — кивнул Хаджар.

После этих слов генерал, дождавшись пока к ним подойдет Лэтэя, толкнул ручку двери.

Волна миража снова прокатилась по помещению. Комната задрожала, словно схваченная невидимой рукой, и внезапная тяжесть наполнила воздух. Пока отряд настороженно наблюдал за происходящим, пол под их ногами начал трансформироваться, расползающимся на волокна ковром предательски проваливаться внутрь. А затем волны песка поднялись вверх, поглощая некогда твердую землю. Песок вихрем кружился вокруг них, превращаясь в водоворот из песка и пыли, затуманивая взгляды и забиваясь в рот и нос.

Потолок сверху словно растворился, открыв небо, пылающее яростным светом палящего солнца. Солнечный жар обрушивался на них неумолимым судьей, решившим спросить с непрошеных гостей. Воздух мерцал, искажаясь от немыслимых температур, от которых на коже Небесных Императоров появлялись ожоги.

Артеус, чувствуя опасность, грозившую им, призвал свою магию, формируя вокруг группы защитный барьер. Сила волшебника выплеснулась в реальность, соткав мерцающий купол энергии, накрывший их волнами ледяной горной реки, защищая от сильнейшей жары. Но даже немалые волшебные способности Артеуса не могли полностью сдержать палящий гнев солнца. Ожоги пусть и перестали расползаться, но каждый со всей ясностью почувствовали, как палящий жар давит на барьер, словно хищный зверь, стремящийся прорваться и поглотить их всех.

По мере того, как песок продолжал подниматься, поглощая стены и создавая постоянно меняющийся ландшафт дюн и долин, больше не оставалось сомнений, что они попали в смертельную ловушку жары и песка, и что им требовалось найти способ выбраться, пока неумолимое солнце и неустанный марш песка не отправили их к праотцам.

Хаджар, уже готовый призвать Истинное Имя Зимы, наткнулся на спокойный и рассудительный взгляд Шакха. Тот только улыбнулся и покачал головой, демонстрируя кожу, нетронутую жаром и песками.

Ну конечно.

Что не как не пустыня являлась родной стихией для Пустынного Волка.

Хаджар мысленно вздрогнул.

Сперва магические руны, с которыми бился Артеус. Потом Ледяной Голем из мифов и легенд народа Албадурта. А теперь Пустыня для Шакха.

Если первые две комнаты можно было списать на совпадение, то теперь это все уже не выглядело, как случайный подбор испытаний…

Пока генерал размышлял над нестыковками, Шакх уже выбрался из песчаного плена и встал в центре клубящихся песков, его взгляд сосредоточенный и непреклонный. Казалось, что комната простирается в бесконечность, а пол под ними сменился бурлящим морем зыбучих песков, стремившихся пожрать их без остатка.

Пальцы Шакха сомкнулись вокруг рукояти саблей, и словно сила песков пустыни начала проникать в него связью столь же древней и мистической, как сами изменчивые дюны.

Пустынный Волк вытащил сабли из ножен, и блеск клинков вспыхнул маяком в разгар шторма. С глубоким, звучным напевом Шакх призвал то ли волшебное, пусть и не Истинное, но Имя, а может это был его стиль или техника. Так или иначе каждый из отряда ощутил приказ пескам подчиниться воле Шакха. Но пески пустыни, как здесь, так и в Море Песка, были непостоянны и дики, а их верность практически невозможно ни завоевать, ни заслужить. Барханы, будто обладая разумом, вздымались и извивались под давлением воли Шакхаж; их жажда битвы и чужой плоти была неутолима.

Но Пустынный Волк даже не дрогнул. И тогда из глубин зыбучих песков появились гротескные существа, их формы, как олицетворения нежелания песков подчиниться, извращенные и искаженные.

Жуткими монстрами они бросились на Шакха и его спутников, их тела сливались и разделялся с каждым движением, будто сам песок, из которого они состояли, стремился как можно быстрее высвободиться из пут чужой власти и разорвать незнакомцев.

Вот только Шакх уже давно не был тем юнцом, которого почти четыре века назад повстречал Хаджар на границе Моря Песка.

Нет, теперь это был закаленный в битвах воин, на чью долю выпало столько испытаний, что могли бы сделать честь многим Бессмертным.

Его дух и решимость за века битв и войн стали так же непреклонны, как сама пустыня. Взмахом сабли он призвал стаю песчаных волков. Их формы были такими же свирепыми и проворными, как и у существ, которых они олицетворяли. А каждый их прыжок, каждый укус и взмах когтистых лап заключал в себе страстный порыв секущих взмахов сабель, стремительных выпадов и неуловимых обманных маневров.

Песчаные волки бросились в бой, и их тела постепенно поглощали пески, пытавшиеся сопротивляться воле Шакха.

Каждый раз, когда песчаные существа комнаты атаковали, Песчаные Волки встречали их лоб в лоб. Они кружили вокруг противников, оборачиваясь бесчисленным множеством пусть и легких, но стремительных порезов. А Шакх кружился в центре песчаного вихря, порождая все новых и новых волков, каждый из которых заставил бы вздрогнуть обычного Небесного Императора из долины.

По ходу битвы, Шакх подчинял все больше и больше территорий, а связь между ним и пустыней становилась только глубже. Пески постепенно начали подчиняться его воле, а их сопротивление ослабевало по мере того, как все больше волков-сабель рассекали призванных ими защитников.

Так длилось несколько минут. На словах — ничего удивительного. Но эти несколько минут прошли на пике боевых способностей Пустынного Волка. Сражение, способное стать легендарным в Чужих Землях. Глубина мистерий и сила техник и энергии, призванных Шакхом, лишь немногим уступали Албадурту, не позволяя Пустынному Волку призвать иллюзию Правила.

И все же…

С последним, триумфальным криком Шакх взмахнул короткой саблей, и дюны комнаты ответили ему тем же, двигаясь в такт жестам своего укротителя. Зыбучие пески оставили попытки сопротивляться и, повинуясь воле Пустынного Волка, вновь обернулись стенами, полом и потолком.

Жар, оставивший красные следы на телах Небесных Лисов, исчез и четыре двери вновь проявились сквозь серую кладку.

Пусть Шакх и не смог призвать столь же серьезных сил, как и гном, но в отличии от последнего, он, пусть и бледный, местами раненный, обожженный и явно тяжело дышащий, смог самостоятельно отпить целебного отвара и закинуть в рот несколько пилюль.

— Все нормально? — спросила Лэтэя.

Шакх, пусть и не без труда, утвердительно кивнул.

— Тогда не будем терять времени, — и воительница толкнул дверь, на которую указал Арнин.

Глава 1770

Казалось, комната вздохнула, освобождая свою хватку от удушающей жары и неумолимого песка. Но в тот момент, когда отряд решил, что Арнин ошибся и развилка их ждала не после четвертой комнаты, а сейчас… Именно в этот момент потолок и стены растворились в черноте безразличной к мирскому бездны, а сама суть окружающего пространства исчезла среди безучастный тьмы.

— Загадки… — просипел Арнин, а затем звуки исчезли. Как и память о них. Само знание о… реальности.

Отряд оказался подвешенным на подобии безвольных кукол в небесном царстве, где бесконечное пространство глубокой, бархатистой ночи окутывало их, пронзаемое лишь редкими, блестящими бриллиантами миллиона далеких вспышек.

Эти странные отсветы мерцали и переливались в непроглядной мгле, отбрасывая тонкий лучи света на невидимые дорожки, которые извивались и прокладывали себе путь через пустоту. Сами тропинки с неуловимостью змей; как шепот нарассказанных снов, были сотканы из нитей тьмы, которые, казалось, прялись откуда-то изнутри.

Словно если иметь достаточно сил, можно было приоткрыть завесу мрака и увидеть, что находится там, по другую сторону. Что таит в себе изнанка реальности. Будто на одним лишь только зримом все не заканчивалось. И там, где нельзя было увидеть, можно было… можно было…

Голова Хадажара закружилась.

Перед его внутренним взором появились какие-то врата, стоявшие на вершине горы… живой горы. Кричащей, стонущей, истекающей кровью. Горы тех, кто положил свою жизнь, чтобы… чтобы…

Наваждение ушло, и генерал отправился следом за своими соратниками по этим загадочным тропам. Они шли по ним то ли едва заметные сознанию мгновения, то ли бесчисленные множества эпох, не зная самого понятия “время” и не понимая, что такое “пространство”.

Словно блуждали по шелковистым нитям космической паутины, а вокруг них звучала едва слышимая музыка чужих грез, разбитых мечтаний и не воплощенных надежд. Все, то, что собирало ночное небо, служа холодным жнецом для чаяний смертных мечтателей.

Будто они стали небесными странниками, проходящими по самому краю существования, танцующими на границе между осязаемым и неосязаемым. Где-то там, где уже закончилась реальность, но еще не зажглись сны и не родились мечты.

С каждым шагом темнота словно обнимала их, заключая в свои нежные, бархатистые объятия, а вспышки над головой продолжали пылать неописуемой, но далекой красотой. Ведомый невидимой силой, которая тянула их по извилистым, невидимым тропинкам загадочного звездного царства, отряда двигался… куда-то.

— Я знаю, что это… — прошептала Летея.

Она вдруг замерла посреди тропы, а её глаза расширились при взгляде сквозь пустоту. Та тянулась в вечность, пронзаемая лишь случайными вспышками блеска, мерцавшими, далекими… звездами на покрывале уставшей ночи.

Когда она вглядывалась в них, что-то внутри Лэтэи всколыхнулось. Как забытый сон. Как теплое, приятное воспоминание. Чужое прикосновение, полное заботы и принятия. Как обещание не верности или вечной любви, а того, что кроме неё никогда никого не будет. Что если все вокруг погаснет, то она останется для него единственной причиной, чтобы продолжать сиять. Единственной причиной, чтобы дышать.

Это не была любовь. Или обожанием. Она была его реальность. Его жизнью. А он — её.

А затем это ощущение ушло, оставив после себя воспоминание о саде, где каждый цветок был звездой, а их покров картиной, написанной кистью самой вселенной.

Видение овладело ею, и Летея обнаружила, что не может сопротивляться влечению к мерцающим огням, танцующим в темноте. Она начала двигаться, и ее тело раскачивалось и кружилось в такт космическому танцу, который разыгрывался перед ней. Ее движения полные грации, как лепестки цветка, распускающегося под поцелуем утреннего солнца, и вспышки звездного света, казалось, отвечали ей тем же, следуя за ней, словно… словно она, на мгновение, стала для них королевой.

С каждым взмахом руки, каждым пируэтом и плавным шагом Летея повелевала вспышками, словно они были ее верными подданными, и те беспрекословно подчинялись своей прекрасной правительнице.

Они кружились и вращались вокруг нее, а их блеск лишь усиливался, когда те плыли в танце вслед за ее взмахами. Хаджар давно уже забыл, что такое “чудо”, но вот перед ним развернулась не знавшая примеров сцена: темная пустота превратилась в ослепительную симфонию света, где каждая вспышка заняла полагающееся место в нотной партии космической мелодии, находившей отклик в душах тех, кто был ее свидетелем.

Члены отряда, будто простые путники, ищущие на небесах направление к дому, смотрели в благоговении, завороженные небесным танцем.

Но пока их взгляды были прикованы к танцу, они ощущали обжигающий жар вспышек. Каждое прикосновение звездного света ранило их плоть раскаленными стрелами, словно как в легенде про глупца, решившего украсть у Ирмарила его прелестную Миристаль.

Только Летея, будто потерявшая себя в этом танце, оказалась нетронутой жаром и блеском звезд. Она кружилась среди них, и ее тело двигалось с неземной грацией, которая была недостижима даже для Небесных Императоров.

И все это время ладони воительницы даже не прикасались к копью, будто она не нуждалась в оружии, верно служившее ей в бесчисленных сражениях.

В этот момент Летея была едина со светом звезд. Тот окутывал её, создавая иллюзию одновременно невероятного изящества платья и столь же крепкой, непроницаемой брони.

Вокруг воительницы внезапно расцвел сад, где каждый цветок пылал сиянием звёзд, и, двигаясь среди них, она заставляла бутоны склоняться, сплетая из океана света узоры, что уже давно не видели даже бессмертные. Лишь, может, Древним были ведомы эти узоры ночных светил и…

Отчего-то Хаджар, никогда не видевший этих созвездий, почувствовал что-то сродни ностальгии.

Когда танец Летеи достиг своей кульминации, звезды, которые следовали за каждым ее шагом, окончательно приняли формы созвездий. Клубящийся блеск огней трансформировался, принимая форму ночного неба, которое когда-то сопровождало шаги прелестной Миристаль, покровительницы мечтателей и путешественников.

Лэтэя подняла руки, и единым, твердым порывом заставила звезды застыть на своих местах. Узор замер, и отряд с благоговением наблюдал, как ночное небо Миристаль мерцает в темноте комнаты загадок. Некогда хаотичная пустота была укрощена и на месте мириада вспышек появилась звездная карта, которая провела их к двери и, когда они дотронулись до рукояти, то оказались, что удивительно, не в комнате, а в длинном коридоре.

Лэтэя, в чьем взгляде еще плясали звездные искорки, стояла неподвижно и лишь когда её ладони коснулся Артеус она очнулась.

— Артеус? — спросила она, вглядываясь в лицо мужа так, словно видела его впервые.

— Любимая, — прошептал волшебник.

Лэтэя вздрогнула, искры в её глазах погасли, на миг уступив место глубокой печали, после чего воительница вернула на лицо улыбку и обняла Артеуса, но так ему ничего и не сказала.

Хаджар отвернулся.

Он знал.

Всегда знал.

Когда-то давно Лэтэя рассказала ему, что иногда видит сон, в котором, как ей кажется, общается с кем-то, кто кажется ей единственным. И этим “единственным” никогда не был Артеус.

Может и волшебник тоже знал об этом.

Так или иначе, Хаджара куда больше волновало то, что комнаты действительно будто специально бросали вызов кому-то отдельному из них. А еще генерала смущало то, как пристально и внимательно Арнин следил за Лэтэей и то, как попытался скрыть этот факт от генерала.

— Это и есть развилка? — спросил Шакх, подходящий к одной из множества дверей. Их в длинном коридоре оказалось куда больше четырех. Скорее около дюжины. — Я представлял себе её как-то ина…

Договорить ему не дал оглушительный взрыв и рев серебренного пламени, сорвавшего дверь с петель и отбросившего Пустынного Волка на противоположную стену.

Глава 1771

От удара Шакха о стену из крепления выпал факел и, подхваченный ударной волной, унесся в глубь коридора, на мгновение обнажая реальность.

Перед ними простирался огромный, казалось, бесконечный туннель из камня, стены которого были испещрены волшебными символами и иероглифами. Может ловушками, а может самой сутью той магии, что сотворила это место.

Но у Небесных Лисов не было возможности подумать над этим. Когда сияние серебристого пламени рассеялось, а Шакх, обернувшись песчаной волной, вернулся в ряды отряда, то посреди коридора замерло две группы.

Отряд Хаджара, обнаживший оружие и отряд Старика, спрятанного под покровами теней. Все они знали друг друга и, пожалуй, после самого Старика генерала беспокоил лишь Аргунг — ледяной воин. Теперь, правда, после сражений с Гардаграгом Хаджар уже не находил Аргунга столь же свирепым…

В течение нескольких, словно затаивших дыхание мгновений, в воздухе витало немое предвкушение. Почти пятнадцать Небесных Императоров, зажатых в тесном каменном мешке, обменивались беспокойными взглядами. В глазах каждого из них отражался один и тот же невысказанный вопрос: готовы ли они к тому хаосу, который вот-вот начнется?

Ответ был прост…

Тяжесть принятого решения легла на их плечи, тяжелым плащом палача, и атмосфера мгновенно вспыхнула энергией аур и мистерий.

Затем, словно по сигналу, тишину разбили оглушительным лязгом стали о сталь, и два отряда оказались мгновенно окунулись в пожар битвы, и уже нельзя было различить отдельного адепта в мешанине мелькающих клинков и водопаде из заклинаний.

Глаза Хаджара сузились, все мысли и переживания отошли на второй план. Сейчас все было просто — есть он, его меч и противники.

Когда дыхание генерала обрело глубину и мерный ритм, он призвал своего верного друга. Ветер, радуясь новым приключениям, заструился по венам, жилам, мышцами и костям генерала, порождая ощущение, словно он был уже не просто человеком, а воплощением самой стихии.

Его движения стали плавными и быстрыми, и ноги едва касались земли, когда он прорывался сквозь поле боя.

— Старик! — выкрикнул генерал, призывая к ответу предателя горцев.

Тело Хаджара превратилось в сплошное пятно, настолько быстрое, что казалось, будто он и вовсе не обладал плотью. Смерчем, сеющим смерть и разрушение, где каждый взмах меча и каждый выпад порождал лавину режущего ветра, Хаджар рубился с противниками.

Его меч, Синий Клинок, сверкал в руке, рассекая воздух, и каждый удар вытягивал из противников полоски крови, впитывающиеся в сталь артефакта. Ветер будто драил свою силу каждому движению Хаджара, и его удары и выпады сливались с порывами стихии и сам воздух изгибался по его воле, когда он бушевал в этой бойне.

Противники, пытавшиеся парировать его атаки, внезапно обнаруживали, что их оружие изменяло траекторию, запутываясь в полотне встречного ветра, а их ноги будто переставали ощущать землю — настолько сильны оказывались восходящие потоки ветра от простых шагов и движений генерала.

С каждым мгновением связь Хаджара с ветром становилась все сильнее, его чувства обострялись, а рефлексы заставляли горцев думать, будто противник может видеть будущее.

Хаос кипящей битвы, казалось, замедлялось вокруг генерала, чье сознание стало настолько острым, что он мог видеть отдельные капельки пота, выступившие на бровях противников; минутную дрожь в их мышцах, когда они пытались не отстать от его неудержимого порыва.

Когда Хаджар буквально пробивал путь сквозь ряды противника, Небесные Лисы следовал за ним, и их объединенная мощь была силой, с которой приходилось считаться. Пока Арнин вновь спрятался в тенях, остальные сражались единым организмом.

На другом конце поля боя Аргунг, в броне с ледяными узорами, возвышающийся над остальными воинами из отряда Старика, размахивал своим массивным, огромным мечом с силой, которая действительно больше подходила бы дракону, чем человеку. Каждый его громовой удар вызывал снежные вихри, которые обрушивались на Небесных Лисов, и если бы не защитные техники, то одних бы этих ледяных бурь хватило бы, чтобы порвать в клочья их всех.

Другие члены двух отрядов сражались с одинаковой яростью, их техники и заклинания сталкивались и переплетались в ослепительной, смертоносной демонстрации мастерства и магии. Летэя раз за разом обрушивалась градом ударов копья, каждый из которых был пропитан силой, скоростью и смертоностью рассекающей ночное небо кометы.

Артеус, следуя позади отряда, одновременно прикрывал соратников защитными чарами, и в то же время обрушивал на наемников потоки стихий и проклятий. От силы его магии камни вокруг не просто превращались в лаву, а закипели речной водой и распадались песком, становясь пищей для других техник.

Шакх призвал Пустынных Волков, которые бросились на противника, рассекая клыками-саблями плоть тех, кто не успел увернуться или защититься. А Альба-Удун, направив потоки лавы в свои топоры, каждым ударом о чужой щит или сталь оставлял в воздухе арку из пылающего пламени, еще какое-то время пожирающего воздух.

По мере того, как два отряда все больше запутывались в сетях узкого пространства, становилось лишь труднее отличить друга от врага. Бойцы сливались в единую кипящую массу крови, стали и магии.

Коридор тонул в симфонии яростного оркестра войны: лязг оружия, треск заклинаний, крики и вопли воинов, сошедшихся в смертельной схватке. Казалось, что сами стены лабиринта содрогаются от силы их борьбы, будто древние камни выступали зрителями голодными до хлеба и зрелищ.

Среди этого хаоса Арнин, все так же таившийся в тенях, с расчетливой отстраненностью наблюдал за битвой.

По ходу боя, оба отряда оказались в равных условиях. Несмотря на численный перевес со стороны отряда Старика — узкий коридор не позволял использовать это преимущество. И, точно так же, он ограничивал Хаджара и его соратников.

Будучи каждый лично сильнее, чем противники (не считая, разве что, Аргунга и Старика) у них не получалось нанести решительное поражение, потому как из-за стен не было возможности нанести одновременный удар и приходилось вытягиваться длинной вереницей.

Не говоря уже о том, что каждый воин сражался с яростной решимостью, подстегиваемый осознанием того, что в этой заварушке только одна сторона может выйти победителем. Не будет ни пощади, ни пленных. Только те, кто сегодня отправятся к праотцам и те, кто продолжат топтать пыльные тропы Безымянного Мира.

И все же, среди этой, казалось бы, безвыходной ситуации, наступил переломный момент. Когда Хаджар в очередной схватке почувствовал неуверенность в обороне противника, то тут же нарастил темп схватки.

Вытянув в сторону левую руку, Хаджар зачерпнул энергию и Терну и, призвав технику Черного Генерала — Воина Ветра, вооружившись мечом, выкованным из ветров, использовал еще добрую половину запаса сил и исчез в едином порыве “Звездной Вспышки”.

Обернувшись падающей звездой, он мгновенно рассек ряды наемников, разбросав тех, кому посчастливилось выжить по стенам, а тех, кто был недостаточно быстр или силен, не просто разрубил или пронзил. Нет. Каждый удар Синего Клинка, впитавшего в себя столь грозные силы, буквально развоплощал своих жертв, не оставляя даже и следа ох их тел и брони.

Но целью Хаджара стал вовсе не старик, а Аргунг. Тот взревел, бросая вызов генералу. Ледяной взгляд горца был устремлен на Хаджара, вставшего напротив. Массивный меч в руках наемника взлетел в невероятном для своей комплекции скоростном выпаде. И, может быть, Хаджар, на мгновение ослабший после использования сразу двух мощнейших техник, поддался бы ледяной ярости Аргунга, но он ведь сражался не один….

Артеус, осознав план генерала, тут же удвоил свои усилия. Его пальцы, молниями танцуя вдоль посоха, порождали заклинание за заклинанием, и магия волшебника хлынула в реальность, окутав каждого из членов отряда непроницаемым щитом.

Ледяной меч Аргунга со звоном отскочил в сторону и Хаджар, растворившись в потоках воздуха, одним быстрым и точным ударом снес голову горца с плеч.

И в этот же самый момент, в разгар хаоса и неразберихи, Арнин сделал свой ход. Бесплотной тенью он проскользнул между сражавшихся и если бы кто-то смог увидеть его глаза, то заметил, что те не сходят с одной единственной цели.

Резко ускорившись до той степени, что даже Хаджару стало сложно различить его движения, оборотень сделал выпад, и когти-кинжалы промелькнули сталью в воздухе, оставляя призрачные силуэты стали. Раздался вскрик и…

Глава 1772

— Один и тот же трюк дважды — это не интересно, — хмыкнул Старик, отбрасывая в сторону горца с растерзанным горлом, которого использовал в качестве живого щита.

И тут же, что-то прошептав, взмахнул рукой над дергающимся в агонии наемником. Из груди последнего, превращая тело в иссушенную мумию, вырвался поток серебристого огня.

Лавиной прокатившись в коридор, он безвольными куклами разбросал сражавшихся.

Один лишь Хаджар, рассекая поток пламени клинком, остался стоять на ногах.

— Неплохо, генерал, — Старик крутанул в руках кинжалы и, растворившись во тьме, бросился вглубь коридора. — Но Правило будет моим!

— Хаджар, постой! — выкрикнул Шакх, но генерал уже исчез в потоках ветра.

Пока Хаджар и Старик мчались по казавшемуся бесконечным коридору, их поединок разворачивался смертельным танцем, как состязание воли двух мастеров своего дела. Старик, древний и загадочный, словно осязаемым оружием, орудовал тенями вокруг. Вызывая миражи, которые, хотя и были мимолетными и неосязаемыми, были не менее смертоносными, чем твердая сталь.

Каждая из вызванных иллюзий Старика была уникальной и ужасающей, принимая формы, призванные смутить и дезориентировать Хаджара. Чудовищные образы, искаженные и перекошенные, бросались на генерала с когтями и оскаленными клыками, а бесплотные духи шептали тому на ухо темные заклинания, вызывающие смятение в сознании. Несмотря на свою бесплотную природу, каждый удар, наносимый этими теневыми призраками, оставлял после себя жгучую боль на рассеченной плоте, буквально не встречая сопротивления ни от брони Мэб, ни от тела крепости Звездного Артефакта.

Но Хаджара это, словно, нисколько не смущало. Подгоняемый ветром и волей, он неустанно преследовал своего противника. А его скорость и ловкость нисколько не уступали теневым трюкам Старика.

Ветер вихрем кружился вокруг своего товарища, и Хаджар, казалось, стал единым целым с самим воздухом, его образ размывался неуловимым воспоминанием, когда тот ловко уклонялся и парировал натиск смертоносных иллюзий.

Каждый взмах меча Хаджара посылал по коридору шквалы ветра, сила каждого порыва пропитывалась мистериями и Терной. Казалось, сам воздух гудел от энергии, когда меч Хаджара прорезал тьму, рассеивая иллюзии Старика и отбрасывая последнего в сторону. Два воина неслись по извилистому проходу, а их поединок обернулся поэзией лязга стали, воя ветра и шепота из теней.

Движения Старика были такими же плавными и непредсказуемыми, как и тени, которыми он управлял, — с пугающей грацией он то появлялся, то исчезал в темноте. Каждый раз, когда Хаджар думал, что загнал противника в угол, древний мастер исчезала, а спустя мгновения появлялся вновь с очередной волной смертоносных миражей. Сражение продолжалось смертельной игра в кошки-мышки, в которой хищник и жертва постоянно менялись ролями.

Но Хаджар не сдавался.

Не жалея пилюль, пополняя резервы энергии Реки Мира и Терны, он продолжал атаковать, и словно с каждым мгновением его связь с ветром становилась все сильнее. По мере того как погоня продолжалась, Хаджар чувствовал, что воздух вокруг него оживает, откликаясь на каждую его мысль и желание, будто становясь продолжением генерала.

Стараясь не теряться в размышлениях о этой новой для себя связи, Хаджар начал вплетать ветер в свои атаки, посылая его по спирали вокруг своего клинка и прорезая иллюзии Старика, острейшими и стремительнейшим торнадо.

Каждый порыв ветра обрушивался на противника шквалом сокрушительных ударов, не знавших, что такое промах.

При виде подобного глаза Старика, пусть и скрытые тенями, расширились от удивления. В их древних глубинах появился проблеск нескрываемого уважения, когда он начал осознавать истинный масштаб силы Хаджара.

— Стоит признать, — взмахом кинжала Старик породил очередной облик, принявший на себя удар противника. — песни о тебе, Безумный Генерал, совсем не врут! И это радует!

Сражение лишь набирало обороты, оба воина уже давно превратились в размытые, неуловимые даже для Небесных Императоров, силуэту. И когда они бежали по коридору, каждый их шаг оборачивался смертельным гамбитом в игре против костлявой старухи.

Когда они обменивались ударами, то камни вокруг разлетались пылью, а при очередном призыве техники или мистерии — энергия бушевала разбуженным зверем.

С каждым мгновением борьба между этими двумя титанами своих путей становилась все более напряженной, а грань между победой и смертью истончалась. Когда они мчались сквозь тьму, их клинки сверкали, а ветер завывал, ясно давая понять, что исход противостояния решит самый незначительный и перевес, и все будет зависеть от одного единственного решающего момента.

Это понимали оба сражавшихся и каждый из них пытался выкроить для себя такую возможность.

Но пока Старик пытался найти брешь в обороне генерала, связь Хаджара продолжала укрепляться. Воздух вокруг него пульсировал сырой силой, будто сама суть первозданной бури поселилась в его душе. Движения генерала стали еще более быстрыми и плавными, и он танцевал в тенях, а его клинок сверкал путеводной звездной посреди тонущего во мраке неба.

Старик, при всей своей хитрости и опыте, не мог не быть потрясен той силой воли, которую демонстрировал Хаджар. Его теневые иллюзии, некогда прославленные среди горцев мощью и ужасами неотвратимой смерти, уже не выглядели такими несокрушимыми перед лицом генерала, а их эфемерные формы рассеивались под неумолимым натиском ветра и стали.

Поняв, что одних лишь ударов сквозь тени уже недостаточно для победы, Старик изменил свою тактику, сплетая тьму в более осязаемые, твердые формы. Коридор внезапно заполнился армией теневых воинов, их оружие сверкало смертоносным блеском, и единым строем они двинулись на Хаджара, в, казалось, бесконечном числе.

Но, как и прежде, Хаджар не собирался останавливаться. Вокруг него поднялась северная буря ревущая, тысячей ураганов, и он ринулся в бой. Его меч пылал вспышками свирепых молний. Каждый взмах Синего Клинка порождал лавины стылых ветров, сеющих разрушение и смерть. Они заставляли камни волшебного лабиринта исчезать, а врываясь в двери, дробили и ломали комнаты, уничтожая все, что хранилось в них не взирая на силу и мощь. Настигая цель, вихри прорывались сквозь ряды приспешников Старика, разбрасывая тех, легкой осенней листвой.

Пока Хаджар и Старик продолжали свою отчаянную борьбу, сама ткань реальности искривлялась и изгибалась вокруг них, заставляя границы между светом и тьмой, ветром и тенью становиться все более эфемерными. Воздух наполнился оглушительным ревом бури, а камни в кладке дрожали, словно лабиринт кричал в знак протеста против титанических сил, высвобождающихся в его недрах.

Несмотря на хаос и разрушения, царившие вокруг них, Хаджар и Старик не на миг не прекращали смертельного поединка. Ни один из них не собирался уступать ни миллиметра противнику. Два воина были словно в тумане, и вряд ли бы они уже смогли ответить ради чего сражаются. Чтобы попасть в комнату с источником, чтобы выбраться из лабиринта или… чтобы узнать, кто из низ сильнее. Будто бы в какой-то момента сама битва стала для них единственным и всеобъемлющим смыслом.

И в какой-то момент Старик, вдруг, застыл и очередной удар меча Хаджара оказался не просто заблокирован — а легко отбит, словно принадлежал не одному из сильнейших смертных мечников, а новорожденному ребенку.

— Вот оно… спасибо тебе, генерал… я его, наконец-то осознал, — прошептал Старик. Кинжалы в его руках задрожали, а затем исчезли во мраке. — Мрак Тысячи Смертей.

И одновременно с этими словами все, что покрывали тени, оказалось рассечено, пронзено, порвано, разбито и уничтожено.

Хаджар, едва успевший призвать все свои силы, включая ветер и Истинное Имя Севера, принял на себя удар бесчисленного множество кинжальных выпадов, каждый из которых содержал в себе всю полноту силы Старика. Как если бы тысяча противников разом ударили его.

Генерал, израненный и исполосованный, в изорванной броне, пробив собой несколько стен, оказался на полу тесной комнаты.

Глава 1773

В тускло освещенной комнате царила неприятная атмосфера. Большой темный алтарь стоял поодаль разбитого центра пола, и его древняя замысловатая резьба намекала на давно забытые секреты и волшебные знания, некогда породившие эти стены. Изношенная поверхность алтаря купалась в призрачном сиянии, источником которого являлся пленительный, загадочный кристалл, замерший посреди развалин.

Сам кристалл представлял собой завораживающее зрелище. Он пульсировал потусторонней энергией, и его мерцающая, переливающаяся поверхность отбрасывала целый калейдоскоп из различных цветов на темные, источающие темную смолу, стены..

Когда Хаджар влетел в разбитую комнату, то на мгновение улыбнулся тому, как они схожи. Оба поверженные, уставшие, израненные и уже совсем немолодые.

Обломки статуй, выстроившихся вдоль стен, казалось, некогда стояли на страже алтаря, а теперь, их в прошлом гордые и надменные лица больше не внушали трепета, лишь жалость.

— Это была хорошая битва, генерал, — в комнату вошел Старик, даже не думавший снимать с себя покров теней. — Благодаря нашему поединку, я смог, наконец, осознать Правило и теперь, убив тебя и получив от Нарнира знание о силе Души, мне не составит труда легко пройти по ступеням Бессмертного и подняться на Седьмое Небо.

Сквозь дымку боли и потери крови Хаджар смог поднять голову, его взгляд устремился вверх. Через отверстие в потолке он увидел бескрайние просторы неба, красота которого резко контрастировала с гнетущей темнотой камеры. Степенно плывущие сквозь синеву облака, казалось, взывали к нему, убаюкивая, как это некогда делала мать.

Арнин, Шакх и Артеус ошибались.

Старик не предал горцев ради Северных Земель или силы Души. Он предал их, чтобы стать богом.

Что за глупость… какой человек, в здравом уме, захочет отказаться от человечности ради божественности и…

Хаджар чуть скривился от боли.

Облака…

Они казались далекими маяками надежды, обещанием чего-то большего за пределами камеры, в которой он теперь находился словно в плену.

— Прости, я не смог рассчитать силы при первом призыве Правила, — развел руками старик, вставший рядом с поверженным генералом. — Не уверен, что твои друзья выжили. Сделка с Нарниром включала лишь тебя, так что… их смерть не на моей совести.

Хаджар хотел что-то ответить, что-то сказать, но… не смог. Сил не было даже на то, чтобы пошевелить кончиком пальца, не то, что гортанью и языком.

Он лишь лежал и смотрел на небо, раскинувшее перед ним свои объятья. Сколько раз он уворачивался от цепких когтей костлявой старухи… сколько раз его меч заканчивал путь героев. И все ради того, чтобы самому пасть от руки совсем не того, кто думает о всеобщем благе и готов собой пожертвовать.

Нет, Старик был простым алчным до силы адептом. Глупцом, решившим, что обретет счастье или покой, если достигнет Седьмого Неба и займет место среди богов.

Как же он ошибался.

Боги… даже бесплотнее теней. В них совсем нет жизни. Смеха. Радости. Печали. Всего того, чего оказался лишен и Хаджар в своей бесконечной войне, где не было места ничему, кроме стали и боли.

И в какой-то момент Хаджар научился отличать оттенки этой боли. Находить в ней напоминания о том, что за границей его мирка из похоронных костров и лязга металла, есть другой мир. Мир других людей.

Тех, кто благодаря таким, как Хаджар, может жить. Заводить семьи. Любить. Печалиться. Делиться воспоминаниями. Ходить друг другу в гости. Хвастаться успехами детей. Бояться старению родителей, не желая замечать шагов времени.

Всего того, что никогда не знал Хаджар.

Дул ветер.

Он шептал что-то о дальних странах и краях.

— Ты еще терпишь, генерал? — Старик опустился на один из камней. — Погоди, дай переведу дух… не хочу, чтобы ты мучился. Пару мгновений, и я тебя добью, а затем, обещаю, расскажу бардам и менестрелям о твоей доблести. Все же, ты великий мечник, Хаджар Дархан. Этого не отнять. Может даже величайший, среди тех, что когда-либо рождался среди смертных.

Величайший мечник среди смертных… вот и все, что будет значиться на его надгробии. Титул, который может манить мальчишек, не знающих о том, как сердце замирает всякий раз, когда приходится обнажать меч. А когда узнаешь, то…

Иногда, вот так же, лежа под открытым небом, глядя на облака, плывущие по синей лазури, Хаджар мысленно возвращался в Город. И порой ему казалось, что ничего не изменилось.

Да, он теперь не калека. Неспособное двигаться тело сменилось телом воина, вот только… он все же так же был заперт внутри колеса, по которому бежал безвольной крысой.

Да, его камера стала больше. Из больничной палаты она выросла до бескрайних простор Безымянного Мира, вот только… что видел он в этом мире? Имел ли возможность путешествовать без цели — ради самого путешествия. Где его верные друзья? Где любимая? Где…

Ничего.

Только он один.

Опять камера.

Опять неспособность даже пошевелиться.

Нет, ничего не изменилось за эти пять веков… полтысячи лет. Он даже не был уверен, что выбрался из Города. Все такой же калека, запертый посреди каменного мешка, среди безучастного света далеких звезд.

— Пожалуй, я смогу призвать его еще раз, — произнес Старик и поднялся на ноги. В его руках блеснули кинжалы. — Прощай, генерал. Мрак…

Ветер дул посреди бескрайних вершин. Он гнал облака. Белые и чистые. Светлые. Незапятнанные всем тем, что творилось внизу, под ними. Смеренной поступью они двигались от горизонта к горизонту, впитывая в себе всю боль и отчаянье, царившие повсюду в мире, ставшим театром для богов.

Может, если бы он остался там, в Городе, то все было бы иначе. Как во сне шамана орков, он бы спился, сторчался, и обосранным, оплеванным, в собственной блевоте, помер бы от передоза в какой-нибудь канаве. Без цели. Без смысла. Без какого-либо толка.

Что лучше?

— …Тысячи…

Прожить несколько лет в угаре, наслаждаясь отсутствием обязательств, обязанностей, нужды… Где все вокруг тебя игра и источник удовольствий. Кураж, не знающий границ. Отдых. От мира. Самого себя.

Всего, того что делает тебя человеком. Потому что человеком быть сложно.

Хаджар знал это. Очень хорошо. Слишком много раз в его жизни ему предоставлялся шанс отказаться от этой ноши. Той, что здесь называют честью. А на самом деле — простой человечностью.

Дул ветер.

Он ласкал волосы и раны генерала.

Или, может…

Быть узником собственного меча, утопая в крови, не зная, зло ты или добро, взбираться по холмам из трупов и гор из черепов, двигаться наверх? Ради того, чтобы разрушить все то, что является смыслом жизни многих людей. Кто дал ему, простому генералу, солдату, решать судьбы мира?

-… Смертей.

Мрак, выкованный в кинжалах Старика, опустился на Хаджара.

Было так легко забыться в нем. Исчезнуть. Раствориться. Не будет больше душевных метаний. Терзаний. Боли от потерь и разлук. Не будет битв. Не будет крови, грязи, криков, стонов. Не будет сирот, вдов, мертвецов, созданных руками генерала.

Он перестанет быть монстром, что все не встретит того героя, кто положил бы конец его пути.

Дул ветер.

Гнал облака.

Белые и чистые.

Обещавшие что-то хорошее. Пусть и ложное. Эфемерное. Столь же ненастоящее, как сны.

Может поэтому, калека в больнице, принц в камере, воин на полях сражений, странник среди пыльных троп… Хаджар Дархан всегда обращал к ним свой взгляд.

Искал там обещания тому, что все, однажды, закончится.

Дул ветер.

Отдаться объятьями смерти. Позволить себе отдохнуть. Прийти в дом праотцев. Обнять Неро, посмеяться с Серой, прижать к себе мать и отца, а затем дождаться и остальных…

Как заманчиво.

Но…

Дул ветер.

Все еще дул.

Все еще гнал облака. Все еще с яростью встречал сопротивление гор. Все еще с радостью бежал среди долин и полей. Все еще был готов бурей обернуться над головами несчастных. Все еще не подчинялся ничьей власти, не следовал никаким законам, лишь верил самому себе в своем порыве окутать весь мир.

Дул ветер.

А значит Хаджар не мог позволить себе этой роскоши. Он еще не нашел свою канаву. И все еще есть сила в руках. Пусть даже те не способны двигаться, разве это может удержать его меч, поражавший героев.

Если он изранен и истекает кровью, разве это оправдает все те страдания, что он принес этому миру, разбивая чужие надежды? Каждая из них стала его собственной обязанностью оставить этот мир чуть лучше, чем он его встретил.

Его глаза окутал мрак, но зачем ему видеть, что впереди, если он знает, что там. Его цель, как всегда, неизменна. Его враг, единственный враг, никогда не скрывался и не прятался. Он все там же. За облаками. Сидит на Яшмовом Троне.

Разве его воля сломлена? Тем что он монстр. Убийца.

Когда придет время, он обязательно встретит героя. И его путь оборвется. И плевать на предсказания Древа Жизни, Древних и всей той шушеры, что встретилась ему на пути.

Если будет надо — он сам примет роль того героя, что уничтожит этого монстра, а пока…

А пока дул ветер.

И значит генерал, даже если не мог, то должен был сражаться. Сражаться, как ветер, не знавший преград.

— Ветер, — коротко произнес Хаджар.

И все вокруг стало ветром, безжалостным и разящим.

Когда Хаджар открыл глаза, то увидел перед собой бескрайние просторы снежных вершин. Солнце поднималось на востоке, заливая мир теплым сиянием золотых лучей и…

— Лэтэя! — кричал, не умолкая, Артеус. — Лэтэя, очнись!

Хаджар повернулся и увидел воительницу, на теле которой расплывались кровавые полосы.

Глава 1774

Хаджар, прикрыв глаза и, мерно задышав, кое-как, упирая ножны Синего Клинка в снег, поднял на ноги и подошел к Лэтэи. Рядом с ней, раскачиваясь на месте и прижимая к себе окровавленное тело воительницы, сидел Артеус. По его лицу стекали крупные, горячие слезы.

Но еще не успев упасть на искрящийся снег, тут же превращались в снежную муку.

Хаджар опустился рядом с боевой подругой и прислонил палец к носу.

— Дышит.

— Что? — не расслышал Артеус, в глазах которого забрезжили отсветы разумы.

Шок, постепенно, проходил.

— Жива еще, — процедил Хаджар, после чего отстранил волшебника в сторону и, обнажив кинжал и укрепив его терной и энергией, разом чувствуя, как они влились в кинжал не из вне, а, будто, изнутри его самого, но… об этом он подумает позже.

Аккуратно поддев крепления раскуроченной брони, он начал медленно вырезать осколки волшебной стали из разорванной плоти. Кровь то и дело брызгала на лицо и руки, заставляя Артеуса за спиной немного завывать.

Несмотря на возраст волшебник, если не считать скоротечной для него битвы с Орденом Ворона, никогда не сталкивался с тем, чтобы кто-то из его товарищей начинал танец с костлявой старухой. И, тем более, находился в таком виде.

— Помогай! — рявкнул Хаджар.

— Ч-ч-то…

— Воду! Вскипяти мне воду!

— Я не…

— Вечерние Звезды! Снег! — рычал Хаджар, стараясь одновременно зажимать раны и вынимать сталь. — Натолкай куда-нибудь и вскипяти!

Самого первого вздоха хватало, чтобы почувствовать невероятное давление местной атмосферы. Северные Земли оставили позади даже приграничные к ним горы. Хаджар разом ощутил себя если не простым смертным, то чем-то вроде Практикующим ступени Трансформации в варварских королевствах Лидуса и Балиума.

В такой обстановке ранения Лэтэи мигом бы вызвали заражение крови, а затем и гангрену. Их требовалось промыть и как можно скорее закрыть.

— Тяжело, — сквозь сжатые зубы цедил Артеус, прикладывая посох и шепча слова над котелком, куда натолкал снега.

Простое даже не заклинание, а манипуляция энергией вызвала у мага такое напряжение, словно он пытался подчинить своей воле какого-нибудь волшебного зверя.

То же самое чувствовал и Хаджар, когда вытянул силы из своего Правила, ставшего для него личным источником. Сперва ему показалось, что это из-за того, что он пока еще не очень понимает, как им пользоваться, но теперь становилось понятно — давила местная атмосфера.

Проклятый Мир Боевых Искусств… Как будто по кругу бежишь. Сперва становишься едва ли не равным богу, но чем дальше двигаешься, тем сильнее походишь на простого смертного.

А в это время Лэтэя начала хрипеть.

— Проклятье! — выругался Хаджар и попытался вытащить из пространственного кольца несколько пилюль и лоскут ткани, но… ничего не ощутил. На его пальце покоилось самое обычное кольцо из драгоценного металла.

— Все артефакты, — приглушенно прошептал Артеус, выбрасывая на снег разнообразные побрякушки — амулеты, свитки, листки с чарами, фигурки, украшения и прочие драгоценности региона смертных. — Они все не работают… в них нет энергии и терны…

Хаджар выругался еще раз. Теперь уже куда грязнее.

— Солнце, Хаджар, — Артеус указал на светило, поднимающееся из-за гор. — Оно не там должно подниматься.

— Что? Ты бредишь, маг? Там вост…

— Это северо-восток, — перебил Артеус. — Солнце должно быть в другом месте… Хаджар, что происходит?

Генерал выругался уже в третий раз, после чего скинул одежды Мэб и, ощущая холод, мгновенно вцепившийся в него оскаленной пастью голодного пса, стянул с себя рубаху. Кожа краснела буквально на глазах, а зубы начинали с яростью стучать друг о друга.

Словно Хаджар не умел подчинять своей воле имя Севера и не обладал способностью не замечать холод.

Действительно — как простой смертный.

— Слабость, — Артеус сжимал и разжимал кулак. — Хаджар, я никогда не чувствовал такой слабости…

Волшебник опять постепенно впадал в состояние шока. Но оно и неудивительно. Будучи рожденным сразу на ступени Небесного Солдата, преодолевший ступень Безымянного еще в подростковом возрасте, он вряд ли понимал, что значит быть смертным.

В отличии от Хаджара, за три неполных века так и не привыкшего к тому, какими силами он обладал. Что же… кажется, теперь уже можно и не привыкать.

Осознав, что от волшебника вряд ли в ближайшее будет толк, Хаджар аккуратно отнял у него котелок, после чего разорвал рубашку на лоскуты и обильно смочил в кипятке. После этого начал обрабатывать раны.

Вознеся хвалу старым, армейским привычкам, он пошарил на поясе. После сражения со Стариком, большая часть подвязанных кармашков и мешочков оказались либо сорваны, либо повреждены, растеряв содержимое, но несколько осталось.

Вытащив из них несколько пучков трав, Хаджар добавил их воду, после чего посыпал её порошком из чудом не разорвавшегося конвертика.

Размешав, он приподнял голову Лэтэи и, смазав ей губы, открыл рот, после чего влил и надавил на горло. С хрипом, но та проглотила.

Дыхание воительницы выровнялось и первое облачко пара сорвалось с бледных губ.

— Нам надо найти укрытие, — цедил Хаджар, перевязывая раны Лэтэи. — Пещеру или расщелину. На холоде она долго не протянет. Начнется лихорадка, а затем…

Он не стал договаривать. Точно так же, как не стал спрашивать, что случилось с Шакхом и Албадуртом. Жизнь научила его решать сперва те проблемы, которые было возможно, а об остальном думать позже.

— Да, — заторможено кивнул Артеус. — С-с-ейчас.

Он поднялся на ноги, отел в сторону посох и на распев произнес несколько волшебных слов. На мгновение перед ним, как и прежде зажглась золотая… нет, не лента, а маленькая искра. Она унеслась куда-то за ледяной бархан, после чего исчезла.

— Да что это такое… — тяжело задышал волшебник, словно простейшее заклинание поиска отняло у него приличное количество сил.

Хаджар, вновь сорвав с плеч одежды Мэб, укутал в них Лэтэю, которую уже начал постепенно пробирать озноб. Кровь все еще сочилась через повязки. Раны, рваные и глубокие, так просто не закроешь самодельными повязками. А зашить было нечем. Оставался лишь один вариант, чтобы не допустить кровопотери и заражения… если, конечно, не задеты внутренние органы, тогда…

— Проклятье! — гаркнул Хаджар, чем явно привел на некоторое время в чувства Артеуса. — Бери котелок и идем.

Генерал подхватил подругу на руки и, игнорируя ту жадность, с которой холод терзал его плоть, направился в сторону, куда указала золотая искра.

Волшебник, видя состояние товарища, снова взмахнул посохом и произнес несколько слов. Хаджар их даже узнал. Артеус часто пользовался этим заклинанием, когда их отряд путешествовал в зимний сезон по горам.

Над ними, обычно, появлялся купол с символом солнца и согревал так, что порой даже жарко становилось. Причем — Шакху. Остальные еще часто просили волшебника доработать чары, чтобы можно было хотя бы дышать.

А то, получается, либо от жары изнывать, либо от холода зубами стучать. Артеус пытался что-то сделать с регуляцией температуры, но у него получилось лишь добавить в чары небольшой прохладный бриз.

А сейчас… сейчас никакого купола и, тем более, искусственного солнца не появилось. Лишь несколько символов зажглись в воздухе и тут же погасли, а холод, пусть и продолжал грызть Хаджара, но теперь ощущался скорее осенней непогодой, чем чем-то смертельным.

— Я не понимаю… — закачал головой Артеус, в чьих глазах вновь начал меркнуть разум. — Не понимаю… не понимаю… не понимаю…

Так он и бормотал, пока они пробирались через ледяную пустыню в сторону отвесной скалы, где обнаружилась небольшой расщелина, закруглявшаяся пещерой под низким сводом. Такой, что и выпрямиться не получалось. Но все же — лучше, чем снаружи.

Глава 1775

Хаджар уложил Лэтэю на камни, после чего посмотрел за порог.

Ледяные дюны снежных гор вырисовывались перед Хаджаром, их замерзшие склоны сверкали в солнечном свете, словно бриллианты, разбросанные по ландшафту. Пронизывающий до кости ветер, выл и вгрызался в их поверхность, поднимая белоснежные вихри вьюги. Он завывал, как стая волков, взбивая снег в ослепительные шквалы и затуманивая взор и заставляя голову немного кружиться.

Генерал не помнил у себя подобных ощущений аккурат со времен Черных Гор.

Над головой простиралось огромное голубое небо, обманчивое полотно, скрывавшее то, что творилось внизу. Солнце, висевшее среди облаков бледным шаром, не давало тепла, а его свет, казалось, скорее замораживал, чем отогревал. Каждый луч, проникающий сквозь морозную атмосферу, только усиливал холод, отбрасывая одновременно прелестное и жуткое сияние на пустынную местность.

— Я скоро вернусь, — процедил генерал.

— Что…

— Следи, чтобы она не перестала дышать, — перебил Хаджар, после чего провел рукой по боку и заметил капли крови. Каким бы чудом не затянулись его раны — они явно не спешили полностью излечиться и переход по снегу с Лэтэей на руках заставил их снова открыться.

Сцепив зубы, Хаджар покинул пещеру и снова зашагал по снегу, утопая в нем едва ли не по колено.

Раненый и изможденный, генерал продвигался к небольшому лесу из низких елей, наперекор стихии пытавшимся доказать, что жизнь может расцвести даже в этом недобром крае.

С каждым шагом он боролся с желанием рухнуть и поддаться обманчивым ласкам сна, готовым унести его так далеко, что оттуда уже не вернешься в реальность — разве что в дом праотцев. Его неровное дыхание порождало белесые облачка, уносящиеся куда-то в небо, напоминающее корку льда поверх чистого озера. Генерал лишь крепче стиснул зубы, тщетно пытаясь подавить агонию, грозившую накрыть его волной.

Двигаясь, Хаджар с каждым шагом замечал, что кровь из ран течет все сильнее. Холодный воздух, казалось, делал боль еще более острой, и каждая пульсация живо напоминала о последствиях поединка.

Наклонившись, дрожащими пальцами генерал поднял несколько пригоршней льда и снега и смазал ими края ран, вызывая ненадолго онемение. О заражении он не беспокоился. Так высоко в горах снег был, наверное, чище слезы младенца. А раны не так уж глубоки, чтобы попавшие внутрь бактерии могли вызывать серьезную заразу.

Добравшись до укрытия из елей, Хаджар начал собирать хворост, его пальцы окоченели и стали неуклюжими от холода. Ветки трещали и ломались изношенным стеклом под самыми легкими прикосновениями, а трюк со снегом оказался неспособен надолго унять пожар в ранах.

Пока он работал, его мысли были поглощены поставленной задачей, необходимость выживания заставляла его игнорировать непрекращающуюся боль в теле. Но это лишь вызывало у него легкую улыбку.

Он уже успел забыть, как это, на самом деле, нелегко быть смертным. Нелегко и, в то же время, отчасти — приятно.

Собрав достаточно веток, генерал вернулся обратно в пещеру. Там Артеус водил посохом над Лэтэей и шептал слова, закидывая в рот одну пилюлю за другой. Все три он истратил лишь на то, чтобы призвать пару целительных чар.

Вспыхнув едва заметными символами магии, он заставили несколько ран на теле Лэтэи сомкнуть края и затянуться тонкими шрамами, но большая часть так и осталась кровоточить под уже высохшими повязками.

Хаджар свалил хворост в кучу, после чего сложил из него небольшой шалаш и убрал внутрь несколько лоскутов ткани. Когда с приготовлениями было покончено, он взял камень, высек им искры о плоскость клинка и бережно раздул костер.

Снова вооружившись котелком, Хаджар набил в него снега и поставил на огонь, после чего повернулся к Артеусу.

— Раздевайся.

— Что?

Хаджар едва сдержался, чтобы опять не выругаться. Если бы не шоковая ситуация, он, может, в качестве оздоровления психики молодого волшебника, отвесил бы тому оплеуху, но вряд ли это бы помогло.

— Мне нужна твоя одежда, а ей, — Хаджар указал на Лэтэю. — Твое тепло. Так что забирайся к ней, прижмись и доверься мне.

Волшебник, несмотря на все то, что пережил в их отряде, все же был рожден в весьма состоятельной семье и не понимал о чем идет речь.

Для него проблемы такого рода решались целителями, собственными чарами или редкой алхимией, заранее купленной или заготовленной.

И все же, справившись с шоком, Артеус разделся до гола, после чего сложил одежду в кучу и, положив посох рядом, забрался под одеяния Мэб и прижался к Лэтэи.

Хаджар кивнул.

Им повезло, что кроме Хаджара остальные носили шубы. Та, что была на Лэтэи после призыва артефактной брони пришла в негодность, а вот шуба волшебника — сохранилась.

Её Хаджар накинул поверх одеяний Мэб, после чего взял рубашку Артеуса и уже её рассек на повязки, после чего отправил их в котелок.

Подождав какое-то время, пока те прокипетятся, выложил на камень, предварительно обильно полив его кипятком. После этого, когда те немного остали, Хаджар опустил в котелок нож.

— Зач… — но Артеус не договорил, натолкнувшись на суровый взгляд генерала.

Оставалось надеяться, что чары волшебник закрыли самые глубокие из ран и, возможно, те, что затронули органы. Потому что на ходу можно было закрыть только те, что касались плоти или мышц.

Когда прошло достаточно времени, Хаджар вытащил нож из котелка, после чего достал из костра горящую головешку.

Из нижних повязок, лежавших на костре, он смотал валик и положил его в рот Лэтэи, убедившись, что язык не сможет попасть между зубов.

— Держи её, — прошептал Хаджар, поднося нож к пламени и дожидаясь, пока тот раскалиться. — Но не переусердствуй.

А затем потянулись длинные минуты, полные стонов и конвульсий, а еще слез Артеуса, ругани Хаджара и запаха дымящейся плоти.

Ближе к ночи, когда все было закончено и Лэтэя, покрытая обожженными ранами, перевязанная и напоенная отваром, тяжело дышала в глубоком сне, Хаджар устало опустился вдоль по стене.

Артеус обнимал супругу и что-то шептал ей на ухо, пока Хаджар, зажав в зубах все тот же валик, жег уже свои раны. Благо они были совсем поверхностными и ему уже давно не привыкать, да и уродливые шрамы от прижигания его несколько не волновали.

Помниться, в бытность генералом Лунной Армии этих шрамов, особенно если посчитать оставленные плеткой чиновника генералитета на спине, было было больше, чем можно сосчитать.

— Расс… казывай, — тяжело произнес Хаджар, отложив кинжал в сторону.

Он отпил немного горячего отвара и протянул котелок, куда снова побросал листья и коренья, Артеусу. Волшебник тоже приложился.

Затем сморщился и сдержал рвотный позыв. Ну да, в отличии от дорогой алхимии, простые солдатские отвары на вкус хуже, чем трясина из гнилого болота.

Помощь от них, при сравнении, еще хуже, но это все еще лучше, чем ничего.

— С чего начать?

— Начни сначала, — предложил Хаджар.

Волшебник кивнул и начал говорить.

Глава 1776

— Когда вы начали сражаться со Стариком, мы сперва пытались за вами поспевать, — Артеус приглаживал мокрые от пота волосы Лэтэи и то и дело с нежностью проводил пальцами по бледным щекам воительницы. — Но когда вы начали использовать свои мистерии и терну, то это стало банально опасно.

Хаджар вспомнил, как в пылу битву его связь с ветром лишь укреплялась, то же касалось и Старика и его теней. Возможно, из-за того, в какой обстановке они бились, что стояло на кону и просто из-за сражения за пределами собственных способностей, они оба и оказались на грани осознания Правила.

Вот только Старик успел понять своем первым…

— Мы приняли решение занять оборону на максимально близкой дистанции, — продолжил Артеус. — Вместе с Лэтэей мы держали щиты. Она использовала технику Звездной Завесы, а я призвал несколько защитных чар. Шакх, Албадурт и Арнин немного позади — следили, чтобы с тыла никто не зашел.

— Я думал, что горцы не выжили… — задумался Хаджар.

— Может и не выжили, — не стал спорить волшебник. — Но кто знает… В любом случае, Шакх заметил, что вы сорвали с петель несколько дверей и Арнин, сказал, что не встречал подобного и не может сказать с уверенностью, не полезут ли твари в коридор.

Звучало более-менее логично, если… если не принимать в расчет тот факт, что все испытания, с которыми столкнулся на своем пути отряд, действительно бросали вызов конкретным умениям и способностям каждого из членов.

Словно лабиринт, обладая своим разумом, сражался с каждым не для того, чтобы не пустить дальше, а чтобы проверить, достоин ли адепт продвинуться вперед.

Если смотреть с такой точки зрения, то становится непонятным как содержимое комнат-испытаний может оказаться в коридоре.

И, что-то подсказывало Хаджар, Арнин это прекрасно понимал. Но все равно сказал именно те слова, что могли бы вынудить отряд разделиться.

— А потом что-то произошло, — Артеус едва заметно вздрогнул, но Хаджар его в этом не винил.

Когда он впервые увидел правило, принадлежавшее Нарниру, то тоже выдержал его не самым лучшим образом. Тяжело осознавать, что весь путь развития, пройденный с такими болью и трудом, может разбиться всего об одно сказанное слово.

— Мы с Лэтэей пытались удержать, но не получилось, — Артеус прикрыл глаза и зарылся лицом в волосы возлюбленной. Хаджар лишь тяжело вздохнул. Он никогда не лез в их отношения и не спрашивал у Лэтэи, почему та ответила “да”. И тем более не выяснял у Артеуса причин, почему он, все же, решился задать роковой вопрос.

Может быть, волшебник обманывал себя, что за десятилетия странствий снискал взаимности своим чувствам? Может сама Лэтэя устала от погони за эфемерным чувством, приходившим к ней во снах и хотела чего-то, что можно ощутить самой… Кто знает.

Генерал не мог размениваться еще и на чужие души. Может это не делало ему чести, но такова жизнь. Тем более Лэтэя и Артеус оба взрослые люди и отдают себе отчет, что у действий есть последствия.

— Я хотел использовать пилюли и остатки магии, но не успел, — волшебник прижался к жене лишь сильнее. — Она опередила. Встала между нами и той странной тьмой. Я такого никогда не видел, Хаджар… Как будто мир вокруг изменился. Даже, скорее, сама суть мира. Как если бы ты с рождения знал, что если дотронуться до тени, то можно порезаться. А тут они всем скопом навалились на нас. Это ведь Правило, да?

Хаджар сдержано кивнул.

— А как тогда… — начал спрашивать Артеус, а затем дернулся. — Ты ведь тоже его осознал? Свое Правило? Так ведь?

— Да, — ответил Хаджар.

Они оба замолчали. Генерал буквально чувствовал кожей, как волшебнику хотелось вскочить на ноги, начать кричать и плеваться слюной, пытаясь дать выход страху, усталости и попытке найти виноватого.

Если бы Хаджар осознал Правило раньше… Если бы не впутал их всех в эту непонятную авантюру… Если бы…

Да много таких “если бы”. Только вот все прекрасно понимали, что никто их не заставлял. Каждый выбрал отправиться в горы самостоятельно. Хаджар, пусть и был рад их решению, напротив — предупреждал, что путь будет опасен.

Не говоря уже о том, что вся жизнь адепта, если он, конечно, продолжал следовать по пути развития, а не замирал в определенной точке, наслаждаясь достигнутым в ожидании смерти, была сопряжена с постоянной опасностью.

— И как это? — в итоге прошептал Артеус. — Обладать Правилом?

Хаджар прислушался к своим ощущениям. Где-то глубоко внутри себя, где поднимались бесконечные волны изумрудного моря травы, по центру стоял камень с узником в черном, изорванном балахоне и росло дерево, с птицей Кецаль, теперь дул ветер.

Особый ветер. Не такой, какой дует в Безымянном Мире. Другой ветер. Его собственный. Тот, с кем он прошел весь этот путь. От момента, как появился в детском доме, до момента, как раненным лежал на полу алтарной комнаты лабиринта, созданного Горшечником.

Этот ветер вобрал в себя все то, что прожил генерал, всю его суть. Все самые лучшие и самые страшные моменты его жизни. Объединил их внутри себя, надежно запечатал и сделал собственной силой.

Ветер…

Так называлось его Правило.

И Хаджар чувствовал, что стоит ему лишь пожелать и мир вокруг подчиниться той безусловной власти, которой он теперь обладал. Как если бы Хаджар стал не то, чтобы настолько могущественным или властным, чтобы подчинить себе Безымянный Мир, а…

Скорее Безымянный Мир признал его если не равным себе, то хотя бы тем, кто заслуживает внимание. Как опытный учитель рисования уступает место за холстом, предлагая ученику поработать не надо всей картиной, а над маленьким участком. Что-то добавить. От себя. Уникальное. Сделав мир чуточку иным.

— Сложно, — выдохнул Хаджар и сжал кулак. — Не знаю… Это если у тебя вырастет еще одну рука. Ты её чувствуешь, но понятия не имеешь, что с ней делать.

— Понятно, — протянул Артеус.

Разумеется, ему ничего не было понятно. Точно так же, как и Хаджару.

— А что с остальными? — после нескольких секунд тишины, спросил генерал.

Артеус открыл глаза и отвел взгляд в сторону.

— Не знаю, — честно ответил волшебник. — Я увидел только, как тени порезали Арнина, а затем его крик и кровь. На этом все. Что с Шакхом или Алба-удуном — не знаю. Не видел их. Когда очнулся на снегу, то рядом была только Лэтэя и ты и еще…

— Тихо.

— Да, было очень тихо. Я даже удивился. Не помню такой тишины в северных горах. Постоянно что-то грохотало и гремело, а тут…

— Да тихо ты, — прошипел Хаджар.

Стараясь не шуметь, он разметал костер, откинув тлеющие головешки в дальний край пещеры, после чего вытащил Синий Клинок из ножен и, вдоль стены расщелины, выбрался ближе к порогу.

Прикрывая глаза ладонью, чтобы не было бликов (будто их бы смог кто-то заметить, но — привычки), Хаджар вгляделся в ночную тьму. Сперва ему показалось, что ничего особенного не происходило, но чем внимательнее он всматривался, тем отчетливее понимал, что звезды внизу, под ледяными холмами, вовсе не звезды.

А огни.

Огни, довольно быстро приближавшиеся к ним.

— Проклятье…

Глава 1777

Когда Хаджар вернулся обратно в пещеру, Артеус уже вооружился посохом и, в чем мать родила, стоял перед Лэтэей.

— Я уже научился различать, когда на твоем лице написаны плохие новости, — ответил он на незаданный вопрос. — Ты же говорил, что Бадур нас встретит.

Хаджар лишь развел руками. Бадур Пагеред, сын князя Стародуба, действительно обещал их встретить. Только в этом светлом плане содержалась одна загвоздка.

Бадур обещал встретить их около прохода, но, увы, не мог сообщить где тот находится конкретно. Так что все, чем обладал Хаджар — знанием того, что Северные Земли действительно существуют и не являются мифом (что чуть лучше оголтелых попыток отыскать путь в легендарные земли) и знакомым именем по ту сторону границы.

И далеко не факт, вернее даже — забавным совпадением окажется, если они втроем вывалились именно посреди “прохода”. В такую удачу генерал давно не верил, а вот в наличие у северян патрулей или еще каких-нибудь молодцев — вполне охотно.

— Снега не было, наши следы как на ладони, — начал перечислять Хаджар, накидывая на плечи одежды Мэб, оставляя Лэтэю ежиться под шкурами. Не потому, что ему было на неё плевать, а потому, что если преследователи шли с недобрыми намерениями, то Лэтэи будет уже все равно — помирать от холода или чужой стали. — Они будут здесь минут через десять.

Артеус выругался. Учитывая его юношеское лицо, застывшее где-то между шестнадцатью и двадцатью годами, немного побитое усталость и засеянное неуверенной порослью, выглядело это несколько резко.

Хаджар часто забывал, что волшебник почти разменял четырнадцатый десяток. Впрочем, теперь он уже и сам понимал, что для адепта даже его собственный возраст — совсем незначительный срок.

— Каков план?

Хаджар огляделся.

— Сможешь наложить иллюзию?

Артеус, прикусив губу, кивнул, после чего прикрыл глаза и, едва ли не белея лицом, с трудом, кое-как, смог создать пелену, разделившую пещеру на две части.

Генерал в очередной раз удивился тому, насколько жестока местная атмосфера, раз Артеусу пришлось создать неосязаемую иллюзию.

Хаджар, стоявший теперь не напротив двери, а буквально носом упершийся в отвесную скалу, вытянул перед собой ладонь. Та с легкостью прошла насквозь.

— Мне итак непросто её удерживать, — процедил недовольный голос с той стороны. — Не делай мою задачу еще сложнее, пожалуйста.

Хаджар отнял руку и покачал головой, после чего подвязал одежды и вышел наружу, где уже дул ночной ветер. Холод мигом сковал пальцы и попытался застудить глаза. Генерал мысленно обратился к истинному имени севера и стало немного лучше, но он все еще не отказался бы от шубы.

Крутанув меч в ладони, чтобы хоть немного разогреть уставшее и израненное тело, Хаджар удивился тому, каким тяжелым ощущался Синий Клинок.

Совсем как тогда… в первые годы жизни солдатом. Среди смертных…

Хаджар окинул взглядом верного друга, рожденного, некогда, из Зова. Он уже давно не помнил, в какой именно момент его Зов обрел физическое воплощение и Синий Клинок перестал быть часть его души, а обрел собственное… Хаджар даже не знал, как правильно выразить эту мысль.

Меч просто был. Будто выкованный в горниле умелыми руками кузнеца из самой простой стали. Верный и надежный.

— Я скучал, — честно прошептал Хаджар и меч ответил ему бликом отраженного звездного луча. — Скучал по этим ощущениям.

И Хаджар вдохнул полной грудью чистый, морозный воздух. Немного запершило в горле, гортань обдало морозом, а легки наполнились массивными бурдюками.

Даже если сегодня ему придется, все же, встретить свой конец и удача в лабиринте окажется не более, чем случаем, то он встретит его с радостью. Спустя столько лет, вновь почувствовать себя живым…

— “Пообещай мне”, — вдруг прозвучал материнский голос в голове. — “что не вступишь в мир боевых искусств”.

Интересно, знала ли мама, что таит в себе путь развития. Какую глупую, несусветную ложь.

Хаджар сжал и разжал ладонь.

Все эти мастера, ученые, главы сект, великие адепты, таинственные монахи и прорицатели, странствующие воины и любители приключений искали силы. И ради этой силы расставались с куда более значимой вещью.

Иронично, что чтобы осознать это, Хаджару пришлось пройти весь путь от смертного до пика пути развития и, в итоге, ясно это понять лишь в легендарном краю, спрятанном между смертными и бессмертными.

— Как ты здесь оказался?

Чужой голос, незнакомый и густой, вырвал Хаджара из размышлений. Подняв взгляд он увидел перед собой семерых людей, закутанных в теплые одежды.

К ногам визитеров, спрятанным в высоких меховых ботинках, были приторочены широкие снегоступы. Заправленные в голенища штаны из шкур, покрытые кожаными накладками от ветра. Шубы до бедер и швами наружу, чтобы не впускать холод, подпоясанные грубыми ремнями без бляшек — просто перекрученные хитрыми узлами.

Но оно и понятно — в такой погоде металл становиться твоим врагом, а не союзником. Никому не хочется испортить одежду наледью или порезаться от того, что ставшая хрупкой сталь обломиться и распорет шкуры.

По бокам свисали ножны разного толка. В основном для коротких топоров, чем-то напоминающих такие же, как у Албадурта.

У двоих из них, как сперва подумал Хаджар — девушек, а на деле просто молодых юношей до пятнадцати зим, в руках покоились копья с отстегнутыми чехлами для наконечников.

А еще, постаравшись и потратив энергию на Истинное Зрение, можно было с легкостью понять, что… ничего не понятно. При взгляде на их энергетические тела неопытный адепт определил бы в местных смертных и на этом успокоился.

Вот только существовала небольшая, почти незаметная деталь, до которой надо было догадаться.

Местная атмосфера за пару часов превратила Хаджара, Артеуса и Лэтэю, без бравады и самолюбования — один из сильнейших смертных всего Безымянного Мира в почти простых практикующих, если сравнивать с варварскими королевствами Белого Дракона.

А эти странные люди ходили здесь весьма… не то, чтобы свободно, но немногим отличаясь от тех, какими Хаджар видел, в бытность солдат, простых жителей Лидуса.

Иными словами местная атмосфера, способная не просто убить, а буквально — удалить из реальности любого смертного Лидуса или развоплотить Небесного Солдата никаким образом не виляла на этих, с виду, смертных.

А значит — с ними было что-то не так.

Либо же… что-то не так было с Хаджаром, Артеусом и Лэтэей, что тоже нельзя исключать.

— Павур, — произнес робко один из юношей. — мне кажется этот, так же как и те двое, не понимают нашего языка.

Хаджар поднял взгляд на людей. Он действительно с удивлением для себя обнаружил, что хоть и не знает языка говорящих, но почему-то его понимает.

— Высокий смуглокожий и короткий рыжебородый? — спросил Хаджар с трудом. Язык неохотно ворочался, порождая непривычные, пусть и откуда-то знакомые, звуки. — Вы их видели? Где они?

И, видимо, Хаджар зря это спросил, потому что в его сторону тут же оскалилась чужая сталь, а в глазах местных промелькнуло что-то недоброе.

Первым порывом стало потянуться к лежащему на коленях мечу, но вместо этого Хаджар поднял ладони и спокойно произнес:

— Между нами нет крови. Я хочу держать с вами слово, а не сталь. Вы на тропе и я на тропе.

Незнакомцы переглянулись, после чего самый старший из них спросил:

— Кто научил тебя нашим укладам?

— Бадур Пагеред, сын князя Стародуба, — честно ответил Хаджар.

И видимо очень зря, потому что на этот раз сталь уже не оскалилась, а попыталась его цапнуть. Сразу со всех сторон.

Глава 1778

Уйдя перекатом в сторону, генерал позволил удару топора проскользнуть над его спиной, и, терпя боль, вскочил на ноги.

Хаджар стоял перед отрядом местных жителей, понятия не имея, что именно, не считая имени Бадура, стало причиной такой реакции. Ветер кусал его раны, а снег танцевал вокруг восьмерки, то и дело заглядывая за края расщелины. Напряжение в воздухе было таким же густым, как и иней, прилипший к ветвям деревьев. Хаджар понимал, что должен вывести противников из строя, не причинив серьезного вреда, чтобы сохранить хоть какой-то шанс на позитивное развитие событий.

Когда первый из жителей, молодой юноша лет двадцати, ринулся в его сторону с охотничьим топором наперевес, Хаджар уже был готов. Он легко, пусть и стискивая зубы от боли в ранах, уклонился от удара, быстрым движением схватил запястье нападавшего и выкрутил его, вырвав топор из руки. Не теряя момента Хаджар нанес точный удар ладонью в солнечное сплетение местного жителя, одновременно с этим подсекая ноги, отправив мальца кувырком в сугроб. Ошеломленного, но живого.

Увидев, что их товарищ упал, оставшиеся шесть местных жителей бросились на Хаджара, демонстрируя что-то вроде охотничьего построения.

Наличие у них луков, копий и топориков, а также стиль ведения боя явно выдавал в них именно работников промысла, а не военных.

Проклятье…

Впрочем, удача никогда не являлась сильной стороной генерала.

Два юных копьеносца одновременно рванули на него, пытаясь застать врасплох противника. Хаджару удалось увернуться от первого копья и отклонить другое плоскостью Синего Клинка. Одним плавным движением он крутанулся на месте и, используя инерцию, ударил первого копьеносца ногой в живот, сбив того с ног. Выведенный из боя, малец, скрутившись на снегу, расставался с обедом и хрипел, пытаясь вздохнуть.

Когда оставшиеся пятеро чуть отдалились, Хаджар заметил, что трое из них держат короткие топоры, а двое других сжимают кулаки, явно готовые к ближнему бою. Причем одним оказался второй юноша, отбросивший в сторону копье.

Ну, может и не совсем оохотники…

Давно уже генерал не видел, чтобы кто-то столь же бесстрашно выходил в рукопашную против мечника. Не говоря уже о том, что кроме Павура, всем этим молодцам и двадцать пятой весны не исполнилось. По меркам Белого Дракона….

Хаджар мысленно осекся.

Если мерить не его возрастом, и сроками жизни адептов, то для смертных эти господа являлись взрослыми, умелыми мужчинами.

Это заставило генерал нахмуриться и поудобнее перехватить меч. Впервые в жизни он едва было не оказался на месте тех, кто в своей самоуверенности рискует недооценить противника.

Хаджар должен был действовать быстро, чтобы не потерять инициативу, которую он получил, несмотря на численное превосходство местных. Генерал обманным маневром атаковал одного из обладателей топоров, заставляя того разорвать дистанцию, уходя от хищного лезвия меча, а затем низко пригнулся и подсек тому ноги. Когда парень упал, Хаджар, отпрыгнув в сторону от рубящего удара соратника павшего, нанес дезориентированному противнику тяжелый, но не смертельный удар в висок, отправив того спать.

Переключив внимание на двух безоружных, Хаджар с первого взгляда определил в них весьма опытных бойцов. С удивлением для себя, даже с учетом того, что по телу струились потоки ветра его правила, он не без труда уклонился от шквала ударов руками и ногами, лишь иногда успевая ответить хлестким щелчком левой руки, держа правую, с мечом, как можно дальше. В какой-то момент Хаджару удалось нанести сильный удар в ребра одного из рукопашников, отчего тот, задыхаясь, рухнул на землю.

Второй, учитывая сходства лица и комплекции — брат первого, был более стойким, но Хаджар, с каждой секундой, чувствовал, как брата давит усталость. Какими бы хорошими бойцами они ни были, все же явно не слишком-то часто сходились в подобной забаве.

Хаджар уклонился от очередного, но уже слишком медленного, удара и метким выпадом локтя в челюсть, отправил и второго брата в нокаут.

Когда на ногах остались только двое владельцев топоров, Павур и еще один, Хаджар собирался с ними поговорить, но те явно не были настроены на разговоры.

Парочка атаковала в тандеме, заставляя Хаджара стонать от боли в ранах и не готовому к битве тела, лишь недавно едва не разорванного кинжалами Старика.

Генерал парировал первый, легкий и хлесткий, удар топора, уклонился от другого и в ответ нанес быстрый удар плоскостью меча в колено ближайшему нападавшему, отчего тот потерял равновесие. Прежде чем второй успел среагировать, Хаджар крутанулся и ударил противника ногой в грудь, отчего тот кубарем покатился куда-то под склон.

Немного запыхавшись, залитый кровью из все же открывшихся ран, Хаджар стоял один против самого взрослого из группы, Павура. И вот при взгляде в его тяжелые, карие глаза, генерал увидел в них пусть и давно сложившего оружие, но воина. Павур крепко и спокойно держался на ногах, глядя на Хаджара со смесью уважения и некоей, в чем-то даже звериной, осторожности. Они кружили друг вокруг друга, оба понимая, что после того как шестеро юношей, кто-то в блевоте, кто с небольшими кровавыми хрипами, а кто и вовсе без сознания, не могли встать со снега — разговорами не поможешь.

Своеобразный поединок начался со столкновения стали и горячих искр, обжигающих обледеневшее тело генерала. Хаджар и Павур обменивались ударами, не отступая друг от друга ни шага. Хаджар, хотя и был ранен, двигался с грацией истинного мастера меча, уклоняясь от атак топора Павура и нанося свои собственные, но каждый раз сдерживая их, не призывая ни мистерий, ни терны, ни, тем более, Правило. Однако это не умаляло достоинства Павура, оказавшегося весьма сносным бойцом. Он, пусть и где-то со скрипом, порой неловко или не вовремя, но, блокировал и отражал удары Хаджара с уверенной точностью.

Они продолжали свой нелепый танец отставного вояки и раненного мастера; клинок и топор пели в прохладном воздухе, а снег под ними стал пунцовым от крови Хаджара.

Пока снег кружился вокруг них, два воина продолжали то сходиться, то расходиться, и с каждой секундой ударов становилось все меньше, а тяжелых вдохов — больше. Цепкий взгляд Хаджара следил за каждым движением Павура, ища не то, чтобы слабое место — их было предостаточно, а возможность нейтрализовать местного при этом не отправив того к праотцам. В очередном обмене “любезностями”, Хаджар примет что Павур держит вес, в основном, на левой ноге и стоило из-за необходимости перенести центр тяжести ближе к правой, как его хватка на топоре слегка ослабевала.

Вновь разрывая дистанцию, Хаджар тут же, не давая передышки противнику, бросился на вперед. На мгновение не сдержавшись, он позволил ветру вырываться из правила и окутать его движения.

Ожидая атаки Хаджара, Павур поднял топор, собираясь использовать преимущество своего оружия в ближнем бою. Но вместо того, чтобы нанести удар, Хаджар, пользуясь гибкостью и скоростью ветра, сделал финт влево, заставив Павура растеряться в направлениях атаки. И когда тот замахнулся в ложном направлении, Хаджар тут же нырнул вниз и толчком плеча вывел Павура из равновесия.

Воспользовавшись возможностью, Хаджар подставил ножны своего меча под явно нерабочую правую ногу Павура, еще больше дестабилизируя последнего. Когда тот зашатался, Хаджар уже снова чуть разорвал дистанцию, и острый край меча, описав пируэт вдоль тела противника, словно обозначая то бесчисленное множество смертельных ударов, что мог бы нанести, прорезал кожаные ремни рукояти топора Павура. Оружие выскользнуло из чуть онемевшей руки и упало на землю с глухим треском, наполовину зарываясь в снег.

Павур, осознав, что его обезоружили, попытался встать на ноги, но Хаджар не дал ему такой возможности. Одним плавным движением Хаджар приставил острие меча к горлу Павура.

— Между нами нет крови, — повторил, запыхавшийся, уставший, Хаджар, не обращавший внимания на бежавшие по его телу струйки крови. — Я хочу держать слово.

Он собирался добавить что-то еще, но в этот самый момент силы предательски покинули его и, последнее, что он успел сделать, это отбросить в сторону меч, чтобы, падая, случайно не проткнуть горло Павура.

Проклятье…

Глава 1779

Пришел в себя Хаджар так же резко, как и потерял сознание. Он попытался было встать, но тут же стиснул зубы и завыл. Несмотря на всю свою браваду, от подобной боли он, все же, изрядно отвык. И уже в следующее мгновение он понял, что лежит не просто на камнях, а в чем-то теплом.

Не без хрипа открыв глаза и дождавшись, пока разум сможет осознать происходящее, Хаджар оценил обстановку.

Он лежал все в той же расщелине, завернутый в шкуры, перевязанный и местами, судя по ощущениям, заштопанный.

Иллюзии больше не было. Артеус, вместе с одним местным, ворковал над Лэтэей. Вокруг Падающей Звезды были разложены какие-то тряпичные свертки с сушеными травами, глиняные пузатые емкости и тряпки. Артеус что-то на пальцах объяснял местному, а тот, с несколькими странного вида инструментами, что-то делал с ранами Лэтэи. Та иногда постанывала и хрипела, но выглядела лучше, чем прежде.

— Ледные Титаны! — выкрикнул местный, когда Артеус в очередной полез ему под руку. — Павур, этот чужестранец мне только мешает! Хорошо, что мы вообще вовремя успели и чужое Правило не проникло слишком глубоко в тело этой девочки.

Девочка… Эта девочка могла бы быть прабабушкой молодого охотника… По одной этой оговорке уже можно было судить о том, что если не во всех Северных Землях, то конкретно здесь ничего не слышали об адептах.

— Очнулся, — прокряхтел сидевший рядом с Хаджаром парнишка, которому, судя по перевязи на боку, генерал сломал ребра.

Все еще лучше — чем отправить на тот свет.

К генералу подошел Павур. Эти движения заметил Артеус и, посмотрев в глаза генералу, дождался легкого кивка, после чего продолжил следить за местным и Лэтэей.

— Почему? — спросил, видимо, главный в группе.

Хаджару не требовались пояснения, чтобы понять суть вопроса.

— Я могу спросить у тебя тоже самое, — сквозь боль проговорил Хаджар, кивком головы указав сперва на Лэтэю, а затем на себя.

Павур посмотрел на раненных, после чего вздохнул и игнорируя возмущение остальных, положил рядом с Хаджаром убранный в ножны Синий Клинок.

— Я достаточно видел на войне, незнакомец, чтобы опознать мастера, — произнес он с явным уважением в голосе. — Даже в таком состоянии, ты бы мог убить нас всех быстрее, чем мы бы вспомнили имена своих отцов и матерей. Не говоря уже о то, что во время боя я почувствовал твое Правило.

На этих словах недовольный ропот охотников смолк и это, опять же, дало весьма неплохую пищу для размышлений. Для начало хотя бы о том, что знания о Правилах среди местных были, видимо, так же распространены, как в остальном регионе — о Реке Мира.

Ну и то, с какой будничной обыденностью Павур произнес “почувствовал Правило” лишь укрепляло сомнение в “обычной смертности” северян.

Насколько понимал Хаджар — Правило не смог бы “почувствовать” даже Безымянный адепт, не говоря уже о тех, кто в жизни не слышал о пути развития.

— Я повторю вопрос, — выпрямился Павур. — почему ты нас не убил?

Хаджар скрипнул зубами:

— Зачем мне это?

— Ты сказал, что тебя обучал один из рода Стародубов. Наш род имеет с ними кровь. Убить кровника — большая честь.

Хаджар прикрыл глаза и задышал ровнее. Разумеется им повезет встретить именно тех, с кем его давний знакомый будет находиться на копьях. Иначе просто и быть не могло…

— Мы встретились с ним по ту сторону границы, — честно ответил Хаджар. — Он помог мне, а я помог ему. Не больше, не меньше.

Павур нахмурился.

— Если бы ты не был чужестранцем, я бы попросил тебя поклясться именами своих праотцев, что ты говоришь правду.

Хаджар криво усмехнулся. Все же, какой бы это регион ни был, а люде везде оставались людьми — не верили таким же, как они.

— Я могу принести клятву на Реке Мира.

— Что это? — только и спросил Павур, чем тут же подтвердил все подозрения Хаджара.

Оставалось проверить лишь последний нюанс.

Генерал вытянул из-под одеял ладонь и, аккуратно, чтобы не вызывать лишних подозрений, приобнажил Синий Клинок после чего рассек ладонь и произнес нужные слова.

Раньше, после подобного, рана вспыхивала золотым сиянием и, тут же затянувшись, оставляла на душе некий знак, непреложный символ того, что сказанное — истина.

— Странный обряд, — задумчиво произнес Павур, после чего кивнул одному из местных и тот перевязал кровоточащую рану генерала. — Если бы не то, что ты нас не стал убивать, я бы подумал, что ты пытаешься меня обмануть.

А Хаджар, почти не слыша слов собеседника, не мог отвести взгляда от проступающей через повязку крови.

Ничего.

Совсем ничего.

А такого не случалось даже в школе Спокойных Гор. Там, пусть и почти отсутствовала, но все же просачивалась, пусть и каплями, Река Мира. А здесь ни искры, ни капли, ничего.

В одном Хаджар ошибся.

Это не атмосфера давлела над ними. Нет. Совсем нет. Атмосфера, возможно, была совсем обычной и ничем не примечательной. Просто… просто в этом регионе отсутствовала Река Мира. Целиком и полностью. И еще солнце вставало не там, где должно было быть.

Да что за…

— Ты чужестранец, странный мастер меча, — произнес, внезапно, Павур. — По заветам наших старейшин, мне не следует больше говорить с тобой. Слово ты будешь держать с мудрыми. Они рассудят. А сейчас — спи. Мы должны тебе свои жизни и я не хочу покрыть себя бесчестием перед праотцами. Между нами нет крови.

С этими словами Павур снова кивнул и тот, кто занимался Лэтэей, что-то взял в ладонь, после чего подошел к Хаджару, раскрыл ладонь и сдул тому в лицо ароматный порошок.

Хаджар, раскачиваясь на носилках, смог продраться через полудрему.

В ледяных объятиях возвышающихся заснеженных гор расположилась деревня, которая, казалось, была рождена одновременно с окружающей действительностью. Подобно матери, обнимающей новорожденного, горы обхватили поселение своими морозными руками, даря столь желанное чувство защиты и спокойствия. Деревня, напоминающая чем-то поселения Лидуса и Балиума, будто насмехалась над вызовами суровой стихии.

Снежинки, падавшие на деревню, каждая из которых была тонким произведением искусства, созданным капризами природы, танцевали и кружились, окрашивая мир всевозможными оттенками белого. Они украшали крыши крепких деревянных домов, соткав одеяло из нитей мягкого спокойствия, а ветер игрался с дымом чадящих каменных труб.

Змеевидные тропинки извивались по земле, как вены живого организма, соединяя каждый дом, каждый очаг и каждого бредущего по ним жителя. Запах теплого дерева и ароматы вкусной пищи и трав наполнял воздух, обещая подарить ощущение дома даже посреди ледяных вершин. Окна, будто глаза деревни, светились золотым сиянием очагов, открывая взгляд на жизнь тех, кто не знал иного пути, кроме как жизнь в этом далеком краю.

В самом центре деревни возвышалось древнее дерево, его шишковатые конечности простирались к небесам руками мудрого старца, молящегося о благах для своей земли. Жители деревни собрались вокруг дерева, их смех и голоса растворяли холод воздуха, плетя гобелен тепла и братства, которые могли выстоять даже перед лицом столь недружелюбного края.

Либо все это лишь казалось одурманенному сознанию Хаджара, то и дело пытавшемуся ускользнуть обратно в теплую негу податливой тьмы. И, не выдержав очередного дыхания морозного ветра, он, все же, поддался и снова исчез во мраке.

Глава 1780

Хаджар пришел в себя из-за запаха то ли тухлой, то ли талой воды и еще несколько весьма ощутимых шлепков по щекам. Веки поднимались с таким трудом, словно взбирались на вершину горы, неся на себе несколько ледниковых валунов.

Голова трещала.

И вовсе не из-за ударов чужой ладони. Хотя, может, и поэтому тоже.

Когда зрение вернулось к генералу, он понял, что лежит на весьма тривиальном тюке, набитом овечьим мехом, уложенным поверх циновки. Прямо на полу.

Единственным источником света служили несколько факелов по ту сторону… решетки. Каменный мешок с местами позеленевшими от сырости стенами, где в углах свили узоры паутин небольшие паучки. На полу расплывались кляксы плесени, а в качестве отхожего места в дальнем краю примостилась деревянная кадка, накрытая воняющим тряпьем.

Не узнать тюремную камеру, даже не взирая на тяжелые прутья решетки, отгородившие узника от узкой кишки коридора, было бы трудно. Слишком много, самого разного толка, повидал их генерал на своем веку.

— Очнулся, наконец?

Звуки тянулись как издалека и Хаджар не сразу узнал знакомый голос. Держась за влажную, склизкую стену, он с трудом поднялся на ноги и, помотав голов, о чем тут же пожалел из-за боли, огляделся внимательней.

Рядом с ним стоял Шакх. Из многочисленных повязок, в том числе и левой руки, висевшей на перевязи, в глаза сразу бросалась та, что пересекала его лицо от уха, до уха. А еще, учитывая, как он странно говорил и как неестественно двигались щеки, то, видимо, в ближайшее время Пустынному Волку придется обходиться без своих клыков.

— Как вы? — протянул Хаджар, стараясь не сильно шевелиться, чтобы не искушать раны вновь открыться.

Вместо ответа Шакх молча кивнул в сторону. Там, в самом темном углу, куда почти не проникал свет факелов, сидел Албадурт. Поникший, слепо смотрящий куда-то вперед, с едва заметно дрожащими руками.

Хаджар подошел к нему поближе и хотел позвать товарища, но тут его взгляд сместился ниже. На ноги гнома. Вернее — на то место, где раньше эти ноги были. Теперь же вместо них через перевязи просматривались две окровавленные культи, правая от бедра, а левая — чуть ниже колена.

— А, Хаджар-дан, — голос гнома звучал сухо и безэмоционально. Как у голема. — Потрепало нас немного, да? Потрепало…

И все. Ни историй про родственников. Ни жаркой речи. Ни намека на прежнего, неунывающего гнома.

Генерал прикрыл глаза, стиснул зубы так, что те едва не хрустнули, а затем сжал плечо друга. Тот никак не отреагировал. Лишь продолжал смотреть перед собой в пустоту.

Отойдя от явно шокированного гнома, Хаджар вернулся к Шакху.

— Как вы…

— Нас выкинуло под склон, — перебил Пустынный Волк. — В кровище и в дерьмище. Мне пробило нижнюю челюсть, рассекло живот так, что кишки пришлось руками придерживать, срезало правое ухо, — только сейчас Хаджар увидел, что у Шакха действительно отсутствовала ушная раковина справа, прежде он этого не замечал из-за повязки. — А рядом Алба-удун. Говорит такой — вот это тебя потрепало, дерьмокожаный. И давай ко мне идти. А встать не может. Я смотрю — у него ног нет.

Хаджар печально покачал головой. Он не знал, какие раны оставляет Правило, но даже будь это простая техника Небесного Императора — такие серьезные увечья не лечатся алхимий или вмешательством целителя. Во всяком случае — не за пару часов, дней или даже лет. Порой адептам приходится тратить века на восстановление увечий.

— Так мы и лежали там, — продолжил Шакх. — Пытались воспользоваться артефактами и пилюлями, а они… — он отмахнулся и посмотрел на генерала. — Да ты и сам уже, наверняка, знаешь, Хаджар. Здесь ничего не работает. Ни алхимия, ни техника, ни даже…

— Кровавые клятвы, — добавил Хаджар. — Я проверил. Ничего. Здесь нет Реки Мира, Шакх. Совсем нет.

Пустынный Волк дернулся и процедил несколько проклятий на языке Моря Песка.

— А я уж думал, что это просто из-за наших ран, — произнес Шакх голосом, скрипящим от треска разбившейся надежды. Он выдохнул и вернулся к рассказу. — В конечном итоге, когда на горизонте появился медведь — думал, что отправимся к праотцам. А тут местные выскочили. Бормочут что-то на своем и медведя этого палками и топорами лупят. В жизни ничего нелепее не видел… но ведь завалили же. А затем к нам. А я уже слабо понимал, в реальности или на суде Вечерних Звезд. А когда в себя прошел, то уже перебинтованный, обмазанный какими-то вонючими мазями, валяюсь тут, в этом сраном каменном мешке. А через несколько дней принесли Алба-удуна.

Хаджар внимательно слушал, но на последних словах дернулся от неожиданности.

— Несколько дней? — спросил генерал не без удивления. — Ты уверен, что прошло именно несколько дней.

Вместе ответа Шакх продемонстрировал участок стены за его спиной. Там, на камнях, если присмотреться, можно было различить пять неровных царапин.

— Караул сменяется каждые шесть часов, — Пустынный Волк кивнул в сторону коридора. — Я высчитывал. Сложно, конечно, без способностей адепта, но делать здесь нечего. Считал по секундно. Может с погрешностью, конечно, но тогда здесь в сутках не двадцать четыре часа, что, учитывая…

— Солнце поднимается не там, где должно, — протянул Хаджар.

— Тоже заметили? — хмыкнул Шакх, после чего и сам слегка приподнял брови. — Тебя так удивило, что мы здесь несколько дней, потому что…

И Пустынный Волк замолчал, явно ожидая ответа на неозвученный вопрос.

— Очнулся тоже в снегу, — начал уже свой рассказ Хаджар. — Видимо из-за осознания Правила чуть в лучшем состоянии, чем вы. Хотя, если взять Артеуса, то…

— Артеус? — тут же встрял Шакх. — Он тоже здесь? А Лэтэя?

Только теперь Хаджар понял, что в камере они находились втроем. Ни волшебника, ни Падающей Звезды нигде не было.

— А их…

— Не приводили, — покачал головой Шакх. — Пару часов назад принесли тебя и уложили здесь. Ничего не сказали.

Гадать, сколько времени прошло с того момента, как его погрузили в медикаментозный сон было бессмысленно. Могло равнозначно пройти и несколько часов и те самые несколько дней, о которых рассказывал Шакх.

Вот только когда подчиненный Павура говорил о двух незнающих языка, то складывалось впечатление, что это далеко не новость первых рук. А значит уже какое-то время Шакх и Албадурт находились в Северных Землях.

Проклятые аномалии…

— Как они? — спросил Шакх, чувствуя, что пауза затянулась.

— Артеус лучше остальных, — пожал плечами Хаджар. — Цел и невредим, но почти полностью лишился магии.

— Проклятье, — выругался Шакх. — Жаль, но это логично. Мы все, кроме него, в основном используем внутреннюю энергию ведь, пусть даже мы давно и соединили их воедино с внешней, и все же…

— Да, — кивнул Хаджар. — Без Реки Мира, только с Терной, ему сложно, но на что-то еще способен.

Они на какое-то время замолчали.

— А Лэтэя? — нарушил тишину Шакх.

— Плохо.

— Насколько?

Хаджару только и оставалось, что пожать плечами.

— Я не лекарь, Шакх. С виду — скорее всего задеты печень, сломаны ключицы, перебиты кости в руках и ногах, а еще…

Хаджар вспомнил, с какими стонами Лэтэи, даже пребывающий без сознания, давались любые повороты и еще, что они почти не реагировала, когда ей прижигали раны на ногах.

— Боюсь, может быть что-то с позвоночником.

Шакх снова выругался. Он собирался еще что-то спросить, но в коридоре послышались шаги и они оба, встав плечом к плечу, инстинктивно загородили от возможных визитеров Албадурта.

Глава 1781

Спустя несколько секунд за решеткой показалось знакомое лицо. Чуть оплывшее от синяков, но все еще легко узнаваемое.

— Павур, — кивнул Хаджар.

— Незнакомец, — поздоровался Павур, после чего окинул оценивающим взглядом Шакха и проглядывающегося позади гнома. — Мы сделали все, что в наших силах, но их нашли позже, чем вас. Чужое Правило успело нанести их телам серьезный ущерб. Без знающих Пути Слов здесь не обойтись. Увы, наш Род слишком мал и мы не располагаем такими мастерами.

Хаджар все еще не был уверен, что понимает язык северянина в достаточной степени. Возможно это выверты его подсознание, работы нейросети или связь с владением Истинного Имени Севера. В любом случае, оговорка про “Пути Слов” намекала на наличие здесь магов.

А значит не все потеряно.

— Спасибо, — с искренний благодарностью слегка склонил голову Хаджар.

— Нет нужды благодарить за, что должно быть сделано, — Павур сделал странный взмах рукой. Видимо какой-то местный жест.

— И почему я не удивлен, что ты его понимаешь, варвар, — вздохну Шакх, после чего покачал головой и отошел ближе к Албадурту.

Павур еще какое-то время внимательно осматривал камеру, после чего достал из-за пазухи связку ключей и отварил тяжелый замок.

— Пойдем, незнакомец, — он отошел в сторону, давая возможность Хаджару пройти. — Старейшины будут держать с тобой слово.

Генерал кивнул и, бросив быстрый взгляд в сторону Шакха, сделал несколько знаков пальцами. Он обучал Пустынного Волка языку охотников еще в Море Песка и надеялся, что уроки не были забыты. И, учитывая сдержаный кивок Шакха — надежды не были напрасны.

Выходя из клетки на свет факелов, Хаджар задержался ненадолго рядом с Павуром, после чего коротко сказал:

— Хаджар Дархан, сын Хавера, так меня зовут.

Павур посмотрел ему в глаза и склонил голову.

— Павур Огар, сын Арада.

На этом их короткий разговор был окончен и они направились в сторону лестницы. Около самого выхода он приметил небольшой стол с сидящим там мужчиной средних лет, увлеченно катающим игральные кости. Либо то, что было на них изрядно похоже.

Поднявшись по каменным ступеням, они оказались на улице. Ярко светило полуденное солнце, но даже несмотря на это — холод стоял такой, что зубы тут же начали стучать друг о друга.

Павур взял шубу с рук стоявших около входа в подземные казематы бравых воинов. Их невозможно было перепутать с охотниками. Не из-за разницы в комплекции, а, скорее, из-за взглядов, амуниции, вкупе с весьма внушительных размеров топорами и щитами.

Мечей ни у кого не было.

Что и понятно.

Слишком дорогое, требующее длительных тренировок, оружие. В мире смертных куда большим спросом пользовались топоры, палицы, булавы, щиты и копья. Пять, так сказать, принцев любой войны.

Под конвоем из десяти воинов, во главе с Павуром, они прошли через небольшую улицу к массивному зданию, чем-то напоминающему родные постройки Лидуса.

Павур провел Хаджара через тяжелые деревянные двери и ввел в просторный деревянный зал. Достаточно большим чтобы явно служить главным местом сбора деревни. Запах горящих поленьев из камина наполнял воздух, создавая теплую и в чем-то даже уютную атмосферу, которая ярко контрастировала с холодным, снежным миром снаружи.

Стены зала были сделаны из крепких бревен, а их поверхность украшали резные узоры и символы. Казалось, что эта резьба рассказывает историю деревни и ее жителей. Толстые деревянные балки тянулись через весь потолок, обеспечивая надежную поддержку конструкции. Свет от сразу нескольких каминов отбрасывал мерцающие тени на стены, придавая помещению некоторую неспокойную таинственность.

Но, возможно, так казалось лишь чужакам.

Несколько длинных деревянных столов и скамеек были расставлены по всему периметру, обеспечивая достаточное количество мест для нескольких сотен жителей деревни. На столах стояли тарелки с сытной едой, включая жареное мясо, овощи и хлеб. Аромат пищи наполнял воздух и смешивался с нотками древесных запахов.

На возвышении в дальнем конце зала стояло большое кресло, вероятно, предназначенное для вождя деревни или, как говорил Павур, Старейшины. Оно было вырезано из из ствола незнакомого Хаджару дерева и украшено мехами и подушками.

Когда Хаджар и Павур проходили через холл, жители деревни прерывали свои разговоры и трапезу, чтобы понаблюдать за незнакомцем. Они украдкой обменивались шепотками, явно интересуясь чужаком, впрочем, среди присутствующим лишь несколько фигур заинтересовали Хаджара.

Четверо в синих накидках, две пары — немолодых мужчин и женщин, сидели за пустыми столами, спинами ко входу. И когда генерал с провожатыми проходил мимо, они поднялись и пошли следом, в итоге рассевшись уже во главе все тех же пустых столов, лицами к сидевшей в кресле-троне старцу.

С седыми волосами, повязанными черными нитями, в одеждах цвета первого снега, с посохом в руках, он сидел на своем почетном месте и цепко наблюдал за Хаджаром взглядом невероятно ясных и разумных глаз.

Хаджар огляделся и понял, что его так смущало в местных. При всем желании он не смог найти хоть кого-то старше сорока-пятидесяти лет. Не считая сидевшего на троне, разумеется.

А, как говорится — опасаться стоит прежде всего тех, кто доживает до старости там, где большинство погибает молодыми.

— Старейшина, — склонил голову Хаджар. — Пришел я говорить с поклоном, о…

Старец поднял ладонь, после чего, тяжело опираясь на посох, подошел к Хаджару. Вечерние Звезды — он едва дотягивал ему до груди, но при этом ощущения того, что генерал смотрит на главу деревни сверху вниз так и не возникало.

Крепости духа этому смертному не занимать.

Молча он подошел к столу и, сделав несколько жестов, дождался пока перед Хаджаром не поставят глинянной миски, до краев наполненной горячим жаркое, а рядом еще и положили несколько пышных булочек вместе с кувшином молока.

— Ешь, чужестранец, пей, — ровным тоном предложил старец. — твой путь был далек, а раны глубоки. Нет правды в словах того, чьи ноги не могут стоять прямо.

Хаджар перевел взгляд со старца на пищу, затем обратно и снова едва заметно поклонился.

— Моги ноги крепки, Старейшина, а а в руках достаточно силы. Я благодарю вас за кров, благодарю вас за заботу и лечение. Мои соратники в камере уже давно не видели солнца и не ели ничего, кроме каши. Если вы это отдадите им и позволите подышать воздухом, я буду вам признателен.

Сатрейшина какое-то время смотрел на Хаджара, после чего перевел взгляд на Павура.

— Я ничего ему не говорил, отец, — и почему Хаджар снова не был удивлен. — Когда я встретил его, он знал наши пути и слова. Теперь ты убедился в этом сам.

Старейшина немного устало вздохнул, после чего обратился к одному из воинов.

— Протезы для сына подгорного народа готовы?

— Да, глава Арад.

— Тогда помогите ему и темнокожему добраться досюда. Пусть едят, пьют и греются. Когда в них будет достаточно силы, чтобы держать слово — начнется разговор.

Воин кивнул, развернулся и, вместе с остальными направился на выход. Хаджар остался посреди зала рядом с Павуром и Арадом. И, несмотря на то, что все трое были безоружны, они не могли не понимать, что генерал, при желании, может обоих их отправить к праотцам быстрее, чем успеют вернуться воины.

И все же — ни тени сомнения или страха не отразилось на лицах северян. Они были уверены в том, что Хаджар так не поступит.

Потому что это бесчестие.

Генерал посмотрел на резные своды зала.

Может, если бы остальной Безымянный Мир жил по таким же, с виду, простым укладам, то его путь даже и не начался бы…

— У меня было еще двое спутников, Старейшина, — напомнил Хаджар. — Что с ними?

Арад смерил его взглядом, после чего сел рядом за стол и, вскоре ему тоже поставили пищу.

— Ешь, чужестранец, — махнул он рукой в сторону еды. — Пей. Пока мы не разделили пищу — мы друг другу никто. После того, как мы поедим за одним столом под общей крышей, я буду верить твоим словам, а ты моим. И если кто-то из нас солжет — не будет большего тому позора перед ликами праотцев.

Хаджару ничего не оставалось, кроме как сесть рядом и, если признаться, с большим аппетитом наброситься на жаркое.

Глава 1782

Через некоторое время пришли и Шакх с Албадуртом. Пустынному Волку сняли повязки с лица, обнажив уродливые, зашитые раны на щеках и рубцы на том месте, где когда-то было ухо.

Рядом шел гном. Если так можно было назвать его непреклонные отказы от помощи воинов местных. Албадурт, медведем переваливаясь с ноги на ноги, щелкал деревянными протезами по полу, тяжело, всем весом, опираясь на два костыля.

Глаза гнома при этом все так же смотрели в пустоту. Как два мутных стеклянных шарика, они даже не блестели. Албадурт, как околдованный, сел, взял в руки деревянную ложку и принялся мерно, ритмично, черпать жаркое, иногда отвлекаясь на чарку с молоком.

Окружающего мира для него словно не существовало.

— Агар Орад, сын Гохара, — произнес старейшины, когда ложки опустились на дно мисок.

Трапеза была окончена и пришло время разговоров.

— Хаджар Дархан, сын Хавера, — представился Хаджар.

Агар недолгое время смотрел глаза в глаза визитеру, после чего кивнул и, с тяжестью человека в возрасте, повернулся на скамье к генералу.

— Что привело тебя, сын Хавера, в наши земли?

Хаджар ненадолго задумался. В конечном счете, даже после точно такого же вопроса от Шакха, Хаджар все еще не мог найти ответа на этот вопрос.

— Я ищу путь на Седьмое Небо, — генерал ответил так, как мог.

— Боги… — вздохнул старейшина после секундной заминки, словно ему потребовалось какое-то время, чтобы вспомнить о чем идет речь. — Гром Рунепа, огонь Равогса, покровитель животных Велес… и остальные.

Хаджару почему-то показалось, что эти имена ему смутны знакомы, особенно последнее, но он не мог вспомнить почему.

— Легенды и мифы… — продолжил старик. — они всегда будоражат умы мечтателей и дураков. К каким ты относишь себя, генерал?

Хаджар никогда не представлялся ни Бадуру, ни Павуру, как генерал. Только именем, данным при рождении, либо именем, полученным на пути развития.

— Хотелось бы верить, что к первым, но все чаще — к последним, — честно ответил Хаджар.

Старик кивнул, после чего к нему подошел один из тех, что в синих одеждах. Они о чем-то перешептывались и Хаджар, лишенный слуха адепта, несколько мгновений испытывал искушение воспользоваться помощью нейросети.

Она с легкостью могла бы прочесть по губам и воспроизвести все с точностью, до слога. Но… в этом не было бы никакой чести. Их приняли в этом доме, пусть и не понятно — в статусе гостей или пленников, но их раны залечили, жизни не угрожали и разделили вместе хлеб.

Генерал не мог позволить себе нанести подобное оскорбление хозяевам дома. Это запятнало бы все, чему его учили отец, мать, Мастер и Южный Ветер.

Старейшина покивал, закончил разговор, после чего повернулся обратно.

— Скажи мне, Хаджар, — Арад отщипнул ломтик хлеба и макнул его в молоко. На столе, в отличии от мяса, рыбы, воды и молока, почти не было овощей и зерновых. Но оно и понятно — в таком суровом краю вряд ли найдется много земли, пригодной для возделывания. — Почему у вашего волхва жена носит броню, владеет копьем и на её теле раны воина?

Шакх, услышав, едва было не дернулся рукой в сторону сабель, но вовремя понял, что во-первых их обезоружили, а во-вторых — это вряд ли привело бы к чему-нибудь позитивному.

— Потому что она воин, — пожал плечами Хаджар.

Для него озвученный вопрос прозвучал весьма странно. Видимо точно так же странно, как для слушавших их диалог — ответ генерала. Зазвучали шепотки, в основном — удивленные, но иногда — насмешливые.

— В вашем краю воюют и мужчины и женщины? — и только на лице Старейшины не дрогнул ни один мускул.

— Те, кто выбрал таковым свой путь — да, — кивнул Хаджар.

Арад покачал головой и снова макнул хлеб в молоко. Старик явно растягивал удовольствие от самого простого блюда, принимаемого здесь, скорее всего, за деликатес.

— А кто же хранит дом, когда воин уходит по тропе стали? — спросил Арад. — Кто воспитывает мальчиков, рассказывая им истории, дабы те знали мужество. И кто свивает косы девочкам, вплетая им в волосы мудрость? Кто разжигает пламя в печах, кто подметает горницы? Кто следит за тем, чтобы у воина остался дом, когда он вернется обратно.

Хаджар открыл было рот и… закрыл. С удивлением для себя, он обнаружил, что за сотни лет жизни, за все те бесчисленные годы, пока носил бравое прозвище “Безумный Генерал”, он никогда не задумывался над этим.

Когда под его штандартами служили мужчины и женщины, он не то, чтобы не размышлял над тем, от чего они отказались, вступив в ряды армии, но и… Но и о том, что будет их ждать, после того, как служба закончится и они вернуться обратно.

Может потому, что генерал и сам не знал, что ждало его самого. Когда закончится его поход длиной в жизнь. Когда, наконец, падет Яшмовый Трон и будет сожжена Книга Тысячи, что его ждет?

Освободит ли он жену из плена. Будет ли все еще цел их дом в далеком поселке смертных. Наверное, за это время, ветра и леса сделали свое и, так и не поправленная генералом крыша, уже давно обвалилась. Кроты разрыли огород, а кабаны и лоси, по весне, стерли и подрыли забор, после чего бобры растащили дармовые жерди для плотин, затопив опушку.

— Больно, да? — прошептал Арад, положив руку на плечо Хаджару. Тот вздрогнул и отвернулся. — Поэтому мы не берем в походы женщин, южанин. Даже если умрут все мужчины, пока есть еще женщины и матери наших матерей, они смогут рассказать истории. Они вскормят и вспоят наших детей. И если будет жив хоть один старик, когда-то державший в руках меч, он вырастит из них воинов. Строгих и свирепых. Таких, что смогут здесь вырасти. Но, видимо, на юге, все иначе. Ваша жизнь проще и вы не бережете свое будущее. И от того ваши глупцы все лезут и лезут к нам, полагая, что найдет здесь что-то для воплощения своих пустых мечтаний.

Хаджар ничего не сказал. Просто смотрел на лежавший перед ним хлеб. Полчаса назад он и не думал, что, возможно, один такой ломоть простого, ржаного хлеба стоил для местных многих слез, рек пота и стертых в мозоли рук.

— С волхвом и его женой все в порядке, — куда громче добавил старейшина. — Их ранами занимается моя сестра — знахарь нашей деревни. Она умеет говорить с травами и слышать их рассказы. Если на то будет воля Арамы, проводницы к дому праотцев, жена волхва встретит завтрашний рассвет и тогда еще задержится в мире живых. Если же нет…

Шакх до того сжал кулаки, что едва не переломил ложку.

— Можем ли мы что-то сделать, чтобы помощь знахарю? — спросил Хаджар. — Возможно есть что-то, что мы могли бы добыть и…

Генерал замолчал. Он и сам не знал, что именно хотел сказать. Просто… просто не мог молча наблюдать за тем, как судьба, размашистым почерком богов, снова пытается забрать у него хоть немного света и тепла.

Он так устал терять тех, кто доверил свою жизнь в его руки, что…

Хаджар покачал головой.

Все чаще он мысленно возвращался на века назад, обратно к золотым куполам Даанатана. Может быть Эйнен это чувствовал? Знал, что Хаджар может не выдержать погибели второго брата. И именно поэтому отринул свое желание идти по пути развития и увидеть мир, оставшись в столице растить детей и возделывать сад.

Островитянин всегда поражал своей мудростью и… жертвенностью.

— Может и можете, — уклончиво ответил старик. — Для начала, Хаджар Дархан, сын Хавера, скажи мне об истине.

— Какой?

— Каким именно образом вы смогли пересечь границу и оказаться в нашем краю.

Глаза Арада свернули чем-то непреклонным и даже жестким, если не жестоким.

— Через лабиринт, — не стал юлить или лукавить генерал. — Мы прошли через Лабиринт Горшечника.

Все звуки в зале тут же смолкли. Стихли шепотки и смешки. Даже стук ложек о миски затих и затаился где-то среди отсветов каминных теней.

— А что с самим лабиринтом?

— Скорее всего разрушен.

Прозвучало ругательство. Затем еще, и еще, и еще — пока народ не начал вскакивать со столов и кричать в их сторону самые жестокие проклятья.

И этого было достаточно, чтобы Хаджар устало вздохнул.

Проклятые интриги…

Глава 1783

— Достаточно, — ровным тоном произнес Арад, но одновременно с этим ударил посохом о пол.

Крики и проклятья тут же смолкли, а люди вернулись обратно за свои места. И только недобрые, полные злобы и страха, но перед генералом, сверлили троицу.

Старейшина покачал головой и снова обратился к Хаджару.

— Ты сказал истину, сын Хавера, и я благодарю тебя за честность. Но ты даже не знаешь, что именно ты сказал… мне надо подумать, — Арад посмотрел за спину собеседнику и кивнул стоявшим там воинам. — Они отведут вас в дом волхва и его жены. Отдыхайте, набирайтесь сил. Я приду к вам, когда будет дело или слово.

Хаджар, как можно сдержанней, стараясь не делать лишних движений и, тем более, тех, что могли бы вызывать какие-нибудь ненужные мысли у воинов, поднялся со скамьи. Он с благодарностью кивнул старейшине, после чего вместе с Шакхом дождался пока из-за стола выберется Албадурт и, втроем, в окружении воинов, они направились на выход.

— Не самый приятный старик, — процедил Шакх. — Хотя какой он старик… мальчишка. Что он вообще…

— Как ты их понимаешь? — перебил Хаджар. Он давно уже для себя уяснил, что в Безымянном Мире возраст имел весьма относительную величину. К примеру он, разменявший четыре века, по сравнению с абсолютным большинством адептов выглядел безусым юнцом и, в то же время, пережил больше злоключений, чем многие бессмертные.

Тот факт, что Араду вряд ли исполнилось больше шестидесяти лет, не делало его, никоим образом, мальчишкой. Каждый год в Северных Землях можно было смело считать за сто. Тут не каждый до шестнадцати-то доживет.

— Когда коротышке принесли протезы, нам выдали вот это, — Шакх вытянул из-под рубахи небольшой деревянный прямоугольник, на котором была выжжена руна. — Не чувствую в ней ни терны, ни магии слов, но стоило надеть — и я теперь будто с детства знаю их язык.

— А говорить можешь?

Шакх отрицательно покачал головой.

— Когда пытаюсь, то выходит какое-то непотребство, — в качестве аргумента, Пустынный Волк попробовал произнести что-то на местном языке, но с его губ сорвались лишь несвязанные звуки. — Как думаешь, почему они так резко отреагировали на падение лабиринта?

Хаджар пожал плечами. Идей в голове копошилось столько, что из них можно было бы, при желании, состряпать целую поэму. И вряд ли хоть одна из них лежала близко к истине.

Но один вопрос генерал, все же, решил уточнить.

— Что ты помнишь об Арнине?

Пустынный Волк посмотрел на него искоса, после чего почесал затылок. Под их ногами хрустел свежий снег, а крупные снежинки, слегка пританцовывая в воздухе, падали на плечи. Светило солнце, отражаясь лучами в окнах домов. Людей на улице почти не было. Лишь редкие ребятишки попадались на глаза, но тут же исчезали за поворотом, стоило им заметить отряд воинов.

— Сложно сказать, варвар, — протянул Шакх. — Помню, как он пытался нам помочь, а затем его порвало в клочья Правилом Старика. Кровь, кишки, сломанные кости — все как положено. Так что в том, что он помер — сомневаться не приходится. Я и сам бы его подозревал, но… нет, Хаджар. Это ложный след.

Генерал мысленно согласился с доводами Шакха, но все еще никак не мог отделаться от ощущения, что они что-то пропустили. И дело не в словах Нарнира, хотя и в них тоже, а в чем-то…

Хаджар огляделся. Ветер игрался со снежным покровом, поднимая в воздух мерцающие брызги. Скрипели ставни, шуршали меховые плащи воинов. И все выглядело так, как и должно было, за одним исключением.

— Непривычно, — прошептал Шакх, сжимая и разжимая кулак. — Без Реки Мира…

Может быть действительно — генерал чувствовал себя не по себе именно из-за этой “маленькой” детали.

Так или иначе вскоре они дошли практически до края деревни, где увидели неприметный сруб, размерами чуть больше, чем хватило, чтобы назвать его хозяйственной пристройкой.

Воины убедились в том, что троица зашла внутрь, после чего Хаджар увидел из небольшого окна, как пара из них осталась нести дозор у входа, а остальные направились в обратный путь.

— Шакх! — раздался радостный выкрик. — Алба…

Артеус не договорил. Он молча проводил взглядом гнома, доковылявшего до угла. Албадурт, отставив костыли, держась ладонями за стену, тяжело опустился на стул и уставился все тем же пустым взглядом куда-то в пространство.

— А, Артеус, — произнес он сухим, мертвым голосом. — Рад видеть… Лэтэя… она выздоравливает, да?

Артеус, сжав кулаки и сцепив зубы, с гневом смотрел на костыли гнома, словно чувствовал собственную вину в том, что не смог сберечь товарищей. Но куда ему, пусть и гениальному волшебнику, против Правила. Удивительно, что он вообще, пусть и с помощью Лэтэи, смог спасти им жизни.

— Албадурт, я… — Артеус снова не договорил. Да и словами здесь не поможешь.

Хаджар похлопал волшебника по плечу, после чего подошел к кровати. Под одеялами и шкурами, с влажным компрессом на голове, лежала Лэтэя. Её бледное лицо покрылось испариной, дыхание звучало рвано, напоминая загнанную лошадь. Она иногда дергалась, но привязанные к ножкам кровати запястья и лодыжки удерживали Лэтэю на месте.

Хаджар провел пальцами по её щеке. Местами холодная, как мертвец, а местами — жарче молодого пламени.

Её явно лихорадило.

Около изголовья стояла простецкая тумбочка, на которой стояло несколько глиняных мисок, какие-то душистые травы и два кувшина — один с теплой водой, другой с холодной.

— Что сказала лекарь?

— А откуда вы…

— Старейшина Арад, — Шакх, аккуратно опустившийся на угол кровати, с болью в глазах смотрел на Лэтэю. Как бы остер на язык не был Пустынный Волк, но он знал цену слова “дружба”. — Он рассказал, что к вам приходила его сестра — знахарь и что она пыталась вылечить Лэтэю.

— Пыталась, — кивнул Артеус, после чего начал менять компресс. Снял повязку со лба Лэтэи, отжал её в ведро, после чего смочил в холодной воде и положил обратно. — Я сперва не понимал, что она говорит, а потом Эрда… так её зовут, выдала мне амулет.

Волшебник продемонстрировал точно такую же деревянную плашку, какие носили Шакх с Албадуртом.

— Наговорила непонятных слов, — продолжил Артеус. — Что-то про Правила, про травму души и про то, что тело Лэтэи можно вылечить, но Старик ранил её душу. И без нужных ингредиентов, Эрда бессильна.

Хаджар вздохнул. Он уже знал, что за ответ получит на свой вопрос, но все же не мог его не задать:

— Сколько?

— От двух дней до недели, — голос Артеуса слегка дрожал. — После этого начнутся необратимые процессы и душа Лэтэи либо покинет её тело, либо окажется разрушена.

Хаджар ненадолго задумался, что означала эта фраза — “душа будет разрушена”. Неужели Правила были способны лишить адепта посмертия? Но как это вообще возможно?

Круг перерождения нечто непреложное для Безымянного Мира. Вечный круговорот душ, сменявших рождение смертью и так до бесконечности.

Но если душу можно было разрушить, то, получается… перерождение лишь очередная иллюзия? Но зачем тогда оно вообще нужно?

— Нам нужно отсюда выбираться, Хаджар, — Шакх поднялся с кровати и посмотрел в окно. — Какие бы сладкие слова не говорил Арад, но мы здесь пленники. А учитывая ту небольшую сцену, которую ты вызвал своей сраной откровенностью — нам тут даже в таком качестве не рады. А знаешь, что делают правители с теми чужаками, кто вызывает недовольство и гнев их народа? Или тебе напомнить, что произошло в оазисе Курхадана?

Курхадан… как же давно это было и…

В дверь постучали, после чего на пороге появился все тот же старейшина Арад. И на его лице с легкостью можно было прочитать подтверждение слов Шакха.

Глава 1784

Старейшина, все так же тяжело опираясь на посох, подошел к противоположному краю кровати и опустился на меха. Некоторое время он смотрел сперва на лицо Лэтэи, затем на костыли Албадурта, а после — на изуродованное лицо Шакха.

Хаджар же заметил, что воинов на улице не прибавилось. Как стояли двое, так и остались все те же — двое.

— Я хотел обойтись словом, Хаджар, сын Хавера, — старик обхватил посох обеими руками и опустил на них голову. — Но слово не сможет унять пожар в сердцах моих людей. Придется решать вопрос делом.

Хаджар обошел старейшину и встал напротив.

— Что это значит? — спросил генерал.

— Это значит многое, Хаджар, — Арад снова посмотрел на Лэтэю. — Вы пришли непрошеными гостями в наш дом. Но все же — гостями. Мы разделили с тобой хлеб и кров. Ты человек, и я человек. Мы оба пытаемся выжить в этом мире. Я ценю то, что ты следуешь праведными путями и поэтому, перед тем как мы решим вопрос делом, я пришел держать с тобой и твоими людьми слово, дабы между нами не осталось теней.

Хаджара еще со встречи с Бадуром немного напрягала своеобразная манера северян изъяснятся витиеватыми речами.

— Чтобы понять, почему мои люди так отреагировали на твои слова, — продолжил Арад. — мне придется рассказать вам историю. Обычно это делают матери наших матерей. Рассказывают истории и легенды детям, чтобы те знали где и откуда их корни. Но я взял за вас ответственность, когда позволил преломить хлеб. Теперь это мой долг.

Хаджар, видя, что Шакх уже собирается вспылить, сжал плечо товарища и отрицательно помотал головой. Тем более, чтобы не сказал Пустынный Волк, старейшина все равно его не поймет.

Арад смерил Шакха оценивающим взглядом, после чего вернулся к разговору:

— Эта легенда началась так давно, что не вспомнят даже старые горы, бывшие в те времена лишь молодыми холмами, — начал Арад историю. — Когда-то давно, когда этот край был полон лесов и цветущей зелени, а наши берега омывали не ледяные воды океана, а теплые и нежные волны, здесь жило множество людей. Сейчас от них почти никого не осталось. Несколько родов, враждующих меж собой за клочки земли и остатки лесов, да пара десятков деревень — вот и все легендарные Северные Земли, Хаджар Дархан, что вы так долго искали.

Старейшина посмотрел за окно, где на горизонте высились горы. Взгляд Арада наполнил тоской, какой бывает лишь у того, кто на протяжении жизни, в моменты отчаянья, думает о том, что не вовремя родился.

Может доведись ему прийти в этот мир чуть раньше или, наоборот, чуть позже, и все бы было иначе.

Хаджар хорошо знал этот взгляд. Там, в прошлой жизни, похожей на забытый сон, лежа в больничной палате, в отражении экрана ноутбука он, порой, замечал у себя точно такой же взгляд.

— И в одном из городов жил юноша, рожденный от кровосмешения жрицы и демона, — и почему-то Хаджар не сомневался, что речь пойдет именно о Горшечнике. — Он не знал о своей особой крови и о том, что в книге судеб, хранящейся у богов, не было ни слова о его пути. Ведь вся суть полукровок, Хаджар, как рассказывают матери наших матерей, и причины, по которой боги, демоны и феи пытаются их истребить, заключена в том, что слишком часто их имена не встречаются на страницах книги судьбы. Невидимые для взора вечных, они слишком свободны и потому опасны.

Хаджар впервые слышал именно такую трактовку мифологии о полубогах и полудемонах, но в данный момент его даже сама история о Горшечнике не слишком волновала. Куда больше его беспокоило то “дело”, о котором обмолвился Арад. Но перебивать старейшину не самый мудрый путь к тому, чтобы что-то разузнать. Так что приходилось слушать.

— Юноша рос, — продолжил старейшина. — он обучился любимому делу — созиданию. Созданию нового. Это манило его больше всего и это же испугало богов. Полукровка, сокрытый от вечности, создает что-то новое? Слишком опасно, чтобы оставить идти по своему пути. Они отправляли к юноше самых разных гонцов, пытавшихся сбить юношу с его пути. Но ни один из хитроумных планов не увенчался успехом — юноша оказался, пусть и простым душой и сердцем, но светлым умом и сумел обхитрить каждого из посланцев богов. И тогда те решили действовать иначе. Дождались, пока юноша встретит возраст цветения и отняли у него самое драгоценное — его сердце. Они забрали девушку, прелестнее которой не знали смертные народы, на Седьмое Небо.

Шакх наклонился к Хаджару и шепнул ему на ухо.

— И почему, варвар, когда я с тобой, то постоянно только и слышу байки про Горшечника?

Хаджар и сам бы хотел узнать ответ на этот вопрос, так что просто отмахнулся.

— И так юноша отправился в путь на поиски того, что могло бы вернуть обратно его сердце, — Арад провел пальцами по посоху, где были вырезаны некоторые сцены из этой истории. — Он знал, что путь этот будет не прост и займет многие и многие века. Но еще лучше он знал о том, насколько хитры и коварны боги. Место, где он рос, не всегда было к нему радушно и снисходительно, но он его, все же любил. И знал, что боги обязательно воспользуются этой любовью. Это знание породило в юноше уверенность в необходимости сберечь родной край. На многие жертвы он пошел и многим темным знаниям подверг себя, чтобы выполнить задуманное. И, однажды, когда был готов, спрятал родной край от взора богов и самой судьбы. Так появились Северные Земли, отрезанные от остального мира. Но Безымянный Мир всегда должен находиться в равновесии и, если существует место, скрытое ото всех, то обязательно должен быть способ попасть в небо обходной тропой, иначе будет нарушено равновесие, а законы Небес и Земли не позволят подобного. Так что юноша сотворил одновременно ключ и, в то же время, самую надежную преграду на пути к Северным Землям. Он создал лабиринт, поместив в него частичку своей души в качестве источника силы. Лабиринт, который невозможно пройти, если корыстен помыслами, нечист совестью или ищешь наживы и войны. Лишь тот, кто отчаянно хочет вернуться домой, может пройти сквозь лабиринт. Иными словами — только северянин может пройти сюда. Но ни один северянин не может отсюда выйти, за редким исключением. Так лабиринт стал нашей защитой.

Арад закончил речь и посмотрел на Хаджара.

— Теперь же он разрушен, Хаджар Дархан. Разрушен тобой. Я не знаю почему и как, но чувствую в тебе север. Твоя душа долго петляла по просторам Безымянного Мира, но вернулась сюда. Может это тебя сюда и тянуло. В любом случае, теперь, когда лабиринта больше нет — ничто не скрывает Северные Земли от внешнего мира. И завеса, созданная Горшечником, постепенно разрушится, впустив сюда все, от чего тот пытался сберечь этот край. Включая окованного цепями волка, спавшего под лабиринтом.

— Феденрир, — прошептал Хаджар.

— Именно, — кивнул Арад. — Разрушив лабиринт, вы не только открыли проход в Северные Земли, но и разрушили клетку Пожирателя Света. И теперь никто не сможет сказать, сколько времени пройдет, прежде чем его сыновья хлынут сюда сеять кровь и смуту.

— Но разве они не стражи границы?

— Стражи границы? — хмыкнул Арад. — Это лишь сказки, Хаджар. Горшечник обыграл их всех. Богов, демонов, духов… он сделал так, что Феденрир оказался заперт здесь, на границе, а его сыновья не могут покинуть своего предка, так что они против своей воли стали стеречь границу. Они губили тех северян, кому удавалось выбраться во внешний мир в отместку Горшечнику, и не пускали никого внутрь, чтобы, со временем, пусть и длительным, наш край вымер от кровосмешения.

Арад поднялся с места и направился к двери.

— Но все это лишь истории матерей наших матерей и никто не скажет, сколько в них лжи, а сколько — истины, — старейшина положил ладонь на рукоять двери и тяжело произнес. — Ты обрек наш дом на смерть, Хаджар Дархан. Завтра сюда съедутся князья и старейшины родов и деревень. Они будут держать слово. После чего будет дело.

— Что за дело, Арад? — спросил генерал.

— Уплата долга, сын Хавера. И твой долг перед нами — кровь.

Глава 1785

— И что бы это могло значить? — Шакх закрыл за старейшиной дверь и выглянул в окно. Около двери стояли все те же двое стражников. — Из нас будут кровь сцеживать? Или будем тут в качестве рабов работать на общее, деревенское благо?

Хаджар только пожал плечами.

— Моя догадка будет ничуть не лучше твоей, Шакх.

— И почему я не удивлен, варвар, — скривился Пустынный Волк. — что ты придумал какую-то ерунду, а нам теперь разгребать.

— Не уверен, что именно “нам”, — Хаджар сделал ударение на первом слове.

— А, то есть ты думаешь, что мы будем стоять и смотреть, как тебя тут освежевывать начнут? — всплеснул руками Шакх, после чего заметил, как все, за исключением пребывавшего в шоке Албадурта, смотрят на него с улыбкой. — Что? Я просто не вижу у нас тут целой армии и терять еще и варвара, пока мы находимся на незнакомой территории — провальный план.

На этом все замолчали. Каждый прекрасно понимал, что ситуация патовая. Никто даже не пытался озвучить что-нибудь вроде — попытаться сбежать или взять в плен старейшину.

Все упиралось в тот факт, что…

Лэтэя застонала, а Албадурт скрипел костылями.

Куда они с этими двумя побегут. А даже если и захватят в плен Арада, то не слишком много наторгуют. При отсутствии клятвы Реки Мира никто не сможет гарантировать, что у них получится обменять жизнь Арада на лекарство для Лэтэи.

Не говоря уже о том, что если бы сестра Арада могла, то и так, скорее всего, уже бы помогла.

— Проклятье, — выругался Шакх, озвучивая общие мысли.

До самого вечера в доме почти не звучало слов. Только иногда кто-то обменивался мыслями или какими-нибудь совсем бредовыми идеями из области: “а может мы можем заставить Арада рассказать, где волхвы?”

При том, что никто не гарантировал, что, опять же, Арад их не обманет или то, что он в целом знает, где те находятся.

К вечеру решили выставить дозор и впервые за многие века в этом действительно имелась необходимости. Хаджар позволил себя небольшую улыбку, заметив, как весьма размашисто клюют носом Шакх, Артеус и даже Албадурт.

Гном захрапел первым, следом отрубился Артеус, заснув положив голову на кровать рядом с женой, а Шакх какое-то время храбрился, обещая сменить генерала через пар часов, а затем засопел.

Хаджар не сомневался, что даже при очень большом желании, он не сможет в ближайшее время разбудить товарищей. Их небольшие дремы в приграничных горах, легко заменяемые медитацией, не шли ни в какое сравнение с полноценной необходимостью отдыха.

Генерал же, достав трубку, приоткрыл окно и закурил, выдыхая ароматный дым в сторону их то ли надзирателей, то ли стражей.

Не раз и не два за этот короткий вечер Хаджар замечал, как на улице появлялись люди, несущие в руках далеко не дары. Но каждый раз, стоило им собраться больше десяти человек, как к двум воинам у входа в дом появлялось еще несколько товарищей, и толпа расходилась.

Северные законы…

Мысли о похищении Арада, побеге, или чем-то в этом духе Хаджар рассматривал скорее с иронией. Нет, в своей жизни он совершил достаточное количество бесчестных поступков, за которые однажды ответит перед праотцами.

Его руки были не то, что по локоть в крови, а этой самой крови набралось бы столько, чтобы утопить в ней десяток таких же “генералов”.

Но всему есть своя мера. В том числе и тому, сколько могла выдержать совесть, душа… честь Хаджара. Он не знал, сможет ли выдержать еще одного такого…

— Пс-с-с, — прозвучало из тени. — Эй… п-с-с. Земля вызывает Хаджи. Хаджи, ответить. Связь зашифрована, если что.

Генерал обернулся, ожидая увидеть своего старого знакого, но вместо завернутой в дырявой плащ серокожей фигуры в широкополой шляпе, на плече Албадурта сидел маленький, едва заметный комочек чужого страха.

Комочек, с лицом Хельмера. Очень миниатюрным и даже в чем-то милым и забавным.

— Ой, только не надо этого умиления, Хаджи, — скривился комочек. — Сюда сейчас Река Мира просачивается, как кровь из…

— Можно без сравнений? — перебил генерал.

Хельмер на какое-то время серьезно задумался.

— Мне больше нравилось, когда ты не вел себя, как не знавшая мужского тела барышня.

— А мне больше нравился, когда ты пытался сделать вид, что не знаешь мира Земли, — парировал Хаджар.

Демон нахмурился, что, учитывая его облик, едва не вызывало у генерала приступ гомерического хохота. Такое впечатление, словно он разговаривал не с одним из могущественнейших созданий Безымянного Мира, а с детским рисунком.

— Я уже говорил тебе, дружище, что не существует иных миров, кроме Безымянного, — тяжело произнес Хельмер.

— Ага, — помахал трубкой Хаджар. — разумеется. Все именно так. И именно поэтому, если я сейчас начну говорить на русском, ты меня не поймешь.

— Пойму… — не стал спорить демон. — и ты однажды тоже поймешь… Но сейчас не об этом. Я пришел спросить.

— Спрашивай, — спокойно разрешил Хаджар.

И в эту же секунду комочек увеличился в размерах с бутоны розы до головы медведя и, вспыхнув алым взглядом, заорал прямо в лицо генералу.

— Какого хрена, Хаджи?! Я оставил тебя всего на пару недель, и ты умудрился сровнять с землей устои сотни эпох?!

Генерал постучал ладонями по ушам, пытаясь восстановить слух, после чего посмотрел на мирно спящих товарищей и выглянул за окно, где, опираясь на стену, дрыхли стражи.

— Обидно, — фыркнул комочек страха. — пусть я и могу здесь сейчас присутствовать лишь тысячной своей долей, этого достаточно, чтобы усыпить всю деревню. Сейчас мой час, Хаджар. Ночь. Время снов и видений.

— Тебя Арад покусал? Откуда такая высокопарность.

Комочек приоткрыл глаза от удивления.

— Серьезно? Я не ослышался? Безумный Генерал… пытается надо мной подшутить? — Хельмер сделал вид, что утирает слезу. Для этого он отрастил маленькую ручку, утирающую красные глаза. — Как быстро он вырос… Аж гордость берет. Глядишь, скоро перейдет с браги на вино, а с целибата на, хотя бы, продажных женщин.

Хаджар демонстративно поднял запястье, где покоился его обручальный браслет.

— Я поторопился, — вздохнул демон. — пациент скорее мертв, чем… Ладно… все это лирика… ты мне лучше скажи, зачем тебе понадобилось ломать лабиринт и как ты вообще это сделал?

Хаджар уцепился за последнюю оговорку.

— А разве это невозможно?

— Ну, возможно, конечно, если ты Яшмовый Император, князь Демонов или кто-то сравнимый по масштабам силы. Видишь ли, дорогой мой Хаджи, Лабиринт питался не только от Реки Мира и запертых в нем пленников, а… Впрочем, это будет очень долго и сложно.

Хаджар не стал спрашивать откуда демон столько знал об одном из творений Горшечника. Если верить легендам, то именно Повелитель Ночных Кошмаров обманул Горшечника, заставив того создать Алую Сферу и, более того, являясь отцом Горшечника и обладая столь огромной силой, Хельмер явно имел свои способы наблюдать за сыном.

Но лезть в семейные дрязги Древних генерал не собирался. Своих проблем хватало.

— Так что давай, — продолжил Хельмер. — дорогой мой Хаджи, ты сейчас перед тем, как хвастаться овладением Правила, все мне, подробно и в деталях, расскажешь о том, что произошло в лабиринте.

— А ты разве не планировал, что все произойдет именно так?

— Планировал?! Я, о Вечность, планировал, что ты спокойно его пройдешь и окажешься здесь, где из-за возвращения к бытности смертным, окажешься вынужден осознать Правило, чтобы не растерять свои и без того крохотные силы! Но ты все опять решил сделать далеко не через самое приятное место!

И, что удивительно, Хаджар даже ему верил и потому начал свой рассказ.

Глава 1786

Хельмер, слушая рассказ, кивал своей… головой. Учитывая, что он весь, в данный момент, состоял из одной лишь головы-шара, то выглядело это несколько забавно. В какой-то момент Хаджару даже показалось, что он спит и все это несуразный бред.

— Могу сказать лишь одно, — подытожил демон.

— Что? — спросил Хаджар.

Маленький комочек страха вздохнул и запрыгнул на подоконник, откуда открывался вид на улицу и двух стражников-охранников, мирно сопящих, прислонившись к дверным косякам.

— Все пошло не по плану, Хаджи.

— Это я вижу, — хмыкнул генерал.

— Да что ты там видишь… — маленький отросток, заменявший Хельмеру руку, отмахнулся. — Арад тебя не обманул. Лабиринт действительно удерживал внешний мир от проникновения в Северные Земли, а вот насчет Феденрира и Пепла… не все так просто, Хаджи.

Хаджар удивился, будь это иначе. Просто в его жизни происходило лишь одно — ничего.

— Знаешь в чем проблема этого волка?

— Я пока не знаю, если честно, — Хаджар встал рядом с демоном и тоже посмотрел на улицу. Сверкали лучины за окнами ладных срубов, и дым тянулся пушистыми змеями над их дымоходами. Люди спали, о чем-то мечтали, смело ожидая следующий день. — В чем здесь мой резон?

Хельмер повернулся к собеседнику и посмотрел на него с некоторым прищуром.

— Что ты хочешь этим сказать?

Генерал сжал и разжал кулак.

— Я осознал Правило, — ответил он. — и у меня есть медитация Пути Среди Звезд. Все, что мне требуется, чтобы стать Бессмертным — лишь отыскать нужное количество ресурсов. А в месте, где нет Реки Мира, это невозможно.

— И ты не чувствуешь ответственности за то, что произойдет с этим краем? — прищур Хельмера стал только острее. — Ты впустил сюда Реку Мира и не пройдет и сотни лет, как сюда хлынут адепты из внешнего мира, а учитывая состояние местных вояк — будет бойня.

— А зачем им сюда, — пожал плечами Хаджар. — Здесь не было Реки Мира, а значит нет ни техник, ни артефактов, ни каких-то таинственных знаний. То, что местные знают про Правила — еще ни о чем не говорит. Чтобы искать Правила, надо знать об их существовании, что даже в Чужих Землях не слишком распространенная информация.

— А как же…

— Лэтэю мы выручим, — перебил Хаджар. — Я отплачу кровью, чтобы это ни значило, после чего мы отыщем нужные ингредиенты и спасем Лэтэю, а затем… нас больше ничего не держит в этом крае.

— А как же честь?

— Если я задержусь здесь еще на век, Хельмер, оберегая свою честь и помогая местным, то кто знает, каким боком это обернется перед Парадом Демонов. И тогда малое добро, что я здесь сотворю, обернется большим злом.

Хозяин Ночных Кошмаров вздохнул и протянул отросток к окну, слегка коснувшись его поверхности отчего вокруг места, где отросток прикоснулся к стеклу, разошлась сеточка миниатюрных трещин.

— Я ведь знаю, что ты блефуешь, Хаджи, — тяжело произнес демон. — И ты не успокоишься, пока не убедишься в том, что Северным Землям не угрожают хотя бы сыны Феденрира и он сам, но… Вот знаю, что блефуешь, а не могу ничего поделать. Потому что, если вдруг ты не блефуешь, то…

Демон замолчал. Хаджар же лишь молча смотрел на крыши домов ночной деревни.

Он ненавидел интриги.

Всем сердцем.

Так истово, как только мог кто-либо испытывать ненависть к чему-либо. Из-за интриг вокруг его пути погибло больше людей, чем от всей стали и огня вместе взятых. Из-за интриг он потерял семью, друзей, чуть ли не собственную суть. И все это потому, что каждый раз находился тот, кто пытался использовать чужие руки для достижения своих целей.

Да, с возрастом генерал начал понимать, что простая солдатская жизнь — лишь разменная монета в игре тех, кто передвигает фигуры по доске. И то, что воину кажется простым и понятным, лишь кажется таковым, потому что мастерам игры не нужны думающие пешки.

Но это не мешало Хаджару продолжать ненавидеть сам принцип существования подобной игры. И как бы ни были чисты и благородны помыслы игроков — до тех пор, пока они не отдадут все, включая самих себя, для победы — они остаются не больше, чем…

Перед внутренним взором Хаджара появились лица Моргана и Чин Аме. Двух величайших интриганов, что встречал на своем пути Хаджар. И оба они, как раз, пожертвовали всем ради того, во что верили…

Жизнь.

Сложная штука.

Ни черного, ни белого, ни даже серого. Вообще никаких цветов. Ориентиров. Указателей. Хоть кого-нибудь, кто сказал бы, где правильно, где истинно, а где лишь бесконечная плеяда ошибок, увенчанная холодной бездной забвения.

— Чего завис? — спросил демон.

Хаджар дернулся и отвлекся от окна. С некоторой тревогой он обратился взором в мир своей души и тут же обнаружил в нем бесконечный ветер, качающий море травы.

— Не все размышления связаны с приближающейся смертью, Хаджар, — неожиданно серьезно произнес Хельмер. — иногда это просто время догоняет нас, напоминая, что мы больше не юны и не слепы.

— Насчет последнего я не уверен.

— Никто не уверен, — кивнул комочек чужого страха. — Ладно, начинающий интриган. Раз тебе так сильно требуется видеть настоящую причину твоего здесь нахождения, то я расскажу то, что могу, но не жди слишком многого. Пусть даже здесь нет Реки Мира и новые клятвы крови в Северных Землях не произнести, но те, что уже были сказаны прежде — прекрасно здесь функционируют.

Кроме деревни он видел еще и свое отражение. Прозрачную дымку, застывшую на фоне крыш.

Говорят, что чем дольше с кем-то сражаешься, тем больше на него становишься похож. И, возможно, если присмотреться, то “безумные планы” Хаджара в равной степени можно было назвать интригами, но он старался об этом не задумываться.

— Ты ведь слышал о том, что Пепел искал проход в Северные Земли?

— Да, — подтвердил Хаджар. — Что-то связанное с Океаном.

Хельмер снова кивнул — со стороны это выглядело так, что маленький комочек страха просто качался куклой из стороны в сторону, накатываясь на собственный рот.

— Ты знаешь, как адепты, ставшие Бессмертными попадают в мир Бессмертных? — задал очередной вопрос демон.

Хаджар неопределенно помахал рукой:

— Что-то о том, что они сбрасывают физическую оболочку и перед ними открывается проход из золотого света.

— Почти верно, — Хельмер перебрался с подоконника на плечо Хаджара и удобно там устроился, растекшись по одежде пятном черной кляксы. — Они действительно лишают себя плоти, потому что она подвержена влиянию времени. И тело заменяется чистой энергией, вот только это лишь на поверхности. А суть же в том, что плоть физическая заменяется плотью энергетической. И она действительно может существовать почти бесконечный срок времени, если…

— Если не пытаться обрести больше силы, чем такая энергетическая оболочка может удержать, чтобы не рассыпаться.

— О-о-о, — протянул довольный демон. — Ну, вижу, сотни лет жизни не прошли даром, да, Хаджи? Ну ладно… Да. Все верно. И обычно к тому моменту, как тот редкий Бессмертный, что продолжает двигаться по пути развития, обретает подобную мощь — он скидывает и энергетическую оболочку, оставив лишь оголенную душу, столь крепкую и могучую, что…

— Он становится богом, — закончил за демона Хаджар.

— Именно!

Хаджар догадывался об этом принципе построения мира и прежде, хоть и сам не знал почему и откуда у него подобные мысли. Может из-за того, что богам было чуждо все людское? А все людское соединяет в себе три начала? Плоть, энергия и душа. И боги, лишенные первых двух черт, не могут в полной мере понять смертных, а смертные — богов.

— Все еще не понимаю, причем здесь Северные Земли, Пепел и я.

— А при том, Хаджи, дружище, что мир должен находиться в равновесии и там, где есть парадный вход, всегда должен быть и черный, — подмигнул демон. — И прежде чем стать Бессмертным, Пепел пытался найти его. Знал, что тот находиться в Океане, омывающим берега Северных Земель, но так и не смог сюда забраться.

— И зачем ему, будучи смертным, искать путь в земли Бессмертных.

— А потому, мой милый друг, что как видишь, я не могу находиться здесь даже в одной тысячной своей истинной формы. А ты, при этом, пусть и лишенный энергии Реки Мира, все еще можешь пользоваться здесь Правилом и Терной. И если ты думаешь, что я не владею Правилом — ты ошибаешься.

Хаджар нахмурился.

— О чем ты гово…

— Мне придется подкорректировать план, дружище, — перебил демон. — и когда придет время — ты поймешь, что твой путь лежит к Океану. А до тех пор — просто будь собой. Обычно этого хватает, чтобы даже на Седьмом Небе волосы сидели из-за того абсурда, что ты творишь. Ну, бывай.

И Хельмер исчез, оставив Хаджара стоять в гордом одиночестве у треснувшего окна.

Глава 1787

Утром пришел Павур, выглядящий чуть встревоженным и немного дерганным. Он поприветствовал стражников на входе в избу, после чего вошел внутрь, слегка пригибаясь, чтобы не задеть низкий створки.

Одного обмена взглядами с ним было достаточно, чтобы понять — пора. Шакх уже начал подниматься, как его остановил взмах руки сына старейшины.

— Только Хаджар, — коротко произнес он и развернулся в сторону выхода, давая пару секунд товарищам чтобы обменяться знаками.

Хаджар показал: “Все нормально. Приглядывай за ними”. Шакх, пусть и нахмурившись, кивнул. В конечном счете их отряд сейчас действительно не мог похвастаться особой боеспособностью. Артеус не отходил от кровати, где лежала тяжело дышащая Лэтэя.

Албадурт, все еще пребывавший в шоке (что не удивительно, учитывая потерю ног и возможности следовать пути Удун), не выглядел способным принимать адекватные решения. Оставлять эту троицу одних — идея не столько безумная, сколько банально глупая. Так что Шакху, как более-менее уцелевшему, придется на некоторое время примерить роль няни.

И пусть Пустынный Волк это прекрасно понимал — лучше от этого никому не становилось.

Генерал кинул и покинул сени, на прощение кивнув все тем же странным. Холодный воздух с радостью приветствующей хозяина собаки лизнул лицо, а мороз начал покусывать кожу, спрятанная под выданной Павуром шубой.

В обрамлении непоколебимого спокойствия зимы Хаджар, ведомый сыном старейшины, шел по тропинке, вымощенной белым полотном свежевыпавшего снега. Их сапоги хрустели по покрытой инеем поверхности, порождая эхо, танцующее в безмятежном, трещащем воздухе.

Спустя некоторое время петляния по коротким, узким улочкам, они вышли на широкую поляну. Там возвышалось нечто, вызвавшее у Хадажра не самые теплые воспоминания. Вырезанное и вытесанное из древесины различных пород, лежало сердце деревни — причудливый дощатый амфитеатр, возвышающийся в самом центре заснеженной поляны.

Здание напоминало разрозненные останки некогда монументального сооружения. Почившее во времени произведение искусства, подлатанное досками дуба и ясеня. Каждая из них давно дала слабину перед стихиями, демонстрируя глубокие трещины и местами, даже, плесень, но все еще эхо давнего величия звенело где-то рядом.

И ни одного дома, постройки или чего-либо еще в радиусе на сто шагов.

Мир вокруг тех, кто неспешно двигался к арене, был покрыт стеганым одеялом нетронутой белизны, за исключением тропинки, по которой те шли.

Чем ближе к тропинке, чем отчетливее становились силуэты, проглядывающиеся сквозь снежную муку, щедро разбросанную ветром, тем сильнее нервничал Павур. Чего нельзя было сказать о его спутнике.

Хаджар, хотя и ведомый к неизвестной судьбе, излучал ауру спокойствия, которая, казалось, унимала даже кусачий зимний холод. В его походке чувствовалась уверенность, а в руках спокойствие. И это нисколько не было связано с тем, что на его поясе висел Синий Клинок.

Да, даже сейчас, явно будучи подсудимым, никто и не думал забрать оружие у Хаджара…

— Постарайся думать, что говоришь, — прошептал Павур, проводя Хаджара чуть в сторону от тропинки и лестниц — к незаметной, покосившейся арке, подпертой несколькими жердями. — Но говори, что думаешь.

С этими словами Павур на прощание кивнул Хаджару и остался стоять у порога. Генерал, покосившись на провожатого, вошел внутрь арки, прошел под влажному от сырости коридору, заметанному снегом и покрытому ледяной коркой, после чего вышел на рыхлую поверхность арены амфитеатра.

Не первый раз в своей жизни он обнаруживал себя в подобных местах, так что, не обращая внимания на собирающуюся на трибунах публику, спокойно вышел в центр.

Стоило Хаджару привлечь к себе внимание, как трибуны преобразились. Из замершего холста пейзажиста, амфитеатр оживал вместе со зрителями и мириады лиц запестрели на грубых деревянных трибунах. Жители деревни собирались группами, мужчины и женщины, старые и молодые, и их веселая болтовня смешивалась с немного сырой, пропахшей дымом очагов мелодией утра.

Дети, не понимавшие, что происходит и путая происходящее с праздником, носились вокруг, перепрыгивая с одного уровня трибуны, на другой. Их смех, чистый и безудержный, казалось, пытался поспорить цветами и яркостью с лучами рассветного солнца.

Они играли и бегали между сиденьями, в их ярких глазах отражалось то, чему Хаджар даже не сразу вспомнил название — беззаботность. Когда он в последний раз чувствовал себя так же? И был ли вообще — тот, хотя бы, единственный раз…

Помотав головой, генерал отогнал тяжелые мысли и продолжил осматриваться.

Женщины, сбитые крепко, но справно, разговаривали низким шепотом, а их лица были украшены следами, способными рассказать о бесчисленных зимах, но те не могли омрачить их теплых и нежных улыбок.

Мужчины, самого разного вида и толка, все, как один, носили бороды разной длины и оттенков, а их широкие плечи были скрыты заплатанными, изношенными шубами.

Одни носили толстые шерстяные шапки, другие — простые повязки на голове, чтобы держать непокорные локоны подальше от лица. Коротких стрижек здесь не носили и, порой, Хаджару даже казалось, что его волосы, почти дотягивавшиеся до поясницы, здесь сочли бы, как раз таки, короткими. Правда, в отличии от местных, он не затягивал их в косы.

Откуда-то, сам не зная откуда, Хаджар знал, что на севере почти не стригли волосы. Во-первых, это просто глупо — с короткой стрижкой и без бороды лицо и шея мерзли куда быстрее, а во-вторых, длина волос была как-то связано с предками и почестями для них.

Однако, всех их — женщин, детей и мужчин объединяла одна общая черта. Под внешним слоем усталости в их глазах светилась искра заинтересованности, сверкавшая в пожаре из отчуждения, страха, недоверия, а порой и ненависти. Великолепие было обращено в сторону одной единственной фигуры, стоявшей в центре арены.

А вот напротив Хаджара, там, где трибуны были куда меньше, но вместо деревянных скамей могли похвастаться высокими стульями, обнаружилось скопление людей совсем иного толка. Словно невидимая линия разделяла две группы — деревенских жителей и чуть больше, чем полтора десятка пожилых людей.

Всего их было шестнадцать человек, явно авторитетных и возможно даже по-житейски мудрых. Они резко контрастировали с деревенскими жителями, стоявшими за спиной Хаджара.

Их одеяния выглядели более прочными, и местами украшенными тонкой вышивкой замысловатых узоров. Их волосы, некогда яркого оттенка, теперь были припорошены сединой или полностью отданы во власть белой краски преклонного возраста. Морщины, прочерченные на их лицах, свидетельствовали о не одном десятке подобных зим, а шрамы на некоторых — о не малом количестве перенесенных тягот.

Некоторые стояли парами, и стоило приглядеться — можно было заметить на их запястьях обручальные браслеты. Большинство же стояло поодиночке, держась на почтительном расстоянии.

Оружие — простые мечи, полированные топоры, шишковатые посохи — у одних покоилось в мозолистых руках или висело на прочных поясах.

Сперва Хаджару показалось, что он заметил среди старцев знакомое лицо, но приглядевшись убедился, в том, что глаза его подвели. И…

И столь же внезапно Хаджара внезапно пронзила простая, но прежде — неуловимая для него мысль. Простая, потому что это было понятно любому смертному. А неуловимая, потому что Хаджар, несмотря на все свои привычки, смертным уже не являлся.

Прошло чуть больше ста двадцати лет с тех пор, как они расстались с Бадуром Пагередом на границе Северных Земель.

Бадур вернулся к себе домой, где… стал простым смертным.

Хаджар сжал записку, оставленную ему некогда человеком, спасшим и его, и Артеуса, и Лэтэю. Человеком, чей срок давно уже прошел.

И тот старик, что сейчас тяжело опирался на посох и напоминал чертами лица Бадура, являлся даже не его сыном, а, скорее всего, внуком.

Осознание этого обычного для смертного, но шокирующего для адепта факта, громом ударило по сознанию Хаджара, так что он не сразу заметил среди стоявших еще одну знакомую фигуру.

Арад, старейшина деревни, приподнял свой посох, после чего легко стукнул им по деревянному настилу, и арена погрузилась в немую тишину.

Глава 1788

Когда смолкли последние отзвуки стихших разговоров, Арад выпрямился и подошел к тому, что Хаджар сперва принял за столб, но на поверку это оказалось молодым деревом, растущим прямо из трибуны.

Тяжелый шерстяной плащ, окрашенный в оттенок выцветшего серого, развевался вокруг некогда широких плеч старейшины, а его походка отбивала мерный ритм. Казалось, даже ветер задержал свой веселый бег, когда Арад поднял руку, призывая к вниманию. И вовсе не из-за того, что старейшины был могуч, суров или жесток, а просто из уважения. Даже не к Араду, а к обычаям и устоям собственной родины.

— Братья и сестры, сегодня, впервые за полтора века, мы собрали совет Старцев, — начал Арад твердым, но приглушенным голосом, отдававшимся легким эхом среди заледеневших стен. -Перед нами Хаджар, сын Хавера, обвиняемый в разрушении лабиринта, служившего щитом и опорой нашему краю. Лабиринта, оставленным нам великим героем прошлого, дабы оберегать и защищать нас от внешнего мира и той скверны, что его поработила и…

Толпа, перебивая старейшину, загудела. Послышались крики и проклятья. Особенно в этом усердствовали мужчины по-старше. Потрясая пудовыми кулаками, они призывали расправиться с чужаком и не тратить на это время и силы.

Когда ропот толпы стих, Арад отрывисто кивнул, как уже догадался Хаджар, старейшинам остальных деревень. Те начали подниматься со своих мест. Кто легко, кто тяжело, а кому приходилось полагаться на посохи или верные плечи товарищей. Но не стоило заблуждаться. Их старость — как лучшее свидетельство способности выживать в этом недобром краю. Силой или умом — не так важно.

Первым поднялся некто, представленный Арадом, как Равар, сын Агвара, старейшина деревни Черная Сосна. Худощавый мужчина с ястребиным носом, почти потерявшийся в густом меху собственной шубы. На его поясе висел короткий топор, а тонкие тонкие губы едва шевелились, когда тот заговорил:

— Хаджар, ты нарушил мировой порядок. Лабиринт был нашей стеной и опорой. Что нам теперь делать, лишившись всего того, что делало наш край тем, что он есть? — он едва держался на ногах, но взгляд от этого не переставал быть цепким и холодным. — Сколько наших сыновей и дочерей вынуждены будут отдать свои жизни в уплату твоей ошибки?

Толпа одобрительно загудела и Равар, дождавшись кивка Арада, опустился обратно, после чего тяжело задышал и закашлялся.

Следующей выступила Олейега, дочь Олега, старейшина Глубокого Оврага. Женщина среднего роста с лицом, буквально свидетельствующим о тяжелой жизни, но, как и у остальных старцев, глаза ее сверкали неукротимой энергией.

Она наклонила голову, некоторое время рассматривая Хаджара, после чего произнесла:

— Братья и сестры, лабиринт действительно служил нам лучшей защитой от скверны внешнего мира. От их вечный войн и упадка. От тех ложных путей что они следуют, забывая о наставлениях наших праотцев и обрывая истории матерей наших матерей, — толпа вновь поддержала слова гулом, но тут же стихло, стоило Олейеге продолжить. — Но эта стена не только ограждала нас от них, но и их — от нас. Да, кто знает, что принесет нам день будущий, но оглянитесь — наши деревни все чаще сходятся в битвах за те немногочисленные блага, что еще остались в этом краю. А по весне нашим сыновьям и дочерям все тяжелее находить себе пару, что не была бы связана с ними родством ближе, чем два колена. Это тоже слова и над ними стоит подумать.

Часть толпы неодобрительно зашумела, а другая начала перешептываться, что-то обсуждая.

Следующими поднялись Одран, сын Надара, и Анга, дочь Нагона, из Ветреных Пиков. Грузная фигура старца резко выделялась на фоне миниатюрной старушки с мягким тоном.

— Хаджар, сын Хавера, — её голос убаюкивал лучше самой мягкой из подушек. — твои деяния, как камень, брошенный в воду. Бросивший не видит его, скрытого под толщей воды, но еще долго по ней будут расходиться волны ряби. Ты не местный. Твой путь лежит дальше. Ты, как камень, покинешь нас, оставив разбираться с волнами самим. Олейега в чем-то права. Лабиринт действительно нас изолировал, но… одновременно с этим он держал в узде тех, кто имеет дурные намерения по отношению к нашей родине. Как же мы будем спать спокойно, зная, что наше убежище находится под угрозой?

Один за один старейшины поднимались со своих мест, чтобы высказаться о ситуации. Кроме Олейеги лишь один, старейшина с молотом у пояса, Адур, сын Рабуда, с лицом, напоминающим Бадура, высказался в защиту Хаджара. Он сказал о том, что если сражению быть — его нельзя миновать. И трус лишь обнаружит, что совершил, в попытке спасти свою жизнь, столь гнусные и подлые деяния, что его путь уже нельзя назвать жизнью человека. Если биться — то биться насмерть.

Толпа встретила его слова с молчанием. Насколько понимал Хаджар, род Стародубов славился своим военным искусством, но, по этой же причине, простые люди, стремящиеся к размеренной жизни, не сильно любили этих нелюдимых воинов.

Когда кто-то из старейшин высказывал свою точку зрения, толпа все громче начинала кричать, призывая Арада, как принимающую сторону и того, кто вызвал суд Старцев, прийти к решению.

Воздух в амфитеатре буквально пропитался страхом, любопытством, сомнениями и предвкушением. Напряжение нависло над ареной плотным облаком, и каждое произнесенное слово казалось каплей в бурлящем океане внутренних терзаний.

И после того, как последний старейшина поделился своей точкой зрения, Арад снова поднял руку, чтобы вернуть себе внимание амфитеатра. Он посмотрел на Хаджара и в его глазах на мгновение отразилась тень сомнения.

— А теперь, Хаджар, сын Хавера, следуя пути праотцев, мы даем тебе слово. Ибо, между нами, все еще нет крови, а действия твои были порождены лишь незнанием и в них не было недоброго умысла. Но помни, что это не лишает тебя ответственности за содеянное, лишь может изменить меру наказания.

С этими словами амфитеатр погрузился в глубокую, ледяную тишину. Все взгляды были прикованы к Хаджару.

Генерал, одиноко стоявший в центре занесенного снегом амфитеатра, поднял голову и встретил взгляды как жителей деревни, так и старейшин.

— Меня зовут Хаджар, сын Хавера, — представился он. — Кто-то называет меня Безумным Генералом, а мой меч, сквозь врагов моих и моего народа, вырезал мне имя Ветер Северных Долин, — с этими словами Хаджар закатал левый рукав, демонстрируя именную татуировку. — Я пришел из земель столь дальних, что даже сны о них не доберутся до этого края. И прожил так долго, что ваши прадеды для меньше лишь дети. И я действительно разрушил ваш лабиринт. Как прежде разрушал дома, семьи и жизни бесчисленного множества людей. Мои руки пролили столько крови, что её хватило бы, чтобы затопить этот край да, и, наверное, окрасить горы алым.

По мере того, как Хаджар говорил, люди бледнели, сливаясь лицами со снежным покровом. Некоторые прижимали к себе своих детей, а другие и вовсе закрывали им уши.

Глава 1789

— И правда в том, — продолжил генерал. — что мне сложно даже испытывать к вам сострадание. Я бывал среди многих народов. Видел смерть целых рас. И когда я исцелю свою подругу, Лэтэю, дочь Галенона, то уйду отсюда. Отправлюсь дальше. А вы останетесь. С последствиями моего выбора. Несправедливо ли это по отношению к вам? Да. Сожалею ли я о том, что сделал? Да. Если бы у меня было возможность что-то изменить поменял бы я свой выбор? Нет.

Хаджар вытянул ладонь и Синий Клинок лег в неё, а вокруг взвились вихри ветра, готового сорваться в яростной буре тысячи мечей, стоило лишь генералу подумать об этом.

— И я мог бы сказать, что принимаю ваш суд, — взгляд Хаджара обернулся сталью, а голос — клинком. — Но правда в том, что ваши жизни оборвутся прежде, чем вы ощутите последствия крушения лабиринта. Пройдут века до того, как сюда придут первые странники из внешнего мира. И, скорее всего, к этому моменту эти земли придут в такое запустение, что адепты отыщут лишь развалены и могилы. Я пришел сюда лишь из уважения к вашим обычаям и потому, что так мне велит закон гостеприимства и я не стану очернять себя перед праотцами тем, что нарушил его. Но это не значит, что вы можете меня судить. Тот мир, от которого вы огородились, живет по простому правилу — выживает сильнейший. И если среди вас есть тот, кто хочет бросить мне вызов — я приму его, и мы будем биться с честью. Если же нет — мне надо отыскать лекарство для подруги.

В абсолютной тишине, нарушаемой лишь воем стальных ветров, Хаджар прождал несколько мгновений, после чего, все в том же молчании, убрал меч в ножны и направился на выход.

Те люди, что остались позади, он состарятся и умрут прежде, чем Хаджар сможет запомнить их имена и…

Может Хельмер прав.

Может быть, Хаджар действительно поумнел.

Либо постарел.

А может и все сразу.

В любом случае — эта деревня и её жители — лишь очередная остановка в непрекращающейся гонке со временем и…

— Я буду биться с тобой, чужеземец, — когда Хаджар уже почти покинул арену, на ледяной покров спрыгнул молодой мужчина, держащий в руках огромный топор. Настолько большой и тяжелый, что было удивительно, как даже такой гигант, как этот воин, мог его удержать. — Меня зовут Бадур, сын Адура. Между нами нет крови, но ты должен её моему народу, и ты уплатишь свой долг.

Хаджар только вздохнул… что же, Бадур сдержал свое слово. Пусть его встретил и не он сам, а его правнук.

Генерал обнажил клинок и пошел обратно на арену.

Бадур был человеком внушительного роста. Возвышаясь, почти два метра, он невольно заставлял остальных чувствовать себя сродни Албадурту. А шириной плеч воин мог поспорить с раскидистыми оленьими рогами. Но в его телосложении при этом не обнаруживалось ничего лишнего.

Это легко было оценить, учитывая, что воин скинул шубу и куртку, подставив плоть жадному морозу.

Его голый торс представлял собой мозаику шрамов, каждый из которых рассказывал историю борьбы со сталью и когтями.

И все же, несмотря на устрашающую внешность, глаза Бадура удивляли. Изумрудного цвета, они излучали неожиданную теплоту и доброту, противореча суровой конституции его тела. И это тепло не было направлено конкретно на Хаджара, а, скорее, на весь окружавший их мир.

Странно видеть такие глаза у того, кто прожил не больше тридцати зим. Хаджар помнил, что с таким же взглядом Орун некогда прыгнул под меч. Он тоже не испытывал ни злобы, ни ненависти.

— Я не стану сдерживаться, Бадур, — покачал головой Хаджар. — у меня нет ни времени, ни желания, в очередной становиться участником театрального фарса.

— И не надо, — покачал головой Бадур, чьи косы были стянуты в тугой пучок. — с детства я помню истории деда, который рассказывал о том, как его отец, мой прадед, повстречал в горах Безумного Генерала. Того, кто ради своего друга отправился в земли Духов, а затем бился со стаей сыновей Феденрира. Из-за этих историй я стал воином, Хаджар, сын Хавера. И узнал, что у каждой такой истории есть обратная сторона.

Бадур перекинул топор и направился в сторону генерала.

— На моем теле полно шрамов от тех, кого я отправил к праотцам, но каждый из них хранит память о тех, кому я не смог помочь вернуться к родителям и жене, — с каждым шагом вокруг воина начинала закипать какая-то сила. Она чем-то напоминала терну… нет, даже являлась ею! Но только куда более плотной и крепкой, чем у Хаджара. — Мы будем биться, прославленный генерал, потому что ты должен нам кровь. А если на то будет воля праотцев и ты выживешь в битве, то, возможно, однажды мы снова будем сражаться, но уже плечом к плечу.

— Ты…

— Я лучше десять раз умру с оружием в руках, — перебил Бадур. — Чем состарюсь в ледяной пустоши, где моя жена будет мне родственницей, а мои дети будут питаться корой и шишками. Если бы не ты — я бы сам отправился разрушить эту проклятую клеть. Но хватит слов, пришло время битвы.

И одновременно с этим Бадур взмахнул топором. Хаджар мгновенно, повинуясь воли инстинктов, поднял меч в защитной стойке. Он успел как раз вовремя, потому как в следующее мгновение в плоскость Синего Клинка ударил сияющий разрез терны, внутри которого содержалась мощь невообразимая для простого смертного.

Да какое там — Хаджар был уверен, что если бы не осознал правило, то не смог бы удержать вес удара Бадура без использования техник драконьей медитации и Черного Генерала.

И все это — с расстояния в двадцать шагов.

— Достойно, Хаджар! — смеясь, выкрикнул Бадур и рванул в мощном рывке.

Из-под его ног поднялась лавина снежной пыли, но не потому, что он не мог контролировать эхо энергии. Нет, энергии Реки Мира здесь, все так же, не было. То, что одним шагом Бадур создал ледяную волну, являлось лишь простым физическим воздействием.

И, в два прыжка преодолев разделявшее их расстояние, сверкая радостным от боя взглядом, Бадур обрушился в сокрушительном ударе. От его топора звенел воздух и снег вокруг разлетался в стороны.

Хаджар, даже не думая о том, чтобы принять удар в блок, легко парировал выпад, провожая сталь противника по касательной. Но даже такое легкое касание заставила запястье генерала завыть от тяжести, а меч завибрировать.

Разорвав дистанцию, Хаджар тут же призвал терну из источника своего Правила и отправил в полет уже собственный разрез, обернувшийся быстрым выпадом меча.

Бадур же… просто отклонил голову в сторону и позволил разрезу оставить алую полосу на своей щеке, вновь, скалясь подобно хищнику, бросился в атаку.

— Проклятье, — мысленно выругался Хаджар. Он даже не думал, что ему придется так скоро вновь использовать Правило, тем более против “простого” смертного и все же именно к нему он обратился.

И ветер уже почти вырвался из плена его души, как на трибуне, на последнем ряду, раздался женский крик.

— Волки! — вопила молодая девушка. — Сыновья Феденрира у впадины!

Бадур замер в метре от Хаджара, после чего повернулся куда-то на запад и широко улыбнулся.

— Кажется, праотцы услышали меня, генерал, — произнес он и тут же, опешивший Хаджар, почувствовал, как по его предплечью скользнуло лезвие топора. Он посмотрел на руку и увидел маленькую алую струйку. — Кровь уплачена, Хаджар, сын Хавера. Теперь, друг моего прадеда, будь моим другом — нас ждет битва.

И с этими словами Бадур, втянув воздух полной грудью, зарычал медведем и в два прыжка преодолел стену амфитеатра, поднимавшуюся на добрых шесть метров.

Что там говорил Хельмер про то, как чувствовали себя боги, когда Хаджар творил что-то абсурдное?

Кажется, он начинал их понимать.

Глава 1790

Одновременно с тем, как Хаджар собирался отправиться следом, мир вокруг начал меняться. Свет полуденного солнца, неохотно добравшегося до небесного купола, мерк. И холодная, даже на фоне ледяного дыхания севера, тьма неспешно окутывала реальность, затапливая мир чернотой безлунной ночи.

Дети заплакали, мужчины похватали оружие и начали кричать женщинам, чтобы те бежали и прятались. Но каждый из них, кто хоть раз оказывался на поле брани и бился с воинами Северных Земель, мог узнать влияние чужого Правила.

Так же, как легко его узнал и Хаджар.

Вот только что за Правило было способно накрыть собой столь огромную территорию, чтобы ночь воцарилась посреди дня, безраздельно подчиняя все от горизонта, до горизонта.

Выругавшись, Хаджар по привычке рассек мечом пространство, собираясь открыть тропу ветра, но та так и не появилась.

Энергии Реки Мира, хранившейся в источнике его Правила оказалось недостаточно, чтобы открыть Путь Ветра.

— Вечерние Звезды! — воскликнул Хаджар и уже собирался сорваться на бег, как ощутил нечто.

Нечто непривычное и от того — странное. Как если бы внутри его души, посреди моря из высокой травы, вдруг раскинула крылья птица Кецаль. Нет, такое бывало и прежде. Но с той разницей, что сейчас там дул ветер. Ветер, способный наполнить силой синие крылья Кецаля.

И вместе с тем, как верный спутник поднимался все выше и выше к небесам души Хаджара, тем сильнее генерал ощущал, что может так же.

Выровняв дыхание, он выставил перед собой клинок и позволил ветру, дующему из источника Правила, стать его крыльями.

В то же мгновение генерал ощутил такую легкость, которой не знал ни во время использования своих лучших техник перемещения, ни даже когда призывал Звездную Вспышки из медитации Пути Среди Звезд.

Как если бы… как если бы его душа, на краткий миг, слилась с ветром Правила, а вместе с ним и с терной — его собственной силой, не взятой в долг у мира, а рожденной собственными болью, потом и кровью.

— “Только твоя собственная сила будет иметь значение”, — прозвучали слова Учителя Травеса, да будут его небеса высокими, а ветер попутным.

Хаджар, словно новорожденный ребенок, сделал неловкий, но смелый шаг вперед. И в то мгновение он вдруг явно ощутил, что этим шагом мог бы пересечь горы, отправиться в самое дальнее путешествие, увидеть страны и края, о которых даже Бессмертные слагали бы легенды и…

Кубарем, поднимая хлопья снега, он упал посреди ледяной пустоши, где Бадур, сверкая глазами, бесстрашно встречал стаю из двенадцати громадных мужчин и женщин.

Каждый из них превышал размерами могучего, горного тролля, при этом их волосы качались всполохами пламени истовой тьмы. Как если бы пожар первозданного мрака, ненавидящего даже самые невзрачные искры света, окутал их тела.

— Прадед рассказывал, что вы, чужеземцы, ничего не знаете о душе, терне и Правилах, — хмыкнул Бадур, глядя на то, как Хаджар, немного шокировано, поднимался на ноги. — И что в своей жизни полагаетесь только на силу скверны, но я не думал, что все настолько запущено…

Хаджар не понимал, о чем говорит этот человек. Как он не понимал, что сейчас произошло, но этого в данный момент и не требовалось. Перед ним стоял противник. Грозный и решительный. В руках покоился меч.

Это все, что нужно знать для битвы.

Под жутким бледным светом угасающего солнца первые тени незнакомцев начали обретать форму, медленно превращаясь в гротескные силуэты чудовищных волков, страшных сыновей легендарного Фенрира. Их извращенные формы плели нити тьмы, пряча под саваном ночи человеческие тела, заменяя их волчьими.

Их глаза мерцали леденящим душу блеском, в котором читалась неестественная и первобытная сила. Суровый ужас, который они внушали, не был похож ни на что, с чем Хаджар когда-либо сталкивался. Никогда бился с Нарниром и его стаей, никогда видел искусство Арнина. Одно лишь присутствие этих тварей угрожало нарушить все законы и устои Безымянного Мира которые, как полагал генерал, он успел постичь.

— Эти дети Пожирающего Свет куда старше тех, что живут по ту сторону границы, — процедил Бадур. — И они не заражены скверной… их души и тела чисты от неё. Так что приготовься, генерал. Битва будет непростой.

Хаджар кивнул, инстинктами бывалого воина ощущая грядущее.

Плечом к плечу они стояли с Бадуром не спеша нападать первыми. Их задачей, в данный момент, было в первую очередь выиграть время для деревенских, чтобы те успели укрыться.

Пронизывающий холод ветра трепал меховой плащ генерала.

— Началось! — выкрикнул Бадур, когда волки завыли. Северянин взревел разбуженным медведем и бросился вперед. Когда же Хаджар подняв меч и широко раскрыв глаза, намеревался отправиться следом, то он почувствовал, как ветер закручивается вокруг. Давление воздуха увеличилось, невидимые потоки сместились и нахлынули штормовой бурей энергии, будоражившей его тело, трепещущее от силы, которую, словно, не могло выдержать.

Даже несмотря на то, что Хаджар давно достиг крепости плоти уровня Императорского Артефакта.

Обычно невидимый ветерок начал материализовываться вокруг его клинка, приобретая яркий синий оттенок, закручиваясь и сворачиваясь, как живое существо. Лезвие гудело, рассекая воздух, словно шепот, легкое, уверенное и стремительное. Ветер был частью его самого так долго, что он не знал, сможет ли он вспомнить, как это — жить без его едва слышимой песни.

Но в этот раз к песне добавилось что-то новое. Что-то, чего ей так долго не хватало. Что-то холодное, но от того не менее родное. Что-то пришедшее из края, где среди белоснежных пустынь не спрятаться и не скрыться за иллюзиями, где свет так ярок, а смерть так близка, что проявляет в человеке все самое настоящее, разделяющее зерна от плевел.

И Хаджар застыл на миг, вплетая в песню своего ветра тысячи иголок льда, которые цеплялись за его сухожилия, словно защищая его от тьмы, от мрака, разливавшегося черными волнам вокруг.

Рядом с ним Бадур сжимал свой исполинский топор. Лезвие, широкое и жестокое, представляло собой зеркало из ледяной стали, зловеще поблескивающее в тусклом свете, едва пробивавшемся сквозь мрак. Казалось, что оно, как и у давнего предка, может расколоть саму реальность одним ударом.

Все это длилось меньше секунды, быстрее мгновения. Как если бы на краткий срок Хаджар смог заглянуть глубже, чем видели глаза адепта. Куда-то под самую изнанку мира, в самую суть того, что они называли реальностью.

А затем…

Затем темнота хлынула на поляну, как ползучий туман, сопровождаемый воем ветра, словно его высасывали из дыхания зимы, а затем возвращали обратно, оставляя после себя лишь пустоту.

Редкие деревья, укрытые белоснежными шапками, колыхались от темных всполохов, а снег на земле покрывался ледяной коркой, пока не превратился в твердую корку. Тогда волки, безмолвные дети Фенрира, соткали из мрака всевозможное оружие, и отвратных существ, видом которых восхитился бы Хельмер. Своим диким воем они разом превратили заснеженное поле в край страха и ужаса, а затем бросились бросились вперед, в порыве уничтожить вставших на их пути.

Но в ответ меч Хаджара, пронизанный ветром, запел новую песню, наполненную непокорностью буревестника, не желающего отдаваться на волю стихии. Бесплотный ветер закружился, обретая цвет. Не призрачный и эфемерный, как прежде. А яркий и отчетливый.

Генерал, окутанный синим ветром, не отступил ни шага перед угрозой.

Когда волна кошмарных тварей хлынула в разные стороны, стремясь окружить двоих воинов, Хаджар перевел взгляд на приближающихся волков. Их гротескные формы скользили в колеблющейся тьме, то исчезая, то появляясь вновь. Сердцебиение генерала отдавалось в ушах громовым стуком, пульсируя в гармонии с окружающей какофонией. Холодный воздух должен был бы морозить кожу, пытаясь надломить волю, но вместо этого генерал чувствовал что-то другое…

Он чувствовал нежную ласку легкого ветерка, который шелестел листьями на деревьях. Деревьями, что стояли где-то далеко. Не здесь. А там, где начался его путь. Там где…

Ветер дразнил его длинные пряди волос, нашептывая ему свои секреты. Его меховой плащ хлопал вокруг него, крыльями верного Кецаля.

Генерал вытянул перед собой меч и блестящий синий клинок прорезал воздух, призывая этот ветер. Тот отозвался резким свистящим звуком, закружился вокруг мечника, сливаясь с его существом и клинком. Мгновением позже энергия первозданной стихии превратила Синий Клинок в сияющее олицетворение неистового шторма, которым обернулся и сам Хаджар.

Глава 1791

Его суть представляла собой плотно завязанный узел спящей силы, а мышцы дрожали в предвкушении скорой битвы. Немедля, оборачиваясь потоком атак, внезапных и мощных, как буря, Хаджар ворвался в бой, а его мир слился в головокружительный поток цвета и шума. Боевой марш ветра стал его симфонией, а меч — дирижером, превращающим сырую мощь стихий в силу, такую же дикую и необузданную, как громыхающая поступь духов грома.

Хаджар несся по полю боя с непринужденной плавностью, его движения стали захватывающим проявлением точности и грации. Каждое движение оборачивалось сложным узором, а быстрые и выверенные удары несли за собой не только мистерии меча, но и что-то совершенно новое. Каждый шаг, каждое вращение, каждый удар несли на себе отпечаток чего-то смертоносного, а его оружие, наполненное ветром, рассекало воздух во вспышке непостижимой скорости и разрушительной красоты молодой молнии.

Генерал был олицетворением шторма, воплощением неумолимой бури, выпущенной на волю во тьме. С каждым взмахом Синего Клинка, окутанного воющим ветром, он рисовал сверкающие полосы на полотне реальности и их сияющие разрезы резко контрастировали с плещущейся вокруг тьмой.

Волки-тени вздрогнули от его атаки и их туманные формы разорвало на части выкованное бурей лезвие клинка. А их горестный вой оказался заглушен яростью шторма и не слышим для ветра, ревущего неукротимым зверем, свидетельствуя о яростном шторме, которым обернулся генерал.

Хаджар не останавливался.

Он был везде и нигде. Клубящееся пятно лазурного и серебристого света среди наступающего моря мрака. Крутанувшись в потоках ветра, он парировал удар теневых челюстей, рванувшихся к нему, а ветер пронзил черную фигуру, рассекая ее на рассеивающиеся фрагменты исчезающего тумана.

Хаджар был оком бури, ветром — его самым истовым гневом, обретшим форму. С каждым ударом пропитанного ветром меча он не только рассекал материю, но и нарушал саму суть мрачного бытия сыновей Феденрира, превращая их тела в клочья ускользающей ночи.

Каждый удар клинка высвобождал водоворот силы, своим воем и буйством сотрясавший основы мироздания. Его дикая сила неслась вперед с неудержимой свирепостью, сметая все на своем пути и кружа в неудержимом вихре разрушения. Каждый взмах оборачивался порывом ледяного вердикта, отказывающего поверженному в самом праве на существование.

Хаджар бежал среди волков-теней словно дух, овеваемый ветрами войны, оставляя за собой лишь разрозненные остатки разорванной тьмы.

Его меч в этой битве был не просто оружием; он обернулся проводником — мостом между владельцем и бесплотными потоками воздуха, которыми тот повелевал. Ветер ревел от ярости, наполняя голосом симфонию природного гнева, эхом отражалась в ударах клинка.

Каждый его взмах, каждый удар, каждое движение оборачивались одой разрушения. Буря вокруг него обрекала очертания пышного надгробия для тех, кто рискнул сойтись в схватке с генералом.

И так же как Хаджар превратился в вихрь изящного разрушения, Бадур стал воплощением первозданной силы самой земли.

Стоящий во весь рост, его суть, казалось, сливалась с окружающим их ледяным пейзажем, как древнее дерево, стойко противостоящее воющим ветрам метели. Лезвие его топора сверкало светом тусклого огня. Бадур поднял оружие, и вес топора придавил его к земле, разом заметав снег на многие метры вокруг. Словно… словно одно движение было способно рассечь ткань реальности.

Воин шагнул вперед и его ноги ступали приглушенными раскатами далекого рокота битвы. Он раз за разом заносил топор над головой, и с каждым взмахом лезвие словно мерцало в свете луны, зажигавшейся вокруг Бадура. Полоса стали прорезала ночной воздух, оставляя после себя длинные разрезы, вовсе не спешившие исчезать во мраке. Нет, они все так же ярко сверкали и когда их касались созданные волками твари или призрачное оружие, то тут же осыпались, будучи рассеченными на равные части.

Каждый его мощным удар был методичным, продуманным, словно Бадур являлся скульптором, а его топор — резцом, высекающим историю битвы на чернильном холсте волков мрака.

Разрезы его ударов поражали своей шириной, и какой-то даже несуразной неторопливостью, но наполненными разрушительной силой. .

Двигаясь с неожиданной скоростью для своей массивной комплекции, Бадур каждым взмахом топора, напоминающим разбитую временем скалу, рассекал надвигающуюся тьму, оставляя зияющие прорехи в кипящей массе волков мрака.

Его топор вонзался в плоть теневых чудовищ яркой вспышкой света раскалывая мрак, по спирали отправляя осколки ночи куда-то в небытие.

Если бы здесь был поэт, он бы сказал, что поле боя в какой-то момент стало шедевром разрушения, где каждый удар топора Бадура и меча Хаджара порождали картину смерти и хаоса.

В самом сердце бури Бадур стал молнией, которая оповещала мир о скором приходе грома, грозящего расколоть небеса. И хотя их стили ведения битвы резко отличались друг от друга, Бадур и Хаджар вместе писали эту картину, как если бы долгие годы бились плечом к плечу.

Но они все еще бились с сыновьями Феденрира, а не простыми миражами. То и дело, чужие клыки мрака, когти из тьмы, или оружие теней касалось их плоти, оставляя на ней глубокие, кровоточащие раны.

На пустоши завывал пронизывающий ветер, вихри снега кружились вокруг Хаджара и Бадура, а все так же они стояли плечом к плечу. Их сбивчивое дыхание оставляло призрачные шлейфы в морозном воздухе.

Иссеченные кровавыми полосами, покрытые гематомами, их тела едва ли не стонали от боли, но они не дрогнули. Некогда воинства из больше десятка сыновей и дочерей Феденрира теперь сократилось до последнего из двенадцати. Фигуры ожившей тьмы, едва видимо дрожащей на залитой кровью и черными разводами снегу.

Глаза Хаджара сверкнули осколками льда, а ветер вокруг него запел последний аккорд. Его верный Синий Клинок, казалось, слился с потоками бури и сверкал ярким сиянием севера.

Рядом с генералом возвышалась массивная фигура Бадура. Его широкая грудь вздымалась, втягивая в себя потоки разгоряченного битвой воздуха. Его топор, края которого блестели разрезами, крепко покоились в руках.

И почему-то, на краткий миг, Хаджар вспомнил силуэт мертвого бога, застывшего с топором в костлявых руках на каменном троне. Того мертвого бога, что когда-то спустился к смертным, чтобы убить врага своих хозяев, но вместо этого нашедшего верного друга.

Но все это, наверное, лишь игра света и теней.

С ревом, эхом разнесшимся по заснеженному полю, они бросились в последнюю атаку.

Хаджар был бурей, его движения танцем ветра, Синий Клинок оставлял за собой следы мерцающего света. Его стремительные удары, каждый из которых был пропитан сырой мощью шторма, обрушивались на волка.

Бадур же казался лавиной, падающей на мир скалой, готовой разрушить все до основания. Он двигался с ритмом, который резонировал с биением сердца родной для него земли. Удары северянина обрушивались с яростью древней горы, не желавшей оказаться покоренной чужой поступи.

Волк мрака соткал перед собой очередную тварь, готовую растерзать Бадура, но тот вновь обрушился в потоке сияющих разрезов, разрушая мираж до самого основания. И Хаджар, скользящий по ветрам, мгновенно оказался сбоку от волка и, перехватив клинок обратным хватом, с силой вонзил его прямо в шею созданию.

И все замерло, остановилось.

Хаджар стоял, иссеченный, покрытый жуткими ранами в форме чужих пастей и клыков, держа меч над хрипящим, плюющимся от крови человеком. Мужчиной лет сорока с телом, покрытым татуировками в виде волчьих пастей.

Не было ни тварей, ни шторма, ни падающих гор. И если бы не постепенно уходящий с неба мрак, генерал бы счел, что все это время провел в каком-то сне либо, что вероятней, выкурил, по ошибке, какой-то дурманящий табак.

— Спа…сибо, — неожиданно, едва слышно, прохрипел умирающий безымянный воин, когда Хаджар наклонился, чтобы вытащить меч. — Лучше… уйти… так. С честью… в битве.

Хаджар уже видел такое однажды. Видел, как последние представили расы охотников пришли к нему за одним — чтобы уйти на своих условиях.

Но почему с такой же целью пришли сюда сыновья Феденрира? Что это озн…

— И как тебе… первое сражение… в Правилах? — спросили, неожиданно, за спиной.

Хаджар обернулся и увидел лежащего на снегу, окровавленного Бадура у которого с правого бока просвечивали ребра.

— Проклятье, — выругался генерал.

Глава 1792

Хаджар, спотыкаясь на ровном месте, волоча за собой раненную правую ногу, практически лишенную возможности двигаться, подошел к Бадуру.

В пылу битвы с волками… или, вернее — в момент погружения в собственное Правило, он не то, что практически не замечал атак последних, так еще и не смог заметить, как их обоих весьма серьезно ранили.

— Такое… бывает, — хрипел раненный северянин и с каждым словом из его рта и обнаженного до костей бока толчками била кровь. — У всех… кто впервые… становится воином.

Хаджар молча приложил ладонь ко рту раненного, после чего скрутил шубу тугим валиком, приложил к ране, а затем снял собственный пояс с ножнами, и, используя последние в качестве рычага, закрутил пояс так, чтобы тот прижал шубу и стянул рану.

Не без труда взвалив хрипящее тело соратника на спину, генерал развернулся и направился в обратную сторону.

В сгущающихся сумерках Хаджар пробирался по хрустящему снегу, проваливающемуся под ногами. С каждым шагом, придавленный весом огромного северянина, генерал проваливался едва не по колено.

Военная наука гласила, что в такой ситуации следовало оставить Бадура на милость его судьбы, но… Хаджар не верил в судьбу. И уж тем более, куда больше, чем в науку, он верил в собственные силы — возможно это то единственное, во что он смог уверовать за все эти года..

Несмотря на боль в мышцах, он, не позволяя себе лишних мыслей, двигался вперед. Бадур в какой-то момент отключился и тишину вокруг нарушало лишь их неровное дыхание.

Впереди мерцали далекими звездами, в кое-то веки расщедрившимися на тепло, мерцали вновь зажженные огни деревни.

Спустя двадцать минут к ним подъехали сани, запряженные лающими псами. С них, возглавляемые Павуром, спустились воины и, что-то крича и отдавая друг другу резкие и звучные команды они начали…

Что именно те начали, Хаджар уже не видел. Его глаза закрылись, и он так и остался стоять по колено в снегу, залитый своей и чужой кровью, держа на плечах того, кого знал первый день и кому не был ничем обязан.

Просто потому, что так — правильно.

В последние годы, даже десятилетия, Хаджар просыпался преимущественно в не самых приятных ситуациях, а глаза открывал исключительно благодаря усилиям воли.

Так что в качестве приятного разнообразия было неплохо очнутся с легкой ленной негой, опускавшей веки, а телом ощущать не острые камни или тянущую боль от ран, а теплые перины и шерстяное одеяло. Не говоря уже о том, что ноздри игриво щекотал запах травяной настойки.

За последние сто двадцать лет Хаджар уже успел подзабыть какого это — ощущать запахи мокрой от росы травы или пышной хвои.

Он открыл глаза, обнаружив себя на широкой кровати, чем-то напоминающей ту, на которой лежала Лэтэя. Через окно пробивались скромные лучи солнца, застывшего размазанным пятном масляной краски где-то позади дымки плотных стяжков серых облаков.

Чем-то этот вид напоминал небо Города, вызывая в душе Хаджара чувства, родственные ностальгии, пусть и весьма далекого родства.

Около него, за небольшим столиком из старой древесины, среди множества глиняных баночек и пары склянок из вулканического стекла, сидела женщина.

Вернее — старуха. Её покрывшуюся возрастными пятнами кожу настолько глубоко избороздили морщины, а волосы не столько поседели, сколько побелели, что лицо можно было принять за неумело отлитую восковую маску.

Скрюченными, узловатыми пальцами, она перебирала мешочки, смешивая в ступке смеси. Сухая, как ветвь мертвого дерева, укрытая плотными одеждами из шерсти и сложной ткани.

На секунду Хаджару даже показалось, что это опять Мэб играет в свои игры, но спустя несколько ударов сердца, генерал убедился, что перед ним простая смертная.

Если так можно было назвать ту, что что-то прошептав, заставила одеяла ненадолго подлететь над генералом, а затем снова опуститься, только уже другой стороной — сухой от пота и сгустков крови.

А затем она снова что-то сказала и к кровати подбежала табуретка. С неё взлетела тряпка, сама обмакнулась в миску с водой, где поплескалась среди осколков льда, а затем, холодная, легла на лоб генералу, где умастилась сытой кошкой.

И все это можно было бы списать на магию слов, если бы не один небольшой нюанс. Хаджар провел больше века с одним из могущественнейших магов смертного региона — Артеусом Лецкетом. Юношей, по меркам адептов, но силой, превосходящей тысячелетних мудрецов, что делало его не столько гением, сколько — монстром.

И при этом он не сейчас мог исполнить те же трюки, что и старуха.

— Меня зовут…

— Хаджар, сын Хавера, генерал из внешнего мира, — несмотря на внешний вид, голос женщины звучал мягче патоки. — Я знаю, кто ты.

Генерал попытался подняться на подушках, но одного взгляда старухи хватило, чтобы какая-то чуждая сила прижала его обратно. Если бы он захотел, то смог бы с ней справиться, но вопрос — зачем.

— Разумно, — кивнула старуха, словно почувствовав смятение разума раненного.

Опираясь на кривой посох, больше похожий на клюку, она поднялась и пересела на край кровати у изголовья, после чего снова что-то прошептала и склянки поднялись со столешницы, перелетев ей в руку.

Она взяла что-то похожее на кисточку, только вместо волосков у той обнаружилась щетина из слишком длинных еловых иголок. Старуха принялась смачивать странное приспособление в баночке, после чего, игнорируя раненную ногу, обмотанную пахучими повязками, посмотрела в глаза Хаджару.

— Будет больно, — произнесла она.

— Я гото…

Хаджар не был готов. Сколько раз он убеждал себя, что знает боль лучше собственной ладони, но каждую новую встречу та находила все новые грани в своих безграничных просторах нечеловеческой агонии.

Всего несколько мгновений Хаджар смог вытерпеть, после того как иголки, смазанные мазью, впились ему в грудь, с легкостью пронзая не только плоть, но и кости, а затем позорно выключился, не успев даже вскрикнуть.

Когда он снова пришел в себя, то опять увидел старуху за столом. За окном солнце лишь немного сдвинулось на картине небосклона, давая примерно оценить время, проведенное во мраке.

— Что… это, — прохрипел Хаджар.

— Лекарство, — скупо пояснила старуха, после чего посмотрела на генерала и, устало вздохнув, отложила в сторону склянки. — У нас не так много времени, генерал. Бадур уже на ногах и готовится к походу. Твоему походу. Я не одобрила его, безусловно, достойный великого предка порыв, но кровь Бадура, сына Стародуба — не водица.

Хаджар молча кивнул, пусть и не понимал каким образом, в краю смертных, можно было поставить на ноги такого тяжелого раненного, как Бадур. У него сквозь ребра едва внутренности не вываливались.

И даже если бы его вылечили, то ни о каком походе речи бы и не шло. Только если не…

Хаджар едва не свалился с кровати, пытаясь встать. В ответ губы старухи снова зашевелились, и все та же невидимая сила вернул его обратно, снова умастив на одеялах.

— Не переживай, генерал, — произнесла старуха. — Сейчас лишь рассвет — ты лежишь здесь не дольше пяти часов.

— Но…

Старуха смерила его взглядом, после чего сложила ладони на коленях.

— Что ты знаешь о Правилах и душе, человек внешнего мира? Потому что, мне кажется, кроме той скверны, что я все это время изгоняю из тебя — не очень много.

Изгоняю… скверну?

Хаджар выдохнул и обернул взор внутрь, где прикоснулся к своему источнику Правила, где… осталось лишь несколько капель энергии Реки Мира. Все остальное — исчезло…

Глава 1793

На секунду у Хаджара перехватило дыхание. Такое впечатление, будто что-то выдернуло из источника всю энергию Реки Мира, оставив внутри лишь терну и мистерии и… что-то еще. Или Хаджару так показалось?

— Но…

— С вами, выходцами из внешнего мира, всегда так тяжело, — покачала головой старуха.

Хаджар тут же ухватился за оговорку и собирался уже задать вопрос, как получил ответ на него еще до того, как спросил.

— Неужели, генерал, ты действительно думал, что вы первыми проникли сюда из-за стены? — хмыкнула собеседница, после чего посмотрела в глаза Хаджару и коротко представилась. — Дубрава, дочь Ясеня, из рода хранящих истории.

Хранящие истории… как и всегда — Хаджар не знал откуда, но знал, что так на севере называли семьи, не принадлежащие к тем или иным городам и деревням.

Живущие обособленно от остальных северян, они занимались волшебством и тем, что, как и говорилось в названии — собирали и хранили истории своей родины, передавая их из уст в уста. Эдакие ходячие библиотеки.

Хотя, учитывая косвенные признаки и то, насколько малое количество старейшин явилось на суд Хаджара, городов здесь и не осталось. Да и деревень — не так, чтобы много.

Северные Земли вымирали. Как и многие их “близнецы” во внешнем мире смертного региона. Взять хотя бы родину Албадурта…

— Хотя никто из них прежде не выбирал столь же, — Дубрава некоторое время подбирала следующее слово. — гротексный… пожалуй да… гротескный способ добраться до нас.

Легенды действительно рассказывали о тех, кто находил способы добраться до Северных Земель. Но обычно их считали просто сказками, пусть в глубине души и надеялись, что это не совсем уж пустые россказни — иначе что им, авантюристам в поисках края смертного мира, еще делать в приграничных горах.

И вот теперь Хаджар стал свидетелем того, что все те байки, над которыми смеялись в “Безумце”, на самом деле — не байки.

— И что они все здесь…

— Силу души, — перебила старуха. — Каждый, кто приходил сюда, искал способ обрести силу души. Глупые оскверненные… в поисках этой силы они потеряли честь своего пути и каждый из них, в итоге, стал пищей сыновей Феденрира.

Хаджар предпочел молча слушать. Он и без того слабо понимал о чем идет речь. О силе души им уже немного рассказал Арнин, но деталей генерал не понял. Да и оборотень не спешил их пояснять.

Дубрава замолчала и продолжил смешивать что-то в своих многочисленных склянках.

— Почему вы называете энергию Реки Мира — скверной? — спустя несколько минут молчания, решил спросить Хаджар.

Старуха еще немного поскоблила что-то в склянках, после чего отвернулась к окну.

Там с тихой величественностью солнце продолжало свой путь, пронзая тяжелую мантию зимней серости. Каждый луч света копьем пробивал осаждённое небо, рассеивая облака стаями испуганных птиц. И сквозь прорехи выглядывали голубые пятна, таящие в себе осколки лазурной высоты.

Хаджару нравилось это небо. Такое знакомое. И столь же родное.

Дубрава, заметив его взгляд, тонко улыбнулась.

— Душа душу ищет, — тихо прошептала она.

— Что? — дернулся Хаджар.

— Это такая поговорка, — пояснила старуха. — Сложно объяснить её смысл. Каждый понимает лишь когда находит. Сам. Но есть много историй, которые её пытаются объяснить. Горшечник и Принцесса. Черный Генерал и Ведьма. Пепел и Королева Пиратов, — тут старуха прищурилась и посмотрела на Хаджара, только как-то… иначе. Словно смотрела не на него, а… в него. Куда-то очень глубоко. Глубже, чем даже тот край, где был заперт осколок Черного Генерала и птица Кецаль. — А есть ли такая история у тебя, генерал, носящий цвета бескрайнего неба?

Хаджар в недоумении изогнул правую бровь.

— Я видела, как ты бился с сыновьями Феденрира, доблестный воин, — пояснила Дубрава. — Ветер одел тебя в одежды северного неба и, если бы я плела гобелен твоей истории, то нарекла бы тебя Синим Генералом.

Хаджар никак на это не отреагировал. Хоть пурпурным. Сред всех тех прозвищ, коими его называли в песнях бардов — Синий звучало хотя бы более менее нейтральным.

— Знаешь, генерал, в детстве мать моей матери рассказывала мне легенду о том, что этот мир стоит на четырех столпах, — Дубрава снова повернулась к окну. — Каждый из них представляется в разных образах, но перед тем, как наш мир встретит свой конец, они примут формы четырех генералов. Серого, что подарит людям мечты. Красного, что объяснит смысл прощения. Черного, что примет на себя всю боль и ненависть мира. И последнего, самого слабого из них, но дошедшего до конца — Синего.

— И что же должен сделать этот Синий Генерал?

— Принести свободу, — коротко ответила Дубрава.

Свобода… Хаджар так долго к ней стремился, столько крови ради неё пролил, что… уже давно забыл смысл этого слова. Свобода… последняя истина человека. Но человека сытого, обутого, согретого, не роняющего слезы над дцатой могилой родственника; человека не знающего запаха тлена прогнившего утра после кровавой битвы; человека, что не стоптал в бесцельной плеяде дней-близнецов, неотличимых друг от друга, сотню подошв очерствевшей души.

Хаджар не помнил, что такое свобода.

А может забыл.

Он просто шел вперед, не желая признаваться себе в том, что делает это для того, чтобы не упасть. Потому что, видят Вечерние Звезды, он так устал, что сомневался — хватит ли сил, чтобы встать.

— Тогда это имя мне не подходит, — покачал головой Хаджар. — Предпочту остаться просто Безумным Генералом.

— Просто… — повторила Дубрава и чуть криво улыбнулась почти беззубым ртом. — Никто из генералов не выбирает свой цвет, чужеземец. Но все они, в итоге, облачаются в него. Не потому, что хотят, а потому что — никто, кроме них, не выдержит его веса.

Хаджар только вздохнул и покачал головой. Он привык вести подобные разговоры с Древними, но слышать их от смертной, годящейся по возрасту ему в правнучки это уже через чур.

— Вижу мой разговор утомляет тебя, славный воин, — улыбка слезла с лица Дубравы и она вернулась к склянкам. — Возвращаяськ началу нашего разговора о скверне… Чтобы понять, почему мы здесь её так называем, тебе стоит представить колодец.

— Колодец?

Дубрава кивнула.

— Представь, что ты вырыл неглубокий колодец в земле сухой глины, где не растут ни травы, ни кустарники. В таком не будет воды, и он не утолит жажды путника.

Хаджар опять нахмурился в попытке уловить суть сравнения.

— И тебе придется рыть колодец глубже, — продолжила старуха. — Но с каждым ударом лопаты земля становится крепче, она сопротивляется тому, чтобы ты копал. Ведь она уже все для тебя придумала и там, буквально рукой подать, есть река. Полноводная, холодная, с вкусной и полезной, столь необходимой тебе влагой.

— И почему я не могу пойти к ней напиться? — не понял Хаджар.

— Можешь, — пожала плечами старуха. — никто не запрещает тебе сняться с места и отправиться к ней и напиться. Но там, где течет эта река, нет твоей земли, там не жили твои предки, там даже и людей-то нет, поэтому долго ты там находишься не сможешь и тебя потянет обратно.

— И когда я снова стану мучаться жаждой, то вернусь обратно к реке и снова напьюсь, — подытожил Хаджар. — Я не понимаю твоей метафоры, мудрая Дубрава.

— Потому что ты слышишь, генерал, но не слушаешь, — одними глазами улыбнулась ведьма. — А ты постарайся услышать. Но чуть погодя. В тебе остались ростки скверны, а лекарство уже подоспело.

Она снова обмакнула странную кисть в пахучую смесь.

— Постой, я…

Хаджар не договорил — его глотку разодрали когти дикого крика, а затем снова мрак.

Глава 1794

Он стоял перед воинством, не знавшим ни конца, ни края. От горизонта до горизонта все было устлано сталью и телами. Все они потрясали оружием, заставляя содрогаться землю. Их крики сливались в едином реве разбуженного зверя, веками терпящего гнет погонщика, но решившего сбросить рабское ярмо.

В его руке покоился меч, черный, как ночь над бутонами звездного сада. Тело укрывала броня, ставшая мраком и лишь тонкий синий пояс нарушал общий вид.

Стоя во главе своего воинства, он, запрокинув голову, смотрел на небо, дрожащее от давления воли мириада разумных существ.

Парад Демонов был уже близко. Последние часы оставались до того, как граница четырех миров истлеет, соединив, на краткий день, мир смертных, богов, духов и демонов.

И прольется кровь. Кровь бесчисленного множества жизней. Исчезнут целые народы. Истории длиной в сотни эпох утонут в смраде и боли.

Он прикрыл глаза и задышал ровнее.

— Это то, чего ты действительно хочешь? — спросил голос рядом с его плечом.

— Император, — поздоровался он, зная, кому принадлежит голос.

Они оба молчали, а армия Черного Генерала, пришедшая биться с богами, все кричала, вдребезги разбивая иллюзии, которые мудрецы по ошибке нарекли Безымянном Миром.

— Даже после того, как ты увидел истину? — продолжил Яшмовый Император, сокрытый от взора смертных и бессмертных. — После того, как узнал, что нет никакой Книги Тысячи? Нет свитка, где начертаны судьбы всех живущих?

— Именно поэтому, Император, — ответил он прямо и строго. — Именно поэтому…

— Безумец… оглянись, генерал! Ты привел сюда половину всех существ Безымянного Мира! Половину! Вторая половина на нашей стороне! Это будет не война, не славная битва, о которой барды воспоют в порыве рассказать о чести великих воинов! Ибо не останется ни бардов, ни тех, кто мог бы их слышать.

В этом и был смысл. Потому что иногда, чтобы выбраться из клетки и добраться до надсмотрщика, единственный способ — разрушить тюрьму до основания.

— Ты бессмертен, генерал, — внезапно произнес Император. — Как и я… как и Князь и королевы Лета и Зимы. Ничто в этом мире неспособно уничтожить нас. Такова истина.

— А если не будет самого мира, Император? Если не будет этой проклятой темницы, то не будет и нас.

— И это твоя цель? — удивился голос. — Уничтожить весь мир, чтобы… умереть самому? Но ради чего? Е… — имя, произнесенное им унес ветер. — лишена посмертия. А это значит, что не будет ни её перерождения, ни дома праотцев. Даже если ты действительно сможешь умереть, то не встретишь её и там.

— Возможно.

— Возможно? — голос начал закипать, а реальность вокруг начала рябить поверхностью встревоженного озера. — Ты так же глуп, как и тот полукровка?! Или его слова отравили твое сознание, воин?!

— Не кричи, Император, — усмехнулся он. — Не трать силы. Скоро Парад и они понадобятся тебе дли битвы.

— Если ты так жаждешь битвы, так давай сойдемся в поединке! Твой закон, против моего! Может быть, у нас хватит сил, чтобы уничтожить друг друга!

Он засмеялся. Легко и заливисто. Как когда-то давно, когда жил в облике смертного в доме, слишком большим, чтобы называться сараем и слишком маленьком, чтобы его вообще счесть домом.

Но он был там счастлив…

— Прошло время поединков, Император. И прошло время просьб, — покачал он головой, крепче сжимая рукоять Черного Клинка. — Не забывай, правитель всего сущего, что это я был за Вратами. Это я видел истину.

— Да что ты знаешь об истине, ты…

— Все, — перебил он. — Я знаю о ней все. Я видел саму суть Безымянного Мира и если бы захотел, мог бы назвать его имя. Но какой в этом смысл…

— Ты все еще…

— Все еще могу её не встретить, — он кивнул, соглашаясь с несказанными словами. Но ему не требовалось слышать их, чтобы знать, что у Императора на уме. — Но дело не в ней, правитель. Вернее — не только в ней. Я не Горшечник и жизнь моя не посвящена поиску возлюбленной. Наши истории, пусть и схожие, но разные. Не путай их.

— И все же…

— И все же я не отступлюсь, — он так часто прокручивал этот разговор в своей голове, что заранее знал, что именно скажет Император. — Чтобы у каждого был шанс на новую жизнь. На новую судьбу. На какой-то другой финал. На собственные ошибки. Собственные свершения. Собственные истории… потому как что мы есть, Император, если не истории? Истории, легенды и мифы, которые матери матерей расскажут своим детям. А если нет твоей истории, то и тебя — нет.

Голос какое-то время молчал.

— Твой разум замутнен словами Ляо Фень, — прошептал Император. — этот змей отравил твои мысли. Ты запутался, старый друг.

— Если ты преуспеешь, генерал, если ты действительно разрушишь этот мир, то с чего ты взял — почему так уверен, что будет что-то после? Что ты встретишь её? Или кто-то другой найдет что-то свое? А если там лишь ничего? Лишь пустота?

Генерал снова повернулся к своей армии. Бесчисленный океан душ явился сюда в едином порыве. Битва, которой не знала история мира. Сражение, на фоне которой первая война Небес и Земли будет выглядеть детской сворой.

Он посмотрел в их глаза.

Глаза каждого, кто взял в руки оружие и надел доспехи.

Они горели и пылали. Священной яростью. Но каждый огонь, будь то огонь, рожденный сухими ветвями старого леса или огонь юной души, стремящейся вверх — ему всегда требуется пища. И генерал видел пищу, что так рьяно сжигали его воины в жарком порыве страсти истинной битвы.

Видел ясно и отчетливо.

Потому что и он сам питался тем же.

— Я не знаю, Император, — честно ответил он. — что будет после. Не знаю, встречу ли близких и друзей. Не знаю, будет ли там он. Не знаю, будет ли вообще хоть что-то.

— Тогда почему?

— Потому что у меня есть надежда, — ответил он и призвал закон своего Меча, рассекая небо и открывая путь армии.

— Надеешься на что? — спросила Дубрава.

Хаджар открыл глаза. За окном солнце не успело сделать даже одного шага — так что прошло не больше нескольких минут.

— Надеюсь? — повторил генерал.

— Ты бредил и повторил — “надежда, надежда, надежда”, — пояснила старуха. — Вот я и спрашиваю — на что ты надеешься?

Хаджар не понимал, о чем идет речь, так что немного слукавил.

— Надеюсь, что ты пояснишь мне смысл метафоры про колодец, раз уж у меня в источнике не осталось ни капли Реки Мира.

И это была чистая истина. В источнике Правила Хаджара действительно не осталось больше ни капли энергии Реки Мира. Только терна, мистерии то самое — “что-то еще”.

— На чем мы остановились? А то мой разум уже не тот, что прежде… ах да! Так вот — представь, что рядом с колодцем есть река. И ты ходишь к ней напиться. Но остаться не можешь. А копать ой как трудно. И вместо того, чтобы продолжить тяжелый труд, ты выбираешь тот, что полегче. Вместе того, чтобы копать вглубь, ты строишь небольшой канал от реки в колодец и наполняешь её этой чужой водой, понятия не имея, что в ней внутри и откуда она вообще течет.

— И в чем проблема пить эту воду? — все не понимал Хаджар. — Колодец-то полный будет.

— Проблема в том, генерал, что это метафора, — старуха вытянула ладонь и в неё лег посох. — И что человек — не колодец. Да и вообще — не каждому даны силы, чтобы просто начать рыть. Не то, чтобы добраться, через невероятный труд, до слоя, когда сквозь глину и камень начнут сочиться, изнутри, первые капли. А их ведь еще надо собрать, накопить, обработать… нет, генерал, далеко не каждый может обрести силу своей души и стать воином. И не каждый может услышать шепот, идущий с той стороны реальности и стать волхвом. Единицы среди единиц. И многим это кажется несправедливым. Вот они и идут пить к реке.

— И где скверна?

Старуха чуть печально улыбнулась все так же — только глазами.

— Матери твоих матерей рассказывают вам другие истории, чужестранец, и мне не объяснить в двух словах то, что нам рассказывают в течении многих лет, просто задумайся вот о чем. Да, то, что единицы могут стать воинами и ведунами — несправедливо. Но где справедливость в том, что единицы могут петь великие песни, единицы — шить великолепные одежды, единицы — читать звезды, единицы — создавать новое, единицы — строить дома, что не развалятся. И каждая такая единицы — это свой путь. Своя судьба. Своя история. Своя нить. По отдельности не представляющая из себя особой ценности, а если сплести их вместе, то можно увидеть общий узор.

Кажется, Хаджар начал понимать в чем смысл.

— А если все эти нити, — Дубрава, тяжело опираясь на посох, поднялась и направилась к двери. — вместо того, чтобы шить собственный гобелен, будут пить из реки, что делает их воинами и ведунами, не утоляя жажду, а лишь делая её сильнее и заставляя проливать кровь, чтобы пить воды лишь больше, чтобы еще больше крови проливалось, ради еще большей доли из реки, и так — в бесконечной карусели… В чем здесь смысл? Да ладно бы только лилась кровь — кровь всегда льется, люди иначе не могут. Но ведь эта вода даже не твоя. Не из твоего колодца. Она чужая. Чужая вода, что заставляет людей сражаться, не позволяя им рассказать собственных историй. Что это, как не скверна?

С этими словами Дубрава вышла из комнаты, оставив генерала наедине со своими мыслями и источником, полностью лишенным даже следа от Реки Мира.

Глава 1795

Какое-то время Хаджар просто лежал на кровати и погружался внутрь собственных ощущений. Каким именно образом Дубрава смогла против его воли проникнуть сквозь броню плоти Звездного уровня простыми иглами — вопрос, на который генерал не мог найти ответа.

Точно так же, как он не мог найти ответ на вопрос, что именно за мазь она нанесла на них, чтобы осушить его источник. Но лишь осушить. С каждым вздохом Хаджар чувствовал, как микроскопические крупицы Реки Мира, прорвавшейся в этот край, проникали в него и с радостью оседали в источнике Правила.

Как если бы… как если бы он принял дозу антибиотиков, те уничтожили вредную микрофлору, но не побороли болезнь, а лишь ненадолго отсрочили симптомы.

Почему-то это напомнило Хаджару, как в джунглях Карнака народ, использовавший, как сейчас понимал уже генерал, маленькие крупицы терны (не её саму, а некое полу-подобие) называли Реку Мира паразитом, захватившим мир. Или нечто в этом духе.

Покачав головой, Хаджар поднялся с кровати, огляделся, нашел свои вещи, после чего, одевшись и обувшись, подпоясавшись мечом с ножнами, накинул на плечи тяжелую шубу и вышел за дверь.

На улице оказалось неожиданно безлюдно. Ни вскрика детского веселья, ни девичьего звонкого смешка, даже собаки не лаяли. И лишь мерно чадящие дымоходы порождали уверенность в том, что деревня не вымерла, а… замерла. Затаилась в ожидании чего-то.

Скорее всего — ясности.

Скорее всего этот край уже давно не знал ни громкого звона стали, ни даже каких-либо серьезных свор. Иначе бы их охотники не попадали бы так легко под руками даже столь опытного воина, как Хаджара. В конечном счете он ведь был ранен, дезориентирован, буквально низвержен обратно на уровень смертного.

Хотя… словно “низвержен” здесь, возможно, и не подходило.

Но не суть.

Суть же в том, что появление сыновей Феденрира выдернуло деревню из привычного ей круговороты жизни, где следующий день не сильно отличался от предыдущего.

Хаджар уже такое видел и не раз. Когда, будучи действующим генералом, он вел армии через города и села. И больше всего людей, помимо возможной незавидной участи, пугало лишь одно — неопределенность завтрашнего дня.

Именно она заставляла противников и, что печально, союзников совершать самые необдуманные действия, чем Хаджар часто пользовался.

Когда человек не знает, что его ждет — управлять им очень легко. Может поэтому Боги и дали возможность появиться мифам и легендам о Книге Тысячи? Судьба — что может быть лучше этого слова, чтобы подчинить себе целый мир.

— Дышится легче, да? — хмыкнул стоявший сбоку от крыльца Бадур.

Он выглядел помятым, но здоровым. Разве что на коже, выглядывающей из под широкого мехового воротника и таких же манжет шубы, добавились новые, свежие шрамы.

— После скверны, — пояснил он и, подойдя ближе, смерил генерала взглядом. — И голова лучше варит.

— А ты откуда знаешь? — спросил Хаджар, действительно чувствуя, как сознание словно бы прояснилось. И не то, чтобы глаза стали как-то лучше видеть или мысли быстрее проносились в разуме, а просто… просто все стало отчетливее.

Вместо ответа Бадур махнул рукой в сторону того же здания, с которого и началось знакомство Хаджара с жителями Северных Земель. То ли ратуша, то ли обеденный зал, а может и вовсе — просто дом старейшины.

Так или иначе — оно являлось главным сооружением и по размеру и по качеству, да и уход за ним, даже не глаз, был куда тщательнее.

Какое-то время они шли в тишине, а Хаджар, изредка, ловил на своей спине взгляды, но стоило обернуться и тут же закрывались ставни, запирались двери.

— Зла не держи, — чуть неловко улыбнулся Бадур, чем стал еще сильнее похож на своего предка. — Ты, конечно, сильно помог с волками, но… ты и твои люди — вы чужаки. А о вашем народе детям на ночь рассказывают страшилки.

— Понимаю, — кивнул Хаджар.

Он действительно понимал. Просто потому, что, опять же, уже сталкивался с подобным и… Проклятье. Ему ведь действительно уже очень много лет.

Когда он находился в окружении тысячелетних адептов это не так сильно ощущалось, но здесь, среди смертных, когда он недавно сражался плечом к плечом с тем, кто приходился дальним потомком человеку, пути с которым, по меркам адептов, разошлись лишь недавно…

Не говоря уже о Дубраве, которая была даже моложе, чем мог бы сейчас быть ребенок Хаджара и Аркемейи и при этом — уже глубокая старуха, израненная сединой и мудростью.

Интересно, как себя ощущал Черный Генерал, когда спустился с Седьмого Неба и начал свой путь среди людей. Ведь ему, в отличии от Хаджара, было не несколько сотен лет, а почти сотня эпох — срок настолько невообразимый даже для адепта, что и думать о нем не хотелось.

— А что до твоего вопроса о скверне, — внезапно продолжил Бадур. — Это одновременно сложный и простой вопрос.

— У нас есть еще время? — спросил Хаджар.

Они остановились на границе небольшой площади — миниатюрной, но достаточной, чтобы здесь устроить деревенский небольшой рынок на дюжину прилавков. Сейчас, правда, кроме снега и колодца по центру здесь ничего больше не было.

Бадур бросил быстрый взгляд в сторону здания, после чего снова улыбнулся.

— Я не очень люблю мудрые рассуждения и длинные планы, Хаджар, — произнес он с легкой ноткой авантюризма. — А именно этим сейчас и будут заниматься старейшины, так что если мы опоздаем на их совет на несколько минут, буду только рад.

Генерал кивнул, понимая суть намека.

Они остановились около колодца, покрытого тонкой коркой инея — видимо кто-то совсем недавно разбивал лед, чтобы добыть воды.

— Не каждый в Северных Землях может стать воином и начать путь изучения терны и силы души, — начал свой рассказ Бадур. — Для начала надо иметь в роду по линии отца хотя бы три поколения воинов.

— Зачем?

— Наши ведуны говорят о силе крови, — пожал плечами северянин. — но я думаю, что все проще. Когда ты видишь перед собой медведя, у которого в предках было три поколения сильных и могучих медведей, то он будет отличаться от своего сородича, который не может похвастаться подобным.

Сурово, но справедливо. Собственно — как и все в здешнем краю.

— Если в роду есть три поколения воинов, то такой ребенок начинает учебу у ведунов.

— У магов?

Бадур пожал плечами.

— Не знанию о сокрытом, — пояснил он. — ведуны помогают нашему телу стать крепче. При помощи различных трав, смесей, мазей и… не самых безболезненных процедур. Это длится около девяти лет с шести до пятнадцати. И выдерживают подобное лишь двое из дюжины. Остальные… уходят домой. Становятся охотниками или ремесленниками.

Учитывая, что Бадур обладал телом крепости ничуть не слабее, чем у Хаджара, то можно было лишь догадываться, что именно варили местные волшебники. Хотя, взять ту же Дубраву и её мазь.

— Затем воин отправляется в Твердыню.

— А Твердыня это…

Бадур ответил не сразу. Он отвернулся и посмотрел куда-то на запад, в сторону горизонты, скрытого за холмистыми землями, укрытыми бесконечными ледяными покровами.

— Когда-то, много-много лет назад, наш край процветал, генерал. Здесь были города и страны. Целые народы с разными языками и своими традициями. Но бесконечные войны и усобицы привели к тому, — северянин вздохнул. — к тому, что ты видишь сейчас. На все наши земли не наберется и полсотни деревень, а уж про города… из тех, что еще уцелели и не сожрали сами себе остался лишь один — Твердыня. Да даже я из детства помню его совсем иным, чем он есть сейчас. Не пройдет и десяти лет, Хаджар, как рухнет наш последний оплот, и мы превратимся в дикарей, а затем… конец един, генерал. И, да услышат меня праотцы, я не знаю, к добру или нет, что в бою с сыновьями Феденрира не встретил свой конец. Погибнув в бою, защищая родных, я хотя бы смог бы прийти к дому предков с гордо поднятой головой.

Хаджару не надо было думать искренен Бадур или нет — глаза северянина, полные тоски и чего-то граничащего с безысходностью, говорили за него.

— Но сейчас не об этом, — спохватился северянин.

Глава 1796

— В Твердыне следующие пять лет будущий воин изучает воинское искусств, — продолжил Бадур. — Его обучают старые воины, которые смогли обрасти сединой, что является лучшим доказательством их мастерства.

— Я думал, что у вас сейчас нет войн.

— Войн нет, — кивнул Бадур. — но с каждым новым сезоном все меньше дичи, не говоря уже о том, что деревни, которые смогли сохранить земли пригодные для возделывания — их единицы. И несмотря на то, что они крупнейшие и богатейшие, им приходится содержать довольно весомое количество стражи, потому как с приходом зимы на них набрасываются орды голодных и умирающих.

— С приходом зимы? — переспросил Хаджар и оглянулся, осматривая снежные просторы. — А сейчас…

— Сейчас начало осени, — немного снисходительно улыбнулся Бадур, а после того, как Хаджар закашлялся от удивления, и вовсе рассмеялся, когда же успокоился и утер выступившие слезы, то произнес добродушно. — Южане…

Хаджар только покачал головой. Если так в здешних местах выглядела осень, то он десять раз подумал перед тем, как оказаться здесь в разгар зимнего сезона.

— Вместе с воинами, — голос северянина чуть притих. — воина обучают старшие ведуны. Они учат как найти в себе свет терны, а затем слить с ним себя. Не все справляются и с этим. К примеру я чувствую, генерал, что ты еще не полностью слился со светом терны.

Хаджар этому даже не удивился.

— Сколько из пяти лучей ты смог объединить? — спросил Бадур.

— Три, — ответил Хаджар.

— И какие?

Генерал пожал плечами. Он понятия не имел, как их называли местные. Потому что не знал, есть ли название в принципе. То, что он сам именовал их Сердце, Волей, Душой, Разумом и Силой еще ни о чем не говорило.

— Что же, если у нас будет время, я могу рассказать тебе о лучах света терны, но это сложный и длинный разговор — на него сейчас времени нет.

Хаджар снова просто кивнул.

— Так вот, — продолжил Бадур, продолжая подпирать могучим плечом шаткий деревянный навес колодца. — После того, как воин обретет свет терны, воины обучают его силе души. И это последний этап, перед тем как в наших краях можно именовать себя воином. И обычно из сотни тех, кто приходит в Твердыню, из неё воинами выходят не больше пяти, в лучшие годы — семи человек.

Хаджар теперь лучше понимал, о чем говорила Дубрава. Чтобы стать воином во внешнем мире тоже требовался талант, но имелись и обходные пути в виде большого количества ресурсов или удачи. Например встретить какой-нибудь артефакт или особую технику медитации, но или попросту родиться в богатом роду, где тебя будут выращивать подобно цветку в саду.

Здесь же, в Северных Землях, все зависело от сразу множества факторов, причем самый важный из них зависел совсем не от человека, а от его предков.

— А если в роду не было воинов, а ребенок крепкий и стойкий? — решил поинтересоваться Хаджар.

— Такое бывает, — подтвердил Бадур. — пусть и редко. Таких тоже обучают.

— А ведуны…

— Я про них мало знаю, — перебил северянин. — они тоже обучаются в Твердыне, но их пути — не мои пути. Мне, во время учебы, было достаточно собственных проблем, чтобы тратить время на пустое любопытство.

Во внешнем мире сказали бы, что это глупо и недальновидно, но в этом краю… без подобной прагматичности сильно долго не проживешь.

— Теперь я могу ответить на твой вопрос про скверну, генерал, — сказал Бадур, напоминая с чего вообще начался их разговор. — В самом конце, перед тем как открыть ученику последние тайны силы души, его проверяют на те качества, что невозможно понять даже самому искреннему и честному человеку. Потому что никто из нас не знает, как он поведет себя в момент искушения, пока его не начнут искушать.

Хаджар мог с этим согласиться. За свою жизнь он видел достаточно достойных людей, свернувших с верного пути, соблазнившись легкой тропой. И наоборот — он встречал невероятно стойких личностей, которые поражали своими бесчинствами, но при этом не сворачивали в сторону от своих целей.

— В день испытания, ведуны опаивают учеников специальным отваром, лишающим всех чувств и отводят их в тайный грот. Никто не знает, где именно тот находится — но точно, что не дальше полудня пути от Твердыни. Ну или — под Твердыню. И там, — Бадур вздохнул, прикрыл глаза и сжал кулаки, видимо даже воспоминания об этом ему давались не просто. — Там ты постепенно приходишь в себя. Один, посреди цветущего сада. И в этом саду, Хаджар, есть пруд. Только он не просто пруд. А словно зеркало. И в его отражении ты видишь то место, куда больше всего хочешь отправиться. И в этот момент пруд становится размером с бесконечное море… размером с океан.

На этих словах Хаджар на какое-то время забыл, как дышать. Он уже слышал об этом пруде, но и предположить не мог, что тот находиться именно здесь — в Северынх Землях.

Постойте…

Пепел, правитель Бессмертных и величайший из волшебников Безымянного Мира искал в этом краю способ попасть на Седьмое Небо, но так и не справился. И легенды рассказывали что-то об Океане. Но что если речь шла не буквально — об океане, а о метафоре.

О пруде, через который можно пересекать незримые границы миров смертных, бессмертных, богов и духов.

— И в этом пруде, — продолжал Бадур. — таится скверна. Бесконечное её количество. Её так много и она обещает такую мощь, Хаджар, что… ни прежде, ни после, я не сталкивался со столь сильным искушением. Я отчетливо понимал, знал как нельзя лучше, что если поддамся, если впущу её, то стану столь же могущественен как титаны из древних легенд, что сражались против богов. Я бы смог изменить наш край, вернуть ему прежнюю славу и процветание! Мог бы…

Бадур покачал головой и замолчал.

— И почему ты не поддался? — спустя некоторое время спросил Хаджар.

— Потому что знал еще кое-что, Хаджар, — хмыкнул северянин. — Знал, что силы никогда не бывает достаточно. И что если я поддамся скверне, то из воина, которыми могут гордится праотцы, я превращусь в зверя. Вечного голодного до силы. И я буду находить все новые причины и оправдания, чтобы обращаться к скверне. К чужой силе. Ради которой я не проливал пот и кровь. Которая не скрепила меня узами с предками, наставниками и собратьями. И если я впущу её, то может и принесу добро людям, но, в будущем, зла принесу еще больше. Намного больше. Нет… это не сила, генерал. Скверна — это скверна. Это отрава, которая совращает человека с его пути. Забирает у него смысл его жизни, извращая суть и делая своим рабом. И человек забывает ради чего он искал силу, ибо сила становиться его самоцелью. Но для чего это сила, генерал? Ради чего мне могущество? Ради самого могущества? В этом нет чести. Праотцы отвернулись бы от меня, а матери наших матерей моим примером бы пугали других детей. Нет. Это не путь доблестного воина. Это путь труса. А никто не скажут, что Бадур Пагеред, — северянин ударил себя кулаком в грудь. — трус. Я воин, Хаджар. И я сразился с этой скверной так же, как сразился бы хоть с сотней противников, хоть со стаей волков, хоть с ордами демонов или легионами лже-богов. И моя рука бы не дрогнула, а нога не оступилась. И когда я это осознал, в тот день и стал воином.

Бадур, закончив тираду, замолчал, а его глаза заблестели чем-то таким, что Хаджар уже думал, что больше не увидит. Так же, когда-то, блестели глаза его бравых офицеров и солдат в Лунной Армии Лидуса. Простых смертных, готовых сражаться за то, что им был дорого.

Хаджар отвернулся.

Почему-то ему было больно смотреть в эти глаза. А еще… немного стыдно.

— А что с теми, кто искусился? — перевел тему генерал.

— С отступниками? — переспросил Бадур. — По заслугам, генерал. Отвар, которым ведуны нас поят, имеет особенные свойства и те, кто впускают в себя скверну, умирают. Тихо и спокойно. Без мук. Но умирают. Север не терпит слабых духом. Телом ты можешь быть дряхлым стариком, но, если твой дух крепок — никто на тебя не посмотрит с высока. А теперь пойдем, как бы я терпеть не мог держать слово со старейшинами, но они нас ждут.

Глава 1797

Вместе с Бадуром они вошли под сени ратуши, где собрались все те же лица — старейшина, державшие слово перед жителями деревни во время “суда”. Разве что теперь к ним добавилась Дубрава и молодые люди, судя по внешности являвшиеся детьми и, заодно, приемниками старейшин.

Они сидели за столами и, смотря на карты, что-то обсуждали. Арад, как хозяин, стоял во главе.

Завидев Бадура, со скамьи поднялся Адур и, подойдя к сыну, молча его осмотрел, после чего заключил в крепкие медвежьи объятья.

— Горжусь, — тихо произнес он, после чего проводил за стол.

Хаджар остался стоять около входа в зал, следуя каким-то своим мыслям о правилах приличия и отношении гостя и хозяина. И видимо он оказался прав, так как встретил несколько одобрительных взглядов, после чего Арад, как глава, подозвал его:

— Проходите, генерал, — произнес он ровным, спокойным тоном. — Посмотрите своими глазами, послушайте своими ушами. Может вас посетят какие-то мысли.

Кроме Равара, старейшины, ка запомнил Хаджар, Черной Сосны — никто не был против. Но и сам сухой старик лишь угрюмо нахмурился, но ничего не сказал.

— Смотрите, генерал, — Арад развернул карту так, чтобы Хаджару было понятны стороны света, после чего провел указкой по небольшой реке, берущей начало несколько западней того места, где появились они с Шакхом и Летей. — На этой реке стоят деревни Малой Бринки и Таргатак. Их старейшинам было отправлено слово, но они не явились на суд.

Арад замолчал. Хаджар некоторое время выждал, после чего слегка устало вздохнул. Нет, тот факт, что ему решили устроить небольшую проверку, никоим образом не выбивался из парадигмы бытья прагматичного севера, но с другой стороны… с другой стороны он уже воевал на полях брани еще в те времена, когда деды этих людей пили материнское молоко.

Хаджар взял указку и начал спускаться ей по течении реки.

— Сквозь них прошли сыновья Феденрир, — произнес генерал, двигаясь все дальше. — Деревни, скорее всего, не стояли у них на пути, и они зачистили их только ради того, чтобы никто не оказался за спиной. А следовательно, они приходили сюда не ради разбоя, а совсем с другой целью.

Генерал проследил взглядом по карте, после чего чуть печально улыбнулся. И почему он не был удивлен…

Ниже, если он правильно понимал, то в несколько минута… в нескольких днях пути смертным шагом находилась та самая Твердыня, о которой рассказывал Бадур.

И так уж сложилось, что река, вдоль которой двигались сыновья Феденрира, рассекала Северные Земли на половины, а деревня Арада, как и деревни Черной Сосны, Глубокого Оврага, Ветренных Пиков и семья Стародубов обитали на её берегах.

Что, скорее всего, делало их некой тесной общностью и объясняло причину, по которой на суд явились старейшины именно этих деревень.

— Они идут в Твердыню, — подытожил Генерал и отложил указку.

После озвученного среди старейшин и их детей пошли неодобрительные шепотки и взгляды окружающих устремились к Бадуру.

Тот, горой возвышавшийся над окружающими, лишь пожал плечами.

— Он бился славно и пролил кровь ради ваших же отпрысков, — прогудел северянин. — Дважды род Стародубов пересекался с Безумным Генералом и дважды тот шел по пути чести и достоинства. Я верю ему, как своему топору. Мое слово.

Бадур ударил себя кулаком по груди и больше ничего не сказал. Какое-то время старейшины перешептывались, но, в конечном счете, спорить с воином никто не стал.

— Сыновья Похитителя Света и раньше пытались пробраться в обитель знаний, — проскрипела Дубрава, скрюченными, узловатыми пальцами перебирая вязанные нити с узелками на них. — Но никогда в таком количестве… и, более того, они не могли покинуть темницу Похитителя.

— Лабиринт пал, старая ведьма, — напомнил Равар. — И если легенды не врут и рассказывающие истории не приукрасили за тысячи лет наши легенды, то лабиринт так же служил ключом к цепям Феденрира. Если тот разрушен, то волк освободился.

Хаджар мысленно выругался. Да, с одной стороны, Равар мог быть прав и тогда это весьма удобно и приятно ложилось на теорию о том, что Арнин их всех обвел вокруг пальца… ну или когтя.

Но с другой стороны — Арнин, ради этого, пожертвовал собой, а что бы не говорили про сыновей Феденрира, Хаджар не заметил среди них особой сплоченности и жертвенности. Нет, они вели себя как типичные звери, разве что разумные и в людском обличии.

Грызлись за власть, искали силу, предавали, обманывали и… если так задумываться, то Хаджар сейчас описывал звериную стаю или людское племя?

Не суть.

Важная деталь в том, что зачем тогда Нарнир предупреждал Хаджара о том, что его собрату нельзя верить и он не тот, кем хочет показаться? Разве один из старших сыновей Феденрира не будет рад освобождению своего отца или какие их там связывали родственные узы?

Нет.

Хаджар что-то упускал. Какую-то маленькую, несущественную деталь, которая, если займет свое место, сможет полностью описать всю картину.

Но пока что эта деталь ускользала от Хаджара.

— Напомню тебе, мудрый Равар, — подала голос Анга — крепко сбитая старушка из Ветренных Пиков. — что согласно легендам, вместе с Феденриром были заперты и его старшие сыновья. И, если верить рассказам матерей наших матерей, его пещеры как раз находятся на западных склонах. Откуда и пришла эта стая.

— Если бы то были старшие сыновья Волка Мрака, — фыркнул старик, после чего слегка поклонился Адуру из Стародубов. — Не обижайся, мудрый Адур, но даже прославленная кровь Стародубов не спасла бы твоего отпрыска от визита к дому праотцов.

Адур уже собирался было что-то сказать, но его остановила ладонь Бадура, легшая на плечо отца.

— Мудрый Равар, ты, безусловно, прав, — кивнул северянин, после чего перевел взгляд на стоявшего за спиной сухого старика явно сына последнего. Точную копию своего отца, только явно моложе и чуть крупнее. — Но я не видел твоего сына, доблестного воина Танавара вместе с нами с Хаджаром, когда мы лили кровь на снегу. Или он сразу понял, что лучше оборонять наши тылы, чем биться впереди?

Обстановка начала накаляться, так что голос Арада пришелся как нельзя кстати.

— Как бы наши мнения не расходились, верные друзья, — произнес он нарочито тихо, чтобы остальным пришлось замолчать — иначе старейшину было бы не услышать. — И не важно — сбылись ли старые легенды, освободился ли уже Феденрир со своими старшими сыновьями и дочерями, или же то были лишь младшие из старших, что были закованы в лед у самого входа в пещеры Мрака. Это все не имеет значения, покуда мы знаем одно — Твердыня в опасности. И если нам удалось отразить их нападение, то не значит, что та же участь постигла и другие деревни.

Арад взял указку и провел ею по нескольким другим рекам, берущим свое начало в том же регионе западных склонов горной гряды, отделявшей Северные Земли от внешнего мира.

— Если волки доберутся до туда… — Арад вздохнул и покачал головой. — Мы с вами прекрасно понимаем, что Твердыня сможет обучить еще не больше трех поколений воинов и ведунов. И с этой стороны её падение — лишь вопрос времени. Но если волки доберутся до пруда Океана Истин, то…

Старейшина замолчал. Притихли и остальные. Хаджар же, еще немного подождав, прокашлялся.

— Прошу прощения, мудрые старейшины, что вмешиваюсь, — спокойно проговорил генерал. — Но, как я уже говорил прежде, ваши проблемы, если откровенно, меня заботят не больше, чем позволяет эмпатия. Я пришел в этот край с определенной целью. И так, уж сложилось, что моей подруге требуется помощь. Я вижу здесь ведуна, которого мне обещал Арад, так что, любезная Дубрава, попрошу вас навестить со мной Летею, после чего мы вас покинем.

Хаджар уже развернулся было в сторону выхода, как краем глаза заметил переглядывание Дубравы и Арада. И этот короткий обмен взглядами ему совсем не понравился.

Старейшина Арад, склонил голову, после чего произнес:

— Я приму твой гнев, генерал, ибо ты можешь счесть, что теперь между нами кровь, но я был не совсем честен с тобой. Раны, которые нанесли твоим друзьями — они нанесены не просто Правилом… Как и все сыновья Феденрира, тот, кто их исколечил, обладал силой души Волка Мрака и ни один ведун, кроме верховного хранителя Истин и Знаний, не сможет сделать для них лекарства.

Хаджар не был зол.

Более того, он даже не был удивлен.

Если честно — он бы даже, скорее всего, не поверил своим глазами и ушам, если бы Дубрава легко согласилась помочь, встала и прям сейчас бы исцелила Летею и Албадурта.

Нет.

Это могло произойти с кем угодно, но только не с Хаджаром Дарханом.

Генерал, посмотрев на карту, даже не спросил, а угрюмо утвердил:

— А этот верховный ведун, конечно же, находится в Твердыне и по какой-то неясной причине никогда не покидает свою обитель, ибо иначе может произойти нечто ужасное.

Взгляды старейшин скрестились на Бадуре.

— Об этом я ему не говорил…

— И не надо, — перебил Хаджар, после чего уселся за стол среди остальных стариков. — Итак — кто составит мне компанию в путешествии в эту вашу Твердыню?

Глава 1798

Еще до того, как Бадур успел что-то сказать, Равар опустил ладонь на карту и посмотрел в глаза Хаджару.

— С чего ты взял, чужестранец, что тебя вообще кто-то пустит в нашу святую обитель?

Хаджар лишь в очередной раз устало вздохнул. Опять же — будь он моложе и глупее, хотя даже скорее — неопытнее, то обязательно вспылил бы. А может даже позволил себе сказать резкие и ненужные слова.

Но правда в том, что Равар не был “плохим” человеком, если так вообще можно назвать хоть кого-нибудь. В конечном счете, если что и понял генерал за несколько веков войн, то это то, что каждый человек в собственных глазах всегда герой. Каким бы при этом монстром или подлецом он ни был.

И каждый, всегда, с собственной стороны, преследует обязательно благую цель. Благую для него или для окружающих — это уже второй вопрос.

И Равар не был исключением. Пусть, может, и не отличался особой прозорливостью или умом, но, опять же, сколько ни был бы светел разумом мудрец, он никогда не сможет донести даже прописной истины до того, чей разум закрыт.

Именно поэтому адепты, если не постигали какой-то вопрос досконально — никогда не занимались обучением.

Равар просто хотел сберечь свою родину. Благородный порыв, который обязывает проявить уважение.

Так Хаджар и поступил.

Без тени иронии или сарказма, генерал склонил голову и спокойно произнес:

— Прошу простить мне горячность, мудрейшие старейшины. Я скажу иначе — если вы позволите, то я отправлюсь в Твердыню и возьму с собой того, кого вы назначите мне в проводники.

Равар уже надул щеки, но так и не нашелся, что сказать. В юношестве Хаджар не понимал, почему даже с самыми неприятными визитерами из столицы, Генерал Лин всегда вела себя максимально вежливо и обходительно.

А спустя почти век странствий понял, что в случае, если в твоих руках есть сила, а в голове разум, то дурака проще всего заставить молчать… учтивостью и вежливостью. Вот такой вот парадокс.

— Мы видим седину в ваших волосах, генерал, — внезапно проскрипела Дубрава. — но лицо мужа обманывает нас. Приглядитесь, старейшины, перед вами старец.

На этом она замолчала. Какое-то время за столом висела тишина, после чего слово взял Бадур.

— Даже если бы генерал не отправлялся в Твердыню, туда бы отправился я, — сказал он твердо, без блика сомнений в тоне.

— А как же твои жена и дети? — впервые за все время произнесла Олейга, пожилая женщина, правящая Глубоким Оврагом.

На словах про жену и детей Хаджар слегка дернулся, после чего искоса посмотрел на Бадура.

— При всем уважении, дочь Олега, но это касается лишь крови Стародубов, — ответил северянин.

— Сын правильно говорит, — кивнул его словам Адур. — Да и даже свяжи мы его канатами и зарой по плечи в землю, сын нашел бы способ отправиться в поход. У волков перед нашей семьей неоплаченный долг крови.

Насколько помнил Хаджар со слов Бадура (не того, что стоял с ним рядом, а того, что спас их с Летэей и Артеусом), то сыновья Феденрира приложили свои лапы к семейной трагедии Стародубов, а на севере такое не прощалось. Да и вообще, насколько узнал Хаджар, как бы не отличались народы, семья оставалась главным для большинства из них.

— Я пойду, — совсем неожиданно вперед вышел высокий, немного суховатый, пусть и широкий в плечах, сын Равара — Танавар. — Бадур правильно сказал. Я воин и Твердыня мой второй дом. Нет того праотца, что откроет мне дверь в чертог предков, если я останусь в стороне, когда дом в опасности.

Равар не сказал ни слова. Лишь слепо смотрел на карту. И такое Хаджар тоже видел, когда правители отправляли своих сыновей и дочерей на войну. Видел в глазах Примуса, Моргана, Галенона — отца Летеи, даже в глазах Чин’Аме.

Над столом еще какое-то время висела тишина.

— Когда отправляемся, генерал? — спросил Бадур, обращаясь к Хаджару.

— Почему это должен решать чужеземец?! — все же не выдержал Равар.

— Потому что верховный ведун действительно не покидает Твердыню, — тихо ответила Дубрава. — А значит Хаджару придется придумать, каким образом доставить к нему своих товарищей.

Хаджар повернулся к ведьме.

— Неизвестно сколько времени займет путь, — сказал он, поглядывая на карту. — Один из моих спутников не сможет держать темп, так что могут быть заминки. Не говоря уже о том, что мы не знаем выдвинулись ли в дорогу остальные дети Феденрира или же они еще в горах. Тем более, что…

— Тем более, что жена твоего ведуна может не дожить до утра, — перебила ведьма. — я думаю, что больше слова держать не имеет смысла. Все сказали то, что хотели. И если так — то пойдем, старец, я посмотрю, что смогу сделать, чтобы удержать её в этом мире.

И не дожидаясь слов старейшин, Дубрава, опираясь на посох, а затем и на подставленное предплечье Бадура, поднялась с места и направилась к выходу.

Танавар, крепко обняв отца, сжав того в объятьях на пару мгновений, отправился следом. Последним выходил Хаджар, отчетливо понимая, что чтобы не случилось — больше сюда уже не вернется.

Он обернулся и окинул взглядом обеденную залу. Покосившиеся деревянные лаги, вспученный пол, полупустые столы, мох и плесень, местами покорившие углы и стыки. В первый визит генерал, будучи все еще в шоке, не замечал этих деталей, а теперь…

А теперь ему на секунду, может благодаря тому, что разум больше не тревожил вечный зуд жажды силы, порожденный ощущением Реки Миры с её безграничными дарами, а может просто померещилось, но… С какой-то предельной четкостью, кристально чистой ясностью, осознанием истины последней инстанции перед внутренним взором Хаджара предстали все те просторы, страны, целые, практически, миры, которые он посетил за последние полтысячи лет.

Ведь на самом деле, сколь ни были бы достойны порывы адептов, но в конечном счете — их всех ждала та же участь, что и Северные Земли.

Разорения, опустошения, упадка и забвения. Потому что даже если и ошибались жители джунглей Карнака, называя источник мировой силы — паразитом. И если были неправы северяне, именую его скверной, то… Река она ведь на то и река, чтобы где-то брать свое начало и куда-то впадать. И все то, что у неё так лихо забирали адепты, однажды, обязательно, вернется обратно в её бездонные недра.

— “Все немного иначе, ученик”, — вдруг, заставив Хаджара потянуться к мечу, прозвучал знакомый голос в голове. — “Но ты поймешь это позже… когда уже будет слишком поздно… мы всегда понимаем все слишком поздно”.

Впервые, почти за две сотни лет, с ним заговорил заточенный в душе осколок души Черного Генерала. И то, как он произнес “мы”… это не было философским “мы”, каким мудрецы объединяют всех живых существ. Нет, Враг вкладывал в произнесенное совсем иной смысл.

— Наша встреча была короткой, — подошедший Арад вырвал Хаджара из плена тревожных. — Между нами были слова, было и немного крови, но я надеюсь, что мы расстаемся если не друзьями, то теми, кто сохранит теплые воспоминания.

Арад протянул руку и Хаджар сжал его предплечье.

— Живи свободно, Арад, сын Огара, — машинально произнес генерал и тут же спохватился — откуда северянину знать обычай, пришедший с юга.

— Сейчас так уже редко говорят, генерал, — неожиданно улыбнулся старейшина и добавил. — Умри достойно, Хаджар, сын Хавера.

Хаджар посмотрел в глаза старейшины, но не нашел там ни упущенной им детали, скрывавшей общую картину, ни ответа на другие свои вопросы. Перед ним стоял самый обычный человек, чьи кости успеют истлеть прежде, чем Хаджар успеет забыть его имя.

Генерал кивнул, развернулся и направился к выходу, по дороге задумываясь, почему он никогда не обращал внимания на то, что во всем бескрайнем Безымянном Мире, в каждом народе слышали про прощание воинов?

В этот момент тихий голос произнес в недрах души:

— “Я же говорю — слишком поздно…”

А затем снова тишина, ясно дающая понять, что Черный Генерал снова замолчал кто знает, на сколь длительный срок. Впрочем, в данный момент Хаджара это мало интересовало. Жизнь опять тянула его в дорогу.

Глава 1799

Когда их четверка добралась до дома, выделенного отряду Арадом — солнце уже склонилось над зенитом. Дубрава не могла идти быстро, но никто её и не торопил. В какой-то момент ведьма, отстранилась от Бадура и предпочла предплечье Равара, давая возможность поговорить двум воинам.

Бадур и Хаджар шли рядом молча. Один смотрел себе под ноги, а другой — на небо.

— Ты уверен, Бадур? — спросил, наконец, Хаджар.

Воин только кивнул.

Генерал вздохнул и покачал головой. Снег игриво хрустел под его ногами, так и подмывая вспомнить стародавние времена, слепить из него увесистый шар и кинуть куда-нибудь в противника.

Да… времена, когда чтобы одолеть врага, требовалось лишь метко попасть ему снегом куда-нибудь ближе к глазу, а затем, смеясь и барахтаясь, пойти вместе во дворец, где их уже ждали теплые ванны и сытные ужины.

Хаджар редко играл с дворянскими детьми, но сейчас, почему-то, вспоминал об этом с упоением теплой ностальгии.

— Жена и дети…

— Не подумай, генерал, — перебил Бадур. — нет на свете ничего, что я бы для них не сделал и нет другого, к чему меня звало бы сердце и по чему бы ночами не выла волками моя душа, но… — северянин прикрыл глаза и подставил лицо морозному воздуху. — Я был рожден воином, Хаджар. Я проливал озера пота и реки крови каждый день своей жизни начиная с того момента, как мне исполнилось шесть лет. И все это ради того, чтобы мои руки были сильны, а дух крепок к тому моменту, как мое ремесло понадобиться. Я не умею охотиться, Хаджар, не умею строить, возделывать почву, рыбачить на штормовых волнах, не уметь рассказывать истории, готовить еду, растить детей и… иногда мне кажется, что я не совсем понимаю смысл слова любовь. Но я знаю, что такое долг.

Долг… Хаджар не помнил, чтобы за то время, что они провели на севере, пусть это и был краткий срок, кто-то слишком много смысла вкладывал бы в слово “честь”. При этом здесь чтили “долг” и “доблесть”. Не обязательно воинскую.

Для северян не было разницы воин, гончар, плотник, рыбак или кто-то еще. До тех пор, пока ты истово верен своему делу и приносишь пользу окружающим, помогая своему племени выживать там, где иные бы сдались еще при рождении — ты достойный человек.

Может именно такой простой истины не хватало внешнему миру…

— Я не могу обещать, что ты вернешься обратно, Бадур, — честно сказал Хаджар.

— Никто не может, генерал, — согласился северянин. — Но если я отправлюсь к праотцам в бою с сыновьями Феденрира, защищая родину, значит я до конца исполню свой долг. И когда мой сын войдет в Твердыню, чтобы взять топор, его мать будет с гордостью провожать нашего отпрыска. Таков наш путь, генерал. Мы не меряем жизнь веками. Только мгновениями. И каждое мгновение, что я провел с семьей, бесценно и я бы хотел провести еще, но… кто будет сражаться, если не я?

Хаджар снова покачал головой и посмотрел в сторону, куда смотрел Бадур. Тяжелые облака сцепились единой дланью, укрыв собою небо. Серые, хмурые, совсем неприветливые.

Здесь, среди льдов и снегов, не увидишь радостного солнца, опаляющего лицо жаркими лучами, и не улыбнешься бескрайней лазурной синеве, в выси которой птицы поют наравне с безмятежными кучевыми.

Кому-то бы этот пейзаж показался бы серым и депрессивным, но Хаджар находил в нем иное. Находил в нем ожидание и, наверное, даже надежду. Надежду на то, что пусть ненадолго, пусть в самый редкий летний день, пусть даже не каждый день, но на небе будет и солнце, и лазурь, и птицы, и облака. И этот день запомнится каждому жителю и сохранится в памяти самым светлым и теплым образом.

— Я знаю тебя всего несколько часов, генерал, — прогудел Бадур. — но мне кажется, будто дольше… намного дольше. И мне кажется, что даже если бы ты не сломал лабиринт, то все равно бы отыскал путь сюда. В тебе действительно живет север. Наш север.

Хаджар хотел ответить, что возможно это из-за того, что он был знаком с предком-тезкой Бадура, потому что и ему кажется, будто он далеко не первый раз сражался плечом к плечу с северянином, но не успел.

К этому моменту они уже подошли к дому, стоявшему несколько на отшибе.

— Равар, Бадур, — ведьма отстранилась от предплечья воина и поднялась на крыльцо. — Подождите у входа. Нечего вам толпиться в сенях.

— Конечно, ведунья, — хором ответили северяне и отошли чуть назад.

То, с каким безмерным уважением, искренним, а не “обязанным” они относились к Дубраве — Хаджар давно уже такого не встречал.

Ведьма же, опираясь на посох, отворила дверь и на мгновение встретилась взглядами с Шакхом, уже потянувшимся к своим саблям.

— От тебя пахнет мертвым песком, старик, — произнесла Дубрава и прошла мимо Пустынного Волка, даже бровью не поведя в сторону сабель.

Хаджар вошел следом.

— Подвинься, ученик ведуна, — Дубрава пнула посохом по ноге Артеуса и тот, проснувшись, пару мгновений включался в действо, после чего отстранился.

Ведьма села на край кровати, вытащила из сумки глиняные миски и пузатые емкости. Она взяла несколько кистей, какие-то иголки, после чего начала разматывать повязки на теле Лэтэи. И там, где показывалась плоть, наружу тут же выплескивались гнойные массы черного цвета, обнажая скрытые под ними незаживающие раны.

Артеус прикусил нижнюю губу, но не отвернулся. Хаджар же… он повернулся к Шакху. Хотел бы сказать себе, что для разговора с единственным, кто из их отряда сохранял боеспособность, а на деле… На деле он похоронил столько друзей, названных братьев и просто хороших людей, что еще и Летэя — это было уже слишком.

— И каков план? — прошептал Шакх на языке Моря Песков.

— Нам придется отправиться в путь, — ответил Хаджар, поглядывая в сторону Албадурта, который все так же не реагировал на происходящее. — Всем нам.

Потеряв глаз — гном воспринял это стойко и без особых проблем, в конечном счете адепт не всегда полагался только на зрение, но вот утрата ног…

Даже получи они лучшие лекарства, способные восстанавливать конечности, рана, нанесенная Небесным Императором — не то, что можно вылечить просто алхимией. Не говоря уже о том, что нанесена она была не только Правилом, но и непонятной “силой души”.

— Шутишь? — прошипел Шакх и махнул рукой в сторону Летэи и Албадуна. — Ладно карлик — его посадим на сани или там костыли соорудим — он еще справится. А вот Летэя… проклятье, Хаджар, я думал она и до твоего прихода-то не дотянет. А Артеус, даже если переживет её утрату, все равно сейчас не полезнее той палки, что называет своим посохом. Он тут пытался разжечь волшебное пламя и едва сознание он перенапряжения не потерял.

Хаджар посмотрел на их мага. Молодой гений, который мог бы стать прославленным волшебником внешнего мира, в Северных Землях, лишенных энергии Реки Мира, оказался не более, чем, как выразилась Дубрава “учеником ведуна”.

Вот и все их прославленное могущество. Вот и все столетия, потраченные на тренировки, междоусобные войны, интриги, предательства, войны, кровь, слезы. Стоило забрать у них Реку Мира и они — просто смертные.

Хаджар посмотрел за окно, где стояли Бадур с Раваром.

Нет… до смертных им еще требовалось подняться.

— У нас…

— Ваша подруга проживет еще пару недель с моими лекарствами, — произнесла Дубрава на том же языке, на котором говорили Шакх с Хаджаром. Сказать, что последние два были удивлены — не сказать и вовсе ничего. — Вы говорите на человеческом языке — в нем нет ничего сложного. Ведуны могут говорить на языке ветров и камней, языке звезд, времени, даже языке надежд и снов.

Все это время ведьма не отвлекалась от своего дела. Она смазывала иглы и кисти мазями, шептала что-то над ними, а затем проводила по телу Летэи, местами смазывая раны, а местами их прокалывая. С каждым разом дыхание воительницы выровнялось, а кожа розовела.

— Ты объяснишь нашему магу, как пользоваться этими мазями? — спросил Хаджар.

— Ему? — Дубрава посмотрела на Артеуса. — Перед тем, как я объясню ему лекарства, мне придется объяснить ему, как пользоваться тем даром, которым наделили его праотцы. Это займет время.

— У нас нет времени, ведьма! — гаркнул Шакх.

Дубрава ответила на это все тем же ровным и спокойным тоном.

— Именно поэтому я отправлюсь вместе с вами.

Глава 1800

— Вы уверены, мудрая ведунья? — с уважением спросил Хаджар.

— Не мешай, — только и ответила ведьма и вернулась к своим делам.

Пока Дубрава занималась врачеванием над Лэтэей, Хаджар проверял сколько они могут взять с собой провианта. Арад, видимо заранее понимая, что надолго генерал здесь не задержаться — принес им в дом провианта.

Коим в данный момент хвастался Шакх.

— Беру свои слова назад, — плотоядно улыбнулся пустынник, снимая с прилавка тяжелый мешок, сшитый из шкур. Он развернул горловину и начал вынимать разное съестное. — Тут пара кило солонины, около килограмма кореньев, какие-то сушеные травы — видимо для местного чая, и еще килограммов семь вяленого мяса.

Шакх продемонстрировал связанные веревками из конского волоса полоски красного, валянного мяса. Хаджар принюхался к ним и тут же опознал запах.

— Козлятина.

Пустынный Волк немного скривился и уже без былой радости убрал провиант обратно. Будучи жителем пустыни, Шакх предпочитал баранину, считая ту самым ценным и дорогим мясом.

— И тут подвели… — вздохнул пустынник, и посмотрел в сторону Лэтэи.

После мазей и уколов ведьмы, та стала дышать намного ровнее, да и цветом лица больше не походила на помидор. Но, тем не менее, с ними в поход отправлялась старуха, неспособная идти без помощи, а помимо всего прочего — безногий гном и девушка, перебывавшая без сознания где-то на границе чертога праотцев.

— Без транспорта мы даже полдня пути не преодолеем, — покачал головой Шакх, озвучивая общие мысли.

И с этим трудно было спорить.

— Спроси у Равара, — не отвлекаясь от своих дел, предложила Дубрава. — Их семья владеет самым большим поголовьем ездовых упряжек.

Хаджар кивнул, после чего жестом показал Шакху следить за ве…

— Если бы я хотела причинить вам вред, — все так же, сидя спиной к остальным, ровным тоном произнесла ведьма. — то сделала бы это раньше, генерал. Но ты прав — лучше приглядывайте за старой, хорошей Дубравой, а то не приведи боги— отправится раньше срока к предкам. И кто тогда позаботиться о бедной девочке. Ой беда-то какая…

Учитывая, что сказала она это на языке Моря Песков, то намек был предельно ясен. Как для Хаджара, так и для скрипнувшего зубами Шакха.

Вот только генерал, привыкший к подобного рода трюкам, смотрел куда глубже. Дубрава могла бы и не отправляться с ними в опасный путь. Учитывая то, насколько быстро — всего за несколько минут, она стабилизировала Лэтэю, то ей действительно достаточно было лишь выдать им набор лекарств, объяснив как их использовать.

Но вместо этого человек, находящийся не просто в преклонном возрасте, а даже дышащий через силу, рискует пересечь ледяные пустоши. И ладно бы лишь погода — для северян она, скорее всего, не представлялась особой опасностью. Но совсем другое — дети Феденрира…

И все же, ведьма, не обращая внимания на такие нюансы, сама вызвалась в путь.

Даже если бы Хаджар не знал всей картины и понятия не имел, что такое Твердыня, то все равно бы учуял запах ненавистных интриг.

Ими здесь все провоняло. Начиная Арнином и лабиринтом, заканчивая Дубравой и Твердыней. Чтобы там за игру не вел Хельмер и иже с ним — они явно постепенно переходили к эндшпилю.

Слишком быстро двигались фигуры, слишком часто менялась позиция и…

— Ты чего встал? — спросил Шакх, легонько толкая Хаджара локтем.

Генерал неопределенно помахал рукой, после чего накинул шубу и вышел на свежий воздух.

И почему-то он не был удивлен, что Бадур и Равар стояли, друг напротив друга обнажив оружие.

На холсте творения широким морем раскинулся цветочный луг, где каждый из цветов шептал что-то о той красоте, свидетелем которой он выступал. Словно сама земля служила лишь призрачным рассказом на языке соцветий; полевые цветы расцветали в беспорядочном буйстве красок, раскрываясь полосами фиолетового, пятнами алого и лучами ослепительного золота. Их хрупкие лепестки тянулись к щедрому солнцу, их запах будоражил прикосновение эфира, создавая невидимый гобелен аромата, летящий среди зеленеющих простор, прямиком к высоким горам, прекраснее, чем могла создать кисть любого их художников во всех четырех мирах.

Степенно колышущийся трава, мягкая, как материнские объятья, стегала землю, подгоняемая игривым ветром. Брызги листьев, покрытых росой, и пернатых веточек танцевали в ритме бриза, переливаясь в лучах рассеянного солнца. Мудрые деревья высились над головой, их ветви сплетались кружевом на фоне лазурного небесного свода, а листья рассказывали вечному ветру тихие секреты.

В самом сердце этого изумрудно-сапфирового озера стоял небольшой дом, словно рожденный из самой земли под ним. На его ветхих стенах запечатлелись следы самого времени; его деревянные доски выветрились до красноречивой патины, окрашенной в приглушенные тона сырой от недавнего дождя почвы. Крыша, представляющая собой лоскутное одеяло из глиняной черепицы, местами прохудилась, напоминая уютно расположившийся среди моря красок мазок, словно это был еще один лепесток на огромном лугу.

Рядом с входом, у накренившегося крыльца, сидел молодой человек, и каким-то образом его присутствие вовсе не выбивалось из общего антуража, а словно даже дополняло его. И первого же взгляда на его фигуру хватало, чтобы увидеть под маской безмятежной молодости нечто иное.

Одетый в грацию юности, но с нестареющим взглядом своих разноцветных глаз. Они словно служили окнами не для одной души, а для бесчисленных прожитых жизней, мириадов накопленных впечатлений и мудрости, которая намного превосходила годы, о коих могла бы рассказать его внешняя оболочка.

Глаза юноши обладали неким потусторонним оттенком — неземным смешением окружающих цветов, отражая буйную красоту луга, глубокую поросль лазурного неба и мерцающий танец солнца. Они мерцали неизменным пониманием, храня в себе неописуемую глубину и мудрость, такую же огромную, как сама долина. В их красочном вихре спали древние легенды и просыпались сны, будто в них была запечатлена сама суть жизни.

Он не был большого роста, но в то же время, в нем ощущалась жизненная сила молодости каким-то образом соединившаяся с спокойствием того, кто прошел через эпохи. Каждое его движение было пронизано небрежной грацией, медленным и терпеливым ритмом. Несмотря на малую, даже щуплую комплекцию, его присутствие заполняло собой луг, но не властным указом, а гармоничной улыбкой — будто он и сам являлся не более, чем еще одним мазком кисти в этом ярком пейзаже.

Мир вокруг него расцветал ничем не сдерживаемой дикостью, повествуя о первозданной сущности природы. Однако и она в присутствии молодого человека словно замирала, греясь в отражении нестареющего духа, воплощенного во взгляде разноцветных глаз.

Будто сам воздух затаил дыхание, ветер затих, а цветы склонили бутону в его сторону в молчаливом почтении.

Здесь, на лоне этого цветущего луга, под бдительным небом, сидел на кресле качалке, в простецкой одежде, с курительной трубкой в руках, молодой человек — парадоксальное воплощение молодости и даже не старости, а самой вечности.

Он нес в себе свежесть весеннего бутона, живость летнего цветения, глубину осени и спокойствие зимы. Когда солнце движениям опытного мастера окрашивало луг в оттенки золота, а тени танцевали в празднике опускавшихся на долину сумерек, он, казалось, был не просто зрителем.

А как дирижер, не взглядом, ни жестом, но мыслью управлявший происходящем.

— Мне всегда нравилось то, что ты сделал с этим дворцом, — прозвучал голос и из теней, свившихся под деревом, на луг ступила старуха. Сгорбленная, укутанная мехами, она крепко сжимала посох-копье. — Долина и цветочный луг вместо пышных залов и убранства… Я нахожу в этом некую иронию, Король Бессмертных, Волшебник Эш.

Юноша, к которому обратились как к королю, даже взглядом не повел. Он лишь продолжил молча курить, выдыхая облачка дыма, мгновенно оборачивавшегося птицами, лепестками, даже лучами солнца.

Старуха попыталась было сделать шаг вперед, но не смогла даже сдвинуться.

— Это мой дом, — тихо произнес юноша голосом, о котором не могли мечтать ни самые известные барды, ни лучшие менестрели. — Здесь все мое. Воздух, которым ты дышишь. Сцены, что открываются твоему взгляду. Даже время.

— Я знаю, — в почтительном поклоне склонила голову старуха.

— Что же — тогда довольно смело с твой стороны было прийти сюда, Королева Мэб, — слегка улыбнулся юноша. — Но не томи. Говори зачем явилась. Не помню, чтобы ты за последние десять эпох навещала страну бессмертных.

Глава 1801

Старуха какое-то время стояла в молчании, после чего сделала шаг и обернулась черноволосой, темноглазой девушкой. В ней не обнаружишь ни чрезвычайной красоты, ни прелестной милоты. Не было ни жара на щеках, ни пылких губ, лишь немного сдвинутые брови, острые скулы, немного орлиный нос.

Она носила широкую шубу, выглядящую лишь недавно снятой с медведя шкурой. На лбу покоилась кожаная перевязь с рунами и символами, а в руках она держала все то же посох-копье. И все же — было в ней нечто такое… странное. Словно каким-то невероятным образом, несмотря на плотную кольчужную броню, стальные сапоги, шрамы на руках и шее, она смогла сохранить женственность.

Ту самую, что заставляет мужчин тайком смотреть на ту, что среди красавиц не видна ни ростом, ни формами, ни лицом, но все же манит к себе. И не каждый отважится с такой заговорить, предпочтя куклу с внешностью мраморной скульптуры, но взглядом не таким… таким… спустя столько эпох, Пепел так и не смог найти нужных слов, чтобы описать это ощущение.

Ощущение мягкой, теплой постели, вечеров, проведенных в полной тишине и молчании, но в покое и уюте. Когда легкое прикосновение руки может подарить больше, чем самые страстные из ночей и самые горячие из поцелуев. Когда во взгляде больше простой, житейской, бытовой мудрости, чем в речах тех, кто разумом зрит сквозь вечность.

Очаг, покой, дом, горячий чай, запах лесных трав, мягкие касания, осознание что человек совсем рядом, вот буквально рукой протяни, но нет ни вечного беспокойства, ни душевного метания, лишь четкое знание, что ты не один. Что не надо слов.

Редкое качество.

— Не надо, — отвернулся волшебник.

И наваждение исчезло. Рядом с ним, ударив посохом о травы и заставив из воздуха появиться ледяной стул, сидела молодая женщина с лицом, изрезанным шрамами, хищным взглядом, мозолистыми, узловатыми пальцами и широкими запястьями.

— Моей сестре ты такого не говоришь, — криво улыбнулась Мэб, демонстрируя зубы, больше напоминавшие клыки.

— Титания символ плодородия и домашнего очага, — пожал плечами волшебник. — Это все равно что попросить тебя снять броню и убрать оружие.

— И все же — мы обе умеем сражаться и обе умеем быть матерями.

— Потому что у тебя есть осень, а у неё — весна, — ответил Пепел так, словно его слова имели какой-то смысл.

И, возможно, для Зимней Королевы так оно и было. Кривая улыбка чуть померкла, став куда более человечней и ностальгичней.

— Я хотела напомнить тебе о ней. О том, что ты потерял и…

Разноцветные глаза волшебника на мгновение вспыхнули недобрым сиянием, но тут же погасли, пусть и сохранив в недрах искры жгучей ярости.

— Думаешь, я забыл? — голо волшебника наполнился силой, а цветы вокруг словно померкли, потеряв прежнюю яркость и красоту. — Думаешь забыл, что боги у меня забрали? Кого я потерял? Хочешь напомнить? Ты?! Мне?! Не забывайся, Мэб!

На краткую долю секунды рядом с Эшем возник его посох, но уже меньше, чем через удар сердца исчез, а вместе с ним цветам вернулась былая красота, а искры пропали из глаз великого мага.

— Я знаю, что ты хочешь сделать, — прошептал волшебник.

— Да?

Пепел кивнул, после чего посмотрел на восток.

— Близится то время, когда сюда явится твой племянник, — голос Эша звучал ровно, суха и без эмоций. Он говорил о будущем так, словно оно уже свершилось. — И нам придется сражаться. И один из нас падет. Ты пришла сюда, чтобы удостовериться, что в итоге выстоит он, а не я. Хочешь вынудить меня напасть, чтобы ранить и ослабить перед будущей схваткой.

Мэб немного скривилась, отчего её многочисленные шрамы, оставленные когтями и сталью, стали лишь отчетливее. Пожалуй, среди всех бессмертных, духов, демонов и богов найдется лишь немного тех, кто побывал в таком же количестве битв, что и Королева Зимы и Мрака.

По легендам, Мэб была даже рождена на поле брани, когда тьма и холод соткались из душ тех, кто пал в битвах с Тварями из-за Грани.

— Я не понимаю, старый друг, почему ты в этот раз стоишь не под одним с нами штандартом, — покачала головой королева. — Силой ты превосходишь большинство из нас. Я не уверена, что хоть кто-то в честной схватке сможет сокрушить твое могущество.

— Могущество, — повторил Пепел и отвернулся от востока. Теперь его взгляд был направлен куда-то сквозь время и пространство. — Что мне от него, милая подруга. Разве могу я вернуться с его помощью в прошлое и обнять друзей? Могу ли я пройтись по моему родному лугу, а не этому подобию?

Волшебник взмахнул рукой и цветочный луг вокруг них исчез, уступив место выжженной долине, где кроме голых камней и редкого кустарника, больше ничего не было.

Мэб огляделась и в её глазах появилось узнавание. Место, где некогда Пепел и другой бессмертный, что был способен создавать иллюзии реальнее, чем сама действительность, сражались за трон короля бессмертных.

— Могу ли я вернуть память душе Рейки? — прошептал Пепел.

Мэб посмотрела на старого волшебника, заточенного в теле молодого юноши. Из всех Древних, лишь к нему одному она ощущала что-то большее, чем холодный расчет. И что-то теплее, чем легкую заинтересованность.

— Сколько раз она уже перерождалась?

— Девять, — прошептал Эш.

Мэб легонько кивнула.

— И все же — почему ты не с нами? — повторила она свой вопрос.

— А что изменится?

— Фатализм? Неужели я слышу покорность судьбе в голосе того, кто ворвался в Яшмовый Дворец и бросил вызов Императору? Того, кто бился с армией богов и демонов, кто низверг Феденрира, кто расколол душу Черного Генерала, кто создал страну бессмертных, кто…

— Хватит, Мэб, — перебил Эш, слегка скриви губы. — Ты не хуже меня знаешь, что нет никакой судьбы и нет Книги Тысячи.

— Знаю и…

— А есть неизменность, — продолжил волшебник, словно не слыша собеседницу. — И неизменость такова. И каждый раз — она есть. И если ты здесь, значит ты уже приходила, значит ты пришла, значит ты придешь снова. В бесчисленных эпизодах наших путей, в клубке всех нитей интриг и игр. Ты здесь. И я здесь. Ты есть всегда и было в будущем, и будет в прошлом.

Мэб молча смотрела на посох, который вновь появился рядом со стулом своего хозяина. Простой, пусть и аккуратно вырезанный, метра два — не больше. Его можно было бы спутать с походным, если не знать всей той мощи, что таилась внутри.

— Мне больше нравилось, когда ты владел посохом из дерева, в которое ударил первая молния, чем из ветви Древа Мира. Тебе не идет такая манера речи.

Пепел лишь развел руками:

— Тогда не нужно было его ломать.

— Мы бились по разные стороны, — напомнила Мэб.

Они снова замолчали. На этот раз на куда более длинный срок. Пейзаж вокруг больше не менялся. Сухая земля, изрезанная трещинами, низкое небо с соленым привкусом не моря, а пролитых слез и немного меди на губах от крови, запахом которой здесь все пропиталось.

Кровавый Генерал… Красный Генерал… Мастер Почти Всех Слов… Величайший Волшебник. У него было много имен. Но королеве больше всего нравилось просто — Эш.

— Откуда в вас всех такая уверенность, что если вам удастся победить, то нас всех ждет что-то иное, — вдруг прошептал волшебник. — Что неизменность… изменится.

Мэб ответила не сразу.

— Когда-то моему племяннику было достаточно надежды, — произнесла она, направив взгляд в ту же эфемерную даль, что и волшебник. — Наверное, мне теперь тоже достаточно лишь её.

— Надежда… а если ничего не будет, Мэб? Если только холод и мрак. Не твои, а другие. Пустота. Настоящая. Последняя. Что тогда?

— Тогда мы попытались, — твердо ответила королева.

— Попутно уничтожив целый мир? Погубив бесчисленное множество существ? Их истории, жизни, все, чем они являлись и могли являться. Ты хоть понимаешь тяжесть подобного деяния… хотя… нет. Никто не может понять. Просто потому, что если ты здесь и я здесь, то у вас еще никогда не получалось. Неизменность оставалась, остается… будет оставаться неизменной.

— Твои слова или Древо Мира говорит в твоей руке? — Мэб кивнула в сторону посоха, на древке которого сейчас покоилась ладонь волшебника.

— Нельзя уничтожить судьбу, Мэб, — покачал головой Пепел. — Это вызвало бы парадокс. Если бы ты могла уничтожить судьбу, то как появилась бы судьба, по которой тебе было бы предначертано её уничтожить? Ведь и ты и я — мы оба знаем, что судьба не прямая река с началом и концом, а бездонное озеро.

— Поэтому мы его и осушим, — кивнула королева. — И наступит новый день. Для всех нас.

— И что будет в том новом дне? Какие пути перед нами лягут.

Мэб улыбнулась. Загадочно и даже немного кровожадно.

— Не знаю, — честно ответила она. — И в этом и есть вся красота, Эш. В незнании. А если мы чего-то не знаем, значит ошибаемся, а когда ошибаемся — ищем правильные решения. И этими решениями двигаемся вперед и создаем что-то новое. Что-то свое.

— И ты думаешь — это твое новое будет лучше?

— Может и не будет. Может оно будет страшнее всего, что мы видели прежде, но… это все еще будет что-то новое, Пепел. Так что в третий раз я спрошу — почему ты против нас?

Волшебник посмотрел на собеседницу, после чего вздохнул и отвел взгляд в сторону.

— Я просто хочу еще раз их всех увидеть. Еще раз с ними смеяться и плакать. Путешествовать. Страдать. Радоваться. Еще раз испытать все это.

— Даже если не будешь помнить?

— Не важно, — улыбнулся волшебник. — Мне будет достаточно того, что я знаю, что это произойдет. Мне не нужно верить или надеяться, Мэб. Я знаю.

Королева кивнула, поднялась на ноги и подняла свое посох копье.

— Значит, битва? — спросила она.

— Значит — битва, — согласился Пепел. — Как было, есть и будет, ибо если ты здесь, значит мы уже сражались… сражаемся… сразимся вновь.

И все вокруг них закипело.

Глава 1802

Из сердца древнего поля битвы вырвался водоворот магии. Вихрем красного и черного цветов, он расплескался между двумя сверхъестественными существами, каждое из которых являлось воплощением первобытных сил, таких же древних, как и сам мир.

Волшебник Пепел, облаченный в красные одеяния, мастер пламени и Истинных Слов, стоял напротив Ледяной Королевы Мэб, закованной в доспехи, владычицы Зимнего льда и холода Мрака.

Их столкновение могло бы стать сценой той самой — разрушительной красоты, о которой так часто поют менестрели и слагают легенды барды.

Каждое их движение создавало пульсации силы, которые танцевали необузданными стихиями, с прытью кисть художника по полотну трещащей реальности.

Волшебник Пепел, воздевший посох над мигом поседевшей головой и состарившимся лицом, повелевал танцем огненной ярости с властью, которой будто пыталось поклониться само мироздание.

В его глазах светились угли забытых костров, пламя, зародившееся в глубинах древних вулканических печей. Его руки сплетали в воздухе сложные узоры, порождая вибрирующие от силы иероглифы, которые пылали ярче упавших звезд и в своем пылающем шлейфе они рождали воинов с телами из языков пламени. Каждый огненный воин воплощением трещащего накала действовал по приказу Пепла став огненной мелодией играющей на струнах воли мага.

Но прежде, чем этот оркестр пылающих чучел смог сорваться в атаку, Королева Мэб протянула руки, и ледяной ветер пронесся над полем битвы.

Каждый порыв звучал дыханием из сердца зимы, несущим с собой истовый мороз и тягость ледяного одиночества. Огненные воины встретили холод лицом к лицу и их раскаленные тела начали покрываться темной коркой. То, что когда-то было пламенем, танцующим в унисон, теперь стояло ледяными скульптурами, застывшие в своих свирепых позах, отражая на доспехах свет внезапно взошедшей на небосвод луны.

И все же даже в своем застывшем молчании воины несли в себе сила и власть породившего их огня.

Однако Маб еще не закончила.

Один взмах руки и каждая скульптура разлетелась на тысячи осколков, осыпав поле боя безмолвным реквиемом по огню, который так и не успел погрузить мир в ярость пылающей страсти.

Не закончил и маг.

Пальцы волшебника чертили в воздухе круги, каждым новым символом извлекая из земли лезвия из раскаленного, расплавленного металла. И словно в процессе ковке внутри лучшей из кузен, они шипели и плевались, приобретая очертания мечей и сабель. Их огненная сталь буквально бросала вызов власти льда Мэб.

Еще один взмах посохом и, рассекая воздух смертельным свистом, со скоростью быстрейших из стрел они отправились в полет, устремляясь к Мэб.

Ледяная королева в мгновение ока подняла руку, и из кончиков ее пальцев расцвел ледяной голубой свет. Ножи, застывшие в воздухе, на мгновение зависли в воздухе, а затем с грохотом упали на землю. Быстрым движением руки лезвия трансформировались, их раскаленные лезвия угасли, затянувшись кристаллическим инеем.

Однако где-то внутри, под коркой льда, их огненная суть так и не угасла, и теперь лезвия мерцали неземными лепестками цветов, каждый из которых с жадность голодной пасти бездонного мрака ловил свет и преломлял его в призме радужного соцветия.

В сердце их бури, порожденной битвой двух магов, Мэб создала свой собственный водоворот — ледяной вихрь, в котором кружились клинки тьмы. Это были не обычные мечи, а замысловатые кристаллы из мороза и тени, каждая сверкающая сосулька служила воплощением ее холодного царства. Кружась вокруг волшебника, они пытались ужалить его тенями и льдом, угрожая завлечь Пепла в свой леденящий душу балет.

Однако Пепел, Кровавый Генерал, был не чужд танцу войны и стали. Его пламя, верное и вечно ждущее приказа, с радостью верного пса закружилось вокруг него в зажигательной контрмелодии, противопоставляя морозу огонь, тени — свет. Там, где холод стремился укусить, тепло целовало. Там, где тьма стремилась поглотить, пламя рождало свет.

И вот, ледяные клинки начали дрожать под неумолимым жаром, их некогда четкие силуэты расплывались в неясных омутах пара и жара.

Каждая капелька сдавшегося льда трансформировалась под огненной властью волшебника.

Стоило вытянуться сморщенной, старческой руке и хриплому голосу прошептать древние слова, как расплавленные бусины скрутились в конвульсиях словно возрожденные души. И из этих светящихся углей возникли фениксы, блистающие своим огненным оперением. Их тела были созданы из чистейшего пламени, а клювы несли блеск тысячи солнц.

Эти вновь рожденные огненные существа парили, сбросив оковы своего ледяного прошлого. Они прочертили полосы пламени на черном полотне неба — пылающим балетом непокорности ледяной цитадели королевы Холода. Их триумфальные крики эхом разносились по полю боя — гимн феникса, сотканный из нитей возрождения и обновления, провозглашающий непреложную истину их существования: Из пепла восстает огонь.

Но вот ледяные губы зашептали и вспыхнуло льдом копье-посох.

Под заклинанием Маб пламенные фениксы заплакали огненным ливнем. Их крылья, недавно парящие в балете, изломались. Словно танцоры, внезапно забывшие ритм, они замешкались в своем огненном полете. Их огненная решимость оказалась укрощена; заменена чарами, манящими птиц к земле.

Фениксы начали снижаться, прочерчивая спирали завораживающей грации в леденящем воздухе, их огненные крылья утихали под прохладным, легким, но твердым прикосновением синего льда.

Свет убывающей луны улавливался каждым пером, покрытым коркой неприступного льда; преломлялся в их кристаллических телах и рассыпал рассеченные лунные лучи оттенков северного сумрака по полю битвы. Каждый ледяной феникс в своем стремительном падении, казалось, словно игла — сшивал ткань из серебристых нитей на поле боя, переплетая темное со светлым.

Огненные духи, некогда олицетворявшие разрушение, теперь воплощали странное спокойствие. Они превратились в матовые лепестки, застывшие в томном пируэте, порхающие вниз под неизбежным притяжением гравитации.

Их падение был зрелищем, которое на мгновение сумело создать картину безмятежности на широком полотне схватки Древних. Среди хаотичного танца огня и мороза вдруг возник момент неподвижности; преходящая пауза, когда разрушение оборачивалось образом сюрреалистической красоты, свидетельством причудливой поэзии, присущей, возможно, лишь тем, кто сражался чаще, чем другие дышали.

Однако мираж оказался вдребезги разбит восходящей волной невидимой силы.

Пепел, чью волю не сломить ни льдом, ни холодом, ни мраком, согнул ладонь в направлении падающих птиц. Его пальцы прочертили древние узоры в холодном воздухе, а губы прошептали заклинание старше, чем некоторые горы в мире смертных.

От волшебника, пропитывая воздух и обволакивая замерзшие птицы, начало исходить сияние. Сперва мягкое и теплое, представшее простым мерцанием, оно внезапно разрослось в ослепительное инферно.

Ледяные фениксы замерли в воздухе, застыв между финалом своего низвержения и огненной бурей пылающих небес. На краткий миг они затрепетали на краю пропасти трансформации, оказавшись под напором двух конфликтующих стихий. Затем, по взмаху руки волшебника, ледяные перья задрожали, их морозные очертания рассыпались, и на их месте появилось сияние синего пламени.

Шары огня, буквально рычащего от гнева и жажды битвы, уплотнялись, превращаясь в искры далеких звезд, а затем россыпью драгоценных камней они устлали небо от горизонта до горизонта.

Вспышками неуловимых метеоров, они пикировали, оставляя длинные шлейфы горящего воздуха.

Мэб ударила посохом о землю и вихрь непроглядной метели поднялся из-под её ног. Белоснежной стеной он вытянулся так высоко, что уже нельзя было различить, где заканчивается магия королевы и начинается пылающий небосклон.

Не утихала битва огня и льда.

Снежинки на пути пылающих искр шипели и лопались, превращаясь из свистящей пурги в потоки ледяных осколков и горячего пепла. Этот потусторонний дождь обрушился на магический щит Мэб, породив мелодию из шипения и треска; меланж льда и угля, встретившихся в эпическом столкновении стихий.

Поле битвы под дуэлянтами пульсировало отголосками их сил, стоявших куда выше простых Правил. Ландшафт превратился в постоянно меняющийся холст, вновь и вновь покрываемый чередующимися мазками ледяного мороза и обжигающего пламени.

Каждая струя пламени, брошенная магом, танцевала в воздухе, представляя собой извивающуюся ленту пронзающего жара и света, устремляющуюся сквозь холодный мрака к Мэб. Но даже когда они приближались к ней, королева лишь улыбалась, вытягивая бледную руку.

Под ее прикосновениями огненный натиск замирал, его жар улетучивался, сменяясь пронизывающим холодом.

Пламя крутилось в воздухе, превращаясь в бесплотные усики инея, ледяные нити, которые разлетелись по полю боя, украшая изрезанный битвой ландшафт слоем мерцающего снега.

Но стоило только зиме раскрыть объятья своих леденящих прикосновений над полем брани, как Пепел наносил ответный удар.

От удара его посоха и взмаха руки задрожала сама реальность вокруг. Из покрытой снегом земли вырвалась волны пламени, жар которых оказался настолько сильным, что снег превращался в пар еще до того, как смог бы растаять кипящей водой.

Волна огня встретилась с нисходящим ледяным потоком, породив столкновение, которое закружилось неподдающимся описанию ураганом противоборствующих сил.

И в гуще этого сражения прозвучал немного печальный голос:

— Мне ведь не надо тебя побеждать, смертный, — и сквозь пелена перед глазами, Пепел успел заметить лишь краткую вспышку, а затем ощутил боль в правом боку.

Он оступился, сделал шаг назад, а затем еще долго, прижимая окровавленную ладонь к ране, смотрел на то, как догорала ледяная земля вокруг его обители и где-то там, посреди остаточных вспышек огня и льда, расцветали черные цветки тьмы — капли пролитой Мэб крови.

Они оба смогли ранить друг друга, но, в итоге, своей цели добилась лишь королева.

— Забытое чувство, — прошептал старик, постепенно вновь принимающий облик юноши. — Поражение…

Глава 1803

Хаджар на секунду отвлекся, посмотрев на запад. Ему почему-то показалось, что произошло нечто важное и что кто-то… словно… звал его? Или не совсем его… Необычное ощущение и в какой-то степени будто позабытое.

Генерал покачнулся и схватился за голову. Сцены воспоминаний или снов проносились в его сознание хаотичным потоком, в котором стоило сосредоточься хоть на одной из них, попытаться удержать, как они мигом исчезали, оставляя после себя лишь томительную тягость чего-то важного, но забытого. Как воспоминания о сне…

— Он чужак! — рявкнул Равар, потрясая увесистой палицей. — Как ты смел рассказать ему секреты терны и Твердыни!

Хаджар, придя в себя от крика, оценил ситуацию, после чего… достал трубку, подпер плечом стойку крыльца и закурил.

В своей жизни он достаточно видел подобных сцен, слышал такие же слова, да и вообще — таких детей как Равар, он встречал даже не десятками, а…

Постойте.

Он сейчас действительно сказал — “детей”? Хаджар посмотрел на свою трубку, затем на Равара, а затем снова на трубку. Северянин ведь действительно был младше, чем трубка, которую Хаджар приобрел далеко не в самом начале своих приключений.

Причем младше на довольно значимый срок времени.

Выдохнув облачко пара, Хаджар посмотрел на небо. Если он воспринимал Равара, как ребенка, несмотря на то что перед ним стоял покрытый шрамами, бородатый воин, то кем они тогда казались Древним.

Тому же Пеплу, к примеру. Интересно, почему он сейчас вспомнил именно о нем?

— Хаджар уже владел терной и осознал свое Правило, — пробурчал Бадур. По его стойке и тому, как он вальяжно держал топор, становилось понятно, что схватки потомок Пагередов не искал. — Я лишь приоткрыл ему дальнейший путь, как и завещали наставления учителей Твердыни.

— У него нет никакого права на эти знания! — стоял на своем Равар. И, опять же, он ведь не желал никакого зла, просто радел за будущее своей родины. Достойное поведение настоящего сына своей земли. — Не его предки проливали кровь за эту силу, а наши. Как ты мог, Бадур! Как посмел…

— Побереги слова, Равар, сын Агвара, — перебил нахмурившийся северянин. — От слова до пролитой крови всего два звука — не забывай это.

Равар осекся, но палицы не опустил. Если что и объединяло этих двух разных мужей, так это упрямство. Но насколько помнил Хаджар, все северяне славились буквально ослиным упрямством и…

Вспомнил? Откуда он мог это вспомнить?

— Генерал, — Бадур окликнул Хадажра вырывая того из своих мыслей. — Подтверди Равару, что ведунья Дубрава изгнала из тебя скверну, что невозможно сделать с теми, кто рожден в ней, а значит ты ближе к Северу, чем любой из чужаков.

— Да она… — начал было отвечать Хаджар, после чего осекся. — Что значит — нельзя изгнать скверну из того, кто в ней рожден?

— Видишь, Бадур! — потряс палицей Равар. — Он не знает даже таких простых истин!

Бадур что-то процедил, но слишком тихо, чтобы разобрать. Впрочем, учитывая обстоятельства, и не требовалось слышать, чтобы понять, что это какое-то местное ругательство.

— Скверна хуже любого паразита, генерал, — продолжил Бадур. — Если душа матери отравлена скверной, то и душа её ребенка так же будет покрыта пятнами скверны и те, кто рождены с такими пятнами, не могут быть очищены.

Хаджар пару раз хлопнул глазами, после чего выдохнул очередной облако пара. То, что сказал Бадур — не имело ни малейшего смысла. Он был рожден своей матерью — не просто “отравленной скверной”, а весьма талантливой практикующей.

И, более того — силу энергии Реки Мира Хаджар ощущал с самого рождения. Тем более Дубрава не смогла, как выразился Бадур, “очистить” его от скверны. Она лишь на какое-то время убрала энергию Реки Мира из источника, но теперь та, пусть и чрезвычайно медленно, возвращалась.

Получается — северянин лишь транслировал какой-то местный миф, призванный разделить в сознании жителей севера мир на “своих” и “чужих”.

Очередная байка, как и вера Лидуса и Балиума в то, что слабейшие из адептов способны взмахом руки испарять горы.

А если не байка?

Если не байка, тогда… тогда…

— Ну что замер, чужестранец, — прогудел Равар. — скажи уже что -нибудь!

Хаджар в очередной раз отвлекся от своих мыслей, еще раз посмотрел на Равара и Бадура, после чего вытряхнул пепел из трубки и убрал ту за пазуху.

Спустившись с крыльца, он подошел к сыну Агвара с удивлением обнаруживая, что они почти одного роста.

— Мы не звали тебя в поход, Равар, — ровным тоном произнес генерал. — Ты вызвался сам. Нам предстоит непростой путь и придется рассчитывать на помощь и поддержку каждого. Ни я, ни мои товарищи, не отступим, а ты?

Северянин сверкнул глазами и было даже замахнулся палицей, расслышав в словах то ли насмешку, то ли урон своей чести, но разум преобладал над гордостью.

Руки обмякли, и он опустил палицу в снег, после чего выдохнул и едва заметно кивнул.

— Ты прав, чужестранец, — с некоторой неохотой в голосе ответил Равар. — Сейчас не место и не время, чтобы выяснять вопросы крови. Между нами с тобой лишь слово.

Хаджар кивнул и уже собирался отвернуться к Бадуру, как на плечо ему легла довольно тяжелая ладонь.

— Но это не значит, что я простил тебе разрушение лабиринта, — процедил Равар, чьи глаза опять пылали. — а Бадуру — предательство наших людей. Когда представиться возможность, мы с тобой прольем кровь и праотцы решат, кто прав, а кто нет.

— Кстати о праотцах, — опомнился Хаджар. — нам потребуется транспорт, чтобы он смог выдержать вес троих людей.

— Людей, — фыркнул Равар. — тот безногий разве…

Северянин осекся, увидев взгляд Хаджара. Каким бы ребенком тот не считал северянина, но порой детям требуется хорошая взбучка.

— Это было грубо с моей стороны, — кивнул успокоившийся Равар. Не потому, что испугался — вовсе нет. А просто потому, что народ здесь был простой, но честный и думающий. — Его раны говорят о битве. Мои слова прозвучали оскорбительно. За это прошу прощения.

— А упряжка? — напомнил Хаджар.

Равар ненадолго задумался, после чего ответил:

— Мы прибыли на трех, — протянул он, что-то вспоминая. — я думаю, отец не откажется поделиться одной. Но вот с псами сложнее. С нами всего двое вожаков и в любой другой ситуации их можно было бы разделить. Один потянул бы нашу упряжку, а другой повел моего отца и его людей обратно, но сейчас…

Равар посмотрел на юго-восток, куда и лежал их путь, после чего покачал головой. Что он там увидел в небе, чего не видел Хаджар — для последнего оставалось загадкой.

— Скоро начнутся снегопады, видимость ухудшится и одного вожака на две упряжки может не хватить. Но, как я понимаю, у нас нет выбора, так?

Хаджар вместо ответа коротко кивнул.

— Что же, — вздохнул Равар и убрал палицу за пояс. — Я буду держать слово с отцом.

С этими словами он развернулся и направился обратно к главному зданию деревни.

— Он странный малый, но хороший человек и доблестный воин, — высказался подошедший к Хаджару Бадур. — В бою мы можем на него всегда рассчитывать.

— А что будет если он не сможет достать нам собак?

— Потянем упряжку сами, — пожал плечами Бадур. — Не впервой, да и… Генерал? Генерал!

Хаджар слышал слова, доносящиеся откуда-то издалека, а сам при этом все падал и падал глубоко в темноту, где звездами сияли воспоминания. То ли свои, то ли чужие, они перемешивались в сиянии памяти и уже сложно было отделить одни от других.

Глава 1804

— Ты чего?

Он открыл глаза.

Небольшой дубовый стол со слегка шероховатой поверхностью, на которой уже местами появились щербинки и трещины, и даже пара ожогов от углей из очага.

Он провел по нему ладонью, вспоминая как вырезал из поваленного дерева в прошлом сезоне. Впервые в жизни ему тогда удалось сделать что-то своими руками, а не разрушить.

— Остынет же.

Перед ним стояла миска с горячей, ароматной похлебкой из грибов, заправленная сметаной и зеленью, выросшей в их огороде.

Он поднял взгляд на её лицо. Успевшее за эти годы покрыться небольшими, едва заметными морщинками, но все такое же родное и любимое. Она улыбалась ему, попутно заправляя выбившуюся прядь черных волос за ухо.

— Я сегодня пойду к Листовке, — она крутила в руках чашку, пытаясь согреть пальцы. Почему-то она всегда мерзла. Даже в самые лучшие дни весны и лета. — У неё внук захворал. Второй день уже горячий. Попробую сделать пару отваров и, если получится, произнести нужные слова.

Он сдержано кивнул.

Листовка? Листовка… старушка — мать лесоруба, который учил его валить деревья и ставить крышу. Да, точно, ему же надо было поставить крышу в их маленьком доме, который все почему-то называли “большим сараем”.

Забавные смертные… На седьмом небе, он… хотя нет, он не хотел вспоминать про седьмое небо и тех, кто назвал себя богами.

— Ты займешься забором? — спросила она, допивая чай и поднимаясь со стула. — Надо поправить изгородь, а то мало ли — лисы заберутся в курятник.

Он сдержано кивнул.

Точно.

Забор. Калитка покосилась, петли под засов заржавели и раскрошились, да и сама изгородь требовала ремонта.

— Ночью дождь был, так что в бочке есть вода, — напомнила она около самого выхода. — Только смотри аккуратней — ночью заморозки были, она успела покрыться льдом.

Он снова кивнул.

— С тобой точно все в порядке? — прищурилась она.

Он отвлекся от своего супа и посмотрел за окно, где на мир постепенно опускалась осень.

— Да… наверное, — немного неуверенно ответил он. — Мне показалось, что… я что-то забыл… или вспомнил?

Она только засмеялась. Звонко и легко. Скрывая в этом смехе все заботы и переживания, оставляя на поверхности лишь мягкость и тепло.

— Ну, как вспомнишь свое имя, обязательно мне расскажи!

И с этими словами она ушла. Он еще какое-то время разглядывал стол и миску, а затем поднял взгляд на крышу. Ему на какое-то мгновение показалось, что он уже правил свод их дома… что уже когда-то поправлял забор и купался в холодной бочке и… почему-то он вспомнил черного кота — вечного спутника Мэб.

Странные мысли странного утра.

Выдохнув и покачав головой, он доел, поднялся из-за стола и вышел на улицу. Осень постепенно сменяла лето, обряжая мир в темное злато и медь.

Опустившись на крыльцо, он улыбнулся странному наваждению, после чего отогнул доску в лестнице и достал свое любимое, пусть и единственное, изобретение. Ронг’Жа.

Пальцы тронули струны, и мелодия полилась из сердца в мир.

Касаясь струн, он откинулся на деревянном крыльце, его взгляд устремился к бескрайним просторам природы, расстилающимся перед ним. Пейзажу, сотканному из нитей изумрудной травы и мириада цветов, танцующих под легким ветерком. Лес возвышался почтенными стражем, зеленой стеной, отделяя спокойствие их луга от внешнего мира. Его силуэт вырисовывался на фоне лазурного неба израненными временем старым памятником тем временам, о которых не вспомнили бы даже боги.

Улыбнувшись тем далеким снам о временах, когда он был лишь деревом посреди мертвой земли, наблюдая за тем, как жизнь постепенно зарождалась, делая свои первые неуклюжие шаги, он убрал инструмент и спустился вниз. Коснулся трав, вдохнул воздух и снова улыбнулся.

Сегодня с ним что-то было не так, но… это не важно. Наверное, не важно… или будет неважно…

Он лег на мшистую землю, вдыхая ароматный воздух Велесова леса. Одного из немногих Старших Богов, кроме Ляо Феня, с кем любил проводить свободное от походов к Вратам время.

Отголоски пения птиц и шелеста листьев раздавались вокруг него. Он закрыл глаза и почувствовал, как вибрации вечной мелодии просачиваются в его вены — песня, которая была стара, как сама земля. Как те семь мгновений, что разделяли рождение мира и рождение его — мертвого древа посреди мертвой земли.

Звуки жизни в ее безупречной чистоте — шелест листьев, журчание ручья, далекий зов птиц — наполнили воздух вокруг него, звуча едва заметным сердцебиением мира.

Его чувства, такие незнакомые боги, но столь же тривиальные для смертного, открылись для дикой силы жизни вокруг него — хрустящий аромат сосны и подземный запах трав просочились в него, вплетая и его самого в ткань мира. Он почувствовал, как деревянное крыльцо за спиной покрывается пыльцой от прикосновений крыльев пчел и бабочек, как выветрившаяся земля луга дышит и каждым выдохом отправляет в путь семена новой жизни.

Открыв глаза, он увидел величие неба — лазурное море, усеянное ватными облаками, которые мягко меняли форму, переходя из одного сказочного образа в другой. Как будто они пытались рассказать истории, написанные на небесах, мимолетные рассказы, набросанные каплями влаги и отблесками света.

Почувствовав родство с окружающим миром, он сделал глубокий вдох, его грудь расширилась, приветствуя поцелуй ветра. И вместе с ветром он ощутил глубокую связь, которая распространялась на каждую травинку, каждый шелестящий лист, каждое облако, украшающее бескрайние просторы неба. Это было сродни тому, как если бы он вдруг стал… всем. Всем, что его окружало. Но не пытался этим завладеть, не пытался заменить, а лишь стоял вместе, один к одному, не делая различия и не проводя границ.

В пульсирующем сердце дикой природы он отдал своё сознание всеохватывающей симфонии жизни. Пейзажи размывались, линии, разделявшие смертного, бога и мертвое дерево исчезали с каждым вдохом и выдохом, что он, как сама земля, делал вместе с ветром.

Он был в шелесте травы, обласканной предвестником шторма, в листе, покрытом росой, покачивающемся в ритме лесной колыбельной, в облаке, отбрасывающем переменчивый узор тени и света на землю внизу.

Его охватил глубокий покой, сердцебиение шло в ногу с пульсирующим ритмом бесконечных далей. Он больше не был наблюдателем, а стал участником неуловимого танца существования. Его сознание растворились в приливах и отливах жизненного потока, и вместе они словно слились в едином гуле, гомоне того, что являлось всем.

Его душа словно расцвела, и там, где поднималось бескрайнее море трав расцвели тысячи цветов и океаны лепестков распустились в молчаливом признании его единства с природой. Теплое, гулкое эхо вибрировало в его сердцевине, наполняя его спокойной уверенностью в своей принадлежности к происходящему.

Праве быть здесь и сейчас.

Дышать.

Думать.

Творить.

Печалиться.

Ошибаться.

Разрушать.

Снова создавать.

Жить.

Это было какое-то молчаливое общение, священный разговор между собой и миром, где слова были излишни, потому что все важное говорилось тишиной.

Когда он лежал там, посреди осенних трав, его дух растворялся в вселенской симфонии вокруг него, становясь единым целым с миром.

Он был не просто частью природы, а целым, одной нотой в грандиозной песне существования, мазком кисти в великом шедевре мира. Его сущность пронизывала каждый атом, каждую травинку, каждый лист, каждое облако.

Границы его "я" все больше растворялись в ткани существования, его существо сливалось с необработанной, первозданной красотой природы. Деревья, трава, небо — они были им, а он был ими. Он был теплым поцелуем солнца на земле, гимном певчей птицы на рассвете, шепотом ветра, плетущего сказки в листве.

В этот момент глубокой взаимосвязи он понял, что не просто существует. Что не является чем-то ненужным и неважным. Чем-то, что выполнило свою задачу — закрыло Врата. Чем-то, что не служит слепо своим хозяевам, не имея права на выбор, на путь, на мысли.

Нет.

Это все не так.

И как бы ни было иллюзорно то, что он видел, как бы ни было болезненно то знание, что открылось ему по ту сторону Врат, он имел право.

Он являлся неотъемлемой частью той бесконечной симфонии, что звенела вокруг него и благодаря которой он создал Ронг’Жа. Он словно был вселенной, переживающей саму себя, небесным танцем материи и духа, ритма и гармонии, жизни и созидания. Вселенная была не только вокруг него — она была внутри него, текла по его венам, пела в его душе, жила в его дыхании.

Его сознание растворилось в пейзаже, мягкий вздох влился в гармоничный ритм существования. Мир дышал вместе с ним, в нем, через него. Он был вселенной, вселенная была им, и в этом потустороннем слиянии он нашел свой вечный дом. Он был, есть и всегда будет един с сущностью всего, что есть, было и когда-либо будет и…

— Ты чего?

Он открыл глаза.

Перед ним на столе стояла миска с грибной похлебкой, приправленная сметаной и травой, собранной с…

Нет.

Это уже было.

Это было…

Было в тот день, когда он осознал Терну. Энергию не Реки Мира, но самого мира — бесстрастную, но принадлежащую всем тем, кто этот мир населял и изменял.

— Остынет же.

Он поднял на неё взгляд.

— Елена?

— Ты чего?

Хаджар, едва не задыхаясь, открыл глаза и увидел лицо Бадура, склонившегося над ним.

— Что… случилось?

— Это я у тебя хотел спросить, генерал? — нахмурился северянин, помогая встать Хаджару. — Секунду назад мы с тобой разговаривали, а затем ты свалился в снег, начал что-то бубнить, а затем очнулся.

— А, — протянул Хаджар. — Бывает… со мной такое иногда бывает.

— Да? — недоверчиво спросил Бадур. — А как часто бывает, Хаджар, чтобы человек за мгновение беспамятства осознал всю Терну и соединил в себе все её начала? Потому что именно это с тобой и произошло! Праотцы и первые снега! Да я даже в сказках о таком не читал!

Хаджар посмотрел на ладонь и сжал-разжал кулак.

Ему казалось, что он что-то забыл… или наоборот — вспомнил…

— Так, ладно, с твоими причудами чужеземца мы потом разберемся, — отмахнулся Бадур. — лучше пойдем соберем все необходимое для похода. Путь не близкий.

— Да, — заторможено ответил Хаджар. — пойдем.

Глава 1805

Пока Бадур собирал со склада (небольшого здания куда они пришли буквально через несколько минут) вещи, Хаджар даже не думал спрашивать — можно ли так поступать или нет. Ведь деревня чужая.

Если северянин так поступал, значит это все было согласно их устоям и традициям.

Складывая в походные мешки какие-то шкуры (выбирая самые прохудившиеся из них), добавляя к ним снегоступы (те, в которых уже покосилась сетка) и многочисленные свечи из животного воска, северянин не переставал бубнить себе под нос:

— Нет, я, конечно, знаю про тех, кто в момент озарения осознавал один путь терны, но, чтобы сразу два… — он внимательно, с рачительностью бывалого кладовщика, осматривал все необходимые материалы, вещи и какие-то особые приспособления, выбирая не самые худшие, но и не из лучших. — С другой стороны ты, конечно, знал уже три пути, тем более — самые трудные из них, но… Как себя ощущаешь, кстати?

Хаджар, стоя в проеме, сжимал и разжимал кулак.

— Не уверен, — честно ответил генерал. — Кажется… так же, как и всегда.

Бадур ненадолго отвлекся от своих дел и посмотрел на Хаджара.

— Если бы я не сражался с тобой бок о бок и не успел понять, в чем твой стержень, Хаджар, — серьезным тоном произнес северянин. — подумал бы, что ты лукавишь. Между осознанием трех путей Терны и всей Терны — лежит огромная пропасть. В Твердыне даже до изучения силы Души не допускают тех, кто не понимает Терну целиком.

Хаджар только развел руками. Он действительно не ощущал что-то необычайно или каких-то качественных изменений в своей Терне.

Не было такого разительного перехода, как на пути мастерства меча. От различных стадий Королевства, к примеру. Не говоря уже про переход от Оружия в Сердце к Королевству.

— Хотя, — внезапно задумался Бадур. — возможно это как-то связано с тем, что тебя освободили от Скверны… но тогда, получается, что…

Северянин замолчал и смерил Хаджара задумчивым взглядом. Он отставил мешок в сторону, после чего подошел к генералу и начал его разглядывать, как купец — лошадь на базаре.

— Нет, это совсем уж сказки какие-то, — покачал головой северянин.

— Ты о чем?

Бадур ответил не сразу, словно сомневался в том, стоит ли вообще обсуждать эту тему. Будто боялся показаться дураком или юнцом, верящим в сказки.

— Скверна и Терна — это две во многом схожие силы, — проворчал северянин. — Во всяком случае, так нас учат ведуны в Твердыне. Обе они являются энергий всего мира. Но скверна она… мне сложно вспомнить нужные слова, Хаджар.

— Я постараюсь понять, — подбодрил генерал.

Бадур благодарно кивнул.

— Скверна, она изначально существовала вовне, — Бадур говорил медленно, с расстановкой, тщательно подбирая слова. — Не спрашивай, где именно вовне. На это я не отвечу. Но скверна окружает этот мир, а терна рождена изнутри и в этом вся разница.

Хаджару с трудом удалось сохранить серьезное выражение лица, чтобы не ухмыльнуться. Сложно вспомнить, сколько раз он слышал нечто подобное о “внутренней и внешней энергиях”, о “техниках и мастерстве”, о “алхимии и тренировках”, “о мистериях и магии”.

Да даже последние открытия, которые он сделал для себя о Правилах, Законах и силе Души.

Везде присутствовала некая дихотомия, словно каждый раз адепту предлагалось два пути, и он был в праве выбрать свой. Вот только в конечном счете, оба эти пути приводили в одну и ту же точку.

Вопрос оставался лишь в том — какую.

— Ладно, — Бадур закинул один мешок с необходимым себе на плечо, а второй — протянул Хаджару. — Если нам повезет, то ты проверишь свое владение Терной в Твердыне, а если нет — то в пути.

Хаджар принял мешок и вместе они вернулись обратно к дому, где их уже ждал Равар. С просторными, крепко сбитыми санями, куда большего размера, чем мог надеяться Хаджар.

На таких можно было увести минимум шесть человек со скарбом, рассчитанным на десять дней пути. Что, в целом, логично, учитывая, что сани, скорее всего, служили в северных землях основным способом передвижения.

— Собаки? — спросил Бадур.

Вместо ответа Равар лишь угрюмо покачал головой.

— Понятно, — выдохнул северянин.

Переглянувшись, Хаджар и Бадур не теряя времени вернулись в дом, где их уже ждали Шакх, Альбадурт, Дубрава и Лэтэя.

Альбадурт, все с тем же отсутствующим взгялдом, тяжело опирался на предплечье Шакха. Хаджар взял его под другой локоть, обеспечивая другу необходимую поддержку. Втроем они медленно, нога в ногу, двинулись к саням, где вместе с Шакхом положили Албадурта спиной к борту и положили на колени ручной арбалет. На мгновение в глазах Удуна появился отблеск сознания, но также быстро затух.

Дубрава уместилась рядом и шепнула, что присмотрит за гномом.

Лэтэя же оказалась в худшем состоянии. Если сравнивать с Албадуртом, конечно. А так, с если приглядеться, то манипуляции ведьмы не прошли напрасно и дыхание воительницы выровнялось, щеки порозовели, а глаза под веками больше не танцевали безумный пляс.

Вместе с бледным Артеусом, не отходящим от жены, они уложили её на носилки. Втроем (хотя волшебник только мешался, так как лишившись своей магии, по силе ничем не отличался от простого смертного) они донесли носилки до саней, где бережно опустили воительницу рядом с Дубравой. Ведьма тут же укрыла Лэтэю шкурами и принялась снова что-то смешивать в баночках.

Хаджар уже собирался вернуться к вопросу с упряжкой, как его рук коснулась холодая ладонь.

— Мне снился сон, — прохрипела Падающая Звезда, разом привлекая внимание мужа и ведьмы. — В нем мы сидели в саду. И над нами не сияли звезды. Мы болтали и веселились. А еще там была…

— Ну хватит, — Дубрава провела ладонью над глазами Лэтэи и веки девушки снова сомкнулись. — Отдыхай. Путь будет трудный. Тебе еще понадобиться твои силы.

Хаджар некоторое время не двигался. Ему казалось, что то, что ему сказала Лэтэя, отозвалось в памяти ощущением то ли дежавю, то ли ложным воспоминанием или…

— Мы с Бадуром пойдем впереди, — Равар нацепил на грудь кожаные ремни, соединенные с санями обмотанной веревкой цепями. — Вы с меднокожим будете сзади. Идем по четыре часа. Привал не дольше двадцати минут. Ночь спим пять часов.

Никто не собирался спорить с Раваром, так что, когда каждый занял свое место в упряжке, их отряд двинулся в путь.

На скрывающуюся позади деревню не обернулся ни один из них.

В диком сердце зимнего пейзажа сани прокладывали молчаливый путь через просторы бесконечных снегов. Могучие фигуры Хаджара, Бадура, Шакха и Равара, закутанные в меха, тащили тяжелые сани по волнистому рельефу, а их дыхание замирало мерцающими облачками в морозном воздухе. Силуэты четырех воинов на фоне белого простора создавали иллюзию волшебных созданий, бредущих через неземное царство, где земля и небо сливались в едином порыве белоснежного сияния.

Вот уже четвертый день они двигались сквозь пустоши и за все это время обмолвились лишь парой слов.

Их путешествие по краю, облаченному в безжизненный лед, буквально пропиталось тишиной настолько глубокой, что мягкий хруст их снегоступов, отдавался в ушах, далеким боем барабанов.

Насколько хватало глаз, мир был погружен в бестрастные зимние объятья. Такого Хаджар не видел даже в Черных Горах Балиума.

Замерзший и, казалось, безжизненный край. Однако даже этом пейзаже была какая-то сырая, ничем не нарушаемая красота, дарующая некий покой.

Мысли постепенно уходили из головы, оставляя лишь простую механическую необходимость переставлять ноги. Лицо, покрытое инеем и обледеневшие ресницы со снежными наростами на лице уже не беспокоили так сильно, как в первый день.

А монотонность окружающей действительно лишь настраивала на какой-то сюрреалистичный, медитативный лад, заставляя генерала с удивлением осознать, что последний раз он чувствовал себя так… нет, даже не в Городе.

Странно…

Ему казалось, что он уже испытывал нечто подобное. Бытность смертного, наделенного силой, которая может уничтожить адепта ступени Небесного Императора.

Но и эти мысли исчезали под порывами вьюги и пурги, когда снежинки оборачивались голодными до крови ледяными иглами.

Изредка им попадались одинокие деревья, ветви которых дремали под толстым слоем снега и льда и больше походили на возвышающиеся над белой гладью столпы, чем на порождения природы.

Для Равар и Бадура они служили некими ориентирами, являвшимися заодно причиной для редкого привала и пары брошенных слов о том, как лучше скорректировать путь.

И снова они шли сквозь вьюгу.

Ослепительно белое однообразие снежного пейзажа изредка нарушалось солнцем, отбрасывающим длинные, ползучие тени, рисуя замысловатые узоры на замерзшей земле. И пусть погода выглядела однообразной, но это лишь на первый взгляд. Стоило только измениться темпу шага метели, пурги и вьюги, как мир преображался. Сила ветра преображала замерзшую землю из простора алмазного блеска в неземное сияние под мягким светом убывающего осеннего солнца.

Но следом за мгновениями красоты, Северные Земли вновь напоминали о себе.

Каждый шаг давался с трудом: ледяной ветер хлестал их по лицу, а пересеченная местность грозила провалиться под уставшими ногами. На каждом привале они опускались на сани, укутывались шкурами и прижимались один к другому, обхватывая друг друга руками в поиске тепла, находясь словно в коконе. Изнеможение нависло над ними призрачной дымкой, постоянно напоминающей о себе, но, несмотря на все это, были моменты и радости таких привалов — общий смех, простой разговор в несколько предложений, теплый чай из фляги — все это давало им силы продолжать.

Припасы они старались лишний раз не тратить, разве что иногда приходилось прибегать к самому неожиданному — запасу воды.

Хаджар сперва не понимал, почему нельзя просто растопить снег, но когда вдоволь наелся снежинок во время метели, разгадал загадку.

Снег здесь был, если не соленый, то с какой-то примесью, от которой постоянно крутило живот. Местные были к этому привыкшие, а вот для остальных — особо сильные снегопады стали настоящим испытанием.

Так что поиск воды сам по себе был задачей. Используя специальные железные колья, они вбивали их в твердую ледяную корку замерзших прудов и озер. И даже воинам, владеющим Терной, это задача давалась с трудом. В итоге долгожданный треск сдавшегося под их инструментами льда становилась усладой для их ушей. Вид драгоценной жидкости, запертой под инеем, дарил короткую передышку в этом странном и непростом пути.

Шаг за шагом, рывок за рывком, привал за привалом, мир вокруг них представлял собой неподвижную картину из оттенков безжизненного холода и вечного сумрака, где небо давило на плечи мокрыми камнями.

День сменился ночью, темное бархатное небо усыпали миллионы мерцающих звезд, придававших своим не менее холодным светом потустороннее сияние этим странным ледяным простором. Под небесным пологом отряд упорно продолжал свой путь.

И так, до тех пор, пока с криком:

— К оружию!

Равар, идущий первым в упряжке, не скинул с себя ремни и не выхватил палицу, а Хаджар увидел то, что в очередной раз заставило его понять, что даже спустя столько веков и путешествий, Безымянный Мир все еще умел удивлять.

Глава 1806

То, что увидел Хаджар, не поддавалось его привычным представлениям о Безымянном Мире. Нет, он достаточно повидал в своей жизни небывалых чудес, жутких монстров, прекрасных созданий; он даже побывал в аномалии, но еще никогда прежде он не видел… нечто.

Перед ними, опираясь передними лапами на каменные развалины, возвышался белый медведь. Вот только он не был похож на других. Возвышаясь на шесть метров, он заставлял даже могучих Равара и Бадура выглядеть карликами, а его широкая спина отбрасывал тень, заслонявшую солнце. Его силуэт буквально излучал ощущение силы и какой-то первобытной природной дикости.

Но самое удивительное заключалось вовсе не в размерах…

Шерсть монстра не была обычным мехом, а скорее напоминала каменный панцирь, суровый внешний вид, которого заставил бы вздрогнуть создателей самых крепких артефактных доспехов. Каждая прядь была не просто волосом, а гранитным волокном, закаленным и наточенном в огне бесконечной борьбы за выживание, сверкавшим зловещим блеском под бледным солнечным светом безжизненной ледяной пустоши.

За отрядом цепко следили глаза медведя — две ледяные искры, в которых блестели проблески если не интеллекта, сравнимого с разумными зверями внешнего мира. Они излучали потустороннее морозное сияние, которое в равной степени завораживало и пугало.

И самое удивительное, что при всем этом, создание не излучало ни капли энергии Реки Мира, а значит, как и все в северных землях, являлось смертным. Не знавшим пути развития в том виде, в котором им пользовались звери внешнего мира.

Иными словами — Хаджар понятия не имел, что именно он сейчас перед собой видел и как на это реагировать.

— Спокойно, — прогудел Бадур и, подняв ладони, вышел вперед. Он показательно держал руки подальше от рукоятей топоров и, когда убедился, что все внимание гиганта сосредоточено только на нем, слегка склонил голову. — Здравствуй, хозяин леса.

Хаджару больших усилий стоило не выхватить клинок. Какой смысл пытаться говорить со смертным зве…

— Леса?! — прогудело чудовище. Оно ударило лапами о камни развалин, на которых стояло, отчего по земле прошла волна дрожи, как при небольшом землетрясении. — Нет больше никакого леса, человек! И нет больше владений, коим я был бы хозяином!

Вместе с рыком из пасти монстра раздавалось едкое зловоние, напоминающее гниль и разложение.

— И я скорблю вместе с тобой, Каменный Страж, — снова чуть склонился Бадур, после чего указал себе за спину — на отряд. — Мы с товарищами следуем в Твердыню, дабы…

— Я знаю кто вы и откуда! — оглушительным рыком перебил монстр. — От тех, что за твоей спиной, воняет скверной! Давно я не чувствовал этого запаха, — медведь начал медленно спускаться с камней. — и плоти чужаков!

— Между нами с тобой лишь слово, — не дрогнул Бадур. — Незачем литься крови, мудрый страж, там, где ей не начертано пролиться.

Медведь ненадолго замер и Хаджару даже на миг показалось, что в искрящихся глазницах создания он заметил нечто, напоминающее ностальгию.

— Слова путей, — протянул монстр. — Но больше нет путей, воин. Наш край умирает. А я стар. И не хочу отправляться в долгий сон, пав от клыков и когтей времени. Мое каменное сердце жаждет битвы. И в битве я найду свой конец. Между нами только слово. И словом я прошу поединка в круге предков.

Бадур вздохнул и опустил ладони. С искренней грустью он покачал головой и произнес:

— Твои слова услышаны, Каменный Страж. С кем из нас ты будешь биться перед глазами предков?

Медведь обвел взглядом отряд, а генерал уже заранее знал, на ком именно задержится взгляд зверя.

Монстр шумно втянул воздух широкими каменными ноздрями.

— В одном из вас я чувствую древний запах. Он не знаком мне, но кровь предков рассказывает о нем истории, — искры в глазницах создания обратились к генералу. — Это будет достойная битва и много историй о ней услышат те, кого не сожрет время.

Бадур проследил взгляд создания и кивнул.

— Да будет так.

С этими словами он миновал немного опешившего Равара и подошел к Хаджару.

— Я знаю, что это не твой край и не твои традиции, — прошептал северянин. — Но этот страж — последний из Каменных Медведей, населявших эти земли. Судя по его размерам — ему не меньше двухсот лет, так что силы в нем немерено.

— Почему мы…

— Потому что если мы нападем все вместе, то конечно одолеем его, но… — Бадур бросил быстрый взгляд за спину Хаджару. Как раз туда, где сейчас стояли сани, а на них — гном без ног и глаза, старуха ведьма, раненная воительница и маг, лишившийся магии. — Мы не сможем помочь им.

Хаджар выдохнул и кивнул.

— Что-то еще, что я должен знать?

— Только то, что биться со стражем — великая честь.

На это Хаджар никак не отреагировал. За годы странствий ему слишком часто выпадала подобная “великая честь”, чтобы обращать на неё внимание.

Скинув шкуры и шубу, разом промерзая под хлесткими касаниями морозного ветра, Хаджар обнажил Синий Клинок, на миг удивившись тому тонкому, едва заметному сиянию, что окружало меч.

Раньше он подобного не замечал…

— Меня зовут Гармар, сын Гарвара, — создание спустилось с каменного уступа и встало напротив Хаджара, полностью скрывая его своей тенью. — Последний от крови Каменных Медведей Севера. Кто ты, чужестранец, пахнущий нашими землями?

— Хаджар, сын Хавера и…

— Ты не пахнешь путями смертных, — прищурились каменные глазницы. — А твое тело… оно не пахнет плотью смертных. И твоя душа… не пахнет душой смертных. Но может это все из-за скверны, которую я чувствую в тебе. Или может из-за моей старости.

Хаджар только пожал плечами. У него имелось достаточно поводов для раздумий и генерал не собирался включать в их перечень еще и непонятное создание, само существование которого нарушало все известные законы и уклады Безымянного Мира.

Во всяком случае того, что существовал за пределами Северных Земель.

— Мы будем биться в круге предков, странное создание, — прогудел медведь, словно вернув Хаджару его же собственные мысли. — Биться с достоинством и честью, дабы тот, кто уйдет в долгий сон, мог встретить отцов и матерей своей крови с достоинством.

Хаджар едва не скрипнул зубами. Может этот медведь и разменял всего два века, но, проклятье, трепаться он любил не меньше, чем Древние.

Гармар поднял лапу и с силой опустил её на землю. Хаджар покачнулся, но устоял на ногах, а мгновением позже с удивлением увидел, как вокруг них образуется каменная площадка радиусом в двадцать метров, очерченная выползавшими из-под снега каменными зубьями.

Но при этом — Хаджар не ощущал ни всплеска терны, ни, тем более, пресловутой “скверны”. Так что, вариант оставался лишь один — медведь использовал силу Души.

— Вот оно что… — протянуло создание, вновь принюхиваясь и приглядываясь к генералу, заметив замешательство последнего. — Теперь я понимаю… да, наверное, все так, как должно быть. Что же — это будет славная история.

И в то же мгновение каменный медведь сорвался в рывке, заставив Хаджара замереть на краткую долю мгновения.

Это было воистину потрясающее зрелище: внушительная фигура из камня и стали, переходящая от спокойствия статуи к всплеску яростной мощи. Его выпаду не предшествовали ни рев, ни утробное мычание и только громоподобный стук колоссальных лап по замерзшей местности эхом раздавался среди каменных стен круг.

Слои льда под снежным настилом, которые по полчаса разбивали стальными прутьями трое воинов, под тяжелыми лапами медведя трещали, образуя миниатюрные кратеры при каждом шаге. Каждый удар вызывал дрожь в земле, распространявшейся подобно сейсмическим волнам.

Безжизненный пейзаж, некогда приглушенный снегом и обряженный в молчание, ожил от ударов медведя. Ритмичная какофония дробящегося снега и раскалывающегося под его тяжестью льда отозвалась в безмятежной пустоши боевым кличем.

Несмотря на свои монструозные размеры, зверь двигался с грацией ловкой кошки. Словно дикая природа породила некий симбиоз, соединив непреклонную твердость земли с неумолимым течением реки в половодье.

А когда каменные когти рассекли воздух в сантиметре от уклонившегося Хаджара и последнего отбросило в сторону, генерал тут же понял, что в очередной раз ему придется биться с противником, явно превосходящим его по силе.

Глава 1807

На ледяных просторах дикой природы Хаджар бился с гигантским каменным медведем. Зверь казался настолько огромным, что его с легкостью можно было спутать с небольшим фортом или домом знатного купца.

Но Хаджара это не напрягало — увернувшись от первого удара, он все так же стоял в обманчиво расслабленной позе. Его рука лежала на рукояти меча, чей вес приносил чувство сладостного успокоения на фоне леденящего воздуха. Дыхание генерала облачками застывало на морозе, а он смотрел на медведя непоколебимым взглядом, с решимостью, достойной того, кто давно уже забыл, что значит жить без битв и войны.

И только какие-то далекие воспоминания, пришедшие к нему из глубин забытых снов подарили ощущение ветра, как тот танцевал вокруг него, как звал отправиться все дальше, увидеть больше. Он чувствовал его и сейчас. Легкий ветерок, который щекотал кожу, нашептывая обещания свободы и чего-то нового, чего-то того, ради чего стоило…

Медведь рванул в очередной атаке.

Его когти, обернувшиеся острейшими кристаллами, оставляли в воздухе очертания призрачных разрезов. И все бы ничего, но существо не использовало ни энергию Реки Мира, ни даже Терну, так что генерал не мог понять, откуда такая власть у “простой смертной твари”.

Хаджар не стал тратить время на раздумье. Как и в прошлый раз, в битве с волками, он прислушался к ветру, шелестящему внутри мира его души. Среди бескрайнего моря трав, огибая каменный остров с деревом, узником и птицей.

Мир вокруг генерала вновь обернулся туманом, а сам воин — пятном незримого облака. Его шаги не оставляли даже малейшего отпечатка на хрустящем снежном покрове, а плавность движений скорее напоминала взмахи крыльев птицы, решившей доказать миру, что она способна взлететь выше света звезд, чем на движения человека.

Каждый взмах его меча был подобен порыву ветра, таившему в себе миниатюрный, но свирепый ураган. Удары Синего Клинка не порождали ни эхо, ни вспышки, ни разрезы или какие-то другие внешние проявления силы; лишь порывы ветра, несущие в себе едва уловимую угрозу, которая насвистывала леденящую душу мелодию. Словно тысяча клинков на поверхности меча генерала качались танцующей под ласками ветра травой. Как если ветер и меч стали единым целым. Не в той метафоре, что использовали мудрецы путей оружия, создавая границы, очерчивающие уровень их мастерства, а в самом деле — Синий Клинок растворился в потоках ветра, создавая вокруг порывы поющей стали.

Когда грозная лапа каменного медведя взметнулась в воздух, от силы этого движения окружающая атмосфера пошла рябью. Волны истовой силы растекались вокруг, со всех сторон обрушиваясь на генерала мощью множества ударов молотом и топором. Как если бы каждый коготь медведя вдруг обернулся отдельным оружием. И все это вновь без мистерий, терны или энергии “скверны”.

Хаджар взмахнул мечом и порыв ветра окутал его бережным коконом, сминаемым каменной мощью существа. И стоя в центре, держа на весу меча всю мощь противника, Хаджар на миг увидел в отражении Синего Клинка взмах знакомых крыльев и что-то тронуло его сер…

Очередной удар медведя достиг свой цели и, пробив кокон, отбросил воина на несколько шагов назад. Россыпь кровавых капель вырвалась изо рта генерала, на миг зависая в воздухе алой радугой, но еще прежде, чем упасть на снежный настил, она застывала в воздухе ледяной искрой, после чего разлеталась в мелкую пыль, оказавшись запертой между каменным эхо и стальным ветром.

Хаджар, утерев кровь с губ, помчался по замерзшей земле с проворством листа, подхваченного свежим бризом. Его силуэт превратился в пятно, скользящее под натиском медведя с проворством и скоростью, которое, казалось, заставляло само время замирать, в попытке уловить движения генерала.

Вихри ветра, верные союзники, как и прежде кружились вокруг воина, следуя его воле, превращая движения тела во вспышки смертоносной стали. Удар за ударом, порождая очертания весеннего шторма, обрушивались на каменную шкуру медведя.

Порой они высекали искры, порой оставляли неглубокие царапины и лишь изредка касались плоти, заставляя зверя звереть одновременно от азарта и гнева. И каменные лапы, порождая молоты и топоры, вновь обрушивались на силуэт противника.

Но Хаджар был уже не бегущим человеком, а олицетворением шторма, такого же непредсказуемого и стремительного, как северная буря.

Порывы шторма ложились плащом на его плечи, окутывали одеяниями тело, стелились подошвами сапог. Казалось, генерал постепенно сливался с самой сущностью ветра. Его тело двигалось не просто на физическому уровне, а с некой первобытной силой природы.

Он не просто уклонялся от смертоносных ударов, он плыл потоками ветра вокруг них, проскальзывая сквозь прорехи в атаке медведя, как поток воздуха, кружащийся вокруг неподвижных ледниковых валунов. Его силуэт, направляемый ветром, не просто отражал атаки медведя. Он стал бурей, неумолимой и неудержимой силой, которая не только билась против медведя, но и постепенно превращала мир вокруг в царство яростной бури. Но не той, что в своем гневе выкорчевывает деревья, лишает людей крыши над головой и прижимает к земле свободных птиц. Нет, что-то совсем другое ощущалось в центре этого шторма.

Хаджар порывами ветра танцевал вокруг медведя, а его тело все больше и больше растворялась в потоках шторма. Его меч рассекал воздух, обрушиваясь ураганными ударами со всех сторон на противника. Как если бы Синий Клинок внезапно оказался не просто в руках воина, а… везде. Как если бы каждый вдох и выдох, каждый взмах, каждая доля пространства обернулась мечом. Словно сам ветер обрушивался на медведя, чем-то, обретшим форму физического удара.

Но противник не собирался отступать. С очередным безумным ревом погрузив передние лапы в землю, медведь сверкнул искрами в глазницах и лед под его когтями вздрогнул. Пласты искрящегося снега расступились в сторону и земля, спящая в холодной неге, потянулась к плоти создания.

Она впитывалась в его массивные мышцы, сливалась с израненной шкурой, закрывая места порезов и ран, а затем вспыхнула очертаниями неприступной брони. И с новым ревом медведя, вставшим на задние лапы, мир вокруг начал застывать. Как если бы тот камень, что теперь окутывал плоть медведя, постепенно начал сковывать окружающую действительность, влияя не только на физические объекты, но и на тот ветер, что стал частью генерала.

Хаджар, чувствуя, что ему не хватит сил одновременно поддерживать такое единение со стихией и одновременно с этим бороться с давлением противника, бросился в атаку. Его движения, одновременно стремительные и неумолимые, но и столь же плавные и легкие.

Воздух вокруг Хаджара, сродни камню медведя, постепенно оживал, пульсируя в такт ритму его меча. Синий Клинок, маяк из сверкающей стали, двигался стремительными молниями, танцующими вокруг генерала. Каждый выпад, каждый взмах и удар рождали взрывные порывы шторма.

Они волнами обрушивались на новую броню медведя, отсекая от неё все новые и новые части. Тысячи призрачных мечей, созданных без всякой “скверны”, резали границы арены. И даже стоявшие за пределами поля битвы Бадур и Равар выставили перед собой оружие и призвали свои силы, чтобы защитить себя и тех, кто стоял за их спинами.

И лишь Дубрава, смотря на открывшееся ей зрелище, слегка улыбалась. Так, как улыбаются уставшие люди, когда, наконец, дожидаются того, что им было обещано…

Или, быть может, так улыбаются те, кто слушал в детстве сказки, а затем всю жизнь ждал, чтобы эти сказки вдруг обернулись явью и раздули искры в затухающих углях израненной надежды.

Глава 1808

Меч генерала не просто рассекал воздух, он кружил в нем, закручивая в бешеный вихрь, следовавший по пятам за сталью клинка. И стоило им сорваться в очередной атаке, как порывы урагана обрастали звуками, окончательно срастаясь сутью со штормом.

Неумолимая буря вдруг закружилась вокруг генерала, а их еще недавно все же отдельные силуэты слились воедино. Граница между мечом и ветром размылась. Синий Клинок уже не рассекал воздух, а сам становился нитью шторма, и ветер уже не следовал за сталью, а двигался в нетерпеливом ожидании своего второго “я”. Ветер не просто подражал клинку, он являлся клинком. Его меч не направлял вихри шторма и бури, подражая урагану, а вызывал их.

С каждым ударом сердца буря стали и ураган ветра вторили воли воина. Его меч был таким же яростным, как и буря, с которой он слился, а вихри были такими же острыми, как и клинок, который он держал в руках. Теперь это были не отдельные сущности из стали и воздуха, а единая сила, которой овладел окутанные в синее воин, застывший в самом сердце битвы.

Медведь зарычал — громоподобный звук эхом разнесся по ледяной. Но Хаджар не дрогнул. Он стоял не двигаясь и смотрел, кажется, не перед собой, а куда-то вдаль. И там ему, почему-то, виделась синяя птица Кецаль, смотрящая на него с легкой грустью, но куда большей надеждой.

Медведь, взревев, сдвинулся с места и обернулся сходящей с гор лавиной.

С каждым ударом громадной твари, казалось, дрожал сам мир. Воздух вибрировал и наполнялся шумом трещащих камней и хрустом снега под каменными лапами зверя.

Каменные лапы медведя, каждая из которых была размером с взрослого мужчину, рассекали морозный воздух, словно валун по тихой воде. Титанические приводили мир в содрогающееся бешенство, порождая устрашающий, грохочущий гул, который заполнял арену и эхом разносился по голым, обледенелым землям безжизненной пустоши.

Лапы медведя, поверхность которых была изрезана и окаймлена глубокими ранами, были не просто орудиями разрушения. Они на миг обернулись очертаниями горных пиков, видневшихся где-то у горизонта.

С могучим ревом каменный медведь сделал выпад, и его огромные лапы опустились на покрытую инеем землю. Из эпицентра удара вырвалась сеть острых каменных шипов, волнами разрушения разорвавшими замерзшую землю. Подобно сталагмитам, внезапно вырвавшимся вверх из подземной пещеры, они потянулись со звериной свирепостью, а их зазубренные края зловеще сверкали в угасающем свете зимнего дня.

Но Хаджар уже сделал шаг и в том коротком шаге словно отозвалось рождение зимней бури, с радостью сражавшейся с замерзшим небом.

Угадав намерение медведя, он отпрыгнул в сторону еще в тот момент, когда первый шип взвился вверх, перекатился и плавным движением поднялся на ноги. Порыв ветра подхватили его, помогая уклониться и уводя с линии атаки. Он птицей порхал через растущий лес каменных пик, и каждое его движение чем-то напоминало взмахи крыльев синей птицы; каждый маневр оставлял его далеко за пределами смертельных касаний сталагмитов. И, казалось, что еще миг и генерал оставит и ледяные поля, и противника, и битву — взмахнут его крылья ветра и унесут куда-то ввысь.

Однако медведь не сдавался.

Каждый последующий удар вторил предыдущему, земля прогибалась под его мощью, выбрасывая вверх все новые каменные шипы. Поле боя быстро превращалось в смертоносный лабиринт из камня и льда, а дыхание смерти, вожделеющей забрать того, кто так часть уходил из её объятий, с каждым мгновением лишь тяжелело.

Хаджар же двигался с необычайной, даже абсурдной ловкостью, каждый его шаг идеально повторял ритм атак медведя. Он перепрыгивал через низкие шипы, проскальзывал под более высокими, бросался то влево, то вправо, и его силуэт был почти неразличим на фоне резкого контраста ледяной пустоши. Здесь не было места для колебаний, не было ни мгновения нерешительности.

По мере того, как натиск медведя лишь усиливался, Хаджар словно уже перестал парить между каменными иглами — он словно гнался на перегонки с нетерпеливой смертью. Но вместо того, чтобы поддаться страху, он вновь приветствовал этот вызов, принимая ту, что вечно следовала за ним по пятам, как необходимую часть своего пути.

Его взгляд никогда не отрывался от медведя, за спиной которого он видел костлявую тень, каждый вздох генерала звучал размеренно, а сердцебиение вторило пульсу ветра. И когда он двигался, то возникало чувство, будто смотришь не на человека, а на птицу. Вольную и свободную.

С каждым мгновением Хаджар ощущал, как обостряются его чувства, как его разум становится единым целым с окружающей средой. Он мог слышать низкий гул земли на расстоянии в многие годы пути; шелест листьев где-то в родных садах Лидуса; и завывание ветра над дворцами Даанатана. Как если бы он обернулся Ветром, кружащим над просторами Безымянного Мира.

Медведь зарычал и поднялся на задние лапы, взмахнув обеими лапами. Хаджар несколько отстраненно наблюдал, как один из ударов едва замедлился, задержавшись на долю секунды дольше остальных, прежде чем обрушиться вниз. Отточенные навыки воина и инстинкты тут же дали сигнал и, не теряя ни секунды, Хаджар бросился вперед.

Дернувшись в искрящемся от скорости и силы выпаде, Хаджар призвал, породил или сам являлся очередным порывом ветра. Медведь, ошеломленный внезапной атакой, попытался увернуться, но Хаджар был слишком быстр. Его меч попал в цель — маленькую брешь на каменной брони и неприступной шкуре, оставленной десятками атак. Синий Клинок с легкостью вошел глубоко в плоть. Из раны вырвались брызги щебня и осколков, а медведь взревел от боли и ярости.

Но Хаджар не остановился.

Он продолжал атаковать, его клинок наносил удары снова и снова, каждый раз все глубже погружаясь в плоть, разрушая защиту и открывая новые бреши в броне противнике. Пока медведь пытался защититься, увернуться или отбиться, Хаджар, ставший ветром, словно спокойно уходил от встречных атак, нанося собственные удары, казалось, одновременно со всех направлений.

А затем, последним, решающим ударом, генерал поразил сердце медведя. Существо заревело в последний раз, звук эхом разнесся по лесу, а затем уже безжизненное тело рухнуло на землю кучей разбитых камней, как если бы воин бился не с живым существом, а с оживленной магией скульптурой.

Хаджар же, стоял над поверженным противником и… постепенно растворялся в потоках Ветра. Он видел перед собой края и страны, где проливал свою и чужую кровь. Он мчался над руинами Ордена Ворона, где пали его “братья и сестры”, он летел по полям, где еще не окончательно растворились миражи Города Демонов, он оставил позади дом, с покосившейся крышей, где так и не дождался простого счастья, он миновал поля битв смертных Империй, пошелестел над морями песка, гудел над горами Балиума и все бежал и бежал к дереву, где его должен был ждать человек, которому он обещал, что вернется. Вернется и расскажет то, что узнал… понял… вспомнил.

Теплые ладони коснулись его лба и, с диким хрипом Хаджар открыл глаза. Дергаясь в судорогах, ощущая боль, что затмевала границы реальности, которую вкладывают в само понятие “боль”, Хаджар рычал и стонал.

— Проклятье! — звенело где-то вдалеке. Кажется, это был голос Бадура… — Как он мог использовать силу души, если его никогда не обучали?! Это вообще невозможно! Никто не может использовать силу души, без обучения! Это невозм…

— Хватит! — гаркнула старая ведьма. — Где лекарство?!

— Дубрава, ты уже скормила ему все наши лекарства! — а теперь, наверное, Равар. — Они должны были вылечить души десяти воинов, а у него она все еще разрушается! Что здесь, о предки, происходит?!

Дубрава выругалась, после чего прошептала что-то на языке, который Хаджар, никогда не слышал, но почему-то узнал.

— Еще рано, последний генерал, рано тебе вспоминать… Время Горшечника еще не пришло, а значит — не время пасть Горе Черепов… старая Гвел поможет… спи, последний генерал… спи и забывай.

Ветер стих, глаза Хаджара закрылись и только чувство, что он опять что-то забыл, что-то очень важное, не покидало его. И далекое эхо все еще звенело в ушах:

— Скорее! Он не протянет и двух ночей! Если не успеем довести его до Твердыни — Хаджар погибнет!

Глава 1809

Хаджар порой приходил в себя, с трудом поднимая веки и различая сцены, которые казались ему чем-то нереальным. То ли воспоминания, вторгнувшиеся в реальность, то ли миражи уставшего разума.

Сколько часов, дней или может быть недель так прошло — кто знает.

Порой он видел очертания гранитных мостовых города и черные воды реки, бьющейся о стенки её мрачной темницы. Иногда он сидел за столом и смеялся, вдыхая аромат домашней еды и ощущая на кончиках пальцев чью-то бархатную, теплую кожу. Но куда чаще ему виделись образы битв и сражений. Тех, в которых он проливал свою и чужую кровь и тех… что никогда прежде не видел… или не помнил.

В какой-то момент Хаджар смог удержать сознание на достаточное время, чтобы различить оттенки реальности.

Немного влажный ветер дразнил его спутавшиеся от пота и инея волосы. Солнце блестело в темных отражениях земли, а сани скорее не скрипели, а жужжали надоедливым комаром, которого никак не могло оказаться посреди снежных пустошей.

Все это подсказывало генералу о том, что они ехали по замершей водной глади.

— Потерпи, генерал, — прошептала Дубрава. — мы почти на месте… старая Гвел поможет.

Хаджар, сквозь белое марево, различил каменные пики. Там, в самом сердце ледяной пустоши, где белая пелена снега без устали тянулась до самого горизонта, к серому небу, бросая вызов стихиям, тянулась, как сперва показалось генералу, высокая скала. Но стоило приглядеться, как становилось понятно, что это была крепость, не построенная, а высеченная прямо в склоне массивной горы.

Величественный силуэт Твердыни представлял собой грозное зрелище. Ее замысловатая форма несла на себе следы бесчисленных веков, что камень, высеченный руками смертных, провел в борьбе со снегами, ветрами и временем. Громадные квадратные окна на разной высоте украшали фасад, словно бдительные глаза горы, обращенные в сторону бескрайних снежных равнин.

Величественный вход у подножия горы представлял широкую лестницу, достаточно большую, чтобы через нее мог пройти целый батальон. Казалось, она раскинула руки для путников, достаточно смелых, чтобы встретить лицом к лицу ледяную пустыню, и заманивала тех в свои каменные объятия. Тяжелые, железные двери, испещренные символами и узорами, стояли на страже покоя тех, кто укрылся внутри от нелюдимого края.

Над входом возвышался массивный балкон, с которого открывался вид на безмятежную ледяную пустошь. И с каждой стороны от своеобразного парапета в небо тянулись еще башни, украшенные такими же балконами. Как если бы архитектор пытался создать такое сооружение, с которого можно было бы обозревать всю пустошь и ни один лоскут ледяной глади не укрылся бы от защитников Твердыни.

Может из-за того, что Хаджар почти не понимал, что происходит, а может потому, что перед глазами все плыло, этот странный симбиоз камня, льда и редких красных всполохов факелов и огней, заставил его ощутить нечто приятное. Каким-то странным образом Твердыня не выглядела мрачной или тяжелой, а скорее внушала надежду. Не такую теплую и томную, к какой привыкли жители внешнего мира, а более суровую, но и в то же время — несгибаемую.

Как абсолютное осознание того факта, что даже в таких землях, где нет солнца и дождя, где земля вечно спит под слоем льда и снега, а весна отличается от разгара зимы лишь тем, насколько глубоко утопают ноги в ледяном настиле — человек тоже может жить. Жить и бороться.

И к когда последний луч заходящего солнца упал на ледяную вершину горы, то рассыпался калейдоскопом цветов, превратив крепость в сверкающий дворец посреди монохромной пустоши.

Но наваждение исчезло, а генерал снова погрузился в беспамятство.

Хаджар пришел в себя так же резко, как и потерял сознание. Лоскуты воспоминаний прошедших дней едва ли не мгновенно соткались в единый покров памяти. Если учесть то, сколько раз он видел, как солнце падало за линию горизонта, то в пути они провели не меньше полутора недель.

И, кажется, за это время успели дважды отразить нападение сыновей Феденрира. Благо Бадур, Равар и Шакх не потеряли боеспособности и смогли достойно встретить противника.

Что же до самого генерала, то он сейчас лежал на довольно аскетичной кровати, если так можно было назвать высеченный в скале выступ, устланный набитым шерстью тюком, заменявшим матрас.

Тело же укрывала старая, заплатанная циновка. В комнате или, вернее было бы сказать — в темной, освещаемой лишь несколькими свечами кельи, кроме него находился еще один человек.

Женщина. Старая и сморщенная. С горбом, выглядящим скорее второй головой, чем свидетельством о том, что даже самые могучие люди с годами склоняются перед властью времени. А в том, что она была могущественна — сомневаться не приходилось.

В глубоких глазах сияла не самая привычная Безымянному Миру сила. Не та, что годится повергать целые города и страны или одерживать победы в сокрушительных битвах.

Нет-нет.

Вряд ли эта старуха могла одержать победу даже с неприглядной серой мышкой, которая в данный момент скреблась где-то в дальнем углу. И все же в её глазах отражалось нечто такое, чего Хаджар уже давно не видел.

Это были не знания или мудрость, а нечто иное. Нечто, чему сложно подобрать слова, если не встречался с таким прежде. Что-то сродни пониманию. Глубинному, истинному. Такому, которого достаточно, чтобы… чтобы… Хаджар не знал, что именно достаточно этому “пониманию”.

— Меня зовут…

— Гвел, — перебил Хаджар и мысленно добавил, что вот уже второй раз за краткий срок он просыпается в обществе избитой жизнью старухи.

Наверное — не самое лучшее совпадение. И не хотелось бы, чтобы это превращалось в закономерность.

Старуха выгнула бровь, на которой осталось всего несколько прозрачных волосков и растянула тонкие, блеклые губы в улыбке, где обозначилось всего несколько кривых, желтых зубов. Но по странной причине зрелище не выглядело отталкивающим, а лишь вызывало уважение к тому безумно длинному жизненному пути, что она прошла.

— Вспомнил? — задала она внезапно странный вопрос.

Хаджар не сразу понял, о чем идет речь, после чего несколько заторможенно ответил.

— Дубрава говорила что-то о том, что старая Гвел поможет.

— Старая, — фыркнула женщина. — Кто из нас двоих еще старая… эта ведьма еще даст мне фору, пусть и выглядит лучше благодаря своей магии. Но я, если честно, слегка подустала от того, что мне каждый раз заново приходится укреплять тело и душу для владения словами и в этот раз решила немного отдохнуть от ворожбы.

Только теперь Хаджар заметил, что у старухи нет ни странных склянок, ни посоха, ни каких-либо других атрибутов уважающей себя колдуньи. Она скромно сидела на простом табурете, укутанная в теплые одежды. Её руки, сложенные друг на друга, тонкие и сморщенные, словно соломинки, перебирали легкую пряжу.

И только спустя несколько мгновений Хаджар понял, что именно он услышал.

— Каждый раз заново?

Гвел снова улыбнулась… вернее — насмехнулась.

— Когда-то давно я совершила грех, генерал, — произнесла она скрипучим голосом и Хаджар понял, что никакой мыши вовсе не было — это так звучали её сухие связки. — Помогла одному полукровке выжить и обрести могущество. И много… очень много людей из-за этого потеряли свой путь. Так что боги наказали меня самым страшным наказанием, которое только может снискать себе смертный.

Хаджар выжидательно замолчал.

Гвел какое-то время разглядывала его лицо, после чего улыбнулась уже в третий раз.

— Памятью, генерал, — прошептала она. — Боги наказали меня памятью, заставив каждый раз вспомнить все предыдущие перерождения.

Глава 1810

Хаджар знал о существовании цикла перерождений в Безымянном Мире. Более того — некоторые Бессмертные, знающие определенные техники или, может быть, нечто иное (учитывая, что Хаджар теперь знал о существовании не только Правил и Законов, но еще и силы Души, то кто знает, что за могущество держали в своих руках Бессмертные и Боги), использовали циклы перерождений в своих корыстных целях.

К примеру, застряв на определенной ступени развития, они добровольно уходили на круг перерождения, оставив после себя Наследие, спланировав все так, чтобы их перерождение это самое наследие обязательно отыскало.

Как именно это возможно спланировать? Ну, наверное, когда живешь многие эпохи, то имеешь время, возможности и ресурсы расставить фигуры на доске таким образом, чтобы все сошлось в нужной тебе точки и…

Хаджар схватился за голову. Она опять заболела. Так же, как и в тот раз, когда он пытался что-то вспомнить.

— Не терзай себя, генерал, — морщинистая ладонь легла ему на плечо. — Когда придет время, ты все вспомнишь. Таков путь.

— Путь? — прохрипел Хаджар, постепенно приходя в себя и отпуская боль. — Чей именно путь? Не помню, чтобы я что-то забывал.

Гвел рассмеялась.

— В этом и есть суть забвения, — прошептала она заговорщицким тоном. — Чтобы не помнить… Но сейчас не об этом. Тебе пора подниматься, отважный генерал. Я скрепила нити твоей души, но моих сил надолго не хватит. Час, два — и ты рассыпешься на части.

Хаджар не замечал никакой разницы с тем, как он ощущал себя лишь недавно — перед битвой с Каменным Медведем. И, тем более, Гвел не обладала ни магией, ни какой-либо силой, так что…

— В мире есть еще тайны и секреты, — старуха словно прочла его мысли. — кроме тех, что ты открыл на своем пути, генерал. Техники, мистерии, путь оружия, слова магии, внешняя и внутренняя энергия, Правила и Законы, Терна и сила душа — Безымянный Мир дает множество путей для того, чтобы смертный мог посоперничать могуществом с богами.

Хаджар поднял взгляд и посмотрел в глаза ведьмы. В них он увидел не столько печаль или усталость, сколько смиренность. Только вот генерал не понимал перед чем именно.

— И для чего столько путей?

— Хороший вопрос, генерал, — подмигнула Гвел. — Думаю, когда-нибудь ты найдешь на него ответ. А теперь — вставай. Нам пора.

— Пора? Куда?

Гвел показательно промолчала и Хаджар, с удивлением обнаруживая что движения даются ему не так уж и легко, поднялся на ноги и едва не упал, вовремя схватившись за шероховатую стену.

— Ну-ну, — едва ли не шутливо погрозила ему пальцем Гвел. — ты давай тут без лишнего самовредительства. И не надейся, что я подхвачу твою падающую тушу. Не выдержишь путь до пруда — сам виноват. Моего греха в том не будет.

Пруда… ну разумеется. Если то, что рассказывал Бадур не сильно приукрашено, то где-то под Твердыней находился практически бесконечный источник энергии Реки Мира. И если для местных она являлась разрушительной скверной, то жители внешнего мира, более приспособленные к этой силе, могли использовать источник в своих целях.

Возможно, именно поэтому Пепел и искал это место. Чтобы обрести силу и…

Но с другой стороны — зачем Пеплу на тот момент, когда он искал этот клятый пруд, сила? Он уже тогда являлся одним из самых могущественных существ и…

Так, ладно, обо всем этом генерал сможет подумать и позже. Если он сейчас сможет добраться до пруда, то согласно технике медитации пути Среди Звезд ему… ему все еще требуется кристаллизованный дух и…

— Мои нити подойдут, генерал, — вдруг произнесла Гвел, взгляд которой обернулся крепче того камня, за который сейчас держался генерал. — Кристаллизованный дух — то, как в древности называли силу души. Когда энергия твоего духа становиться так сильна, что ты можешь призывать её в реальность. Как проросший из скалы кристалл.

— Откуда ты…

— Сто и одно, — перебила Гвел. И, выдержав едва ли не театральную паузу, продолжила. — Столько перерождений я прожила за все минувшие эпохи. Боги, видимо в насмешку, не дают мне даже задержаться на круге перерождений и дойти до порога дома праотцов. Стоит мне умереть, как я тут же открываю глаза в новом теле, в новой семье, с новой судьбой, но со старой памятью. И, поверь мне, за это время я успела побывать во всех уголках Безымянного Мира и узнать… — старуха какое-то время подбирала нужные слова. — многое.

Хаджар выругался. На языке Лидуса — не самом распространенном в этом далеком краю. Что лишь вызвало усмешку у Гвел, которая явно поняла о чем идет речь.

— Но я не могу использовать силу души, — покачал головой Хаджар. — Тогда в битве с Каменным Медведем я просто…

— Хватит, — снова перебила старуха, после чего с кряхтением, дрожа осенним листом, поднялась с места, но протянутую руку помощи резко отринула. — Не достойно генерала прятаться за ширмой сомнений и метаний. Обладаешь ли ты силой души или нет, хватит ли тебе могущества удержать поток Реки Мира у пруда и прорваться на ступень Бессмертного. Выдержишь ли ты испытание Небес и Земли. Слишком много мыслей, генерал. И слишком мало дела. А дело надо сделать. Несмотря ни на что.

Гвел развернулась и толкнула дверь, открывая вид на каменный коридор, выточенный в скале и все так же скудно освещенный редкими факелами, коптящими стены.

— Испытание Небес и Земли, но…

— Сыновья Феденрира не проберутся сюда в ближайшие годы, — в который раз перебила старуха. — а твои друзья, если захотят, смогут отправиться следом за тобой в течении, думаю, десятилетия. Кто-то раньше, кто-то позже. Тот, что из пустыни, кажется, сможет пройти Испытание быстрее остальных… Что до раненной девы — наши ведуны ей помогут. Не пройдет и года, как она снова сможет крепко держать свое оружие.

— Но…

— У тебя нет времени с ними попрощаться, генерал, — Гвел, видимо, перестала прикидываться внимательной и чуткой. Она буквально заранее знала или… понимала, что именно скажет Хаджар. — Ты едва передвигаешь ногами. Твои друзья в верхних покоях — это дюжина этажей и несколько коридоров. А пруд спрятан за лабиринтом подземных тоннелей. И, видит Хозяйка, я не уверена, что ты выдержишь не то, что подняться к друзьями и спуститься обратно, а хотя бы просто — дойти до пруда.

— А как же…

— Я их предупредила, — продолжила Гвел. — Пустынник сказал, что ничего другого и не ожидал от варвара. Юный волшебник, потомок полукровки, пожелал тебе удачи. Подгорный карлик пообещал, что догонит, даже несмотря на то, что без ног, а раненная дева попросила не оборачиваться.

Все, кроме последних слов Гвел.

— Не оборачиваться?

— Что услышала, то и передала.

Вместе со старухой Хаджар вышел в коридор, где пахло контрастной смесью из ароматов сырости, камней и горящего масла факелов. Последние не могли подарить достаточно тепла или света, чтобы совладать с царившим здесь влажным полумраком.

Хаджар посмотрел в сторону каменных лестниц, уходящих куда-то наверх, где остались его товарищи. С некоторыми из них он прошел чуть больше испытаний, с некоторыми — меньше, но, все же, они сражались плечом к плечу на извилистых тропах Безымянного Мира. Доверяли друг другу спины; делились болью и переживаниями; вместе радовались и печалились и…

Хаджар чуть улыбнулся.

Он был рад тому, что хотя бы в этот раз, хотя бы здесь и сейчас, ему не приходилось вновь строить погребальный костер для очередного друга. Не приходилось забирать с собой чужие обручальные браслеты или небольшие безделицы, которые могли бы вернуть в памяти дни, когда он не в одиночестве прокладывал путь вперед.

Но вновь, как и несколько веков назад, в Даанатане, ему приходилось идти дальше, оставляя за спиной дорогих его сердцу людей.

Генерал отвернулся и направился следом за Гвел внутрь хитросплетения подземных тоннелей.

Глава 1811

Пока вместе с Гвел они шли сквозь вереницу хитроумных переплетений дверей, холлов, каких-то потайных ниш, снова — холлов, то не встретили ни единой живой души. Лишь редкие гобелены, фрески и почти источенные временем статуи — вот и все свидетели их пути.

Хаджар мысленно отправлялся в странствие по своей памяти последних двух веков. Начиная с того момента, как встретил Абрахама и его отряд, заканчивая тем, как оказался в Северных Землях. Столько всего произошло. Столько слез, радости, столько доблести и… бесчестия.

А затем генерал отправился дальше по тропам воспоминаний. К дому, где они провели с Аркемеей время, принадлежавшее лишь им, к городу демонов, к Империям, к Морю Песка, к Лидусу и Балиуму.

Путь смертного генерала. Сперва ведомого лишь местью, а затем… затем, когда Хаджар понял мотивы Примуса, когда он прочувствовал всю боль Санкеша, когда стал частью плана Императора Моргана, когда стал свидетелем самоотверженности Чин’Аме, то… Генерал уже не мог сказать точно, почему именно он следовал своему пути и зачем так отчаянно бежал в сторону Седьмого Неба.

Хаджар усмехнулся.

Словно кто-то предугадал такую возможность. Возможность того, что Безумный Генерал в какой-то момент захочет остановиться. Перевести дух. Встать на обочине и посмотреть на пройденный путь. Подумать над ним. Но…

Но где-то там, в далеких землях, сокрытых ото всех, в ледяном гробу лежали его жена и нерожденный ребенок. Как маяк для корабля заплутавшего в темном шторме, они освещали ему путь к Седьмому Небу и, одновременно с этим, заставляли перебирать ноги не останавливаясь ни на миг.

Мимо мелькали двери, ведущие в кельи, ответвления коридоров, ложные камеры со следами от ловушек. Почему-то этот своеобразный лабиринт, чем-то напоминающий тот, что создал Горшечник, одновременно с этим напоминал Хаджару его собственный жизненный путь.

Только сейчас он куда яснее видел перед собой проводника — старую Гвел.

— Каков шанс, — протянул генерал. — что твое перерождение, Гвел, приведет тебя именно в то место и время, в котором мне потребуется твоя помощь.

Старуха лишь едва заметно сбилась с и без того не самого размеренного шага.

— Когда я была молода, генерал, и родилась лишь впервые, — слова давались Гвел непросто. Было видно, как тяжело ей одновременно идти и разговаривать. — То служила той, что называла Хозяйкой — судьбе. Не богине или какому-то другому идолу, а тому, что на самом деле является судьбой.

На самом деле является судьбой… звучало как очередное высказывание Древнего. Хотя, если учесть все, что рассказала Гвел, то она именно таковой и являлась.

А если Хаджар правильно понял, что когда она говорила о полукровке — речь шла о Пепле, то Гвел и вовсе из числа тех, кто застал воочию все самые сокрушительные события Безымянного Мира.

— И я нисколько не удивлена, что вижу тебя сейчас перед собой, генерал, — продолжила старуха. — Потому что если ты здесь, значит ты уже был здесь… есть здесь… и будешь здесь. Как и я.

С этими словами Гвел толкнула очередную дверь, открывая проход в довольно просторную пещеру.

В самом её сердце, разворачивалась сцена захватывающего дух спокойствия. Некоего святилище, которое, кажется, не поддавалась гнету времени. Здесь в центре находился безмятежный пруд, стеклянная поверхность которого отражала мерцающий свет, проникавший сюда сквозь расщелины.

Этот кристально чистый пруд — выглядел не просто водоемом, а скорее зеркалом, которое со спокойным достоинством отражало красоту окружающей действительности.

Суровые своды сводились тяжелом потолком, но их неприступные формы смягчались дыханием природы, проникшей даже сюда, и свет продолжал играться среди граней тонких сталактитов, люстрами свисавших сверху. Их отражения танцевали на поверхности воды, придавая пруду ощущение глубины и некой таинственности.

Кружась вокруг спокойной глади, мятежная жизнь восстала против каменной тверди. Блестящие влагой цветы дышали оттенками пламенного оранжевого, королевского пурпура и солнечного желтого. Они словно боролись за внимание тех, кто мог сюда явиться.

Каждый лепесток, каждый листик казался тщательно отобранным, почти слишком совершенным, чтобы оставаться рожденным природой, а не руками мастера.

Их яркие краски, контрастируя с серой поверхность стен и мрачной глубиной пруда, порождали красоту, недоступную для других мест.

Сладкий аромат цветов благоухал в воздухе, смешиваясь с земляным запахом влажного камня и свежей воды. Легкое жужжание насекомых, перелетающих с цветка на цветок, наполняло атмосферу, а тонкое журчание капель воды, ударявшихся о поверхность пруда, как сказали бы поэты — пытались нашептать таинственные секреты грота.

И все же, несмотря на красоту, пруд оставался простым прудом. Хаджар не ощущал никакого потока энергии Реки Мира. Более того — он не чувствовал даже капли этой самой энергии.

Пещера, как и все Северные Земли, была отделена от потоков энергии внешнего мира.

— И что…

— Где-то на другом конце мира, — в который раз перебила Гвел. — ты уже, скорее всего, побывал в водах близнеца этого пруда. Все в мире должно пребывать в равновесии. И если есть пруд, в котором хранится безграничная энергия Реки Мира и из которого можно попасть в любое место, стоит только заплатить нужную цену, то…

— Должен быть и тот, — подхватил Хаджар. — Который не дает безграничную силу, а забирает и из которого не выбраться.

Гвел кивнула.

— Я не должен был выбраться из того ледяного озера, — выдохнул Хаджар.

— Должен или нет — кто знает, — развела руками Гвел. — В любом случае — ты здесь, а значит так уже было.

Хаджар только покачал головой. Может и эта старуха тоже общалась в свое время с Древом Мира и то заразило её своей манерой речи.

В любом случае — перед ним лежал пруд, о котором он слышал достаточно легенд, чтобы сперва усомниться в реальности, а затем — утвердиться в знании о том, что все мифы и истории Безымнного Мира имеют под собой весьма реальную подоплеку.

Хаджар повернулся к Гвел — та стояла рядом и смотрела на него так, как человек смотрит на проезжающего мимо путника. С необыкновенной смесью легкой интереса и такой же легкой скуки.

Она словно знала все, что будет дальше. Каждый миг и каждый шаг. Понимала как устроено все, что происходит вокруг. Понимала сам Безымянный Мир.

— Ты ведь знаешь это имя, да? — внезапно понял Хаджар.

Уголки губ чуть дернулись. Когда-то давно генерал слышал истории о том, что никто во всем мире не владеет именем этого самого мира — от того он и Безымянный. Ведь если знаешь имя, то обладаешь властью над тем или чем, кому это имя принадлежит.

И, вроде как, сильнейшие мира сего, включая Яшмового Императора, Королев Фае, Пепла и Князя Демонов искали это самое имя, чтобы обрести величайшее могущество.

Вот только… спустя столько веков, столько стран, столько войн и потерь, Хаджар начал сомневаться в этой точке зрения.

— Ты знаешь, как тебя зовут, генерал, — ответила Гвел. — знал с самого детства. С того момента, как Элизабет прошептала Dlahi Hadjar, — она произнесла это так… как произносила лишь один человек кроме его собственной матери.

— Ты…

— Я помню каждое свое перерождение, — продолжила старуха. — Помнила всегда. И всегда знала, куда идет моя дорога. И знай я свое имя или имя того места, где мы находимся, я ни на что не могла повлиять. То, что ведет меня, это не хозяйка, мой принц, это надзиратель. И что тебе даст знание имени своего надсмотрщика, если ты все равно сидишь в темнице? Лишенный глаз, ушей, губ, языка, конечностей…

Хаджар отшатнулся. Он смотрел перед собой, но глаза отказывались видеть, а уши слышать. Сердце стучало с такой скоростью, что от его шума звенело в голове.

— Няня?

Гвел протянула морщинистую руку, положила её на грудь Хаджара, а затем слегка толкнула.

— Поспешите, мой принц, и не забывайте наказ — не оборачивайтесь. И, может, тогда мы снова с вами встретимся.

Хаджар попытался ухватить её, но ладони прошли насквозь того, что еще недавно являлось Гвел… Няней… и перед тем, как рухнуть в воды пруда, генерал успел заметить новый цветок, расцветший посреди сотни и одного таких же. А теперь — на один больше.

Проклятые интриги…

Глава 1812

Хаджар должен был упасть в воду, но не ощутил ни прохладной влаги на коже, ни потяжелевшей, намокшей одежды. До слуха не донеслось даже самого приглушенного всплеска, а над головой не сомкнулись своды прозрачных зеркал. Вместо этого Хаджар ощутил себя словно в чужом сне, куда попал по ошибке и ненароком.

Потоки разноцветных частиц кружились вокруг него, словно галактики в миниатюре, каждая нить, казалось, танцевала в сложном космическом балете. В центре этого водоворота Хаджар парил в невесомости, молчаливый наблюдатель завораживающего зрелища потусторонней силы, которая вилась, гудела и бурлила вокруг него.

Этот бесконечный поток силы не был хаосом в своей сути, а, скорее, порядком и энергией, резонирующей с симфонией едва уловимых вибраций, которые наполняли воздух и словно мальки в небольшой речушке неловко бились о его кожу. Генерал чувствовал, как энергия пульсирует в нем и через него и каждая волна лишь только и ждала, чтобы её взяли, впитали и использовали во вне. Пульсирующие свечения манили его, вычерчивая на бесконечно глубоком горизонте силуэты неясные, но в то же время — завораживающие.

Хаджар сразу узнал место, где находится. Когда-то давно он его уже видел. В предгорьях Балиума, когда ему потребовалось силы больше, чем он тогда обладал, он нырнул в Реку Мира с головой и попытался дотянуться до дна, где сияли звезды путей. В тот раз он совершил ошибку — выторговал у Реки Мира возможность обрести большую силу меча в обмен на свой Ветер. Но в тот раз он так и не смог достичь дна. Незримая стена, преграда, угрожавшая уничтожить все его существо, встала тогда на пути.

А теперь…

Теперь Хаджар не просто достиг дна Реки Мира, он словно смотрел на это дно так же, как ныряльщик смотрит на мерцание света на далекой поверхности водоема. Хаджар спустился ниже той отметки, где сияли звезды путей. Он оказался дальше, чем мыслили философы пути боевых искусств.

Генерал погружался в саму суть Реки Мира. В её дистиллированный, отфильтрованный от всех примесей, вид, где кроме энергии ничего более не существовало. И даже сам Хаджар в данный момент являлся не более, чем потоком информации. Мыслей, чувств, памяти, действий — всего того, что имело значение для окружающего мира. Значение большее, чем просто физическая оболочка.

Закрыв глаза, Хаджар сосредоточился на узорах окружающей его энергии. Он уловил легкий ритм, последовательность гармоничных нот, которые связывали естество в этой чарующей мелодии чистой силы и воли. Мгновение за мгновением, секунда за секундой, генерал постепенно ощущал, как начинает резонировать с этой мелодией и где-то в его “груди” зарождается эхо, тянущееся к общему звучанию.

Вспышка пронзила его “я” и энергия забурлила сквозь его меридианы, разом заполняя высохшее и освобожденное от “скверны” ядро. Вот только вместо сладости холодной воды, подаренной измученному путнику Моря Песка, Хаджар ощутил боль и едва не потерял связь с мелодией, но боль ушла так же быстро, как и появилась, почти не оставив о себе ни памяти, ни смысла.

Как если бы…

Если бы… что?

Хаджар лишь почувствовал, как сила наполняет его. Боль? Какая боль? Не было её.

И будто внутри него прорвало плотину и океан спящей силы пробудился. Хаджар чувствовал, как его внутренний источник энергии вспыхивает сиянием чистой мощи и пульсирует в ответ, словно в нем бьется второе сердце. Каждый удар был не просто нотой, а неоспоримым утверждением самой жизни, сути всего существования.

Энергия из вихря начала постепенно просачиваться в него, притягиваясь к его внутреннему источнику, как мотылек к пламени. Он чувствовал, как она течет по его энергетическому телу, прокладывая все новые и новые пути и открывая меридианы даже там, где казалось нелепым и ненужным их появление.

Каждая частица заемной энергии сливалась с его собственной, все усиливая и усиливая её. Эта сила не просто наполняла его, она становилась им — его кровью, его дыханием, самим его существом.

Сияние далеких звезд, которые раньше нелепо вращались вокруг, начали выравниваться, сливаясь в едином потоке, который заспешил к своему неожиданному визитеру. Как будто Хаджар стал маяком, единственным светочем в этой бесконечно огромной и столь же — пустой буре энергий. И чем больше энергии он поглощал, тем более могущественным он себя чувствовал, словно звезда, питающаяся космической материей, становясь все ярче и больше с каждым мгновением.

Притяжение вихря и пульсации его внутреннего источника нашли баланс, равновесие. Он больше не поглощал энергию Реки Мира, а сам стал ею. Растворился внутри, исчезнув посреди безграничного потока сила. Границы между ним и сиянием звезд путей начали размываться, пока не перестали существовать. Не было Хаджара и Реки Мира, осталась лишь она одна — Река Мира.

И если бы кто-то в этот миг увидел лежащее в пруду тело генерала, то заметил бы, как лишь ярче и ярче загоралось тело Хаджара. Как каждая клеточка его плоти наполнялась сиянием чистой энергии, а воды вокруг все туже смыкались над уходящим на дно генералом.

И так, до тех пор, пока идеально гладкую поверхность пруда не разбил яростный поток гейзера, ударившей столпом воды под самый свод пещеры. И там, где только что в темноту, растворяясь среди света звезд, падал человек, на мгновение свился кольцами могучий дракон, чья чешуя — лучи далеких звезд.

Но наваждение исчезло, оставив после себя лишь человека, сидящего в позе для медитаций. Он медленно и плавно, напоминая перо, парящее в штиле, опустился на ложе из кувшинок.

Глаза его были закрыты, руки покоились на коленях, а одежды, на которых теперь среди парящих сияющих облаков дельфинами ныряли прелестные звезды, реяли за спиной.

Хаджар мысленно отдал приказ нейросети.

[Запрос принят. Запрос обрабатывается. Запрос обработан.

Носитель: Хаджар Дархан, Ветер северных Долин.

Ступень развития: Пиковая Стадия Небесного Императора…

Ошибка… Уточнение…

Ступень развития: Нет подходящей классификации.

Крепость тела: Звездный Артефакт

Ошибка… Уточнение…

Крепость тела: Нет подходящей классификации.

Состояние энергоемкости: Ошибка. Нет подходящего каталога. Требуются уточнения

Владение терны: Предельно.

Метафизические понятия: носитель владеет абстрактной единицей, записанной в базе данных как “Истинное имя Севера”

Дальнейшая обработка данных — невозможна.

Ошибка. Ошибка.]

Хаджар чувствовал, как сила бурлит в нем рассерженным вулканом, требующим, чтобы его освободили от оков. Оков пусть и необычайно крепкой, но все еще — плоти. Энергии, что кипела в его жилах, ломала кости, рвала мышцы требовала свободы и дальнейшего расширения. Ей было тесно в рамках тела.

Теперь становилось понятно, почему Бессмертные были вынуждены проходить испытание Небес и Земли, сбрасывая свою телесную оболочку и создавая её заново из чистой энергии. Просто потому, что тело не было способно выдержать такую мощь.

Хаджар поднял веки и свет его глаз буквально начал плавить камень.

— Вот и всё, — прошептал генерал и его голос вырывал целые куски породы, превращая их в пыль. — Время пришло.

И с этими словами генерал закружил энергию по тропам, описанным в последних главах Пути Среди Звезд и мгновением позже за его спиной открылись врата Истины.

Испытание Небес и Земли Хаджара Дархана, Ветра северных Долин началось.

Глава 1813

Из свитков, историй и песен, Хаджар знал, что представляет из себя испытание Небес и Земли. Состоящие из пяти испытаний, оно проверяло все аспекты пути развития адепта. Будто кто-то незримый проводил экзамен на то, допустить ли адепта в край Бессмертных или же отправить его на круг перерождений.

Более того — в предгорьях отряд Небесных Лисов как-то раз был нанят в качестве охраны для одного из адептов, проходивших испытание, так что Хаджар мог воочию лицезреть те стадии, что проходили не в сознании адепта, а во внешнем мире. К примеру, самая первая из них создавала около груди адепта, острием прямо к сердцу, стихийный клинок с певучим названием Меч Небесного Огня.

Небольшой, размером с руку взрослого мужчины, он обладал столь чудовищной силой, что одно его появление было бы способно разрушить весь Даанатан, а малейшее продвижение — превратить целую страну в очередное Море Песка.

Хаджар, запуская собственное испытание Небес и Земли, подспудно надеялся, что край, лишенный притока энергии Реки Мира как-то повлияет на испытание и то окажется чуть проще, чем обычно.

В конечном счете — генерал не успел накопить каких-то особенных артефактов; его маг, способный наложить чары и заклинания, сейчас был не более полезен, чем простой смертный; а времени на тщательную подготовку попросту не имелось.

Так что вся надежда была на особенность Северных Земель. И то, что испытание окажется…

Что-то вспыхнуло и гром, сродни тому, что могут издать расколотые небеса, прокатился по Твердыне. Обычно серое и невзрачное небо запылало пожаром и алые всполохи волнами разошлись по облакам, обращая их в кровавый пар.

Откуда с высока на землю постепенно опускалось нечто, размером превышавший самый высокую из скал, а его пламя пылало с такой силой, что мигом обратило ледяную пустошь в… пустошь каменную.

Всеобъемлющее огненное явление разом поглотило собой все сущее вокруг — чудовищный меч, ожившее олицетворение ярости и гнева, небес, рассерженных тем, что простой смертный решил восстать против уготовленного ему рока и скинуть с себя неприступные оковы времен.

Аура непостижимого веса клинка давила на землю так, что та трещала и раскалывалась; непостижимая сила, которая бросала вызов самим законам природы; казалось, что меч буквально сжимает окружающий воздух, будто реальность прогибается под его волей. Охваченный пламенем клинок прорезал вечерние небеса, и его яростное сияние превратило полночь в яркий день, а затем, когда полыхнули далекие горизонты — обратно в ночь, а само небо — в истерзанное вулканическом пеплом полотно скорби.

— Длиной с руку, да? — процедил Хаджар.

Он поднялся на ноги и встал в центре разом пересохшего пруда.

Он не сводил взгляда с острия меча Хаджар. Острие… это скорее напоминало падающую на него скалу, чем действительно — острие. И все же глаза генерала были полны решимости. В его позе, в том, как он держал перед собой Синий Клинок читался вызов брошенному на него оружию небес.

И несмотря на то, что на фоне чудовищного пламени фигура Хаджара выглядела подобна камешку, бросающему вызов цунами, он, все же, стоял на своем. Каждое мышечное волокно его тела напряглось в готовности, каждая йота его существа была направлена в сторону предстоявшего столкновения.

Вторая ослепительная вспышка света, за которой последовал оглушительный рев, пронзила воздух. Энергия клинка раскалила кожу и обожгла глаза, но Хаджар не отвернулся и не опустил руки. Ничто не могло заставить его сойти со своего пути. И как бы ни был грозен враг, он не отступит.

И клинок, словно чувствуя решимость противника, начал движение. Когда он опустился, волна жара, которому не было ни сравнения, ни равных, подобно невидимому шторму, прокатилась впереди, испепеляя все, что находилось на ее пути.

Хаджар взмахнул мечом и на встречу волне жара понеслись потоки ветра. Две невидимые силы схлестнулись посередине, порождая незримый торнадо противоборствующих начал.

На генерала упала тень, и палящий силуэт надвигающейся гибели раскинул прожженные перья, но тот все так же остался непоколебим. Пальцы крепко обхватили рукоять его собственного меча, казавшегося едва ли не зубочисткой на фоне небесного исполина.

Хаджар стиснул зубы и с вызывающим ревом поднял потяжелевший от давления Синий Клинок над своей головой. Лазурное лезвие, на поверхности которого сияли звезды и среди облаков парила птица Кецаль, казалось, засветилось в тусклом свете пылающего неба, когда огненный меч обрушился на его плоскость.

Когда сталь встретилась с пламенем, то звук, заставлявший бы слова о “грозном грохоте разбитой вселенной” померкнуть и исчезнуть в своем реве, эхом разнесся по полю боя. Под гнетом чудовищной мощи, ноги генерала разом пробили высохший камень и по колено погрузились в породу, но тот, с ревом раненного зверя, держал. Костяшки пальцев побелели, мышцы напряглись, вены пульсировали на лбу, а энергия горными потоками покидала ядро силы.

Весь его мир охватило пламя; обжигающий жар и едкий дым заполнили его легкие. Руки Хаджара все сильнее дрожали, когда он, сцепив зубы, сдерживал огненное исчадье и каждая мышца буквально кричала в агонии.

Вес Меча Небесного Огня давил на него с мощью и остервенелостью, которой прежде генерал не знал равных. Он бился не просто с явлением природы, зверем или адептом. Нет — сама реальность восстала против его желания отринуть время.

И все же, сжимая зубы до хруста десен, не сводя взгляда с цели, он держал. Единственное, что для него в данный миг имело значение, — это держать перед собой собственный клинок. Чего бы это ему ни стоило.

А затем произошел сдвиг, почти незаметное движение его собственного меча и огненный исполин приблизился к груди генерала пусть и на незначительное расстояние, незримое невооруженному взгляду, но давление тут же выросло десятикратно, а мир вокруг поддался воли огня и горы начали оплавляться.

Хаджар, терзая свою глотку таким родным и знакомым боевым кличем, высвободил терну и вложил её в руки. Огненный меч едва заметно дрогнул под ответным натиском и вернулся в исходную позицию и на краткую долю секунды давление ослабло.

Это была короткая передышка, мимолетный момент триумфа, который дарил надежду изможденному сердцу. Однако передышка была недолгой.

Небесный Меч раскалился до бела и языки снежного пламени заплясали на его кромке. Тот шипел и брызгал искрами, размером с падающие звезды, а жар был настолько сильным, что генералу пришлось задержать дыхание, но лицо он так и не отвернул, пусть и чувствовал, как сгорают волосы и плавиться кожа, прилипая к обожженным костям.

Вновь взревев, генерал в очередной раз зачерпнул энергию и терну и вновь дал отпор противнику.

Этот цикл ударов, больше напоминавших перетягивание каната, не смолкал ни на мгновение.

Каждый раз, когда пылающий меч с грохотом обрушивался с небес, принося с собой испепеляющий жар, грозивший превратить противника в горстку пепла, Хаджар наносил ответный удар, дотягиваясь до нитей встревоженного ветра, которые кружились вокруг него. Он повелевал ими и те впитывались в его Синий Клинок, заставляя тот сиять яркой лазурью.

Это был какой-то недвижимый танец неповиновения, состязание двух источников непреклонной воли. В этом смертельном объятии с пылающим мечом Хаджар не просто сдерживал натиск небесного оружия; он сдерживал сам приказ судьбы — оставаться на пути смертных.

И в миг, когда, казалось, мир окончательно погрузиться в пылающее инферно и сражаться будет уже не за что, все исчезло.

Хаджар все так же сидел в позе для медитаций посреди кувшинок, мир вокруг не исчезал в огне и единственное, что напоминало о прошедшем испытании — исчезавшее перед ним лезвие, около самого сердца, лезвие огненного меча. Вот только оно не было размером от земли до неба, а лишь немногим превышало длину руки взрослого мужчины.

— Вот… оно… как… — с трудом произнес генерал и каждое его слово сопровождалось облачками дыма, срывавшимися с губ.

Получается, что каждое испытание проходило не только в реальности, но и на каком-то другом уровне.

Что же…

Хаджар снова прикрыл глаза, выровнял дыхание, успокоил сердце и приготовился ко второму из пяти испытаний.

Глава 1814

Небеса не заставили себя ждать и вторая часть испытания — ступень “Ужаса, сокрытого в душе” развернулась перед генералом.

Хаджар почувствовал, как земля начала дрожать под его ногами. Медленно цвета мира становились все ярче, перетекая один в другой и менясь, пока не стали почти неузнаваемыми. Сталактиты, цветы и кувшинки, казалось, двигались подобно живым существам, а вокруг него то и дело вспыхивали мерцающие лужи жидкого серебра.

Внезапная, уже давно забытая и незнакомая дрожь пробежала по его позвоночнику, и Хаджару показалось, что кровь в его натянутых жилах застыла вековым льдом. Его сердце ускорилось в темпе загнанного скакуна, отдаваясь в ушах зловещим ритмом надвигающейся бури. Воздух перед тускнеющим взглядом потемнел, закутавшись в истрепанный саван кладбищенского призрака — такой же осязаемый, облепивший плечи и шею, как и ужас, который начал сжимать когтями где-то глубоко в его груди.

То, что явилось перед генералом, не было просто дымкой или неясным миражом, от которого можно отмахнуться, как от навязчивого обмана сознания.

Нет.

Этот фантом был не просто видением; это было леденящее душу олицетворение его внутренних страхов, чудовищное воплощение его прошлых ошибок и сожалений. Вина, скрытая в глубинах его сердца; страх, который когда-то грозил поглотить его. И он двигался к нему и в каждом шаркающем шаге твари звучали преследующие генерала отголоски потерь. Крики и стоны, проклятья и мольбы, плач и предсмертные хрипы — все они слились в шагах этого монстра.

Сердце генерала колотилось в груди с такой силой, что с легкостью заглушало стук боевых барабанов, коими обернулся рык монстра. Дыхание Хаджара тут же сбилось, стоило только существу развернуться перед ним гротескной пародией на все те ошибки, что допустил генерал на своем пути.

Казалось, что воздух стал холоднее, когда монстр протянул к нему свои когте подобные придатки, одновременно напоминавшие щупальца, где вместо присосок застыли искаженные агонией лица тысяч и тысяч тех, кто пал от его клинка.

Они рассекали воздух, оставляя позади себя застывшие во мраке крики и кровавые слезы. И каждый взмах пытался дотянуться до Хаджара, но не до его тела, а куда-то еще глубже… дальше… и терзать, терзать, терзать, пока от генерала не останется даже воспоминания.

Однако Хаджар не сдвинулся даже на миллиметр. Его ноги словно вросли в землю под ним, коей обернулась водная гладь пруд. Его воля не дрогнул под ужасающим натиском фантома. Напротив, он горел внутренним огнем, а его решимость превратилась в сталь, что могла посоперничать в крепости с редчайшими из волшебных алмазов.

Он уже давно не питал иллюзий относительно своего пути. И те реки крови, что сейчас ливнем опускались на его голову из рыдающих небес — вовсе не новость для Безумного Генерала.

Он помнил все свои грехи. И нес их на себе не опуская взгляда и не прячась за бесполезными оправданиями, что только уронили бы честь и достоинство павших заслуженно и нет.

Каждый раз, когда кошмар приближался, Хаджар отказывался отступать. Он стоял твердо, непоколебимо веря в то, что сможет выдержать лики убитых им. Шквал когтей, зубов, клыков, копий, стрел и стали он встречал Синим Клинком, парящим свободной птицей меж яростных атак противника. И не было во взмахах Хаджара ни сомнений, ни жалости. Жалости, в первую очередь, к самому себе. Его сердце билось твердо и стойко, купаясь в адреналине схватки.

Хаджар знал цену чести. И эта цена стояла перед ним. И он платил её. Платил каждый день, каждый час, каждый миг и каждый вздох.

Небеса хотели показать ему, что он монстр?

Пускай.

Будь он хоть трижды самым ужасным из созданий Безымянного Мира — нисколько не задержит его шага, сколько бы криков не прозвучало под его стопами.

Каждое парирование, каждое уклонение оборачивалось символическим контрударом против страхов, которые пытались разорвать его на части. Его неповиновение воли небес будто стало эфемерным светом, отталкивающим фигуру из теней и мрака, а Синий Клинок неустанно освещал туманное царство смятений души.

Каждый ответный удар меча генерала посылал пульсации энергии по полю боя, каждый раз оттесняя противника еще немного назад. Столкновения стали и мрака громовым эхом разносились по воздуху, оставляя после себя вспышки из памяти и душевной боли.

Но с каждой такой вспышкой, с каждым ударом Синего Клинка, отсекавшего очередную частицу фантома, тот немного уменьшался в размерах.

Ужасающий призрак начал терять форму. И так, до тех пор, пока не превратился в маленького ребенка, склонившегося над телом матери с дырой в груди. Хаджар помнил этого ребенка. Они встретились глазами и…

Хаджар снова тяжело дышал. Он все так же сидел на кувшинках, утирая выступившую на уголках губ кровь.

— И это… все? — усмехнулся Безумный Генерал.

И тут же без всякого предупреждения мир вокруг Хаджара изменился, явив собой третью ступень — “Безвременье”.

В один момент он был заперт в битве с ожившим призраком своего прошлого, а в другой — стоял на обрыве печальной горной вершины.

Когда мир вокруг закончился оборванной песней барда, великое ничто пришло, чтобы забрать с собой то, что клубилось во времени и пространстве. Во все стороны небытие простиралось бесконечным покровом пустоты. Свет исчез угасшим огарком старой свечи. Звук с шипением обернулся в тишину, оставив лишь ничто, заполненное одиночеством собственного эха.

Все его чувства были сведены к нулю, лишены всяких раздражителей и даже маленькой песчинки информации. Он не мог ни почувствовать укус холодного ветра, ни услышать эхо прибоя. Даже твердая земля под его ногами казалась иллюзорной. Его разум, некогда служивший неприступным убежищем, теперь стал его тюрьмой.

Время, вечный арбитр метаний смертных, потеряло здесь всякий смысл. Секунды превращались в века и каждое мгновение растягивалось, удлинялось, кривыми ветвями древнего дерева, тянущегося к небесам. Минуты выстроились в тысячелетия, где каждый шаг секундной стрелки часов — целая жизнь, прожитая в сокрытом от всякого глаза одиночестве. С каждым вдохом проходила эпоха, служа надсмотрщиком его камере, где не было ни стен, ни решеток, только бескрайняя пустота, в которой даже самой пустоты не наблюдалось.

Ничто правило здесь ничем, а Хаджар являлся безучастным свидетелем.

Этот груз давил на плечи генерала, как гора, неумолимый вес, которой грозил расплющить его, перемолоть в то, что станет частью этой пустоты.

И лишь легкий, едва заметный зуд на грани “я” дарил обманчивую надежду. В этом зуде он слышал подсказку, легкий выход — простое желание. Откажись от тоски, поддайся темным объятиям смерти, и обрети покой, положив конец своим страданиям.

Такой сладкий, такой манящий, такой быстрый. Что может быть проще смерти на пути, где лишь одиночество и пустота, грызущая душу.

Однако Хаджар не поддался этому ядовитому зову сирены.

Вместо того, чтобы уйти к порогу праотцев, он упорно цеплялся за жизнь, как потерпевший кораблекрушение моряк цепляется за плавающий обломок в бурлящем гневом море. Он нашел спасительный плот в ритме биения собственного сердца. Едва заметный, тихий пульс жизни внутри него стал компаньоном в безмолвной вечности вокруг. Он напоминал генералу, что тот существует, что тот выжил там, где иные бы утратили рассудок, и даже в этой безвременной пустоши он все еще есть.

С каждым ударом своего сердца Хаджар стойко противостоял безграничному времени одиночества. Он смотрел на вечную пустоту не с отчаянием, а со спокойной решимостью, как скала, крепко восставшая против бесконечного прилива безвременья.

И вновь мир вернулся к норме, а то, что длилось тысячами эпох уместилось в памяти кратким мигом.

Хаджар согнулся на кувшинке, захрипел и дрожащими руками вытер потоки крови и жидкостей, стекавших по лицу.

— Давай… — захрипел он, смотря на свет небес, пронзавший грот. — Покажи мне… что-то получше… а то пока что… даже не интересно.

Без предупреждения безмолвная пустота рассыпалась, резко сменившись несмолкающим вихрем крови и стали. Хаджар оказался в центре неистового поля боя, пейзаж которого представлял собой бурое полотно, сотканное из насилия и смерти.

Глава 1815

Третье испытание, “Вечная Битва”, распахнуло перед ним свои двери.

Нескончаемый поток воинов, каждый из которых был грознее предыдущего, устремился на него подобно хищной стаи псов. Их глаза, сверкающие холодным светом битвы, были устремлены лишь на генерала — следующую жертву безумной охоты на смертных.

Лязг и звон металла о металл стали песней Хаджара, резкой, диссонирующей мелодией, которая обозначила ритм его не утихающей борьбы.

Генерал выхватил Синий Клинок и, широко взмахнув мечом, принял боевую стойку. Он едва не рассмеялся в голос, увидев перед собой нескончаемые орды противников.

Так давно, что едва ли не в прошлой жизни, когда он проходил испытания Травеса, то уже встречал нечто подобное, пусть и в куда более усеченной версии. Неужели Небеса думали, что смог заставить его дрогнуть перед ликами сонма врагов? Неужели они всерьез думали, что могут напугать генерала — битвой.

Хаджар смеялся в лицо Небесам и Земли, а душе его запела в такт оркестру смертельной схватки.

Он обернулся птицей, легко парящей среди потоков ветра, что, казалось бы, невозможным несведущим. Каждое его движение порождало лишь смерть, а каждый взмах меча сеял семена разрушения, дававшие кровавые всходы.

Стоя в центре, под натиском сотен и тысяч воинов, магов, зверей, тварей и монстров, Хаджар неустанно колол, резал, рвал и бил.

Он парировал, уклонялся и атаковал, каждое его действие было продиктовано инстинктом, отточенным в бесчисленных сражениях. Каждый взмах его меча, каждый импульс мышц служили мгновенным ответом на движение противника. И не было ни меча, ни клыка, ни заклинания, что могли бы хотя бы коснуться края одежд генерала, окунувшегося в собственную стихию.

Взмах за взмахом, тело за телом, день за днем, год за годом, Хаджар перестал различать третье испытание от четвертого, ибо не знал, сколько прошло времени в этом не стихающем сражении. И как была высока гора черепов тех тел, что пали под его мечом.

Бесконечная битва?

Небеса видимо сошли сума, если думали, что это для него что-то новое.

Но все же, как бы ни была крепка воля генерала, он оставался лишь смертным.

Его тело превратилось в океан боли, где каждый мускул протестовал против непрекращающегося напряжения. Ледяным зимним туманом усталость касалась его костей, а ее холодные ласки грозили замедлить движения генерала, поставить неуемного смертного на колени.

Но Хаджар не поддавался этому томному чувству.

Он гнал себя вперед, подстегиваемый духом, необузданным, как бушующий в горах шторм. Он сражался не только телом, но и всеми фибрами своего существа, каждым фрагментом своей беспокойной души.

Сражение превратилось в бесконечную волну, вихрь насилия, который грозил поглотить его. На смену каждому павшему врагу приходил другой, каждый из которых становился лишь сильнее, быстрее и безжалостнее. Не было видно ни конца, ни края потокам наступающего противника. И не появился на горизонте тот, что мог бы свалить генерала и разрушить ту гору, на которой он стоял. Неопределенность, неясность границ испытания, непонимание того, сколько надо биться, сколько он уже бился и сколько впереди — вот что давило на сознание. Заставляло разум усомниться в разумности происходящего.

Но…

Его ведь звали Безумным не просто так. Если его новая реальность такова — битва, значит она — такова. И нет причин размышлять, что могло бы быть и чем все могло бы стать. Если только меч, кровь и собственное сердце.

И Хаджар не дрогнул.

Он не позволил отчаянию просочиться в свою душу. Вместо этого он стойко держался перед лицом неумолимых накатов.

И так пока мир опять не вернулся в норму.

Генерал лежал в позе эмбриона и все тело била мелкая дрожь. Он чувствовал, как силы покидали его. Просачивались песком из разбитых часов.

— Все… еще… — хрипы и кровь, смешиваясь в какую-то бурую субстанцию, срывались с губ генерала. — Недостаточно…

Небеса думали, что могут сломить его? После всего, через что он прошел? После всех похоронных костров, после всех слез, боли, страданий? Нет. Этого недостаточно, чтобы он сошел со своего пути.

Хаджар моргнул.

Еще пока теплый, осенний ветер трепал полы его пальто. Он стоял около автобусной остановки и курил сигарету. Или то, что от неё осталось. Чадящий фильтр уже обжигал пальцы, но он отказывался выкинуть окурок в урну.

Может потому, что эти колкие укусы огня, облизывавшего плоть — то немногое, что уверяло его в том, что он хоть что-то чувствует, а значит — действительно есть.

А может из-за лени.

Как в том тупом анекдоте про лень, яйца, кота, рельсы и поезд. Анекдот, который ты не понимаешь в детстве. Как это можно настолько облениться, что не слезаешь с рельс, когда едет поезд, которые явно отрежет тебе яйца.

А потом становишься старше и понимаешь, что дело вовсе не в яйцах. И что рано или поздно в твоей жизни наступает момент, когда ты стоишь на этих самых рельсах и надеешься, что поезд отрежет не только яйца…

Он смотрел на приходящие и уходящие рейсы.

Вместо рельс — асфальт.

Вместо поезда — набитые битком пузатые автобусы.

Впереди — здание клиники.

Позади — Город.

Ах да… как-то невежливо получилось.

— Ну здравствуй, Город, — поздоровался он.

— Ну здравствуй, — ответил ему гранит и ржавые крыши нищих домов, перемеженные позолоченными куполами дворцов и соборов.

Кто-то назвал бы это развилкой. Пунктом, точкой, моментом в жизни, где ты должен что-то выбрать и что-то для себя определить. Вот только все эти философы и мыслители почему-то решили утаить тот факт, что жизнь не книга, не фильм и не их научный трактат. И не будет такого, что один раз выберешь, один раз спрыгнешь с рельс перед тем, как поезд раздавит тебя и все — больше никогда обратно не вернешься.

Нет.

Все совсем не так.

Вся жизнь — это не одно железнодорожное полотно, а чехарда с бесконечным множеством таких вот развилок.

И где в этом глубокая мысль. Где в этом философия. Где вообще смысл в том, что ему приходится каждый раз выбирать между плохим, ужасным и совсем уж невероятно сраным вариантом.

И все ради чего?

Чтобы в скором времени опять встать перед выбором.

Рядом промелькнул молодой парень, уставившийся в стеклянный прямоугольник, заменявший ему окно в симуляцию жизни под названием — последнее достижение науки в вопросе эскапизма.

Ну, кому экран, а кому — догорающий фильтр сигареты. Разницы никакой.

Он усмехнулся и посмотрел на последний этаж клиники, где тут же обнаружил собственное окно.

Интересно, а если он поднимется туда, то… застанет себя? Сморщенного, озлобленного, ядовитого инвалида, прибитого к больничной койке. И если застанет, то какой их ждет разговор?

Если он вдруг спросит у себя — а что там, впереди. Что он ему расскажет? Есть ли вообще что-то, что он хотел бы рассказать себе?

Он пожал плечами и затянулся, заходясь кашлем от смол и химикатов, которыми были пропитаны эти маленькие подручные самоубийственного, нигилистического разрушения, дававшего иллюзию покоя.

Слишком поэтично?

Ну, он, все же, отчасти, музыкант. Мог себя побаловать лишними словесными конструкциями и…

— Хад… жар, — донеслось из-за спины.

Он посмотрел на небо и подмигнул.

— Хитро, — прошептал он одними губами. — но все, что мне нужно — это подняться по лестнице, увидеть себя на койке и честно сказать, что ничего хорошего впереди не будет… А я думал, что пятое испытание будет сложнее.

Он щелчком пальцев выкинул окурок в урну, поднял воротник пальто и, игнорируя красный сигнал пешеходного светофора, отправился в свой метафоричный путь.

Где-то справа взвизгнул клаксон. Загудели тормоза. Заскрипели покрышки. Водители выкрикивали ему какие-то оскорбления, а он просто шел по этим “рельсам” навстречу своему поезду.

— Хаджар! — голос полный смертного ужаса.

На этот раз он узнал его. Падающая Звезда. Одна из немногих, к кому он чувствовал нечто даже сильнее, чем дружеские чувства.

Кроме Элейн, Неро, Серы, Эйнена и Аркемейи, Лэтэя была единственной, кого Хаджар мог бы назвать своей семьей. И всех, кроме Лэтэи, ему пришлось оставить за спиной.

Он остановился посреди дороги, игнорируя проносящиеся мимо машины.

Вот и снова — выбор.

Он поднял взгляд на “свои” окна.

— Пожалуйста, — не стихал крик Лэтэи. — не оборачивайся!

И последний пазл картинки, которая все никак не могла сложиться, встал на свое место.

Феденрира и Черного Генерала запер именно пепел. И, что удивительно, у них у обоих появились свои “дети”. Дети, которые владели осколками души своего прародителя и, вместе с ними — частицами души.

А что происходит с душой, когда она умирает — отправляется дальше. А если душа не умирает, потому что находится скованной где-то?

Получается, что её осколки не отправляются дальше, а возвращаются к своему истинному владельцу. Это произошло с Черным Генералом в Пустошах, где он поглотил собственное Наследие и это, если он правильно понимал, повторилось с падением Оредна Воронов, но…

Не важно.

Сейчас не об этом.

Арнин… Нарнир ведь предупреждал. А Хельмер намекал. Ответ был рядом. Только руку протяни. Но Хаджар не стал или даже не захотел. Что ему до того, что из плена освободиться древний монстр?

А Арнин только этого и хотел…

Они ведь гадали почему Нарнир решил нанять горцев… думали, что тот слишком силен и его вмешательство нарушит законы Небес и Земли, но!

Но!

Это проклятое, вечное “но”!

Что мешало Нарниру, как и в случае с Бадуром, отправить за Хаджаром и остальными — своих подчиненных? Они ведь намного слабее, а значит — законам Небес и Земли не подвержены.

А если он не отправил, а обратился к наемникам, то… отправлять было некого. Просто потому, что изначально Арнин, может, и был слабейшим из них. Но после того, как каким-то образом перебил почти всю стаю, то собрал осколки своего прародителя и обрел могущество. А затем все это могущество ушло куда? Прямо к Феденриру.

“Лучше уйти так. С честью. В битве”, — слова одного из сыновей Феденрира, которые тот сказал перед смертью.

Действительно… лучше уж в битве, чем быть сожранным собственным “родителем”.

Феденрир действительно не мог самостоятельно освободиться из оков. И поэтому ему был нужен Хаджар и все остальные. Все те, кто убили его детей, позволив осколкам души вернуться обратно.

Он не отрывал взгляда от окон больничной палаты.

Машины гудели клаксонами.

Водители что-то кричали.

А он достал из кармана пальто пачку сигарет, вытряхнул одну и зажег спичку.

Никогда не любил зажигалки и запах бензина. Пусть уж лучше серой пованивает.

Дурацкие рельсы.

Глупая философия.

Впереди конец испытания Небес и Земли, бессмертие и очередной шаг на пути к Седьмым Небесам. Позади — сражающиеся насмерть друзья и собственная смерть. Начав испытание, нельзя повернуть обратно — надежнее способа умереть для адепта просто не придумали.

Поезд уже практически вплотную приблизился к нему.

Он поднял взгляд к родному, серому небу, где про солнце уже даже не вспоминали.

Кто-то бы сказал, что он стоял перед выбором.

Он усмехнулся.

Здесь не было выбора.

Он выкинул сигарету и, обернувшись, пошел обратно.

Глава 1816

Хаджар открыл глаза, осознав себя лежащим на теплом и влажном снегу со знакомым запахом и привкусом железа на губах. Он открыл глаза и увидел картину, которая раскаленным гвоздем прожигала сознание.

Десятки искореженных тел лежали на руинах твердыни. Изломанные, выброшенные куклы из плоти. Реки крови стекали по тому, что некогда являлось последним оплотом Страны Севера.

Среди павших Хаджар увидел Бадура, лившегося половины тела, но так и не разжавшего хватки на рукояти топора. Рядом с ним, явно прикрывая спину, лежало то, в чем с трудом угадывались Равар и его Палица.

Голова Дубравы и еще нескольких старух были нанизаны на каменные пики и на их лицах навечно застыли маски смертного ужаса.

Хаджар мотнул головой, поднялся на ноги и посмотрел вниз, на плато, где все еще кипела битва. Там, на снегу, полз к своим пылающим топорам лишившийся не только ног, но и правой руки Албадурт.

В стороне от дворфа хромал Шакх, чьи ноги были развернуты под непривычным углом и как он вообще сохранял равновесие было непонятно, кажется, ему самому.

На санях, вжавшись спиной в спинку, лежала Лэтэя, сжимавшая копье. А перед ней, держа посох, окутанный истовым сиянием, стоял Артеус, чьи волосы теперь напоминали пепел старого костровища.

Он единственный, создавая волшебные щиты, которых Хаджар прежде никогда не видел, сдерживал натиск Арнина. Вернее того, на кого Арнин, некогда был похож.

Высокий мужчина, закутанный в черные шерстяные шубы, вооруженный длинными кинжалами, наносил удар за ударом. И каждый взмах его клинков порождал хищные тени, оскалами тянущиеся к волшебнику.

Хаджар, чувствуя, как силы стремительно покидают не только его разбитую душу, но и расколотое и растерзанное энергетическое тело, сплюнул кровью.

Кажется, ему что-то привиделось… что-то странное… что-то связанное с табаком.

Странно.

Но сейчас не об этом.

— Феденрир! — закричал генерал, опираясь на Синий Клинок.

Древний монстр, принявший облик человека, обернулся на клич и растянул губы в широкой усмешке, демонстрируя совсем не человеческие клыки.

— А вот и ты, генерал, — прогремел его рычащий голос. — Не могу сказать, что рад тебя видеть! Но тебе ведь не в первой смотреть, как умирают сестры?!

И с этими словами Феденрир рассек клинками пространство, отправляя в полет потоки теней. Те закружили вокруг Артеуса, смяли его щиты и отбросили окровавленного волшебника в сторону.

Волк подошел к Лэтэи, хищно улыбнулся и небрежным взмахом ладони отбил выпад дрожащего копья. Его кинжалы поднялись высоко в небо и звериный оскал сверкнул в свете рассветного солнца.

Перед глазами Хаджара возник образ Серы.

— Не в этот раз, — прорычал генерал.

Он зачерпнул все что было. Всю терну, до которой только мог дотянуться; всю энергию, дочиста выбрав и ядро, и мир души, и энергетическое тело; он призвал все мистерии, даже те, которыми еще не был готов владеть; его Правило вспыхнуло потоками северных ветров; Истинное Имя, Звезды Пыл, Воин Ветра — все его самые лучшие техники и силы пришли на зов своего владельца.

А когда этого было не достаточно, Хаджар заставил замереть свое сердце и отдал его силу своему мечу, а затем взял больше — взял каждую травинку в мире своей души, взял каждое перо в крыльях Кецаля, взял каждый миг своей жизни, каждый удар своего пульса, каждый шаг своих стоп.

Он знал, как это сделать.

Видел прежде.

Видел, как так же поступила Сера.

Мир загудел и сотрясся ревом исполинского дракона, раскинувшего крылья от левого до правого горизонта. Каждый его клык — словно Меч Небесного Огня, пронзал пространство от небес до Земли, а каждый взмах крыльев — как тысяча горных штормов дальнего Севера, где ледяные ветра заморозят тело за мгновение до того, как яростные молнии расколют мир на части.

А затем дракон сжался в точку, в единые очертания человека с мечом, окруженного синим светом, словно плащ окутавшим его плечи.

И мгновением позже этот силуэт оказался рядом с оборотнем. Синий Клинок по рукоять вошел в грудь Феденриру, не успевшему даже подумать о том, чтобы защититься.

— Использовал все, да? — прохрипел монстр, ронявший капли черной крови. Те, еще до того, как коснуться снега, оборачивались горсткой такого же черного песка.

И одновременно со словами волка за его спиной вспыхнуло синее сияние. Ревущими потоками оно разнеслось в стороны, раскалывая, разрезая, сминая и терзая льды, горы, холмы и долины на многие и многие километры вокруг. Как если бы один единственный удар Безумного Генерала вдруг разрушил саму связь реальности, погрузив последнюю в хаос разрушения.

Пальцы Хаджара ослабли и он отпустил рукоять клинка. Не по своей воли, а потому, что пальцев больше… не было. Они первыми сгорели в пламени силы, что он занял у мира и самого себя.

Его тело постепенно исчезало в золотом сиянии. Но не было ни боли, ни страха.

Он перевел взгляд с раненных товарищей, затем на Лэтэю, по щеке которой падала одинокая слеза, а затем на пронзенного оборотня.

Единственная мысль, не смолкавшая в сознании Хаджара в этот момент:

— Успел, — думал он, исчезая в пламени. — В этот раз успел.

И раз уж он погиб от лап монстра, то… может быть… все же… герой?

— Ах-ха-ха-ха! — пьяный от власти и крови смех прорезал уши и черные когти вонзились в исчезающую плоть генерала. Они вырвали еще бьющееся сердце и длинные клыки впились в окровавленную плоть.

— Думал этого хватит, генерал? — гудела тварь, постепенно сбрасывая физическую оболочку. — Меня не смогли одолеть армия тренитов, куда более могучих, чем ваши Небесные Императоры. Думал ты справишься? Ах-ха-ха-ха!

Из призрачной тьмы появился чудовище, существо, стирающее границы между реальностью и кошмаром. Обладая формой волка, оно одновременно с этим имело общие черты с бесчисленным множеством хищников. Колосс, воплощенный властью сырой, первобытной свирепости. Сама его сущность, казалось, бросала вызов естественному порядку вещей, представляя собой потустороннее зрелище, не поддающееся пониманию.

Его тело переливалось безумным смешением теней, мрака и холодного пламени. Вместо меха тварь носила броню из горящих теней, выкованных в тошнотворной пляске огненной тьмы, которая клубилась на его клыках и когтях.

Размерами волк превышал недавнюю Твердыню, закрыв собой небо и свет солнца. Металлический блеск его плоти мерцал жутким сиянием, отбрасывая спектральные блики, которые придавали существу вид кошмара, вторгшегося в явь. Его броня из стали и мрака служила не просто защитным слоем, она являлась неотъемлемой частью существа, словно первозданные элементы реальности сплелись вместе, чтобы сформировать это чудовищное создание.

— И какого это умирать, генерал? — голос волка звучал громче самых страшных бурь северных предгорий, а его смех так и остался звенеть в ушах Хаджара.

Последнее, что он перед собой увидел — все те же лица друзей и Лэтэи.

Неужели этот все, чего он смог добиться за все эти годы? Он все еще был слишком слаб, чтобы спасти хотя бы самых родных и близких?

Маленький мальчик, лет пяти, стоял перед гобеленом, на котором изображался воин в черной броне, с черным мечом, черным плащом и единственной цветной деталью — синим поясом.

Глава 1817

Воин сражался с каким-то жуткими тварями. И, наверное, должен был представляться героем из сказок и легенд, но мальчик не видел ни героя, ни свершений, только монстров. С одной и другой стороны.

К мальчику подошла женщина. С черными волосами и яркими, голубыми глазами. Она пахла домом. Покоем. И тем, что, наверное, можно описать как надежность.

Он знал, что пока она рядом, все будет хорошо.

Как её звали?

Очень просто.

Мама.

— Его скоро снимут, — прошептала она. — Твоему отцу не нравиться этот гобелен.

— Мне тоже, — честно добавил мальчик.

— Почему?

— Потому что тут нет героя, — все так же честно ответил он.

Мама улыбнулась. Ему не нужно было это видеть, чтобы знать. Он просто чувствовал. Потому что когда улыбалась мама, то и весь мир вокруг тоже становился немного приятнее. Ярче и теплее.

— Не во всех историях есть герои, сынок, — прошептала она, нежно проводя ладонью по волосам. — иногда, чтобы одолеть ужас, нужен ужас еще более свирепый.

— А что тогда изменится?

— Что ты имеешь ввиду.

— Ну, что поменяется, — мальчик указал на воина в черном. — если один ужас победит другой, то все, что останется — это ужас. Просто другой. Но все равно все будут его боятся. И, по сути, ничего не изменится.

— Именно, — легко кивнула мама, а затем прикоснулась к синему поясу. — Именно поэтому ужас должен изменится. Приобрести что-то новое. Что-то, что сможет дать самое главное.

— Самое главное?

Она снова кивнула.

— Как ты думаешь, что это?

Мальчик задумался. Самое главное? Он не знал, что это такое — самое главное. Когда он лежал в больнице, то думал, что ноги. Потом, что семья. Затем — месть. А далее все пошло куда-то вкривь и вкось. Сила? Власть? Свобода?

Да, проклятье, он даже не знал, кто он такой. Просто мальчишка, выброшенный где-то на обочине бесконечной дороги жизни.

— Надежда, — вдруг прошептала мама. — Если есть надежда, то человек может справиться с любыми тяготами и невзгодами. Надежда — вот, что самое главное, сынок. Не теряй её. Какие бы трудности тебя не ждали, на какие-то жертвы тебе не пришлось пойти. Не теряй самое главное — свою надежду.

Он повернулся к ней.

Воин, прошедший тысячи битв. Старик в теле седовласого мужчины, в броне из ветров и звезд. Он обнял её. Прижался всем телом. Вдохнул такой знакомый и такой приятный аромат.

— Я так устал…

— Я знаю.

— Я просто хотел бы, чтобы этот поезд уже наконец доехал.

— Я знаю.

— Но я не могу повернуть назад, мама.

— Я знаю.

— Они все рассчитывают на меня.

— Я знаю.

— И с этим смогу справиться только я.

Он посмотрел её в глаза — они выглядели как небо. А сама она — как земля.

— Я люблю тебя, — прошептала она.

— Я знаю, — ответил он.

После чего посмотрел на гобелен. Еще не время. Его рука все еще держит меч. Его враг стоит перед ним в полный рост. А значит ничто не сломит его воли, не сдержит натиска, не остановит поступи.

Он ведь, в конечном счете, Безумный Генерал. Или Безумным его делало драконье сердце? Что же, сердце из стали тоже подойдет. И если надо поменять имя, то… Синий Генерал тоже звучит неплохо.

Хаджар стоял посреди бескрайних простор травяного луга. Ветер качал стебли, создавая иллюзию бескрайнего изумрудного моря. Над головой плыли степенные кучевые облака, безмятежные спутники небесных светил.

Он стоял у подножия валуна, где рядом росло дерево в чьих ветвях спала в гнезде птица Кецаль, а на самом камне сидел закутанный в рваный черный балахон старец. Его лица не было видно и лишь до того седые, что уже совсем белые волосы струились из-под капюшона.

— Здравствуй, ученик, — произнес Враг Всего Сущего.

Хаджар не ответил.

Он подошел к дереву и вытянул перед собой руку. Раздался пронзительный клич и птица со сверкающим, синим оперением и длинным хвостом, напоминающим меч, спустилась на его предплечье. Хаджар провел пальцем по оперению, улыбнулся мурчащему клекоту, а затем прислонился лбом ко лбу старого, верного друга.

— Знаешь, ученик, что Кецаль у некоторых народов считался олицетворением свободы, — продолжил Черный Генерал. — Помнишь науку Империй? О том, что духи, которых призывают Рыцари Духа, делятся на четыре уровня силы? На первом — звериный дух, а на последнем — дух стихии или первозданной силы.

— Как у Доры и Анис.

— Как у Доры и Анис, — кивнул Черный Генерал, а затем повернулся куда-то на запад. — Ты всегда думал, что у тебя слабейший дух — всего лишь первой ступени. Потому что он явился тебе в форме птицы. Но это никогда не было правдой, ученик. Твой дух… его нельзя описать какими-то уровнями или запереть в рамка. Потому что свобода не терпит границ.

Хаджар смотрел в темные глаза своего спутника. Как много они прошли вместе. Сколько битв и сколько лишений. И кто бы мог подумать, что ключ силы души всегда был заключен именно здесь. В том, что во внешнем мире называют Рыцарем Духа.

— Пришло время, ученик, — прошептал Враг. — идти по этой тропе самостоятельно. Хватит тебе уже полагаться на других.

Хаджар кивнул.

— Прощай, мой верный друг, — произнес он Кецалю.

Но тот не нахмурился, не стал спорить или пытаться убежать, лишь шире расправил крылья, затем взмахнул ими, поднялся в небо, где описал круг над головой Хаджара, а затем упал в крутом пике и слился с силуэтом Хаджара. Одежды, где еще недавно звезды танцевали среди облаков, запылали ярким сиянием и исчезли во вспышке. Потому что у смертного не может быть Зова, даже если он сшит самой Мэб.

А вместе с одеждами исчезло и энергетическое тело.

Потому что у смертного не может быть и следа от Реки Мира и её скверны.

И все же…

Все же Хаджар чувствовал, как ветер шумит рядом. И как сила пылает в его руках.

— Ступай, ученик, — поторопил Черный Генерал. — И покажи им, что такое — меч в руках настоящего смертного. А то, кажется, мир уже забыл, что это такое.

Хаджар исчез, оставив старика в одиночестве сидеть на слегка потрескавшемся валуне. Тот смотрел на опустевшее гнездо на медленно растворявшемся в траве дереве и тяжело вздыхал. Но так было надо. Его ученик должен был забрать ключ к своей силе души. Даже если этот ключ — единственный собеседник узника.

— Я буду по тебе скучать, — протянул Враг, а затем добавил. — Наверное Ляо Фень нашел бы что-то невероятно глубокое в том, что одни народы считали Кецаля символом свободы, а другие… смерти. Хотя — есть ли разница?

Черный Генерал потуже закутался в полы плаща.

Ветер холодал.

Смех все еще звенел в ушах Хаджара, но его ноги крепко стояли на пылающем черным огнем снегу, а руки сжимали Синий Клинок.

— Что? — прогудел волк. — Почему твое сердце бьется?! Что за уродливый артефакт ты использовал, смертный?!

Хаджар стоял в простых одеждах, некогда сделанных ему женой. Простые холщовые штаны, крепкая рубаха, плотные ботинки из кожи кабана, и широкий пояс. Единственная деталь, хоть немного отличавшаяся от того образа, в котором он прожил в собственном доме на границе смертной деревни — синий плащ, лежащий на плечах. На нем раскинул крылья парящий по ветру Кецаль.

— Неплохие чары, смертный, — смеялся волк. — Обменять весь путь развития на второй шанс! Но тебе стоило прикинуться мертвым, может тогда бы я тебя пощадил!

Волк распахнул пасть и поток черного пламени обрушился на Хаджара. Пламени, испепелявшего лед и камень в Стране Севера. Такой бы превратил в безжизненные просторы Чужие Земли, не говоря уже об Империях.

Тонкая полоска синей стали рассекла потоки огня и те исчезли в вихрях восходящих ветров.

Хаджар стоял на островке не пострадавшей от пламени земли, а меч в его руках даже не дрогнул и в груди все так же мерно билось сердце. Сердце из стали.

Теперь он вспомнил. Вспомнил путь в Рубиновую Гору и сражение с Албадуртом, где последний из шаманов подгорного народа выковал ему запасное сердце, но забрал память об этом.

Вот только вместе с сердцем, Хаджар лишился не только энергетического тела, но самой способности к развитию.

Вот только…

Он сжал и разжал ладонь. Сила бушевала на кончиках его пальцев. Настоящая сила. Его собственная. Та, ради которой он веками шел по тропам Безымянного Мира. Не заемная. Настоящая.

Сила Терны — всего окружающего его мира. И сила души — его души.

Он соединил их воедино и взмахнул мечом, порождая ураган ледяных ветров. Те обрушились на волка, ломая его броню, задувая пламя мрака, круша кости и рассекая плоть древнего ужаса.

— Невозможно! — кричал Феденрир, скуля под давлением чужой силы. — Такого не может быть!

Хаджар же, выдохнув, прислушался к ветру и сделал шаг вперед. Плащ раскинулся за его спиной широким крыльями, и генерал мгновенно поднялся на многие километры в небо, где оказался прямо напротив взгляда волка.

Тот, буквально исчезая под давлением режущих плоть ветров, вдруг посмотрел как-то иначе на своего противника.

— Ты… — протянул он сквозь скулеж и кровавые хрипи. — Я узнал те…

— Достаточно, — пресек Хаджар и вытянул перед собой Синий Клинок.

Очередной поток ветра сорвался вспышкой грациозной молнии и пронзил Феденрира, раз и навсегда развеивая Пожирателя Звезд, оставив после него лишь черный песок.

Хаджар же опустился на землю, где около саней стояла молодая девушка, а позади неё — постепенно исчезавшие бутоны цветов, еще не успевшие заледенеть.

И одного взгляда на неё было достаточно, чтобы опознать Гвел.

Она уже водрузила на сани Албадурта, Шакха и Артеуса. Спокойно и безмятежно. Будто вокруг ничего и не происходило.

— Я позабочусь о них, — прошептала она генералу.

Тот кивнул.

— А теперь, — проклятая жрица судьбы отодвинулась в сторону. — Попрощайся. Твой путь к землям Бессмертных, даже с помощью пруда, займет несколько веков. А без того, что находится там, ты не сможешь подняться к Седьмому Небу.

Хаджар подошел к товарищам.

Албадурт первым протянул ему свою руку — единственную уцелевшую конечность.

— Я выкую себе протезы из местной стали, Хаджар-дан, — прогудел, сплевывая кровью, подгорный воин. — И когда придет время, явлюсь на твой зов, где бы ты ни был, мой друг.

— Я буду ждать тебя, — ответил Хаджар.

— Агх, — прохрипел Шакх. — проклятье, варвар! Ну почему всегда так… проклятье… ну ладно, хотя бы пару веков твою поганую рожу видеть не буду. Но, видят Вечерние Звезды, я не позволю, чтобы этот карлик смылся куда-то от меня пока я не набил и его морду! Так что жди нас вместе.

Хаджар кивнул.

Артеус провел посохом по земле и ледяные вихри соткались в форме снежных волков, вставших в упряжку.

— Дубрава открыла мне суть магии слов, генерал. И мне есть над чем поработать. Но я буду ждать тебя.

— Спасибо, Артеус.

Последней была Лэтэя. Она протянула ладонь и Хаджар сжал её крепко, но осторожно.

— Мне снился сон, Хаджар, — прошептала она. — В нем мы стояли в саду. Прекрасном саду. Но отчего-то нам было грустно.

Хаджар кивнул.

— Но давай, все же, увидим этот сад, — продолжила Падающая Звезда. — мне кажется нас там ждут. Очень давно ждут…

— Конечно, — кивнул Хаджар.

Гвел подошла к ним, уселась на козлы и кивнула Артеусу, тот шепнул что-то, и ледяные волки сорвались в карьер, унося сани куда-то к горизонту.

Хаджар проводил взглядом удаляющихся друзей, после чего сделал шаг и ветер подхватил его, мигом перенеся к пруду, который не тронула битва.

Он наклонился к его водам и зачерпнул немного воды, налив ту в флягу, а затем насыпал туда черного песка, которым развеялся Феденрир.

Прошло несколько мгновений и в фляге появилась жидкость, нарушавшая законы мироздания. Она была одновременно твердая и жидкая, даже мягче песка, черная и прозрачная.

Хаджар посмотрел на небо. Небо смертного региона. И так же, как и раньше, как на границе Моря Песка, как на границе Дарнаса, как на границе Чужих Земель, а затем и предгорий, он должен был отправиться дальше.

Генерал достал из-за пазухи цветок вишни, расцветший на камне в зимнюю ночь, окропил его кровью мертвого короля, ходившего среди живых, а затем, вместе с черной водой, поместил в озеро.

Водная гладь взбурлила и разошлась в стороны, открывая вид на бездонный провал зияющей пропасти. Хаджар же, произнеся короткое:

— Земли Бессмертных, — сделал шаг вперед.

Content

Кирилл Клеванский
Сердце Дракона. Том 20

Глава 1731

Глава 1732

Глава 1733

Глава 1734

Глава 1735

Глава 1736

Глава 1737

Глава 1738

Глава 1739

Глава 1740

Глава 1741

Глава 1742

Глава 1743

Глава 1744

Глава 1745

Глава 1746

Глава 1747

Глава 1748

Глава 1749

Глава 1750

Глава 1751

Глава 1752

Глава 1753

Глава 1754

Глава 1755

Глава 1756

Глава 1757

Глава 1758

Глава 1759

Глава 1760

Глава 1761

Глава 1762

Глава 1763

Глава 1764

Глава 1765

Глава 1766

Глава 1767

Глава 1768

Глава 1769

Глава 1770

Глава 1771

Глава 1772

Глава 1773

Глава 1774

Глава 1775

Глава 1776

Глава 1777

Глава 1778

Глава 1779

Глава 1780

Глава 1781

Глава 1782

Глава 1783

Глава 1784

Глава 1785

Глава 1786

Глава 1787

Глава 1788

Глава 1789

Глава 1790

Глава 1791

Глава 1792

Глава 1793

Глава 1794

Глава 1795

Глава 1796

Глава 1797

Глава 1798

Глава 1799

Глава 1800

Глава 1801

Глава 1802

Глава 1803

Глава 1804

Глава 1805

Глава 1806

Глава 1807

Глава 1808

Глава 1809

Глава 1810

Глава 1811

Глава 1812

Глава 1813

Глава 1814

Глава 1815

Глава 1816

Глава 1817