Джош Аллен

Не моргай!

Посвящается Картеру,

Тейлору, Мэллори и Уайатту.

И Сьюзи.

Всегда.

Читайте в серии:

1. Не моргай!

Продолжение следует…

Josh Allen, Sarah J. Coleman (ill.)

OUT TO GET YOU

Text copyright © 2016, 2019 by Josh Allen

Illustration copyright © 2019 by Sarah J. Coleman

First published by Holiday House Publishing, Inc., New York

All rights reserved.

© Становова М.В., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Исчезатели

Они были лучшими друзьями – Джейкоб и Джейкоп, и жили по соседству. Уже много лет мальчики вместе строили снежные крепости и вместе прыгали с гаражей, а однажды летом даже вместе поломали себе левые запястья в жутком происшествии на батуте.

В конце пятого класса они оба влюбились в одну и ту же девчонку – Бетани Миллер, черноволосую красавицу, которая кидала бейсбольный мяч так сильно, что даже восьмиклассники не могли его отбить. Однако ни тот, ни другой так ничего и не предприняли по поводу своей влюблённости, потому что ни один не хотел рисковать своей дружбой – даже ради Бетани Миллер.

Джейкоб с буквой «Б», Джейкоп с буквой «П». Так их и звали. Поскольку они даже выглядели одинаково – у обоих одинаковая лохматая причёска, одинаковая долговязая походка, одинаковые светлые веснушки, – если вам нужен кто-то из ребят, просто крикните: «Эй, Джейкоб, тот что с Б», и подождите, какой из мальчишек отзовётся.

«У тебя слишком мало друзей, – иногда говорили их родители. – Это уже становится странным».

Но зачем, думал Джейкоб, ему заводить больше друзей, когда у него есть Джейкоп? И почему, думал Джейкоп, ему нужны ещё какие-то друзья, когда рядом есть Джейкоб?

Однажды в конце октября, когда прозвенел последний звонок и ещё один день в шестом классе наконец был позади, Джейкоб и Джейкоп встретились у большого клёна, чтобы вместе пойти домой. В небе клубились облака и дул лёгкий ветер; они неторопливым шагом двинулись в путь.

– Балотобоб? – спросил Джейкоб. У мальчиков был свой собственный язык. Они придумали его после того, как в прошлом году на обществознании учитель отобрал записку, которую они друг другу передавали, и прочёл её вслух перед всем классом. Балотобоб? означало Как дела?

– Блапо, – ответил Джейкоп. Хорошо. – Только мне сегодня вечером нужно написать рассказ для урока с мисс Дженкинс. Целый рассказ с персонажами, сюжетом и всё такое.

Ветер усилился, и они застегнули куртки, чтобы защититься от холода.

– Ты же терпеть не можешь писать, – посочувствовал Джейкоб. – Если хочешь, я тебе помогу.

– Сколотот! Отлично!

На краю школьного двора мальчики нажали кнопку светофора, чтобы перейти Вестовер-стрит. Вдали сверкнула молния – надвигалась гроза.

– Ну, – поинтересовался Джейкоб. – А о чём должен быть твой рассказ?

– Да о чём угодно. Главное, чтобы не меньше трёх полных страниц.

– Ты можешь написать ужастик.

– Ужастик? – переспросил Джейкоп. – Вроде как про чудовищ?

– Челлитарб, – ответил Джейкоб. Точно. Пока он это говорил, тучи сгустились и образовали вихри у них над головами, полуденные краски поблёкли, и даже лица мальчиков в этом переменчивом свете казались бледными, с желтоватым оттенком, как на старых газетах.

– Можно попробовать, – кивнул Джейкоп. – Может получиться круто.

Машины терпеливо подождали, пока мальчики перейдут дорогу и ступят на застеленный листвой тротуар. Сухие листья хрустели у них под ногами.

– Я вчера вечером смотрел по телевизору передачу о зомби. Я мог бы написать про зомби.

– Ну нет! – фыркнул Джейкоб. – Про что угодно, только не про зомби. Раньше они были жуткими, лет сто назад, а теперь они повсюду. Сейчас есть фильмы про зомби и видеоигры про зомби. Есть даже зомби-смайлик. – Джейкоб вытащил свой телефон, несколько раз прокрутил экран и показал Джейкопу изображение зеленовато-серого лица зомби. – На прошлой неделе мама купила мне хлопья к Хэллоуину, и в них были зефирки в виде голов зомби.

– Ну да, – согласился Джейкоп. – Наверное, ты прав.

– Придумай новый вид чудовищ, – предложил Джейкоб. Вдалеке сверкнула молния, и мальчики остановились, чтобы высчитать удар грома. Он прогремел через три секунды.

– Новый вид чудовищ? – удивился Джейкоп. – Это какой, например?

Джейкоб погладил подбородок, как это делают люди в кино, когда о чём-то размышляют. Мальчики завернули за угол и прошли мимо аптеки Нильсена. На выцветшей вывеске в витрине было изображение улыбающейся женщины, держащей жёлтую бутылку средства для стирки. Надпись сверху гласила: «“Антипятин” – заставит пятна исчезнуть!»

– Заставит пятна исчезнуть, – медленно проговорил Джейкоб и указал на вывеску. – Ты мог бы назвать своих чудовищ Исчезателями.

– Исчезателями? – Зашипел ветер. Сухие листья прошелестели по тротуару. – Кто такие Исчезатели?

– Я пока точно не знаю, – ответил Джейкоб.

Ребята свернули с главной дороги в свой квартал. С минуту они шли молча.

– Эти Исчезатели, они жуткие? – уточнил Джейкоп. Становилось холодно, и мальчики попрятали руки в карманы.

– О, они очень жуткие. Они клотман жуткие. Клотман означало нечто настолько странное и причудливое, что казалось почти нереальным. – Ты только погоди.

Они снова завернули за угол и ещё несколько минут шли в тишине.

– Я понял, – воскликнул Джейкоб. – Я знаю, что делают Исчезатели.

– Дай угадаю, – подсказал Джейкоп. – Они убивают. Так делают все чудовища. Убивают.

– Исчезатели – нет, – запротестовал Джейкоб. – Исчезатели не такие. Они не убийцы. Ну, не совсем. Они не убивают.

Тучи всё сгущались и становились темнее, и теперь лица мальчиков казались призрачно-белыми.

– Исчезатели тебя удаляют, – продолжил Джейкоб. – Они стирают тебя, как с доски. Если Исчезатели охотятся за тобой, они тебя схватят, и ты ничего не сможешь с этим поделать. Однажды будешь идти по улице, и вдруг они тебя окружат, и станешь весь странным и туманным, как хрустальный шар. А потом постепенно испаришься.

Упали первые капли дождя. Мальчики остановились, чтобы нацепить капюшоны, и туго затянули шнурки у лица.

– Значит, ты просто вот так однажды исчезнешь? А твои родители и все остальные будут гадать, что с тобой случилось? – поинтересовался Джейкоп. – Как показывают по телевизору, когда кто-то пропадает? – Голос Джейкопа звучал тихо, приглушённый капюшоном, ветром и дождём. – Пожалуй, это немного страшно, но не так уж и страшно. Это скорее грустно.

– Не, всё гораздо страшнее, – нашёлся Джейкоб. Мальчики шли, опустив головы, сопротивляясь непогоде. Они свернули на свою улицу. – Потому что, когда Исчезатели тебя ловят, ты исчезаешь не только сейчас. Ты исчезаешь совсем. Все твои дни рождения. Как ты учился ходить. Исчезает всё. Как будто ничего этого никогда не было. Никто ничего не помнит. Никто не помнит тебя. Ты исчез. Ты стёрт. Отовсюду.

Порыв ветра гнул деревья вдоль тротуара.

Показались дома мальчиков. Мама Джейкоба в длинном чёрном плаще волочила коричневый мусорный бак с тротуара, несмотря на ветер и дождь.

– А Исчезателей можно побороть? – спросил Джейкоп. – От них можно убежать?

– Бесполезно! – Джейкоб ссутулил плечи, дойдя до дорожки к своему дому; здесь он обычно отделялся, а Джейкоп шёл дальше до соседнего дома.

– У Исчезателей даже нет тел. Они просто существуют вроде как сразу повсюду. В свете, в воздухе, везде. – Он провёл рукой по влажному воздуху вокруг себя. – Когда они решают заполучить тебя, ты пропал. Ты ничего не можешь поделать.

Его мама затащила мусорный бак в открытый гараж. Бак загрохотал и проскользил внутрь. Она подняла глаза – по её лицу стекали капли воды.

– С кем это ты разговариваешь? – позвала она сквозь дождь.

Джейкоб ткнул пальцем в сторону от себя. – Я разговариваю с…

Он остановился. Он ведь рассказывал какую-то историю. Кому? Он говорил про Исчезателей? Воздух вокруг показался ему тяжёлым и холодным, и он содрогнулся. Мальчик обернулся.

Рядом никого не было.

Джейкоб посмотрел на соседний дом из серого кирпича. У него на уме вертелось имя. Что-то с буквой «П».

Питер? Перси? Пол?

Он покачал головой.

– Ни с кем, – откликнулся он. – Просто разговаривал сам с собой.

Девять жизней

1 2 3 4 5 6 7 8 9

Позвольте я вам кое-что расскажу. Есть огромная разница между кошками и котятами. Я обнаружила это много лет назад, когда ещё носила косички и ездила на трёхколёсном велосипеде.

Для начала, котята гораздо симпатичнее. Их туловища ещё не выросли настолько, чтобы соответствовать размеру голов, поэтому у них такие огромные мордочки. Я знаю, звучит странно, но поверьте, это очень мило. И поэтому у котят такие большущие мультяшные глаза. А ещё котята сидят у вас на коленях и позволяют вам их тискать. По крайней мере, Лакрица всегда так делала. Лакрица – котёнок, которого мама подарила мне на седьмой день рождения. Она вся была покрыта чёрной шёрсткой – морда, спина, ноги – полностью чёрная. Вот почему я назвала её Лакрицей. Ещё одна причина, по которой котята намного лучше кошек, в том, что котята невероятно мягкие, особенно их уши. Раньше, бывало, я сидела перед телевизором с Лакрицей на руках и просто перебирала её бархатистые ушки между пальцами. Я могла бы делать это днями напролёт. И Лакрица бы мне позволила.

Но кошки совершенно не похожи на котят. Совершенно.

Если уж по правде, кошки – не самые приятные создания. Взять, например, Лакрицу. Когда она выросла, она полностью изменилась. Она стала большой и какой-то заносчивой и больше не хотела сидеть у меня на коленях. Когда я сама поднимала её и усаживала себе на коленки, она выжидала секунду, но как только я устраивалась поудобнее, она выворачивалась, спрыгивала и шла бродить по коридору.

Именно этим Лакрица и занималась большую часть времени – бродила. Вокруг дома, во дворе, в окрестностях.

Как только она стала кошкой, ей стало не до меня.

И это ещё не самое худшее в Лакрице.

Хуже всего было то, что она так и не научилась пользоваться лотком. Я могла простить это Лакрице, когда она была котёнком. Я имею в виду, когда милый котёнок время от времени делает лужицу на полу, и вам приходится её убирать, то ничего страшного. Но когда взрослая кошка Лакрица ходит в туалет где попало, это воспринимается иначе.

Мне кажется, Лакрица пыталась научиться. По крайней мере она на самом деле делала свои дела стоя в лотке. Проблема была в том, что её задняя часть всегда свисала с края лотка, и весь этот беспорядок вываливался на кухонный пол.

Это выводило маму из себя. Она приходила из гаража с полной сумкой продуктов и видела на только что вымытом кухонном полу кучу… вы знаете чего и приходила в ярость.

– Лакрица! – кричала мама. – Лакрица! О, зачем нам вообще нужна эта глупая кошка? – Затем она отлавливала Лакрицу, тащила её к куче и поучала: – Нельзя, Лакрица! Нельзя!

Полагаю, она пыталась дрессировать её, словно собаку.

Так продолжалось годами, и каждый раз, когда Лакрица оскверняла её пол, терпение мамы, казалось, понемногу таяло.

– Кошки – это сущий ужас, – сокрушалась она.

– Когда Лакрица умрёт, у нас больше не будет кошек, – пообещала она в другой раз. – Никогда.

А однажды она выпалила: «Я ненавижу эту кошку». И я думаю, что мама говорила серьёзно. Абсолютно серьёзно.

Несколько недель спустя как-то утром она вошла на кухню, ещё с полузакрытыми глазами и босиком, и наступила прямо на последнее произведение Лакрицы.

Чвак!

– Лакрица! – взвизгнула мама, и по её голосу – таким он был громким и пронзительным – я поняла, что её терпение лопнуло.

Она допрыгала до Лакрицы на одной ноге, так как другая её нога была покрыта сами-знаете-чем. Она схватила Лакрицу за загривок и подняла её в воздух. Кошка и не пыталась извиваться. Она просто висела.

– Миранда, дай мои ключи! – скомандовала мне мама, все ещё прыгая на одной ноге. – И садись в машину!

Её лицо побагровело, её трясло так же, как если бы я целую неделю не убиралась в своей комнате.

Я схватила её ключи с крючка у двери и пристегнулась на пассажирском сиденье, а мама зашвырнула Лакрицу в машину назад. Кошка вскочила на заднее сиденье и начала ходить туда-сюда.

Мама выехала с дорожки.

– Три мили[1], – пробормотала она себе под нос. – Этого должно быть достаточно.

Внутри у меня открылась жгучая дыра.

– Э-м-м, мам, – протянула я, но мама лишь подняла указательный палец и шикнула на меня.

Она свернула налево на Берч-Барк-драйв и повернула направо на Харрисон. Какое-то время она ехала, сворачивая то туда, то сюда, а иногда ни с того ни с сего она делала полный разворот и ехала в противоположном направлении. Я думаю, она пыталась сбить Лакрицу с толку, чтобы та потерялась.

Наконец мама остановилась у какого-то кукурузного поля.

Она выскочила, даже не заглушив машину, и распахнула заднюю дверцу.

Я знала, что мама собирается сделать, но ничего не сказала. Жгучая дыра в моей груди открылась ещё больше, но я, по правде говоря, подумала о том, что кошки – это совсем не котята.

– Вон! – приказала мама, но Лакрица лишь глядела на неё своими жёлто-зелёными глазами.

– Кошка! – продолжила она, не называя Лакрицу по имени. – Выметайся! – И снова Лакрица только глядела на неё, тогда мама наклонилась и схватила её. Затем она швырнула её к кукурузным стеблям. Та крутанулась в воздухе и приземлилась прямо на лапы. Как всегда.

Лакрица подняла глаза и сделала пару шагов к машине, но мама отрезала: «Нет!» Лакрица замерла. Я опустила окно.

Неужели мама и правда так поступит?

На обочине дороги мама размахивала руками, прогоняя кошку.

– Кыш! – говорила она. – Убирайся! Брысь! – Потом она вернулась в машину, хлопнув дверцей.

Я открыла было рот, но мама посмотрела на меня и отмахнулась: «Не сейчас, Миранда». И я промолчала.

Вот тогда жгучая дыра в моей груди начала по-настоящему полыхать. Я слегка покрылась потом, но всё равно ничего не сказала.

А наверное, должна была.

Прежде чем я успела об этом подумать, мама отъехала. Позади нас у обочины стояла Лакрица. Она склонила голову набок, но не побежала за нами.

– Что ж, – облегчённо проговорила мама. – Я рада, что с этим покончено.

Она включила радио, но, должно быть, заметила моё лицо, потому что сказала: «Не переживай, Миранда». А затем добавила: «С Лакрицей всё будет в порядке. У кошек ведь девять жизней».

Я не ответила ей.

Я молчала всю дорогу.

Когда мы подъехали к дому, хотите верьте, хотите нет, на нашем крыльце сидела кошка, бродяжка.

Она была рыжая, худая, как палка, с обгрызенным ухом, а её шёрстка на одном боку была такой редкой, что под ней виднелась бледная кожа.

– Только не ещё одна. – Мама указала на меня. – Избавься от неё, Миранда.

Я вышла из машины и подошла к крыльцу. Мама зашла в дом, а я стала махать руками на кошку, как мама на Лакрицу.

– Кыш, – сказала я, но не громко. Я не могла. Я думала о Лакрице, брошенной на обочине, поэтому у меня выходил лишь шёпот.

– Брысь, – промолвила я едва слышно.

Рыжая кошка не двинулась с места. Она наклонила голову набок. Я топнула ногой по дорожке. Я хлопнула в ладоши, но кошка оставалась на месте. Тогда я заметила, что у неё не было одного глаза – левого. Кожа вокруг того места, где должен был быть глаз, выглядела розовой и воспалённой, как будто она лишилась его только пару дней назад.

Эта рыжая кошка просто стояла у меня на крыльце – не шевелилась, не уходила. Она пристально смотрела на меня своим единственным здоровым глазом.

«Убирайся отсюда», – попыталась сказать я, но не смогла.

Не знаю, как долго я простояла там под пристальным взглядом этой одноглазой кошки. Может быть, несколько минут. Но мне нужно было собираться в школу, поэтому, наконец, перешагнув через кошку, я вошла внутрь.

Через полчаса, когда я открыла дверь, таща рюкзак и свой обед, кошка всё ещё сидела там, на том же самом месте на нашем крыльце. Она сидела как статуя, будто даже не моргая своим единственным глазом.

А потом произошло кое-что похуже. Одноглазая кошка была уже не одна.

К ней присоединились ещё две кошки. Они были такими же худыми и выглядели такими же потрёпанными. У одной из них было всего три ноги. У другой – лишь половина хвоста. Они уставились на меня все вместе, и у меня зашевелились волосы на затылке.

Я вышла и закрыла дверь, но кошки не пошевелились. Они просто продолжали смотреть. Мне пришлось обходить их на цыпочках, чтобы спуститься с крыльца.

Когда я отправилась в школу, кошки наконец сдвинулись с места. Они соскользнули с крыльца и бесшумно последовали за мной. Они держались примерно в полутора метрах позади, тихонько крались, как это умеют кошки.

«Пожалуйста, оставьте меня в покое», – мысленно молила я, но три кошки, словно три безмолвных призрака, продолжали меня преследовать. Я пересекла Миррор-авеню. Я прошла ряд домов. Я срезала через Таннер-парк. А они всё время крались где-то поблизости. Они не шипели, не мяукали, не издавали ни единого звука. Они просто преследовали.

Наконец, когда я дошла до школы, они остановились. На углу автостоянки они походили кругами вокруг друг друга, трёхлапая кошка неустанно хромая, и уселись. Я продолжала идти, и расстояние между нами увеличивалось. Скоро я отошла на пять метров, потом на десять, и, наконец, показалось, они меня отпустили.

Но кошки продолжали наблюдать за мной. Они сидели, устроившись прямо на асфальте, и не сводили с меня своих сверкающих глаз, даже когда я пересекла стоянку и нырнула в металлические двустворчатые двери.

Я старалась не думать о них в течение дня… но то, что произошло с мамой и Лакрицей, а теперь и эти три поджидающие кошки, заставляло мою кожу покрываться мурашками. Лицо, спина, ноги – всё моё тело неприятно покалывало.

Когда на уроке математики мистер Уилсон дал нам время на выполнение задания, я встала, чтобы заточить карандаш, и выглянула в окно.

Кошки всё ещё были там, разлёгшись на том же углу стоянки. Я знаю, что это прозвучит безумно, но когда я выглянула из окна кабинета мистера Уилсона, все три головы одновременно повернулись в мою сторону. На другом конце стоянки одна из них – та, что на трёх ногах, – даже встала.

Я, заплетаясь ногами, побрела к своей парте.

Когда день закончился и прозвенел звонок, я направилась домой. Но теперь на стоянке их было уже не трое.

Их было шестеро.

К ним присоединились белая кошка с одним ухом, серая кошка с колючками, застрявшими в шерсти, и хромая пятнистая кошка.

Они взглянули на меня. Все шестеро сразу.

Я побежала.

Я промчалась мимо них, и все вместе они стали красться позади меня, шныряя из стороны в сторону и обгоняя друг друга.

Я побежала назад через Таннер-парк и через Миррор-авеню. Я бежала по тротуарам и газону, и по соседским лужайкам. Но они продолжали преследовать – шесть кошек: кто – без шерсти, кто – без глаза, кто – без ноги, а кто – без хвоста.

Я ворвалась домой и захлопнула за собой дверь. Я посмотрела в глазок и, задыхаясь, увидела, как шесть кошек усаживаются на лужайке перед моим домом.

Я выдохнула.

– Всё в порядке, – сказала я вслух. – Всё в полном порядке. – Я досчитала до двадцати и пошла на кухню. Лоток Лакрицы всё ещё стоял там, спрятанный в углу.

Я попыталась что-нибудь поесть, но не смогла.

Я чувствовала их по ту сторону двери. Я знала, что они смотрят на дверь – может быть, даже смотрят сквозь неё, – ожидая, когда я снова выйду.

И я знала, почему появились эти кошки. Из-за Лакрицы и кукурузного поля. Но кое-что мне было непонятно. Конечно, Лакрица была моей кошкой, и, да, я промолчала, когда мама бросила её на обочине дороги. Но это сделала мама.

Так почему эти кошки преследовали меня?

Той ночью, прежде чем выключить свет, я отдёрнула занавеску и украдкой выглянула на улицу. Кошки были там, во дворе, смотрели прямо на моё окно.

Только теперь их было девять. У одной из новых кошек был изогнутый шрам через всю морду. Все девять выглядели исхудавшими и голодными. Все девять были по-своему искалеченными.

Я вспомнила, что сказала мама, когда мы оставили Лакрицу.

У кошек девять жизней.

Девять кошек. Девять жизней.

А потом я вспомнила, что возразила маме, когда мы бросили Лакрицу.

Ни-че-го.

Я тихонько прошла по дому, не разбудив маму, и приоткрыла входную дверь. Ночь была тёмной. Только в темноте светились жёлтыми фонарями кошачьи глаза. Я вышла в темноту в одних пижамных шортах и длинной мешковатой футболке. Воздух обдал холодом мои голые ноги. Я спустилась по ступенькам крыльца на влажную лужайку. Кошачьи глаза следили за мной.

– Я знаю, почему вы здесь, – проговорила я.

Коты не шевельнулись. Они продолжали смотреть на меня так же, как Лакрица смотрела вслед нашей уезжающей машине.

– Послушайте, – начала я. – Я знаю, что это было неправильно. – Трёхлапая кошка наклонила голову.

– Моя мама, – я указала на дом. – Я должна была что-нибудь сказать. Я должна была её остановить.

Рыжая кошка с одним глазом, та, что появилась первой, неторопливо двинулась вперёд. Она подняла одну лапу и задержала её в воздухе на несколько секунд. А потом, как будто это был некий сигнал, она опустила лапу и трижды царапнула землю.

Тогда коты атаковали.

Они завизжали и завыли. Все девять. И бросились на мои ноги.

Вместе они превратились в вихрь шерсти и когтей, только сверкали их клыки и глаза.

Я побежала к дому, стараясь не споткнуться, но четыре кошки вскочили на крыльцо и перегородили путь к двери. Они подняли лапы и зашипели.

Первая царапина, чуть ниже левого колена, немного щипала.

Я бросилась к торцу дома, думая, что зайду через заднюю дверь, но они снова оказались слишком быстрыми. Они роились и кружились – девять пятен, и заблокировали чёрный вход тоже.

В этот момент крошечная лапа – не знаю, которой из кошек она принадлежала, – оцарапала мою правую голень, оставив три тонких дорожки крови.

Я рванула прочь от дома, побежала вверх по улице. Я не знала, что делать. А они бросились за мной, визжа и шипя.

Налево по Берч-Барк-драйв и прямиком на Харрисон, я бежала изо всех сил. Босиком, задыхаясь. А они следом. Я шлёпала по тротуару, у меня горели ноги. Но я продолжала бежать. Если я замедлялась, когти вонзались мне в икры. Вскоре по моим лодыжкам текла липкая кровь.

Они роились. Они кружили. Они загоняли меня то в одну, то в другую сторону.

Жгло лёгкие. Но я бежала. У меня болели и пульсировали ноги. Но я не останавливалась. Я бы заплакала, если бы могла об этом помыслить, но коты наступали, наступали и наступали.

Ночь наполнилась запахом моего пота.

Наконец, после того как прошла, казалось, целая вечность, одноглазая рыжая кошка метнулась вперёд, повернулась ко мне и зашипела.

Я остановилась, пытаясь отдышаться. Я пробежала через улицы и тротуары, через перекрёстки и кварталы босиком. Подошвы ног болели и горели огнём. Где я?

Вокруг меня остановились и другие кошки. Всё стихло. Дул ночной бриз, и рядом со мной в поле шелестела кукуруза.

Тогда я поняла, куда они меня привели. Это было место, где мы бросили Лакрицу.

Я устала, была вся исцарапана. Девять кошек стояли неподвижно.

– Простите, – взмолилась я. – Мне очень жаль. Я должна была что-нибудь сказать. Я должна была вступиться за неё.

Кошки зашипели и образовали круг.

Я ждала их последней атаки. Я сгорбила плечи и закрыла лицо руками.

Ветер усилился, и кукуруза зашуршала в ночи.

Но кошки не нападали.

Вместо этого белая шагнула в кукурузу и исчезла. Затем та, у которой была только половина хвоста, сделала то же самое. Одна за другой кошки заходили в кукурузу. Их было девять. Вскоре их стало шесть, потом четыре, потом две. Наконец остались только я и рыжая одноглазая лидерша.

Я повалилась в грязь на обочине дороги. Мои ноги горели от царапин и пота.

– Мне очень жаль, – взывала я. Рыжая кошка выхаживала передо мной. – Пожалуйста, поверь мне.

Наконец рыжая кошка нырнула в кукурузу и, как и другие, исчезла.

Я осталась одна на обочине дороги.

Как Лакрица.

Я опустила голову между колен, и наконец накатились слёзы. Мои ноги все были в полосах полузасохшей крови, но они меня отпустили. Холодный ветер облизал мою кожу, и я задрожала.

Тогда я услышала шорох в кукурузе, и в тени появились два жёлто-зелёных глаза. Из кукурузы вышла совершенно чёрная кошка – чёрные уши, чёрные лапы.

– Лакрица, – выдохнула я.

Она крадучись подошла и уткнулась мордой в одну из моих исцарапанных ног.

– Ты в порядке? – спросила я. Я вытирала слёзы со своих щёк. Она лизнула один из моих порезов своим наждачным языком.

– Всё в порядке, – успокаивала я. Я подняла её и уложила себе на колени. – У нас всё будет хорошо.

Я стояла там, истекая кровью, уставшая, держа на руках Лакрицу. Из-за облака вышла луна. В шелестящей кукурузе не было ни следа девяти кошек, не сверкали огни их пристальных глаз. И я знала, почему искалеченные коты – девять жизней – пришли за мной, а не за мамой.

Я крепко прижимала Лакрицу к себе. Я перебирала пальцами её бархатистые ушки.

– Пойдём домой, – сказала я.

И, обнимая свою кошку, я начала долгий путь обратно.

Пятно на полу в столовой

– Ты такая растяпа, Дженет, – пожаловалась Малия, когда десятицентовые монетки, которые она сжимала в ладони, с грохотом покатились на кафельный пол. Девочка скармливала их торговому автомату в столовой, надеясь купить банку газировки к обеду, но Дженет только что со всех сил врезалась в неё, наверное, в миллионный раз за этот год, и рассыпала все монеты.

– Прости. – Дженет бросилась догонять десятицентовики, которые пустились наутёк, словно сбежавшие лабораторные мыши.

Малия вздохнула. Нелегко иметь такую неуклюжую подругу. Только на этой неделе она сто раз впечатывалась в шкафчики, врезалась в мусорные баки и даже совершила несколько диких полётов над тротуаром, споткнувшись о трещину в асфальте.

А теперь это… рассыпанная мелочь на полу в столовой. Одна монетка по дуге покатилась в угол рядом с автоматом, и Малия поспешила за ней. Она попыталась наступить на неё, чтобы остановить, но промахнулась, и десятицентовик направился к заплесневелому на вид пятну, которого она никогда раньше не замечала.

«Фу-у», – подумала Малия. Пятно было чёрное с зелёными вкраплениями, как плесень, его форма и размер напоминали арахис в скорлупе, с двумя выпуклыми концами. От мысли, что монетка – её монетка – коснётся этого пятна, у неё сжалось сердце. Но монета была уже слишком далеко и катилась слишком быстро.

Она угодила прямо в это пятно.

И тут произошло то, что заставило Малию ахнуть от удивления.

Монетка исчезла.

Как лопнувший пузырь – в одну секунду монетка крутилась на кафельной плитке, а в следующую секунду коснулась пятна и… хлоп!.. она испарилась.

Малия вздрогнула.

– Ого, – протянула она. – Ты это видела? Девочка подошла ближе к пятну.

– Что видела? – Дженет собрала последние упавшие монеты, встала, споткнулась о развязанный шнурок и снова рассыпала все десятицентовики.

Малия снисходительно покачала головой.

– Одна монета, – проговорила девочка, – она просто исчезла, когда коснулась… этого. – Она указала на пятно.

– Ты уверена? – засомневалась Дженет. – Может, она закатилась под автомат? – Она присела и заглянула под автомат с газировкой.

– Нет, – запротестовала Малия. – Она закатилась в это. – Она снова показала пальцем. Дженет сморщила лицо: «Гадость».

Малия сделала шаг к пятну, но Дженет схватила её за локоть.

– Не подходи к нему, – испугалась она. – Оно противное.

– Дай мне десять центов, – попросила Малия. Дженет взяла одну монетку и передала подруге. Медленно Малия подошла. Она опустилась на колени и задержала монету на десять сантиметров над пятном.

– Ладно, – сказала она. – Смотри.

Малия отпустила монетку. Она попала в пятно и должна была звякнуть о кафельный пол, покрутиться и остановиться. Но этого не произошло. Монетка не звякнула и вообще не стукнулась об пол. Вместо этого она упала внутрь этого пятна плесени, как будто её уронили в дыру. Малия вгляделась в пятно. В самом его центре десятицентовик вращался в воздухе и уменьшался в размерах, падая вниз, вниз, вниз.

– Не может быть, – пробормотала Малия. Она прислушивалась к звону, но ничего не услышала. – Ты это видела?

Дженет не ответила.

– Наверное, это случилось и с той, другой монетой, – в голосе Малии росло волнение. – Она упала в эту… штуку.

Дженет попятилась назад из угла. Она врезалась в торговый автомат и оступилась.

– Это просто дыра в полу, – промямлила она дрожащим голосом.

– Нет, – Малия пригляделась. – Это не дыра. Это что-то другое, вроде лужи. Если присмотреться, то можно увидеть рисунок кафельной плитки под ней. Видишь?

– Ерунда какая-то, – Дженет покачала головой. – Если мы можем видеть пол под этой штукой, то как монетка может провалиться сквозь неё?

– Я не знаю. – Малия протянула палец к пятну.

– Нет! – воскликнула Дженет. – Не трогай его.

Малия остановилась.

– Мы же не знаем, что это такое. – Дженет сделала ещё несколько крошечных неуклюжих шагов назад.

Малия посмотрела по сторонам. Другие дети в столовой занимались обычными делами – ели, разговаривали, не обращали на них никакого внимания.

– Хорошо, – согласилась Малия. – Я не буду его трогать.

Всё ещё стоя на коленях, она вытащила из кармана пластинку жвачки. Она подвесила её за кончик двумя пальцами. Обёртка из фольги блеснула. Она медленно опустила жевательную резинку, и когда та коснулась пятна, оно забурлило и зашипело, как открывающаяся банка газировки. Малия вздрогнула и выронила жвачку.

Так же, как и десятицентовая монета, пластинка жвачки каким-то образом упала мимо пола… или сквозь пол, и, так же, как и монета, жвачка вращалась в воздухе, уменьшалась и наконец исчезла.

– Это похоже на портал, – выговорила Малия.

– Давай просто уйдём отсюда? – взмолилась Дженет. – Мне это не нравится, Малия. Пойдём отсюда.

Малия повернулась. Ладони Дженет побелели.

Малия поджала губы. Она хотела остаться рядом с пятном. Ей хотелось ткнуть его ещё раз, бросить туда ещё что-нибудь – скомканную бумажку или ломтик картошки фри. Может, она смогла бы даже опустить в это пятно что-нибудь на верёвочке, а потом вытащить это обратно.

Но рядом стояла Дженет. Её лицо приобрело цвет старой тетрадной бумаги.

– Ага, – поддалась Малия, медленно вставая. Она собрала остальные свои монетки. – Наверное, ты права.

Когда они шли назад к своему столу, она положила руку на плечо Дженет и подтолкнула её влево, чтобы подруга не врезалась в Адриана Уингема с подносом спагетти.

– Ты права, – снова сказала Малия, когда они сели. – Мы должны оставить эту штуку в покое. – Но пока она ела свой бутерброд с индейкой, она то и дело поглядывала в тот угол возле автомата.

На следующий день, во время обеда, Малия сказала: «Встретимся за столом», и оставила Дженет в очереди в столовой.

А сама она направилась прямиком к пятну.

У торгового автомата она закрыла рот ладонью от удивления.

– Быть не может, – прошептала девочка. Она не могла в это поверить. Пятно уже было размером не с арахис. Оно стало больше. Гораздо больше. Размером с голову Малии.

Она бросилась на пол и подползла ближе. Пятно изменило не только размер, но и форму. От него во все стороны торчали зазубренные шипы.

– Малия! – прошипел голос Дженет позади неё. – Отойди от этой штуки.

Малия повернулась.

Дженет держала поднос с обедом. У неё были плотно сжаты губы.

– Ты сказала, что оставишь эту штуку в покое, – возмутилась подруга.

– Но она изменилась. – Малия указала пальцем.

Дженет посмотрела, но не подошла ближе. Она медленно покачала головой.

– Это ещё хуже, – ответила она.

– У него теперь эти колючки. – Малия снова показала на пятно. Дженет сдвинула поднос с обедом. У неё расширились глаза.

– А эти колючки, – продолжила Малия. – Они похожи на зубы… или клыки.

– Ты же не думаешь, что это… – Дженет затихла.

– Рот, – закончила за неё Малия. – Это не дыра и не портал. Это рот.

Дженет развернулась и хотела уйти, но Малия вскочила и схватила её за руку.

– Если это рот, – быстро заговорила Малия, разворачивая Дженет назад, – значит, эта… штука… живая.

Дженет ничего не ответила.

– И вчерашние монетки и жвачка, – не унималась Малия. – Они не провалились в дыру. Они были съедены. – Она не могла в это поверить. Пятно на полу в столовой было живым.

Это было поразительно.

– Нет, не просто поразительно, – поняла Малия. Это было невозможно.

– Мы должны кому-нибудь об этом рассказать, – наконец отреагировала Дженет.

– Нет, – отрезала Малия. Ей нравилось, что это пятно находилось всего в десяти метрах от дюжины шестиклассников, и каким-то образом только она и Дженет обнаружили его. Это было тайное открытие – их тайное открытие. И оно могло остаться тайной.

Кроме того, пятно выросло. Оно в самом деле выросло. Оно могло есть и меняться, возможно, оно могло даже дышать, двигаться и чувствовать.

Но как ей объяснить всё это Дженет?

– Мы не можем никому об этом говорить, – сказала Малия. – Если мы расскажем, от него избавятся.

Дженет округлила глаза.

– Ведь мы этого и хотим, – попыталась объяснить девочка. – От него нужно избавиться.

– Нет, не нужно, – запротестовала Малия.

Тело Дженет, казалось, слегка обмякло. Внезапно она опустила поднос с обедом. Пакет молока соскользнул с него и упал на пол – шлёп.

Малия поджала губы и задумалась. Ей нужно было убедить Дженет молчать. Но Дженет продолжала таращиться на пятно и оседать.

– Что бы это ни было, – тихо прошептала Малия, – оно наше, Дженет. Оно принадлежит нам.

– Оно не наше. Оно…

– Оно наше, – выпалила Малия. – Оно наше, потому что… – Она глубоко задумалась. Ей потребовалось несколько секунд, но она нашла ответ: – Оно наше, потому что мы его нашли и мы его накормили. – Она кивнула и подошла ближе к Дженет, достаточно близко, чтобы почувствовать запах мясного рулета на её подносе с обедом. – Мы скормили ему две монеты и пластинку жвачки. И оно выросло, выросло благодаря нам.

Дженет промолчала.

Малия указала на пятно.

– Эта штука наша, Дженет, – сказала она. – Мы не можем допустить, чтобы это пятно убрали или стёрли. Мы должны позаботиться о нём.

– Но мы ничего о нём не знаем, – прошептала Дженет в ответ. – Мы не знаем, что это такое. Мы не знаем, откуда оно взялось. Мы даже не знаем, не опасно ли оно. Если это действительно рот, то где всё остальное, Малия? Где?

Это был хороший вопрос. Где остальные части его тела? И куда делись десять центов и жвачка? В груди Малии зародился проблеск беспокойства, как зарождается новая луна в ночном небе.

Но она его сглотнула.

– Это не имеет значения, – ответила Малия. – Оно не опасно. Я могу это доказать. – Малия полезла в свой пакет с обедом и достала бутерброд с индейкой. Она опустилась на колени с бутербродом на вытянутой руке. Через секунду она разжала ладонь. Бутерброд упал в пятно и зашипел.

А потом он полетел вниз, вниз, вниз.

Малия подождала, но ничего не произошло.

– Видишь, – сказала она. – Никаких проблем.

Ничего не ответив и даже не подняв упавший пакет молока, Дженет ушла. Малия схватила с пола молоко и последовала за ней, даже не заметив, как Дженет столкнулась с Реджи Перкинсом по дороге к обеденному столу.

«Ого, – подумала Малия, увидев пятно на следующий день, – этой штуке, должно быть, понравился мой бутерброд с индейкой».

Потому что пятно уже было размером не с голову Малии.

Оно выросло до размеров небольшого стола, заполнив собой весь угол столовой. Его шипы стали зазубренными и острыми.

В пяти метрах от пятна Малия положила руку на плечо Дженет. Другие дети тоже начали замечать пятно.

– Что это? – Малия услышала вопрос Реджи Перкинса.

– Это очень странно, – изумилась Марисса Клайд.

– Я не буду подходить к этой штуке, – раздался взволнованный возглас Адриана Уингхэма, и другие дети в собравшейся толпе, должно быть, были с ним согласны, потому что все стояли поодаль.

Малия протиснулась мимо них и подошла ближе.

– Я зову учителя, – сказала Дженет. Прежде чем Малия смогла ответить, Дженет повернулась и побежала, громко шлёпая ногами по кафельному полу.

– Дженет, нет, – позвала Малия. Но напрасно. Дженет убегала прочь, натыкаясь на других детей, как шарик для пинбола в жёлобе игрового автомата, неуклюже размахивая руками.

Малия подошла ближе к пятну. Она увидела, что это было уже не пятно. Теперь оно было больше похоже на… Существо. Гигантское остроконечное Существо.

– Мерзость, – высказалась Микайла Вуд в толпе таращащихся детей.

Малия сгорбилась. Она чувствовала, как другие дети наблюдают за ней в недоумении.

Конечно, это Существо – чем бы оно ни было – выглядело странно. Но что оно сделало не так? Съело несколько монеток, пластинку жвачки и бутерброд с индейкой? Неужели нужно наказывать его за это? Избавляться от него?

Но Малия понимала, что теперь, когда другие дети знали о нём, она ничего не могла поделать. Скоро Дженет вернётся с директором Ханом, уборщиком Джейком или ещё кем-нибудь, и всё будет кончено. Они позовут важных людей, мужчин в чёрных костюмах и женщин в строгих юбках, наверное, закроют школу и найдут способ его уничтожить.

Да, поняла Малия. Вот что они сделают с Существом.

Они убьют его.

– Прости, – Малия обратилась к нему. Это был первый раз, когда она заговорила с Существом. – Наверное, сейчас произойдёт что-то плохое. – Дети позади неё затихли.

Она придвинулась на корточках поближе к Существу, к самому его краю, и наклонилась вперёд. Она заглянула в его глубь, гадая, там ли ещё её бутерброд, жвачка и монетки, – падают вниз, вниз, вниз.

– Оно здесь, – крикнула Дженет где-то позади. – Оно росло, а потом у него появились зубы, и Малия кормила его. Оно становилось больше с каждым днём.

– Помедленнее, – отозвался кто-то, и Малии показалось, что она узнала голос мистера Переса, учителя биологии.

Затем она почувствовала знакомое прикосновение – сильный удар, толчок в спину – её вечно неуклюжая подруга врезалась в неё, должно быть, в миллионный раз за этот год. Сгорбившись над клыкастым ртом, Малия начала падать вперёд. Она протянула руку назад за помощью. Но рядом с ней Дженет споткнулась и тоже зашаталась на краю Существа. Обе девочки рисовали в воздухе круги руками. Малия пыталась выпрямиться, поймать равновесие. Но всё было бесполезно.

Она упала.

Рядом с ней упала и Дженет.

И они падали вниз, вниз, вниз.

Когда Данте исчез, говорили, что он переехал в Огайо

Одним октябрьским утром по дороге в школу Данте Коулман увидел дьявола.

Отец Всего Зла стоял там, в нескольких домах дальше по дороге, краснокожий и на удивление худой. Он стоял, прислонившись к дорожному знаку на углу Гилберт-драйв и Честнат-уэй, просто болтался без дела, держа в руках вилы, пламенеющие на концах.

«Быть не может, – подумал Данте, и в груди у него поднялся трепет, – настоящий дьявол».

Данте видел много фильмов о дьяволе. Его любимым был «Отправь его в преисподнюю», но также ему нравились «Дьявол и Марти Макдаффин» и «Если тебя не примут небеса».

Но сейчас всё было по-другому. Это дьявол во плоти и крови.

«Круто», – подумал Данте.

Он разгладил свою чёрную футболку и приблизился на несколько шагов. Олли Финкер и Джесс Уиткомб – ребята, с которыми он сидел вместе за обедом, – просто очумеют, когда узнают. А что, если Данте удастся поговорить с настоящим дьяволом? Поболтать всего пару минут с Великим и Ужасным Зверем? Олли и Джесс с ума сойдут. Он почти мог видеть выражение их лиц, когда расскажет им о том, как он спрашивал дьявола, действительно ли Ад пахнет тухлыми яйцами и сколько точно людей горят там прямо в этот момент. От одной мысли об этом сердце Данте забилось чуть сильнее.

Но тот живой, дышащий дьявол впереди по улице был какой-то не такой.

Подпирая уличный знак, этот дьявол склонил рогатую голову набок и тяжело вздохнул. Он лениво стучал копытами по тротуару, пиная опавшие октябрьские листья, и небрежно мотал вилами в одной руке.

Данте подошёл ближе, дьявол в это время ковырялся в ногтях. Только это были не ногти, как потом понял Данте. Они были больше похожи на когти, как у зверя… или птицы.

«Я сделаю это, – сказал себе Данте, – я подойду прямо к дьяволу и поговорю с ним».

Он сделал несколько торопливых шагов. Он знал, что другие дети повели бы себя иначе, если бы увидели дьявола. Они бы запаниковали. Или убежали. Или заплакали. Но Данте был не как все. Он – Данте Коулман. Он знает все слова хэви-метал песни «Чёрные глаза дьявола» с девяти лет.

И вот сам Король Пламени стоит перед ним, залитый туманным утренним светом. Данте ускорил шаг.

И всё же, несмотря на все фильмы, которые Данте посмотрел, и всю тяжёлую музыку, которую он слушал, что-то в этом настоящем дьяволе – его вздохи, его поза, стук копыт – казалось… неуместным. Даже неправильным. Конечно, у этого дьявола были массивные закрученные рога, полыхающие вилы и жёсткая красная шкура, как Данте и ожидал. Но вместо того чтобы выглядеть угрожающим, ужасающим или более зловещим, чем сама смерть, этот дьявол выглядел, пожалуй, уставшим. И немного рассеянным.

И… скучающим.

Да, понял Данте. Было видно, что дьяволу очень скучно.

Там, впереди дьявол переминался с одного копыта на другое, и Данте шёл вперёд, посильнее топая своими армейскими ботинками по тротуару, надеясь привлечь его внимание.

Демон Бездонной Ямы даже не поднял головы. Он просто стоял, небрежно болтая вилами и лениво ковыряя когти… хотя, может, это были клещи… или крюки.

Данте подошёл ближе и прочистил горло, громко и грубо.

Ничего не произошло.

Как будто Данте вообще не существовало, будто Сатане было наплевать на этого одинокого шестиклассника, который нарисовался перед ним.

У Данте вспыхнули щёки. После всех тех рисунков дьявольских вил, которые он нацарапал на полях своей тетрадки, он думал, что заслуживает хотя бы небольшого уважения от Повелителя Всех Зверей.

Но у дьявола, видимо, было другое мнение на этот счёт, потому что он продолжал лишь шаркать копытами по тротуару, раскидывая в разные стороны опавшие листья.

Данте расправил плечи. Он считал квадраты тротуарной плитки, отделяющие его от Порождения Глубин – шесть, пять, четыре.

Когда между ними осталось всего два квадрата, мальчик заговорил.

– Доброе утро, сэр Люцифер, – начал он. Данте до этого никогда никого не называл сэром. Но он подумал, что дьяволу это понравится.

Дьявол не ответил. Он медленно крутил вилы и слегка покусывал свои… что бы это ни было на концах его пальцев.

– Доброе утро, сэр Люцифер, – повторил Данте уже громче.

Наконец дьявол зашевелился. Его глаза сияли чёрным, в них не было белков, и они блестели, как свежий дёготь. Данте не мог сказать наверняка, но ему показалось, что дьявол будто бы закатил глаза.

– Как скажешь, парень, – пробормотал дьявол в ответ.

Данте расправил плечи под чёрной футболкой. Всё шло не так как надо. Совершенно не так. Данте ожидал, что дьявол выкрикнет проклятие на древнем языке вроде латыни или санскрита. Или, по крайней мере, издаст мощный рёв, способный вызвать землетрясение.

Данте недоумевал: «Где же та самая Сатанинская Ярость? Ужас Абсолютного Зла? Крутость?» Даже голос дьявола был не таким, как надо: по мнению Данте, он должен был издавать хриплое, глубокое рычание, отзывающееся эхом Рока вечностей. Он думал, что голос дьявола сотрясает землю и провоцирует визг автомобильных сигнализаций. Но его голос был мягкий и высокий, а не грубый и демонический, а ещё у него был лёгкий акцент, как будто этот дьявол был из Вермонта или Массачусетса, или откуда-то из Новой Англии.

Повелитель всех демонов отогнал Данте своими вилами и усмехнулся. Это была усмешка, которая говорила: «Проваливай, малыш. Ты мне мешаешь».

Но Данте и не думал проваливать.

Это был его шанс – его единственный шанс – встретиться с дьяволом. К тому же он увидел в ухмылке дьявола то, что наконец-то обрело смысл, что-то, от чего у него по коже побежали мурашки.

Зубы дьявола. Они были из огня.

Каждый зуб представлял собой крошечное остроконечное пламя размером с пламя свечи, и ни в одном фильме, который Данте когда-либо смотрел, он не видел ничего похожего на эти зубы.

«Пылающие зубы, – подумал Данте, – вот об этом я и говорю». У него на затылке зашевелились волосы.

– Я хочу вас кое о чём спросить, о Вестник Тьмы, – отважился Данте.

Дьявол закрыл глаза и испустил долгий шипящий вздох.

– Ты что, издеваешься? – недовольно спросил он. Он небрежно качнул вилами в руке. Их пылающие кончики процарапали тротуар и оставили тёмные подпалины на бетоне, которые шкварчали и дымились.

Данте наклонился, подпалины пошипели и успокоились.

– Это другое дело, – сказал он себе под нос. Где-то над ним дьявол покачал головой, и один из его закрученных рогов звякнул о металлический столб уличного знака. Данте показал пальцем на тротуар. – Я восхищаюсь вашей крутостью, сэр.

– Ой, хватит, – отмахнулся дьявол. – Прекрати со всеми этими «сэрами» и этой «крутостью», парень.

– Но… – начал Данте, не зная, как продолжить. Всё шло не так, как он надеялся.

– Послушай, малыш, – сказал дьявол, не глядя прямо на Данте. – Хочешь верь, хочешь нет, но я проделал весь этот путь из Ада не для того, чтобы встретить какого-то надоедливого мальчишку. Я товарищ довольно занятой, и у меня важное дело, понятно? Тебе это понятно? – Его голос стал громче, а пылающие зубы, казалось, выросли и вытянулись. Он помахал вилами перед лицом Данте. – У меня впереди сложный день, и всё, чего я хочу, – это отдохнуть хоть пять минут, ладно? Так что иди-ка ты в школу и оставь меня в покое.

В этот момент дьявол топнул копытом, и вдалеке зазвенел школьный звонок. Данте был уверен, что до начала занятий оставалось по крайней мере десять минут, но вот звонок звенел, разносясь над домами и деревьями.

– Это вы сделали так, что зазвенел звонок! – воскликнул Данте, поняв, что лицезрел момент силы дьявола. – Это было… – Он хотел сказать «круто», но сдержался.

– Звонок означает, что ты опаздываешь, – ответил дьявол, – так что… – Дьявол указал вилами на коричневое здание школы в конце улицы.

Но Данте не собирался уходить. Пока нет. Он уйдёт только после того, как увидит ещё хотя бы несколько примеров этой силы, вроде пылающих зубов и звонка, прозвеневшего раньше времени. Поэтому Данте скрестил руки на груди и упёрся ногами в асфальт.

– Да ладно тебе, – взмолился дьявол, и его зубы сверкнули. – Пацан, что тебе надо? Как мне от тебя отделаться?

Данте задумался. Он хотел как-нибудь заставить дьявола вести себя ну… более… по-дьявольски.

– Три вопроса, – нашёлся Данте. – Ответьте на три моих вопроса, и я уйду. – Данте не знал наверняка, что именно он хотел спросить у дьявола, но был уверен, что, задав три вопроса, он сможет выудить несколько устрашающе тёмных подробностей.

Дьявол размахивал из стороны в сторону своим тонким заострённым хвостом. Он вздохнул. Медленно, почти как гипнотизёр, он раскручивал вилы. Данте наблюдал за пылающими кончиками, рисуя глазами круги.

– Хорошо, – согласился дьявол. – Три вопроса. Тогда ты уберёшься отсюда. – Данте не мог в это поверить. Ему дали три вопроса – три вопроса к Великому Разрушителю (который, конечно, был не совсем таким, каким его представлял Данте, но всё же). Мальчик сжал губы и потёр руки. Он хотел, чтобы его вопросы были стоящими. Он хотел раскрыть парочку тёмных тайн.

– Первый вопрос, – начал Данте. Но вдруг он затормозил. У него возникла мысль.

Мог ли он доверять дьяволу, будет ли тот честно отвечать на его вопросы?

В конце концов, он имел дело с Отцом Лжи и Обмана.

«Что ж, буду надеяться», – сказал он себе. И продолжил.

– Как выглядит Ад? – спросил Данте, задав этот вопрос первым.

Данте иногда представлял себе Ад. Он даже пытался время от времени рисовать его, с кипящими лужами масла повсюду и испепеляющими переходами.

– Ад, он… – начал дьявол, и Данте наклонился поближе в предвкушении ответа. Он почувствовал запах палёных волос, исходящий от дьявола, – …неприятный.

Дьявол замолк.

– А что ещё? – сказал Данте.

Дьявол покачал головой.

– Это был мой ответ. Следующий вопрос.

– Ну, нет, – возмутился Данте. – Вы должны рассказать мне больше. Настоящий Ад похож на ад в «Затерянной преисподней», с цепями повсюду и паром? Или он больше похож на ад во «Вздымающемся Аде», свой для каждого человека?

– Это второй и третий вопросы? – лукаво поинтересовался дьявол.

– Нет! – выпалил Данте. – Не отвечайте на них.

Дьявол улыбнулся своей пламенной улыбкой. А с ним не просто договориться.

Данте умолк на несколько секунд. Он подцепил большими пальцами лямки рюкзака на спине и сдвинул его, чувствуя тяжесть вещей внутри: учебник по алгебре, который он не открывал несколько недель, папку по географии, к которой он тоже давно не притрагивался, а на дне рюкзака – комок обёрток от шоколадных батончиков, которые он стащил у кучки пятиклассников.

Языки пламени на концах дьявольских вил, казалось, поднялись, и дьявол несколько раз небрежно крутанул вилами.

– Давай уже, – сказал дьявол. – Я не буду ждать весь день.

Данте на мгновение зажмурился, а затем сосредоточил взгляд на жёсткой коже на безволосой груди дьявола: казалось, что она тлела жаром даже в этом тихом утреннем свете; и на изгибе остро заточенных рогов на макушке дьявола, а также на его огненных зубах – особенно на огненных зубах. Конечно, этот дьявол был не таким, как надеялся Данте, но его огненные зубы всё-таки были что надо.

Словно прочитав мысли Данте, дьявол раскрыл рот шире, а его зубы вспыхнули сильнее. Крошечные языки пламени вытянулись вверх, и Данте окатила волна жара.

«Интересно, эти огненные зубы обжигают рот дьявола? – подумал Данте. – Может, это вечная агония для него?» Вот это было бы по-настоящему классно – вечное пламя, от которого невозможно сбежать. Круто.

Дьявол снова оскалил зубы, затем захлопнул челюсти.

– Ты это хотел увидеть, малыш? – нетерпеливо спросил дьявол. – Теперь ты доволен? Теперь ты уйдёшь?

Он опустил вилы остриём вниз. Он качнул ими, как маятником часов, и указал наконечником на школу вдалеке.

– Вы должны мне ещё два вопроса, – не сдавался Данте. – Итак, второй вопрос. – Он хотел снова увидеть зубы дьявола, хотел увидеть, как они полыхают и колышутся.

– Ваши зубы… они…

Но Данте не знал, как закончить вопрос.

– Обжигают ли они? – уточнил дьявол, слегка наклоняясь. – Причиняют ли боль?

Данте кивнул.

– Нет, – ответил дьявол. – Они не причиняют мне боль, малыш.

Данте был слегка разочарован.

Дьявол шаркнул по тротуару копытом.

– Раньше было больно, – продолжил он, – а теперь нет. Когда-то они жгли мне язык и доводили слюну до кипения. Но ко всему привыкаешь, Данте. Даже в Аду. Следующий вопрос.

Данте прикоснулся к своему рту и представил себе огонь внутри. И тут он кое-что осознал. Дьявол назвал его по имени – не малыш, а Данте. Дьявол снова начал ковырять свои когти.

– Вы знаете, как меня зовут? – с подозрением спросил Данте.

Дьявол посмотрел прямо на него. Впервые он смотрел Данте прямо в глаза. По шее мальчика побежал холодок.

– Конечно, я знаю, как тебя зовут, – медленно проговорил дьявол. – Я знаю о тебе всё, Данте Фредерик Коулман. Всё.

Дьявол раскачивал вилы туда-сюда, как гипнотизёр раскачивает часы.

«Рождённый от Греха назвал меня по имени», – подумал Данте, и на секунду он почувствовал гордость. Его сердце колотилось. Олли и Джесс ни за что в это не поверят. Ни за что.

Но вдруг что-то изменилось. Данте почувствовал, как к горлу подступил неприятный зуд. Это новое ощущение царапало и жгло, совсем немного, и, казалось, исходило откуда-то из желудка.

Это чувство было как-то связано с тем, что дьявол произнёс его имя – его полное имя – вслух.

Дьявол улыбнулся, обнажив пылающие зубы. Это новое чувство не было таким уж… крутым.

Данте встрепенулся.

«Сосредоточься, – сказал он себе. – Соберись».

Ему нельзя было отвлекаться. Перед ним был дьявол. Настоящий дьявол. И у него оставался один вопрос, всего один, прежде чем ему придётся уйти, так что это должен быть хороший вопрос. Он должен быть идеальным. Данте зажмурился и сглотнул это новое зудящее чувство.

Перед ним дьявол крутил вилами. Он медленно раскачивал ими взад-вперёд. Их пылающие концы дымились, и дьявол омыл лицо Данте струёй дыма.

Этот дым пах чем-то старым… древним. И у Данте появилась идея.

– Третий вопрос, – медленно произнёс Данте. У него немного закружилась голова, может быть, от дыма, но он указал на вилы дьявола. – Можно их подержать? Всего секунду?

«Вот это было бы действительно круто, – сказал себе Данте. – Разве не круто? Прикоснуться к вилам Чудовища Всех Кошмаров?»

Дьявол выпрямился, но не ответил.

«Да, – подумал Данте. – Это было бы абсолютно, совершенно, беспредельно круто».

– Ну? – переспросил Данте. – Вы дадите мне их подержать?

Дьявол посмотрел на Данте и издал тихий смешок.

– А ты наглый, малыш, – ухмыльнулся дьявол. – Кто-нибудь когда-нибудь говорил тебе это? Смелости тебе не занимать.

Данте протянул руку. Он разжал ладонь и застыл в ожидании. Тревожное чувство – этот царапающий жар – снова закипело у него в горле. Данте знал, что это чувство было как-то связано с тем, что дьявол сказал раньше. «Я знаю, как тебя зовут. Я знаю о тебе всё, Данте Фредерик Коулман. Всё». Дьявол протянул ему вилы. Они были всего в десяти сантиметрах от раскрытой ладони Данте, и царапающее чувство разлилось от горла мальчика по всему его телу.

Данте замер.

Что-то здесь было не так. Во всём этом что-то было нечисто.

Что-то не складывалось у него в голове. Данте был уверен, что это как-то связано с тем, что дьявол знал его имя. Но его беспокоило что-то ещё. Что дьявол стоял тут перед ним, размахивая вилами, с бесконечно скучающим видом, сверкая пылающими зубами, прислонившись к дорожному знаку… Что дьявол вообще появился тут, на Гилберт-драйв.

Что здесь делает Искуситель Невинных? Зачем он сюда пришёл?

А потом до Данте дошло.

Это был дьявол. Настоящий дьявол.

Данте видел это в кино. Он слышал об этом в песнях. У дьявола всегда есть план. Всегда. Он ничего не делает без причины. И ему никогда не бывает скучно.

Данте попытался отдёрнуть руку, убрать её подальше от дьявола, но было слишком поздно. Дьявол двинулся вперёд, как удар молнии, и впихнул вилы в раскрытую ладонь Данте.

Мальчик ахнул, почувствовав горячую сталь в своей руке.

– О, Данте Фредерик Коулман, – сказал дьявол. – Помни, что ты сам просил об этом. Ты сам просил всё это, малыш.

Данте широко раскрыл глаза. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова не выходили.

Что-то происходило. У него во рту.

Он чувствовал жар на дёснах и языке. Неприятный жар. Как в тот раз, когда он на спор съел целый перец чили. Он закашлялся и стал быстро выдувать струи воздуха, сложив губы в форме маленькой буквы «о».

Это не помогло. Жжение на языке и дёснах усиливалось. Дьявол рассмеялся – смех его был высоким и тихим.

Данте размахивал ладонью, словно веером, перед раскрытым ртом.

Но жар лишь нарастал, и теперь он чувствовал не просто жжение. Он чувствовал боль. Данте подпрыгивал. Он стучал ладонями по рту. У него было ощущение, что за щеками у него раскалённые угли.

«Что происходит?» – он попытался спросить дьявола, но звуки, которые вырвались наружу, не были похожи на слова.

Он упал на колени. Он катался из стороны в сторону, а дьявол раздувался от смеха. Внутренние поверхности губ и щёк Данте начали обугливаться и кровоточить. Его язык покрылся волдырями.

«Вилы! Это из-за них». Ему нужно было от них избавиться. Он попытался их отбросить.

Данте махнул рукой. Но вилы остались в его ладони. Он попытался их бросить, вырвать из ладони, но они прилипли, будто были навечно приварены к его коже.

Воздух наполнил шипящий, хлюпающий звук. Во рту Данте закипала слюна.

И тогда он понял.

Его зубы превратились… в огонь. В крошечные остроконечные языки пламени.

Он поджал колени и скорчился на земле.

Он закрыл глаза. Он попытался встать, но не смог. Возвышаясь над ним, сквозь смех заговорил дьявол.

– Я бы не стал так расстраиваться из-за этого, малыш, – сказал он. Данте заставил себя поднять взгляд. Там, где прежде стоял дьявол, сейчас стоял маленький старичок в сером костюме. У него были глубокие морщины на щеках и седые волосы, и даже сквозь жгучую боль во рту Данте услышал что-то знакомое в высоком голосе этого человека и его новоанглийском акценте. – Я сам когда-то совершил эту же ошибку, так много лет назад, что уже и не сосчитать.

Данте не произнёс ни звука.

– Я правда помню, каково это, – спокойно объяснял старик. Данте попытался позвать на помощь, но не смог. – То, что я говорил раньше, – это правда, малыш. К этому правда привыкаешь. И когда-нибудь, если тебе повезёт, может быть, ты выследишь кого-нибудь, кто заберёт у тебя всё это – так же, как ты забрал всё это у меня.

Седовласый старик подмигнул. Данте протянул к нему руку, но старик повернулся и пошёл прочь, на глаза Данте навернулись чёрные капли дёгтя – слёзы.

Кожа Данте становилась жёстче, превращаясь в толстую звериную шкуру. С каждой секундой ему становилось всё труднее дышать, труднее двигаться, труднее думать. Разрывающая боль пронзила его голову с обеих сторон: проткнув кожу, у него на голове росли и закручивались острые рога.

Через пару домов седовласый старик повернулся и улыбнулся сияющей улыбкой, полной не языков пламени, а зубов. Наконец прежний дьявол двинулся дальше, оставив Данте корчиться и извиваться на земле, приспосабливаться к жизни, полной боли и огня, и учиться ходить на копытах.

Данте издал крик, первобытный и протяжный.

Крик его отозвался эхом Рока вечностей.

Цвет лианы

Лиана нашла под столом фломастер.

Она нащупала что-то ногой, пока мистер Джеймсон проверял домашнее задание на сегодня – длиннющее упражнение на предлоги, – и заглянула под парту, чтобы посмотреть, что это.

Это был тонкий блестящий зеленовато-чёрный фломастер, Лиана никогда не видела ничего подобного. Она наклонилась и подняла его.

Он был тёплый, как будто полежал на солнце. Девочка сняла колпачок, и тёмный кончик фломастера засверкал. Поднеся его к носу, она почувствовала запах чернил – сладкий, как мёд.

«Вот бы мне такой», – подумала Лиана. Она точно знала, что бы нарисовала, если бы это был её фломастер, – тёмный заколдованный лес со множеством свисающих лиан. Цвет идеально для этого подходил.

Она сначала хотела тихонько сунуть фломастер к себе в рюкзак, но вместо этого постучала пальцем по плечу Киары, сидевшей перед ней.

– Это твой? – прошептала Лиана, показывая фломастер. – Ты уронила?

Киара покачала головой и вернулась к упражнению на предлоги. Лиана слегка помахала фломастером, показывая его другим одноклассникам, сидящим вокруг. Каждый из них пожал плечами.

– Не мой, – откликнулся Малкольм.

– Нет, – беззвучно проговорил Кирк.

Лиана положила фломастер на тетрадь перед собой. Наверное, его потерял ученик из предыдущего класса. Фломастер выглядел новым и дорогим и, наверное, был частью набора. Лиана представила, как он аккуратно стоял в пластиковом футляре в один ряд вместе с другими блестящими цветами.

Она покосилась на вывеску, которая была в каждом классе, рядом с часами.

ПОЖАЛУЙСТА, ВЕРНИТЕ УТЕРЯННЫЕ ИЛИ УКРАДЕННЫЕ ПРЕДМЕТЫ В УЧИТЕЛЬСКУЮ.

Девочка прижала фломастер указательным пальцем и прокрутила его вверх-вниз по тетради. Его цвет был подобен мху на старой кирпичной стене. Он так нравился Лиане. Она взяла фломастер и забарабанила им по краю парты.

«Цвет и правда идеальный», – подумала девочка.

Она поняла: это был цвет лианы, её цвет.

Цвет Лианы.

Девочка улыбнулась.

Она сняла колпачок и прижала левую ладонь к странице с упражнением, растопырив пальцы. Всё же это был фломастер её цвета, поэтому она решила испытать его на собственной коже.

«Я ведь пыталась найти владельца, – оправдывала себя девочка, – к тому же это просто фломастер».

И всё же блестящий цвет фломастера и его душистый аромат говорили ей, что этот фломастер был не простой, особенный.

На тыльной стороне ладони она нарисовала ветвь лианы. Она начала с изогнутой, извивающейся лозы прямо под костяшками пальцев. Чернила были тёплыми, точно такого же блестящего зеленовато-чёрного цвета, как и колпачок фломастера.

На ветви лианы девочка нарисовала пять листочков – по одному листку на каждую букву своего имени. Один для «Л», один для «И», так же для «А», для «Н», и последний для «А». Когда Лиана закончила, она легонько подула на руку и коснулась нарисованной лозы пальцем, проверяя, не размажутся ли чернила. Они не стёрлись. Затем девочка покрутила рукой под светом школьной лампы, чтобы полюбоваться, как будут мерцать зеленоватые блестящие чернила.

Лиана никогда особо не умела рисовать, но нужно было признать: ветвь лианы у неё на руке получилась хорошо – почти как настоящая.

Она была почти идеальной – эта штука у неё на коже, в честь которой её назвали, самого лучшего цвета.

В этот момент прозвенел звонок, резко вернув Лиану с небес обратно в класс.

– Перед тем как уйти, – призвал мистер Джеймсон сквозь шум возни учеников, складывающих папки и набивающих рюкзаки, – убедитесь, что вы подписали свой листок, и положите в корзину.

Лиана взглянула на свою домашнюю работу. Она забыла заполнить пустую строку для имени вверху страницы.

Она схватила фломастер. Тогда у неё появилась идея.

Вместо того чтобы написать своё имя, она могла нарисовать ветвь лианы своим идеальным новым фломастером. Мистер Джеймсон увидит извивающуюся лозу на месте, где обычно стоит её имя, и догадается, чьё это задание, так ведь?

Лиана решила так и сделать. Она начала с извилистого стебля, а затем добавила пять листочков. Один для «Л», другой для «И», ещё для «А», для «Н», и наконец для «А». И снова её лиана – её «именная лиана», – так она решила её называть, – выглядела идеально. Почти как настоящая. Зеленовато-чёрные чернила сверкнули.

Девочка встала и отнесла работу в корзину. К тому времени, когда она вернулась к своей парте, большинство её одноклассников уже вышли из класса.

Оглядевшись по сторонам, она сунула фломастер в передний карман рюкзака, который быстро перекинула через плечо.

Вернувшись домой, Лиана плюхнула рюкзак на свою незастеленную кровать и вытащила фломастер. Ей хотелось подписать все свои вещи – нарисовать свою именную лиану на всём, что попадётся под руку.

Девочка начала с того, что вывела рисунок вверху на своём дневнике. Обложка дневника была светло-оранжевой, и протянувшаяся поверху именная лоза выглядела идеально. Затем она вытащила школьные тетради и папки и тоже подписала их своей именной лианой. Девочка нарисовала лиану на мячиках для софтбола, спрятанных в шкафу, и на своей бите и даже выписала её на маленьких ярлычках своих мягких игрушек.

«Где ещё можно её нарисовать?» – задумалась Лиана.

Она знала, что некоторые люди подписывают имена на внутренней стороне обложек книг на случай, если они когда-нибудь их потеряют или кому-нибудь одолжат, так что девочка подошла к книжной полке и начала выдвигать книжки одну за одной. На обложке каждой из них она нарисовала именную извивающуюся лиану.

Когда девочка рисовала листья, она беззвучно проговаривала буквы своего имени. Л-И-А-Н-А.

Девочке потребовалось почти полчаса, чтобы подписать всё в своей комнате, и когда она закончила, она убрала фломастер обратно в передний карман рюкзака. Лиана ещё раз взглянула на именную лозу на своей ладони. Она сжала руку в кулак, покрутила им, и ей показалось, что ветка с шестью листочками пошевелилась.

«Шестью листочками?» – удивилась девочка. Она пересчитала их снова.

Да, их точно было шесть – по одному листку под каждым из её пяти пальцев, и ещё один.

Она была уверена, что нарисовала всего пять листочков, когда нашла фломастер. С тех пор она нарисовала этот же рисунок уже, наверное, раз пятьдесят.

Было пять листков. Она каждый раз рисовала только пять листков.

Девочка взяла с полки книгу и открыла её. Там, на внутренней стороне обложки, зеленела шестилистная ветка лианы.

Она проверила обложку своего дневника. Шесть листков. Она проверила свои школьные тетради и папки, мячи для софтбола и биту. Она проверила бирки на своих мягких игрушках.

На всех было по шесть листков.

«Я ошиблась, – осознала Лиана, – я отвлеклась и нарисовала лишний листок».

Но как она могла столько раз повторить одну и ту же ошибку?

Она встряхнула рукой и сжала пальцы, и лоза под её костяшками, казалось, изогнулась и растянулась.

На следующее утро Лиана пошла в душ, но старалась не намочить левую ладонь. Пусть она и сделала ошибку в своей именной лиане и добавила лишний лист, девочке всё равно нравился этот рисунок, и она не хотела его смыть. Поэтому она держала левую руку на весу подальше от потока воды, а мылась и намыливала шампунь правой. Но лиана всё-таки немного намокла от пара и брызг.

Выйдя из душа, девочка накинула халат и слегка промокнула руку полотенцем, стараясь не стереть и не размазать рисунок.

Лиана подняла полотенце и ахнула.

Теперь чернильная лоза обвивала её ладонь и запястье. На ней стало больше листьев. Гораздо больше листьев. Лиана быстро сосчитала – всего десять. Почти все они были маленькими, как будто только что проросли.

Она побежала к себе в комнату и вытащила дневник из ящика письменного стола.

Лиана, протянувшаяся поверху, теперь вся перекрутилась и расползлась по обложке дневника. На ней было десять листьев. Она проверила свои папки и книги. Десять листьев. Она проверила ярлыки на мягких игрушках, мячики для софтбола и биту.

На всех лианах было по десять листьев.

Она снова взглянула на рисунок на своей ладони.

«Вода в душе, – озарило девочку, – я полила лиану, и она выросла».

И другие лианы тоже. То, что случилось с лианой у неё на руке, похоже, произошло и с остальными.

«А что, если они будут расти и дальше? – ужаснулась девочка. Её дыхание ускорилось. – Что, если лиана протянется вверх по руке от ладони до её лица? Что, если она покроет всё её тело?»

Как она будет выглядеть, с головы до ног покрытая блестящими лианами, закручивающимися в спирали вокруг её глаз, обвивающими её шею?

Девочка поднесла ладонь к горлу.

«Цвет Лианы», – подумала она.

Внезапно её именная лиана перестала казаться такой классной. Сердце девочки заколотилось. Ей нужно было избавиться от этой штуки. Что бы это ни было, оно распространялось. Она хотела, чтобы оно исчезло.

Лиана бросилась в ванную, открыла кран и схватила кусок мыла, но, не успев сунуть руку под воду, остановила себя.

А эта лиана вообще смоется?

Она закрутила кран до тоненькой струйки и позволила нескольким каплям упасть ей на руку. Зелёная ветвь сверкнула и, сделав завиток, вытянулась, распуская новые листья и обвивая её руку ещё на десять сантиметров выше.

«Нет», – испугалась девочка. Она схватила сухую тряпку и стала тереть рисунок, пока ей не стало больно, но лиана продолжала расти. Она закрутилась выше, до самого локтя. На ней появилось ещё больше листьев.

Лиана схватила фен и врубила его на полную мощность. Она направила его на лозу и держала так, пока её кожа не покраснела и не стала гореть. Но это не помогло. Лоза, может, слегка изменила цвет, приобретя слабый оттенок коричневого. Но она всё ещё блестела и переливалась у неё на руке.

Девочка побежала в свою комнату. Там повсюду были лианы. Они кругами обвивали мячи для софтбола и вырисовывали спирали на её бите. Они покрывали дневник и торчали из книг. Они обвили ноги, руки и туловища её мягких игрушек.

«Что происходит? – в отчаянии подумала она. – Что я наделала?»

В тот день в школу Лиана надела свитер с длинными рукавами, и когда никто не смотрел, она закатала рукав и осмотрела лозу на руке. Она не стала больше, но не уменьшилась и не увяла. Она лишь обвивала её руку.

Весь день Лиана избегала воды.

Когда она пошла в туалет после второго урока математики, она вышла, не помыв руки. А во время обеда, когда пошёл дождь, её подруги Мэдисон и Кэрри выбежали на улицу поплескаться в воде, а Лиана отошла от дверей, в глубь безопасной сухой школы. И всякий раз, когда ей хотелось пить, девочка одной рукой наполняла бутылку для воды в одном из школьных питьевых фонтанчиков, стараясь не расплескать, и пила воду через высокую тонкую соломинку. На всякий случай.

На уроке английского мистер Джеймсон поднял вверх её вчерашний листок с упражнением на предлоги.

– Кто-то, – строго произнёс он, – не подписал свою работу. – Поля листа были полностью покрыты зеленовато-чёрными лианами. – Но этот кто-то нашёл время, чтобы нарисовать здесь джунгли.

Лиана промолчала.

– Чья же это работа? – поинтересовался мистер Джеймсон. Лиана натянула рукава свитера на костяшки пальцев, так, чтобы прикрыть лиану на ладони.

– Очень хорошо, – сказал мистер Джеймсон. – Тогда этот кто-то получит единицу.

В ту ночь девочка плохо спала – как тут уснуть со всеми этими лианами в комнате, будто спишь под открытым небом в тропическом лесу. На следующее утро она сидела на краю ванны, изучая лозу на руке. Она немного утратила блеск, Лиана была в этом уверена. Несколько листьев, казалось, даже завяли, и девочке показалось, что на извивающемся стебле тут и там виднеются случайные складки и морщинки.

Лоза ещё не добралась до её плеча. Более того, она совсем не выросла за то время, что девочка держалась подальше от воды. Не выросли и другие лианы у неё в комнате. Ей казалось, хотя она не могла сказать наверняка, что лианы выглядели слегка завядшими.

Она отпрянула от ванны. Вместо того чтобы как обычно вымыть, посушить и завить волосы, она собрала их в простой хвост.

После завтрака она проверила прогноз погоды. Дождя не предвиделось, поэтому она отправилась в школу.

Тем вечером мама девочки наклонилась ближе, прищурившись присмотрелась к её волосам и сказала: «Лиана, ты сегодня мыла голову?»

Лиана пожала плечами.

– У тебя волосы немного жирные. – Лиана снова пожала плечами.

– Ну, не забудь завтра.

Лиана провела свободной от лиан рукой по волосам. На её пальцы налипла тонкая маслянистая плёнка.

«Зато лианы увядают», – подумала девочка. Она была в этом уверена. Извивающиеся ветви больше не были тёмными, зеленовато-чёрными. Они были зеленовато-коричневые и почти не блестели. Когда она ещё раз оглядела ветвь на своей руке перед сном, она увидела, что два листка даже отвалились – один на предплечье и один на запястье. Если девочке удастся держать руку в сухости ещё несколько дней, она была уверена, лианы исчезнут полностью.

На следующее утро Лиана заперлась в ванной. Она схватила сухое полотенце и обернула его вокруг руки. Затем включила воду.

Она даже не сняла с себя одежду. Вода бежала, пока она сидела у стены, в дальнем конце ванной комнаты.

Девочка пускала воду минут десять, достаточно долго, чтобы услышала мама и начало запотевать зеркало. Затем, всё ещё держа руку в полотенце и вытянув её далеко позади себя, она выключила воду.

Прежде чем выйти из ванной, Лиана нанесла побольше дезодоранта. В спальне она осмотрела ветвь лианы на обложке дневника. Больше ни один листок не опал, но её стебель определённо стал тоньше. Определённо.

Лиана заправила волосы под фиолетовую бейсболку и сумела выйти из дома, не встретившись с мамой лицом к лицу.

Оказалось, что лианы убить труднее, чем надеялась девочка. Пять дней спустя на них по-прежнему было четыре листа. У неё на руке листья росли скучившись на полпути между запястьем и локтем. Тем не менее стебель у неё на ладони определённо покоричневел.

Лиана теперь собирала волосы в пучок. Они стали клейкими и маслянистыми и слипались в жирные сосульки. И хотя у неё никогда прежде не было прыщей, у неё на лице и шее тут и там виднелись воспаления.

Но она чувствовала, что была близко к тому, чтобы убить лианы и стать свободной.

Однако девочка знала, что всё может испортить мама. Ей достаточно было внимательного взгляда на волосы Лианы или одного вдоха её резкого затхлого запаха, и мама тут же отправила бы её принимать горячую ванну с мылом.

Так что Лиана стала «слишком занята», чтобы проводить время дома. Она говорила маме, что у неё дополнительные занятия в библиотеке, что ей нужно остаться после школы, чтобы выполнить задания, или что ей надо встретиться с репетитором в парке. Когда ей приходилось быть дома, Лиана надевала одежду с длинными рукавами и толстовки с капюшоном, скрывающие лицо и волосы, и ела со скоростью света. Если мама пыталась заговорить с ней, в ответ она бормотала что-то о домашнем задании и убегала в свою комнату, где сидела в окружении медленно увядающих лиан.

Ей просто нужно продержаться, говорила себе девочка. Ещё немного. Она могла закрыть глаза на кусочки грязи, налипшие вокруг ногтей на ногах. Она могла не замечать чёрный налёт за ушами. Она могла даже смириться с тем, что никакое количество дезодоранта уже не могло замаскировать её запах – запах, напоминающий вонь кочана салата, гниющего в старой раздевалке.

Потому что, когда Лиана думала о том, что может случиться, если она примет ванну – как лианы протянутся по всему её телу, обовьют её лодыжки, проползут по канавкам ушных раковин, – она не могла сдаться.

Только не сейчас.

В течение следующих трёх дней опал лишь ещё один листок. Но лианы на руке девочки, и на дневнике, и на её книгах, и мягких игрушках, казалось, становились тоньше.

Лиана всё время чувствовала себя грязной, и дети, сидевшие рядом с ней в классе, отодвигали свои парты как можно дальше от девочки. Однажды во время обеда она сидела на своём привычном месте, жевала сэндвич с говядиной и ждала, что к ней подсядут Мэдисон и Кэрри. Девочка огляделась вокруг.

И тут она услышала перешёптывания.

– Даже отсюда чувствуется её запах! Она воняет как помойка! Даже видно жир у неё на волосах!

– Давайте звать её Ядовитой Лианой!

Наполовину умяв свой сэндвич, она оглядела столовую и обнаружила Мэдисон и Кэрри. Они вместе ели и смеялись за другим столом, подальше от неё.

«Всё будет хорошо», – твёрдо сказала себе девочка. Ещё пара дней, и лианы будут мертвы. Если только она сможет продержаться, то скоро – очень скоро – она сможет всё исправить. Она отмоется и вернётся к нормальной жизни.

Пять дней спустя лианы всё ещё были на месте. Девочка не понимала почему. Все листья исчезли, но остались коричневые стебли.

Она видела, что ладони у неё были грязнее всего. Накануне она уронила на них комок виноградного джема и попыталась стереть его сухой салфеткой, но ей удалось лишь втереть его в уже существующий слой грязи. Когда она сжимала пальцы в кулак и пыталась их разжать, они слипались.

За ужином мама потянула носом воздух, заглянула ей в глаза и попросила Лиану откинуть капюшон толстовки.

– У меня куча домашней работы, – быстро проговорила Лиана, вставая и отодвигая тарелку.

Но мама не сдалась.

– Постой, дорогая! Сними капюшон. Сейчас же. – А потом добавила: – Я уже несколько недель не видела твоего лица.

Медленно Лиана подняла руки и откинула капюшон.

Она опустила голову. Мама ахнула.

– Лиана, – выдохнула мама, вставая. – О, Лиана. Что это значит?

Лиана скрестила руки на груди и поджала губы. Как она могла ей объяснить?

– Почему ты делаешь это с собой? – Мама протянула руку и потрогала волосы девочки. – Ты вся покрыта… грязью, – ужаснулась она. – Ты же заболеешь.

Лиана покачала головой.

– Тебе нужен душ, – отрезала мама, повышая голос. – Прямо сейчас. Сколько времени ты уже не моешься?

Лиана пожала плечами.

– Ты должна заботиться о себе.

Лиана молчала. Она отвернулась и приподняла рукав. Лоза по-прежнему обвивала её руку. Это была едва различимая тонкая коричневая линия, но девочка видела, как она ползёт по её коже, словно извилистая вена.

Она замотала головой.

– Дорогая, это не просьба! – мама рассердилась.

Но Лиана, не говоря ни слова, побежала в свою комнату, захлопнула дверь и заперла её.

Через несколько минут в дверь постучалась мама.

– Ты примешь душ, юная леди, и вымоешь голову, а не то окажешься под домашним арестом на целый месяц.

– Месяц? – тихонько простонала Лиана, осматривая увядающие ветви вокруг себя. Они были такими тонкими и такими коричневыми. – Я согласна.

В школе толпы в коридоре расступались, когда Лиана проходила мимо. Одноклассники, которые сидели рядом с ней, затыкали носы. Девочки выбегали из туалета, как только она входила.

Складки на костяшках её пальцев покрылись коркой грязи. Бороздки у основания её ногтей были облеплены чёрной мазнёй. Прорези её ушей покрылись твёрдым налётом. Тыльные стороны её коленей стали сальными. С ней никто не разговаривал.

Она сидела одна. Она занималась одна. Она ела одна.

Ещё меньше времени Лиана проводила дома. Она сидела в библиотеке, бродила по паркам, пряталась за деревьями на собственном заднем дворе.

«Уже почти всё», – сказала себе девочка, когда однажды вечером вошла в свою комнату, и ей пришлось прищуриться, чтобы разглядеть исчезающие лианы. «Ещё немного».

На двадцать третий день как Лиана обходилась без душа, мистер Джеймсон раздавал контрольные на наречия. Когда он дал листок Лиане, он слегка покачал головой, глядя на неё сверху вниз. Её волосы, когда-то мягкие и волнистые, сейчас были плотными и спутанными в один комок. Лиана потянулась за листком, и её пальцы оставили на бумаге небольшие жирные пятна. В верхней части задания была строка для имени. Лиана полезла в рюкзак за карандашом, но вместо него вытащила тот самый фломастер.

Каким-то образом она совершенно про него забыла. Девочка была так сосредоточена на лианах, так сосредоточена на избавлении от них, что даже не прикоснулась к фломастеру с тех пор.

А он всё это время был тут, в рюкзаке.

Она положила фломастер на парту и закатала рукав, чтобы проверить лозу на руке, уже, наверное, в тысячный раз. С её кожи хлопьями осыпалась грязь. Лиана наклонилась ближе и присмотрелась. Девочка моргнула. Она не могла в это поверить.

Лиана у неё на руке исчезла.

Да, лиана исчезла. Она полностью, чудесным образом исчезла.

Она проверила каждую тетрадь и папку, вытаскивая их из рюкзака одну за другой.

На них ничего не было, даже едва заметных линий.

На её руке можно было рассмотреть только кожу – жирную, грязную кожу.

Девочка закрыла глаза и глубоко выдохнула.

«Вот и всё», – подумала она. Она сдержала накатывающие слёзы. Лиана думала о том, как придёт домой и примет душ, о том, как повернёт ручки крана, встанет под струю воды и позволит воде стекать с неё мутными потоками. Она будет стоять так целый час. Она наверстает упущенное за эти двадцать три дня. Даже если кончится горячая вода, она всё равно будет снова и снова намыливать голову шампунем. Она будет тереть кожу жёсткой щеткой и израсходует целый кусок мыла. Нет, два куска. А затем она использует гель для душа – всё, что сможет найти, – и скраб для лица против прыщей, и пригоршни кондиционера. И когда последние корки грязи сойдут слоями и уплывут в канализацию, когда она будет, наконец, чистая, она наденет свежевыстиранную одежду, обнимет маму и попросит прощения – ведь она так сожалеет – и позволит маме часами обнимать её и вдыхать её мыльный, душистый аромат.

И тогда всё снова придёт в норму. И может, прекратятся перешёптывания за её спиной. И эти шутки. И затыкание носа при виде её.

И может быть, со временем даже Мэдисон и Кэрри вернутся к ней.

Девочка бросила последний взгляд на зеленовато-чёрный фломастер, с которого всё началось, нагнулась и положила его на пол под партой, и оттолкнула его ногой. Затем она снова полезла в рюкзак, нащупала карандаш и в том месте на листке с упражнением, где нужно было написать своё имя, она вывела пять чётких печатных букв.

Л-И-А-Н-А.

Ладушки-оладушки

Вот иду я домой из школы, шагаю по тротуару вдоль Магнолия-авеню и думаю о Каролине Спенсер, о её зелёных глазах и о том, как она заправляет волосы за уши, когда отвечает на уроке истории. В последнее время я много думаю о Каролине Спенсер, её зелёных глазах и о том, как она заправляет волосы за уши, когда отвечает на уроке истории, и, по правде говоря, это начинает казаться мне немного странным. Я бы с радостью думал о команде «Ред Сокс», хот-догах в Фенуэй-парке и бейсбольной перчатке, которую мне подарили на день рождения.

Но я не могу.

Я ведь уже говорил, что у Каролины Спенсер зелёные глаза? А вы знали, что она заправляет волосы за уши, когда отвечает на уроке истории?

Так что вот так. Я иду и на ходу пинаю камешки по тротуару, и говорю себе думать о бейсболе, о бейсболе, о бейсболе.

Бесполезно.

Потому что я также думаю о последних двух словах, которые я сказал Каролине Спенсер, – последних двух идиотских словах.

Я сказал:

– Ладушки-оладушки.

Без шуток. Я действительно сказал ей это. Каролине Спенсер.

Не думаю, что я вообще за всю свою жизнь кому-нибудь говорил эти слова: «ладушки-оладушки». Но теперь они крутятся у меня в голове, как будто на повторе.

Ладушки-оладушки. Ладушки-оладушки. Ладушки-оладушки.

Я такой идиот. А произошло вот что.

Когда в школе прозвенел последний звонок, я встал и закинул на плечо рюкзак.

А рядом со мной встала Каролина Спенсер.

Она убрала волосы за ухо, как обычно, и я в сотый раз подумал о том, что она ходит домой той же дорогой, что и я – мы живём на одной улице, – и вот я подумал, может, спросить у неё, не хочет ли она ходить домой вместе.

– Эй, Каролина, – окликнул я, и она повернулась. – Ты сейчас идёшь домой?

Она ответила не сразу. А может, и сразу, просто мне показалось, что я прождал её ответа целую вечность.

Прошло, наверное, часа два, и она наконец сказала: «Я бы хотела, но не могу. Сегодня вторник».

Я состроил гримасу, выражающую непонимание.

– По вторникам я остаюсь помогать мисс Сазерленд мыть губки для доски, – объяснила она.

Я не знал, что сказать дальше, поэтому мы оба просто секунду стояли, глядя друг на друга. У меня, казалось, распух язык, и я вроде даже начал немного потеть. Я тяжело сглотнул, а затем сказал это. Эти два идиотских слова.

– Ладушки-оладушки.

Естественно, Каролина как-то странно на меня посмотрела. И правда, как ещё можно было на меня посмотреть? Мы оба простояли так, как мне показалось, ещё целый час, а потом она сказала немного грустно: «Пока, Мэтт». Она повернулась и пошла к классной доске, где начала собирать губки.

Ладушки-оладушки?

Идиот.

Вот сейчас, пиная камушки по тротуару на Магнолия-авеню, я знаю, что должен был сказать вместо этого. Когда Каролина Спенсер ответила, что останется после школы, чтобы мыть губки, я должен был сказать:

«Вау, ты помогаешь мисс Сазерленд? Это круто. Я тебя подожду. Тогда тебе не придётся идти домой одной».

Я киваю. Ага. Вот что нужно было сказать. Идиот.

Я нахожу ещё один камешек и пинком отправляю его по тротуару в кусты.

Или, понимаю я, я должен был сказать:

«Я тоже останусь и помогу тебе».

Да. Вот что нужно было сказать. Это было бы идеально. Я должен был предложить ей помощь. Быть великодушным, заботливым, благородным. Да, это то самое слово. Вот каким я должен был быть.

Благородным.

Но нет.

– Ладушки-оладушки, – бормочу я вслух и легонько качаю головой. Откуда вообще взялись эти слова?

Я натыкаюсь на большой камешек. Он размером с четвертак, и я пинаю его изо всех сил.

Он отскакивает от тротуара и падает в канаву. Там он со звоном ударяется о что-то металлическое, что-то, что издает гулкий глухой звук. Я присматриваюсь, и мой взгляд притягивает золотой отблеск в водостоке. Я подхожу ближе, и – вы можете в это поверить – это лампа, лежит прямо там, в канаве.

Но это не такая лампа, которая есть в каждом доме. Это такая лампа, которую нужно потереть, чтобы из неё вылетел джинн. Она вся поцарапанная, медного цвета и размером с футбольный мяч.

«Клёво», – говорю я вслух, не обращаясь ни к кому, и уж точно не к Каролине Спенсер, которая, я полагаю, всё ещё отмывает губки для доски и будет проходить здесь ещё только минут через десять.

«Бейсбол, думай о бейсболе», – убеждаю я себя.

Затем я поднимаю лампу.

Я беру её за маленькую ручку. Она тёплая, а вокруг её основания выгравирована длинная змея. Я начинаю тереть её одной рукой, потому что это и нужно делать с такими лампами, так ведь? Я хочу сказать, кто бы не попробовал? Конечно, я знаю, что ничего не произойдёт. Эта лампа – просто хлам, который кто-то выбросил в сточную канаву. Но вокруг никого нет, и это довольно заманчиво, так что я бормочу себе под нос, потирая лампу, – просто ради забавы.

– О, великий джинн из лампы, – бормочу я. – Я призываю тебя.

И тут – представьте себе – лампа начинает дымиться. На полном серьёзе.

Будто из неё вырывается пар, как из закипевшего чайника с узким носиком. Я вздрагиваю и роняю лампу, и она со звоном летит обратно в канаву.

А потом – Ш-ш-ш! Бум! Пуф! – в воздухе парит джинн. Вот так запросто. Настоящий джинн. У него фиолетовая повязка на голове, жилетка в тон и козлиная бородка.

– Кто вызвал меня из моего сна? – вопрошает он. У него низкий голос, который эхом разносится по всей Магнолия-авеню. На соседней улице бродят несколько ребятишек, но они не оборачиваются на меня, и я понимаю, что они не могут видеть или слышать джинна. Наверное, могу только я.

С ума сойти, правда?

У меня отвисает челюсть, и я корчу то, что моя мама называет «рожа быть-не-может». Я изо всех сил моргаю, но всё это абсолютно реально. Передо мной самый настоящий джинн, парит прямо над пожарным гидрантом посреди Магнолия-авеню.

Джинн пристально смотрит на меня. Его нижняя часть туловища уходит в лампу, так что я не могу определить, есть у него ноги или нет.

Я выхожу из своего лёгкого транса и понимаю, что джинн задал мне вопрос. Я отвечаю: «О, кажется, это я, э-э, вызвал тебя».

Он оглядывает меня снизу вверх, переводя взгляд с ботинок на колени, на грудь и, наконец, мне в глаза. Он облизывает губы.

– Я Мэтт, – неловко представляюсь я. Я поднимаю одну руку и легонько ею машу.

И тут же об этом жалею.

Джинн как бы дрейфует в воздухе, как воздушный шарик на верёвочке.

– Одно желание, – произносит он, и его глаза начинают сужаться.

Он поднимает один палец вверх. На всех его пальцах, даже на больших – кольца.

– Я исполню одно твоё желание. Не больше. Затем я вернусь в свой сон.

Я думал, у меня три желания, а не одно. Разве обычно не такой расклад? Но я слишком поражён, чтобы что-то возразить, поэтому я встряхиваюсь и пытаюсь сосредоточиться на том, что происходит.

– Открой мне своё сокровенное желание. – Джинн раскрывает руки, словно для объятия. – Произнеси его вслух, Мэтт, и твои мечты сбудутся.

«Твоё сокровенное желание. Твои мечты сбудутся». Эти слова эхом звучат у меня в голове, и я думаю о – вот уж удивительно – о Каролине Спенсер.

Но затем я даю себе внутреннюю пощёчину.

Видите, я, может, и идиот, но я не дурак.

Я читал книги. Я видел фильмы. Я знаю, как это работает.

Желания никогда не исполняются так, как вы их задумываете. Никогда. Вот о чём я говорю.

Предположим, я попрошу у этого джинна миллиард долларов. Вероятно, произойдёт следующее: я загадаю своё желание и протяну руки, чтобы ловить деньги, падающие с небес. А потом, пока я буду там стоять и пялиться вверх, подойдёт какой-нибудь человек с папкой в руках и очень официальным именем – вроде Монтгомери Макалистер – скажет мне, что мои родители только что трагически погибли в автокатастрофе. Он скажет, что мои родители были застрахованы на кругленькую сумму и теперь я богат.

Вуаля! Мое желание исполнено! И я проведу остаток жизни одиноким сиротой.

Или, скажем, я пожелаю стать лучшим в мире бейсболистом. В следующее мгновение я буду делать хоум-раны на финальных подачах, и все будут выпрашивать у меня автограф. У меня будет свой личный помощник, агент и представитель прессы, а потом однажды я проснусь в какой-нибудь роскошной постели и пойму, что я всего лишь обманщик. В глубине души я буду знать, что любой другой бейсболист на Земле заработал свой успех тренировками и упорным трудом. Но не я. Я этого просто пожелал.

Я проведу остаток жизни, чувствуя себя ленивым обманщиком. Не думаю, что мне бы это понравилось. Точно нет.

Так работают желания. Это называется ирония. Или комическая справедливость. Или что-то вроде того.

Нет уж, спасибо!

Так что да, есть этот джинн – настоящий джинн, который парит передо мной в своих штанах из облаков пара – и, конечно, в глубине (ладно, на поверхности) моего сознания есть Каролина Спенсер – зеленоглазая, заправляющая волосы за уши Каролина Спенсер – я на минуту задумываюсь и смотрю на джинна. У него дьявольская ухмылка, которую я раньше не замечал. А ещё у него голодные глаза. Он скользит по воздуху и облизывает губы в ожидании, и тогда я говорю ему: «Нет, спасибо. Мне не нужно никаких желаний».

Джинн скрещивает руки на груди и хмурится.

– Можешь вернуться в свой, ммм, сон, – говорю я. – Извини, что побеспокоил тебя.

Брови джинна опускаются, сливаясь в одну большую бровь, тянущуюся через весь лоб. Он выглядит недовольным.

– Ты вызвал меня, – возмущается он.

– Да, – я отвечаю. – Я сожалею об этом. Я правда не знал, что ты там. – Я указываю на лампу. – Я просто баловался.

Поднялся ветерок, и джинн заколебался в воздухе.

– Ты загадаешь желание, – заявляет он.

Я понимаю, что это не просьба. Я думаю, что никто никогда прежде не отказывал этому джинну, и очевидно, ему это не нравится. Он снова облизывает губы – его тонкий язык быстро выстреливает и прячется обратно. Он подлетает ближе, паря почти надо мной, и его глаза вспыхивают огнём.

Теперь я знаю точно.

От этого джинна добра не жди. Этот джинн – беда.

Я ни за что не буду загадывать желание. В моей груди образуется комок, и я делаю несколько шагов назад.

– Ты желаешь богатства? – спрашивает джинн. Он произносит это тихо и как-то угрожающе.

Я ничего не отвечаю.

– Ты желаешь славы? – снова спрашивает он.

Он хочет меня уничтожить. Я это вижу. Он был в своей лампе бог знает сколько, и он умирает от нетерпения вернуться к своим прежним делам и губить людей, используя их желания. Это очевидно. Но он может добраться до меня, только если я чего-нибудь пожелаю, поэтому я держу рот на замке.

– Или ты желаешь быть с кем-то особенным? – лукаво спрашивает он.

Я молчу, но мое лицо, должно быть, меня выдаёт, потому что джинн довольно произносит: «А-а-а-а! Тебе стоит только произнести её имя, и она будет твоей!»

В моём воображении сияют зелёные глаза Каролины, но правда в том, что я не испытываю ни капельки искушения. Конечно, я наверняка всё испортил этим «ладушки-оладушки». Но я знаю, что это желание погубит меня. Хуже того, оно погубит и её. Потому что джинн предлагает не любовь. Он предлагает рабство – рабство для Каролины Спенсер.

Ну то есть, предположим, что я действительно желаю её, что я произношу это вслух, «я желаю Каролину Спенсер!».

Тогда что? Она моя, вот так просто? Я владею ею? Она должна делать всё, что я скажу?

Нет. Это не то, чего я хочу. Это не… благородно. Поэтому я снова говорю: «Мне не нужно желаний», – и собираюсь уйти.

Джинн следует за мной. Его лампа остаётся в канаве.

– Пожелай её, – уговаривает он, плывя рядом со мной. У него низкий и тёмный голос.

– Я ничего не хочу, – отмахиваюсь я и сворачиваю за угол.

– Пожелай её, – снова звучит его тихий повелевающий голос через несколько минут.

– Оставь меня в покое, – не сдаюсь я.

Мы проходим мимо площадки, где ребята играют в бейсбол, – Эли Тёрнер и остальные. Кто-то меня окликает, и я машу рукой, зная, что они не видят джинна. Я поднимаюсь по ступенькам и толкаю входную дверь. Джинн останавливается и хмуро смотрит на дверной косяк, и я понимаю, что он не может войти, пока я его не приглашу. Я понимаю, что если войду внутрь и закрою дверь, то наконец буду свободен. Ему придётся вернуться к своей лампе, и всё будет кончено.

– Пожелай её, – приказывает он в последний раз, и его голодные глаза сужаются.

– Никогда, – отрезаю я; ему пора поискать кого-нибудь более доверчивого, потому что я на это не попадусь.

Я собираюсь закрыть дверь, и джинн произносит: «Посмотрим». Но вот дверь защёлкивается, и всё позади.

Я выдыхаю. Я считаю до десяти. Я смотрю в глазок, и, действительно, его нет. Честно говоря, я очень горжусь собой. Не каждый смог бы устоять. На кухне я беру банан и сажусь за стол. На минуту я задумываюсь, что я мог бы получить – деньги, вечную жизнь, мой собственный остров, который я мог бы разделить с Каролиной Спенсер.

Интересно, правильно ли я поступил. Может быть, был какой-то другой выход – какое-нибудь безопасное желание, которое я мог бы загадать, чтобы оказаться с Каролиной. Может, я мог просто пожелать стереть из её памяти свои «ладушки-оладушки». Но нет. Я должен всё сделать сам.

И никого – вообще никого – нельзя принуждать к любви. Никогда.

Я уже почти доедаю банан, но тут происходит что-то странное.

Внезапно мир словно растворяется в облаке пара – пуф, и я уже не у себя на кухне. Я снова на Магнолия-авеню.

И джинн снова здесь, парит над пожарным гидрантом.

Я так напуган, что роняю банан на асфальт.

– Эй, – я выдавливаю из себя. – Я же сказал тебе, что мне ничего не нужно. Я сказал тебе оставить меня в покое.

Джинн лишь парит и улыбается своей дьявольской улыбкой. Его густые брови опускаются и сливаются в одну большую бровь, и он смеётся громким глубоким утробным смехом.

– О Мэтт, тебя пожелали, – отвечает он, ухмыляясь, и указывает пальцем.

Это она. Каролина Спенсер. Она держит лампу. Она смотрит на меня, и у неё на лице эта её застенчивая улыбка. Она закончила мыть губки в классе мисс Сазерленд и, должно быть, по дороге домой увидела лампу в канаве и подняла её.

– Привет, Мэтт, – тихо произносит она и прячет лампу за спиной. Её зелёные глаза вспыхивают, и я внезапно цепенею. Что-то щёлкает у меня в голове, будто выключается свет, и я забываю о «Ред Сокс», хот-догах в Фенуэй-парке и бейсбольной перчатке, которую мне подарили на день рождения, – навсегда. Я чувствую, как мои глаза стекленеют.

Я забываю обо всём раз и навсегда, потому что разве что-то ещё может иметь значение? Что-то кроме Каролины Спенсер, её зелёных глаз и того, как она заправляет волосы за уши, когда отвечает на уроке истории?

Ведь она здесь, и я здесь. И до конца жизни я буду делать всё, что она захочет. Я пойду туда, куда она мне скажет. Я дам ей всё, о чём она попросит. Всегда.

Потому что я – её. Я – её.

Я – её.

Переход

Оуэн наклонился вперёд и затянул потуже лямки рюкзака.

Сегодня был тот самый день.

Он чувствовал это.

Наконец-то он обойдёт свою сестру Ханну в еженедельном забеге. Каждый понедельник по дороге в школу они с Ханной выравнивали носы кроссовок по трещине в тротуаре у подножия Миллхоллоуского холма, готовились и отсчитывали… три, два, один, вперёд!

А потом они летели как пушечные ядра.

Они двигали ногами, били руками, и, ещё не добежав до вершины холма в сотне метров от него, оба уже пыхтели и задыхались.

Но всегда – всегда! – Ханна его опережала. Совсем на чуть-чуть.

«Это несправедливо», – иногда думал Оуэн. Ханна была на один год и восемнадцать дней старше его, а значит, она была на один год и восемнадцать дней сильнее, на один год и восемнадцать дней крупнее, на один год и восемнадцать дней быстрее.

И каждый понедельник уже много лет, когда она пересекала финишную черту, отмеченную жёлто-чёрным знаком пешеходного перехода, которые обычно ставят близ школы, всего за долю секунды до него, она скандировала одно и то же.

– Девчонки всегда побеждают! – дразнила она. – Девчонки всегда побеждают!

Знак пешеходного перехода на финише, казалось, был с ней заодно. На нём были изображены двое детей – девочка и мальчик, идущие по переходу, причём девочка всегда была чуть впереди мальчика. Она всегда шла на несколько шагов быстрее. Всегда приходила первой.

Так же, как у них с Ханной.

Но в последнее время всё менялось. Брат стал нагонять Ханну, проигрывая ей с каждой неделей всё меньше и меньше. Он стал быстрее и сантиметр за сантиметром приближался к победе. Наступало его время. Он чувствовал это.

«Сегодня я смогу победить», – подумал Оуэн, когда они с Ханной выровнялись по линии и начали обратный отсчёт.

– Три!

Глаза Оуэна сузились.

– Два!

По его рукам и ногам пробежало электричество.

Мальчик сделал вдох и задержал дыхание.

– Вперёд!

Он выполнил идеальный отрыв от трещины на тротуаре, стартовав быстрее, чем Ханна. Он вдавливал ноги в асфальт, ступая на носочках, пытаясь «бежать легко», как учила их мама.

Он уже был на полшага впереди. Воздух, казалось, был наэлектризован. Он это сделает!

Но на полпути вверх по холму краем глаза он заметил Ханну. Он слышал топот её ног.

Она медленно настигала его.

Если бы он только мог удержаться…

Он сосредоточился на финишной линии, на мальчике и девочке на жёлтом ромбовидном знаке. Что-то в этих двух детях притянуло взгляд Оуэна всего на мгновение. Знак выглядел иначе. Как-то не так. Но Оуэн отбросил отвлекающие мысли в сторону и приказал себе бежать быстрее… быстрее!

Он бежал, превозмогая жжение в лёгких и боль в ногах. Он был сосредоточен. Но Ханна уже подобралась к нему, и у него внутри всё сжалось.

Знак пешеходного перехода был всего в двадцати метрах впереди. Но Ханна сделала рывок и вырвалась вперёд.

«Давай, – думал Оуэн, пытаясь её нагнать. – Беги, беги, беги!»

Но когда оставалось всего несколько шагов, Ханна без сомнений была впереди. Ненамного – всего на пять-десять сантиметров.

«Это потому что у неё ноги длиннее, – злился про себя Оуэн, – у неё на один год и восемнадцать дней длиннее ноги и шире шаги».

Они пролетели мимо знака. И снова что-то с этими детьми, изображёнными на нём, было не так, и от этого у Оуэна неприятно покалывало кожу.

Но гонка была окончена.

Он проиграл. Всего на несколько сантиметров.

Он остановился, согнулся пополам и упёр ладони в колени.

– Девчонки всегда побеждают! – напевала Ханна, еле переводя дыхание. – Девчонки всегда побеждают!

– Погодите-ка, – Оуэну пришла мысль, и его руки покрылись мурашками.

Он побрёл обратно к финишной линии. Мальчик остановился возле металлического столба дорожного знака и посмотрел вверх.

– Быть не может, – удивился он.

Двое детей на знаке – девочка и мальчик – были не там, где должны были быть.

Девочка была не впереди.

Оуэн моргнул и снова взглянул на знак – всё верно. Девочка была не впереди!

Впереди был мальчик.

По коже Оуэна разлилось жжение. Несмотря на тяжёлое дыхание и выступивший пот после забега, его внезапно сковал холод.

– Ханна, иди, посмотри на этот знак, – позвал он. – Здесь что-то странное.

– Ой, братишка, – снисходительно откликнулась Ханна. – Нет там ничего странного. Я выиграла. Как всегда. – Она подула на ногти и отполировала их о перед рубашки.

Оуэн её проигнорировал. Он пытался выкинуть из головы своё недавнее поражение, потому что здесь точно что-то было не так. Совершенно точно.

– Я серьёзно. – Он жестом позвал Ханну назад. – Подойди и взгляни на это.

Ханна медленно подошла и встала рядом с ним.

– Разве девочка обычно не перед мальчиком? – Он пальцем указал на знак. Ханна пожала плечами.

– Ну, а сейчас она позади него, видишь? – Он ждал, что Ханна что-нибудь скажет.

Она перевела взгляд с него на знак и обратно на брата.

– Что ты хочешь сказать? – наконец поинтересовалась она.

Оуэн вздохнул.

– Я хочу сказать, – он понизил голос, – что этот знак изменился.

– Изменился? – она снова посмотрела на дорожный знак. – Да-а, братик, ты с каждым днём становишься страннее.

Но кожу Оуэна жгло только сильнее. У него колотилось сердце.

Оуэн попытался вызвать в памяти картинку этого знака. Он проходил мимо него сотни раз. Может, даже тысячи. И девочка всегда была впереди мальчика. Разве нет? Именно это столько лет раздражало его в этом дорожном знаке. Девочка… которая всегда была впереди. Как Ханна.

Мог ли он ошибаться насчёт знака всё это время?

– Ну, подумаешь, город поставил новый знак, – отмахнулась Ханна. – Пойдём уже, а?

Оуэн наклонил голову набок и задумался.

Ханна раздражённо выдохнула.

– Если я пропущу ещё одну контрольную по истории, мама меня убьёт, Оуэн. Она меня просто убьёт.

– Но… – начал Оуэн. Но тут на пешеходном переходе остановилась машина. Водитель – пожилая женщина в халате и бигудях – подала им знак, чтобы они переходили улицу.

Ханна ступила на дорогу. Оуэн неохотно последовал за ней, но обернулся, чтобы ещё раз взглянуть на знак. Один из его нижних углов был слегка погнут, и по жёлто-чёрной краске тут и там ползли мелкие трещинки. В верхней части знака виднелась небольшая ямка, как будто туда бросили камень.

Оуэн покачал головой.

Ханна сказала, что это новый знак. Но трещины, ямка и погнутый угол говорили Оуэну правду.

Это был старый знак.

За ужином Оуэн жевал буррито очень медленно.

– Ты какой-то тихий, – обратилась к нему мама.

– Я думаю, – ответил он. Он подумывал рассказать ей о знаке, спросить её, кто из детей должен быть впереди на знаке дорожного перехода – мальчик или девочка, но ему не хотелось снова поднимать этот вопрос при Ханне. Она бы начала говорить, что он ведёт себя как сумасшедший, и, может, даже рассказала бы родителям, как обогнала его – снова – тем утром. Поэтому он решил промолчать.

Может, Ханна всё-таки была права, и знак просто заменили – не на новый, а на старый, использовали его повторно. Но разве город стал бы это делать?

А может, что-то в самом деле происходило. Что-то странное. Может быть, тот мальчик, который теперь был впереди, был чем-то вроде… предсказания… или предвестника. Да, вот то самое слово. Предвестник того, что должно будет случиться.

Предвестник его долгожданной победы.

Он покачал головой и одним глотком допил молоко.

«Нет, – уговаривал он себя, – это безумие». Скорее всего, он просто годами заблуждался насчёт этого знака. Вероятно, мальчик всегда шёл впереди, и всё это время он видел его неправильно. Вот и всё.

Оуэн закрыл глаза. Он попытался представить этот дорожный знак, возвращаясь к своим воспоминаниям, и вызвать в уме чёткую картинку. Но всё всплывало каким-то размытым. Сомнительным.

Кто из детей должен быть впереди на знаке перехода? Мальчик? Или девочка?

Размышляя об этом, Оуэн мог представить и то, и другое.

На следующее утро Оуэн большими пальцами зацепил лямки рюкзака на спине и быстро пошёл вверх по холму Милхоллоу.

– Эй, подожди, – позвала его Ханна, когда Оуэн ушёл вперёд. – Ты же знаешь, сегодня не день соревнований.

На вершине холма Оуэн остановился. На знаке пешеходного перехода девочка шла впереди мальчика.

Девочка снова была впереди мальчика! Они поменялись! Опять! Такого быть не могло!

– Ханна, – позвал Оуэн. – Вспомни. Это мы видели вчера на этом знаке?

– Ты что, шутишь? – откликнулась Ханна.

Оуэн говорил тихо и старался, чтобы его голос звучал серьёзно.

– Я думаю, что этот знак меняется, – попытался объяснить Оуэн.

Ханна закатила глаза.

– Тебя это что, не беспокоит?

Ханна пожала плечами. Она даже не взглянула на знак.

– Твой мозг тебя обманывает, Оуэн. Вот и всё. Это просто уличный знак. Так что нет, меня это не беспокоит. Меня беспокоит то, что я опять пропущу контрольную по истории.

Ханна сошла с тротуара и перешла дорогу. Но теперь Оуэн был уверен. Он не ошибался. Он всё помнил правильно.

Те двое детей на выцветшем, облупившемся знаке – этот мальчик и эта девочка – могли двигаться.

Всю оставшуюся неделю, каждый раз, когда Оуэн проходил мимо этого знака пешеходного перехода, у него покалывало кожу. Мальчик не знал, пытался ли знак дать ему предсказание, или предвестие, или что-то совсем иное, но он действительно испускал какое-то излучение, словно маяк, сигнализируя ему.

Каждый раз, проходя мимо него, мальчик мысленно зарисовывал то, что видел.

В среду девочка была впереди, но книга, которую она обычно несла в руке, лежала на земле рядом с ней. Её голова была наклонена, и она, казалось, тянулась за книгой.

В четверг книга снова была у неё в руках, но теперь девочка была позади мальчика.

А в пятницу мальчик держал её книгу.

Каждый день этот знак немного изменялся, и каждый день Ханна отказывалась говорить об этом.

– Это всего лишь дурацкий знак, Оуэн! – прикрикнула она, вскинув руки вверх, когда он упомянул об этом в последний раз.

Как бы он ни умолял, Оуэн не мог уговорить сестру хотя бы просто взглянуть на знак перехода. Он начал спрашивать себя, смотрел ли вообще кто-нибудь ещё на этот знак, кроме него.

В следующий понедельник мальчик выровнял носок кроссовки по трещине в тротуаре рядом с Ханной и попытался выбросить дорожный знак из головы. Но он не мог не поглядывать на него там, в сотне метров впереди. Он не мог разглядеть мальчика и девочку издалека, поэтому не видел, как они изменились на этот раз.

Пока он ещё щурился, стараясь рассмотреть, что там, впереди, Ханна начала обратный отсчёт.

«Три, два, один, вперёд!»

Она вырвалась вперёд с самого начала.

«Нет. Только не опять».

Он не был готов. Он так отвлёкся на знак пешеходного перехода, что забыл затянуть лямки рюкзака, поэтому он бежал, а рюкзак хлестал ему по плечам. Он давил ногами. Он бил руками. Но всё было напрасно.

Он даже не приблизился к Ханне.

Она опережала его как минимум на пять шагов.

Вместо того чтобы на всей скорости перебежать финишную черту, Оуэн замедлился и остановился под знаком. Он скинул рюкзак с плеч и бросил его на тротуар. Изображение мальчика и девочки снова было нормальным. Девочка впереди. Мальчик в нескольких шагах позади. Знак был привычным. Обыкновенным.

– Ты опять? – застонала Ханна. – Оуэн, ты просто выдумываешь.

– Я не выдумываю. – Оуэн покачал головой. – Но ты можешь идти вперёд. Иди на свою контрольную по истории.

Оуэн дотронулся до прохладного металлического столба дорожного знака.

– Как хочешь, – ответила Ханна. – О, и кстати, девчонки всегда побеждают. – Она сошла с тротуара и перешла дорогу. Когда она ушла достаточно далеко, Оуэн заговорил.

– Я вас вижу, – сказал он мальчику и девочке. – Я знаю, что вы там.

Он ждал. Знак не пошевелился.

– Двигайтесь, – призвал он, но знак оставался всего лишь знаком. – Давайте, двигайтесь.

Ничего не произошло.

– Что ты такое? – Прозвенел последний звонок на урок.

Оуэн вздохнул и подобрал свой рюкзак. Он сделал два шага, повернулся и в последний раз взглянул на знак перехода.

Он поперхнулся.

Они сдвинулись – мальчик и девочка. Прямо на его глазах.

Теперь девочка склонившись сидела на корточках в нижнем углу. Мальчик стоял позади неё, и казалось, что они тянут руки вперёд… к нему.

– Вам что-то нужно? – обратился к ним Оуэн. – Так? Вы заперты там, и вам что-то нужно?

Оуэн приподнялся на цыпочки. Он вытянул одну руку. Он едва мог коснуться знака… но прежде чем он дотронулся до руки девочки, ему пришла мысль, что, может, не стоит этого делать.

Всю неделю этот знак приманивал его. Всё началось с того, что знак показал ему мальчика впереди. Даже теперь он чувствовал, как знак влечёт его ближе и ближе. Почему?

Но он не мог остановиться. Он должен был прикоснуться к этому знаку. Всё это было так странно. Так невозможно. Он просто должен был. Поэтому, преодолевая свой страх, он протянул руку и прижал палец к крошечной вытянутой ладошке девочки.

В тот же миг мир вокруг него закружился и завертелся. Его уши наполнились звуком свистящего ветра. Цвета слились в одно пятно. Какое-то мгновение Оуэн не мог дышать. Всё шаталось из стороны в сторону.

А потом его мир стал жёлто-чёрным.

После школы по дороге домой Ханна проходила мимо знака пешеходного перехода.

Она ждала Оуэна у флагштока, как всегда, но он так и не появился. Может, он бросил её, расстроенный, что проиграл тем утром.

Она и не взглянула на знак, проходя мимо, даже невзирая на то, что Оуэн в последнее время был полностью им одержим. Зачем ей на него смотреть? Это всего лишь дурацкий знак.

Но если бы она на него посмотрела, то увидела бы вот что: трое детей идут по пешеходному переходу.

Девочка… и два мальчика.

Один из мальчиков выглядел более блестящим, чем двое других детей, более новым, как будто его нарисовали только этим утром.

И именно этот мальчик, блестящий и новенький, шёл впереди двух других детей.

Он наконец-то был первым.

Голос

«С миссис Хьюбер надо что-то делать, – подумала Синди, – что-то радикальное». С начала учебного года прошло уже четыре месяца, и хотя миссис Хьюбер не задавала слишком много домашних заданий и не заставляла выполнять групповые проекты, Синди находила её методы… проблематичными.

Синди беспокоил голос миссис Хьюбер – то, как она постоянно кричала.

«Что же делать, что делать?» – размышляла девочка.

Она провела пальцем по полке со старыми книгами, которые оставила ей бабушка. У неё было несколько идей, но ничего определённого. Не было оформившегося плана.

Хотя в одном она была уверена.

Пришло время кому-нибудь остановить миссис Хьюбер. Кому-нибудь, у кого есть на это силы.

– Тишина! – вскричала миссис Хьюбер.

Её голос звучал высоко и пронзительно, как ведьмин хохот – именно такого эффекта она и добивалась.

Все её двадцать семь учеников мгновенно притихли. Они даже перестали двигаться, выпучив глаза и застыв с карандашами в руках, занесёнными над тетрадками. Только часы на стене издавали звук; пока миссис Хьюбер держала паузу, они всё отсчитывали: тик-так, тик-так, тик-так.

– Сегодня больше не будет разговоров! – продолжила она, и ученики застыли как статуи.

Внутри миссис Хьюбер разлилось тепло, и она позволила ему разрастись и наполнить её.

«Идеально, – подумала учительница, – это идеально».

Было непросто развить учительский голос. Потребовались годы – больше, чем её седая голова могла удержать в памяти, – чтобы довести его до совершенства. Но теперь, проучив шестиклашек, казалось, целую вечность, она его обрела.

Этот Голос.

Это было единственное, что позволяло ей вообще выносить средние классы.

Голос мог заставить учеников сделать всё что угодно.

Он останавливал несущегося по коридору хулигана. Заставлял разбегаться в разные стороны сладкие парочки, держащиеся за ручки на поле для софтбола. Он разом заставлял умолкнуть целый актовый зал сплетничающих детей. И сейчас, в её собственном классе, когда она хотела тишины, Голос заставил двадцать семь её учеников как одного замереть в гробовой тишине.

Идеально.

– Вы проведёте последние семь минут классного чтения в абсолютной тишине! – объявила миссис Хьюбер, немного смягчив Голос, но не слишком. – Вы не будете витать в облаках! Вы не будете шептаться с соседом! И вы не будете калякать на полях! Это ясно?

Двадцать семь шестиклассников кивнули в унисон.

– Хорошо, – сказала она, понизив Голос до тихого, хриплого шипения. – Потому что, если вы будете это делать, я прожгу вам уши своими словами. – Она часто произносила эту угрозу, и тогда её слова повисали в воздухе, как густой туман.

Ученики осторожно раскрыли свои учебники, как обычно люди открывают журналы в тихих залах ожидания. Миссис Хьюбер расплылась в улыбке. Затем она села за свой стол и открыла книгу «Падение Римской империи». Учительница делала вид, что читает, но на самом деле она сосредоточила всё своё внимание на тёплом чувстве удовлетворения где-то внутри. Было так приятно иметь контроль! Она вспомнила свои первые годы преподавания, до того, как она освоила Голос. В классе был такой хаос, такой беспорядок. Дети кричали, они передавали записки, они всё разрисовывали.

«Но теперь нет ничего подобного», – подумала она, скрестив ноги, откинувшись на спинку стула и довольно вздохнув.

В этот момент краем глаза она заметила что-то… не то.

Кто-то в её классе вёл себя неправильно. В поле её зрения попала чья-то вздёрнутая голова с прямой шеей, не сгорбленная над книгой. Миссис Хьюбер повернулась.

Это была Синди Уотсон, маленькая девочка с волосами мышиного оттенка. Миссис Хьюбер открыла рот, но не произнесла ни слова. Она не понимала. Синди Уотсон никогда раньше не доставляла хлопот. Она всегда вовремя сдавала домашнее задание. Она всегда сидела за партой с ровной спиной. Она всегда выполняла задания в полной тишине. Миссис Хьюбер прищурилсь: не было никаких сомнений.

Синди Уотсон не читала.

Каким-то образом она не подчинилась Голосу.

На парте перед девочкой лежала книга. У неё была тёмно-синяя обложка и название, которое миссис Хьюбер не могла рассмотреть, но она даже не была открыта. Синди смотрела прямо перед собой с пустым выражением лица, словно замечталась, глядя в окно, – вот только в классе миссис Хьюбер не было окон, лишь сплошные глухие стены.

Миссис Хьюбер захлопнула свою книгу и швырнула её на стол. «Как такое может быть?» Она встала и пристально посмотрела на Синди. Девочка будто ничего не замечала. «Я могу это исправить, – подумала миссис Хьюбер, – я могу исправить это сейчас же». Она откашлялась. Учительница открыла рот, наполняя лёгкие воздухом, и приготовилась использовать Голос на всю его мощь.

В этот момент прозвенел звонок, и, прежде чем миссис Хьюбер успела что-либо сказать, Синди вышла из класса и поплелась на обед вместе с одноклассниками.

Миссис Хьюбер выдохнула, и воздух с хрипом вырвался из неё, словно из сдувающегося воздушного шарика.

Она подошла к парте Синди. Её книга по-прежнему лежала там, нераскрытая и аккуратно размещённая в самом центре парты. Это была классика. «Ведьма с пруда Чёрных Дроздов».

Ведьма. Это слово было хорошо знакомо миссис Хьюбер. Именно это слово шептали ученики, когда она поворачивалась к ним спиной. Обычно она не возражала. На самом деле ей нравилось, когда её называли ведьмой. Чем большей ведьмой её считают ученики, тем больше они будут её бояться.

Но эта книга – «Ведьма с пруда Чёрных Дроздов» – посреди парты Синди, да ещё когда она осмелилась ослушаться Голоса, – это было слишком. Это было слишком нахально – как будто Синди называла миссис Хьюбер ведьмой не шёпотом за спиной, а прямо ей в лицо.

Как грубо! Как неуважительно!

Миссис Хьюбер смахнула книгу Синди, и та шлёпнулась на пол.

Как могла Синди, маленькая серая мышь Синди, совершить это?

Несколько минут спустя миссис Хьюбер проталкивала себе путь в столовую.

– Разойдитесь, – прикрикнула она, используя Голос в полную силу. Кучка детей вжалась в стену, чтобы пропустить её.

Миссис Хьюбер уже и не помнила, когда последний раз появлялась в столовой. В конце концов, к чему ей наблюдать, как едят её ученики? У них были манеры пещерных людей. Кроме того, обеденный перерыв – это время посидеть, подумать и побыть вдали от них, их громких голосов, кричащих причёсок и вычурной одежды.

Но сегодня миссис Хьюбер протоптала себе путь в угол столовой, встала спиной к стене и оглядела столы. Ей нужно было найти Синди Уотсон. Не чтобы поговорить с ней. Чтобы изучить её.

«Знай своего врага», – напомнила она себе. Это была мудрость, которую она почерпнула в начале своей преподавательской карьеры. Сейчас было самое время вспомнить об этом.

С тех пор как миссис Хьюбер в совершенстве овладела Голосом, ни один ученик – ни один – не ослушался её.

До Синди. Как?

Этому должно было быть объяснение.

– За это твои уши будут гореть огнём, Синди Уотсон, – пробормотала она себе под нос. – Они будут гореть и полыхать.

Учительница окинула взглядом столовую. Она старалась не замечать запахи столовой – переработанное мясо вперемешку с толпой растущих тел. Она приспустила очки и посмотрела поверх них.

Внезапно её поиск прервал чей-то голос:

– Я рад видеть вас здесь, Барбара. – Это был директор Гарсия. Миссис Хьюбер фыркнула. Она ненавидела, когда её называли Барбарой, особенно при учениках. Она была миссис Хьюбер.

– Ученикам полезно видеть нас за пределами класса, – продолжил директор. – Это даёт им понять, что мы тоже люди.

Он улыбнулся.

Миссис Хьюбер не улыбнулась в ответ.

За неделю до этого директор Гарсия вызвал её к себе в кабинет, чтобы поговорить о её «манере говорить немного чересчур резко».

Миссис Хьюбер снова легонько фыркнула. Это был первый год директора Гарсия в качестве директора средней школы, и у него были всевозможные «свежие» идеи о преподавании. В конце концов, полагала она, он узнает, что на самом деле действует на детей. Но пока его глаза безнадёжно горели энтузиазмом.

– Я не стану менять своих методов, – сказала она ему в тот день. – Я контролирую свой класс – безупречно, если хотите знать, – и вместо того, чтобы вызывать меня сюда и просить измениться, вы должны благодарить меня, молодой человек. – Она встала, когда выговаривала ему всё это. – Когда вы будете готовы меня отблагодарить, я буду в своём классе.

Учительница вылетела из его кабинета и с тех пор с ним не разговаривала. А сейчас, в столовой, директор Гарсия улыбался ей как ни в чём не бывало. Он сунул руку в карман, будто пытался там что-то найти, но в этот момент какой-то ученик крикнул ему через всю столовую: «Эй, Гарсия, чувак!», и директор Гарсия широко улыбнулся, помахал ученику и подошёл к нему, чтобы дать ему пять.

Миссис Хьюбер покачала головой. Она не думала, что когда-нибудь увидит, как директор даёт пять ученикам или позволяет им говорить так по-дикарски. «Эй, Гарсия, чувак»? Это отвратительно.

Миссис Хьюбер вздохнула и вернулась к поискам Синди.

«Где же ты?» – думала она, успев осмотреть ближнюю половину столовой.

В тот же момент возле автоматов с газировкой кто-то уронил поднос с обедом. Он с грохотом упал на кафельный пол. Миссис Хьюбер повернулась, как и все остальные, чтобы посмотреть, кто это сделал.

Это была не Синди Уотсон, увы.

«Это послужило бы ей уроком», – размечталась миссис Хьюбер.

Но это был Андре Паркер, самый низкий мальчик в её классе. Он стоял над остатками своего обеда: рассыпанной картошкой фри и куском пиццы начинкой вниз, и щёки его были цвета малины.

Один мальчишка выкрикнул: «Ну ты ловкач, Андре!» – и несколько других детей зааплодировали.

Миссис Хьюбер покачала головой.

Эти дети – полный бардак. Вообще никаких манер. Никакого достоинства.

И тогда миссис Хьюбер приметила Синди Уотсон. Девочка шла по столовой, держа поднос с обедом. Миссис Хьюбер надвинула очки повыше. Пришло время сосредоточиться. Как Синди сопротивлялась Голосу? Что в ней было такого особенного?

Синди подошла к Андре, который стоял на коленях и собирал устроенный им беспорядок. Когда Синди подошла к нему, она коснулась его плеча. Затем девочка присела и помогла ему подобрать остатки разбросанной картошки фри.

Ноги миссис Хьюбер слегка подкосились.

Она не могла понять. И эта девчонка смогла бросить вызов Голосу?

Андре и Синди встали. Синди взяла со своего подноса тарелку с картошкой и пиццей и протянула Андре.

Андре застенчиво замотал головой, но Синди улыбнулась, что-то сказала и поставила тарелку на поднос Андре. Затем она повернулась и ушла.

Миссис Хьюбер не могла этого осознать.

Как? – вопрошала она.

Синди Уотсон была первой её ученицей, которая ослушалась, за многие годы – за многие годы! Как получилось, что из всех учеников, которые хотели бросить ей вызов, это удалось только тихоне Синди Уотсон?

У миссис Хьюбер задрожали руки.

Эта девчонка не была бунтаркой. Она не носила чёрную одежду, у неё не было пирсинга в неположенных местах. Она не красила волосы в синий цвет и не нарушала школьный дресс-код. Она была единственной, кто помог Андре Паркеру. Единственной.

И всё же каким-то образом она сопротивлялась Голосу. И если ему могла сопротивляться маленькая мышка Синди…

Миссис Хьюбер не стала заканчивать свою мысль.

Она бросилась к дверям столовой. Директор Гарсия стоял неподалёку и смеялся о чём-то с группкой учеников.

– Заходите снова, Барбара, – сказал он, когда она проходила мимо, и сунул руку в карман: казалось, он хотел ещё что-то сказать.

Она проигнорировала его и помчалась в учительскую, где рывком достала свой обед из холодильника.

«Синди Уотсон должна быть наказана!» – заключила она.

Синди ослушалась. Неважно, выглядела она как бунтарка или нет. Ей было велено тихо читать – в самых ясных выражениях, – а она не читала. Всё было предельно просто. То, что она только что сделала для Андре Паркера, не оправдывало её.

Миссис Хьюбер вытащила из пакета с обедом стебель сельдерея.

Если она позволит этой девчонке бросить ей вызов, найдутся и другие. Получится хаос: записки, болтовня на уроках и хронические опоздания.

«Да, – решила миссис Хьюбер, – Синди Уотсон нужно остановить». Она с хрустом разломила стебель сельдерея пополам.

После обеда ей придётся отчитать Синди. Перед всеми. Ей придётся использовать Голос в полную силу. Миссис Хьюбер вгрызалась в сельдерей.

Даже если Синди поначалу будет сопротивляться, как до этого, в конце концов она поддастся Голосу. Ему все поддавались. Это было похоже на магию.

Кроме того, заставить Синди сделать ошибку – выставить её слабой и трясущейся на глазах у всех – стало бы хорошим напоминанием остальным, что никто в её классе не находится в безопасности. Никто. Даже «хорошие детки».

Учительница покончила с обедом и зацокала по коридору. Она почти даже улыбнулась, размышляя об уроке, который она скоро преподаст Синди и всем остальным.

«Никогда не бросайте вызов миссис Хьюбер».

Когда ученики попадали к ней в класс, она выжигала этот урок в их ушах. Навсегда.

Она толкнула дверь класса и взглянула на часы. Через три минуты прозвенит звонок, и ученики начнут стекаться в класс. «Ведьма с пруда Чёрных Дроздов» валялась на полу рядом с партой Синди. Миссис Хьюбер нагнулась, чтобы поднять книгу, но остановилась на полдвижении…

Пускай Синди сама поднимает свою книжку.

Миссис Хьюбер села за учительский стол и стала ждать. Она сделала медленный вдох и выдох. Она откашлялась, прочищая горло.

И тут она увидела записку. Она была написана на маленькой белой карточке и лежала на её столе рядом со степлером. В записке говорилось:

Миссис Хьюбер,

За всё, что вы сделали, вы это заслужили.

Подписи не было, но рядом с запиской была небольшая чёрная коробочка. Такая, в которой обычно дарят драгоценности.

Миссис Хьюбер взяла её в руки.

«Наконец, кто-то меня ценит», – обрадовалась она.

Она вспомнила директора Гарсия в столовой – его дружелюбный тон и то, как он, казалось, хотел сказать больше. Он даже полез в карман, как будто собирался что-то достать, не так ли? Может быть, это было что-то размером с коробочку для драгоценностей?

«Человек наконец-то одумался. Он извиняется». Должно быть, он принёс свой подарок сюда в качестве извинения, пока она обедала в учительской. Жаль, что у него не хватило духу извиниться лично, – трус.

Она провела пальцами по записке и открыла коробочку.

В свете классных ламп засверкали серьги, золотые, с крошечными колечками. У неё слегка отвисла челюсть. Они были наряднее, чем те простые украшения, которые миссис Хьюбер обычно носила, и она достала их из коробочки.

Разве она не заслужила награду за весь свой многолетний тяжёлый труд? Она вытащила из ушей серебряные гвоздики и надела новые серьги. Они немного свисали с мочек.

«Он всё равно всё делает не так, этот директор Гарсия. Но, возможно, для него ещё не всё потеряно». Когда она увидит его в следующий раз, то кивнёт и укажет на серьги, а затем продолжит использовать Голос, как и прежде.

Прозвенел звонок, и ученики начали вползать в класс. Через минуту вошла Синди и села за свою парту.

Миссис Хьюбер ничего не сказала. Ещё не время. Она хотела, чтобы присутствовали все, когда она начнёт. Она хотела, чтобы все её ученики видели это.

Прозвенел финальный звонок, и задержавшийся в дверях Джейден Мур поспешил к своему месту. Миссис Хьюбер встала. Класс затих. Её новые серёжки отражали свет ламп и пускали зайчиков по стенам. Она выхаживала туда-сюда перед классом. Двадцать семь пар глаз следили за ней.

«Синди Уотсон, на тебя надвигается буря, мышонок». Она почти сочувствовала Синди. Почти. А девочка по-прежнему просто сидела за партой с прямой спиной, сложив руки на коленях, и полуулыбалась. Она и не догадывалась, что её ждёт. Совершенно не догадывалась.

Миссис Хьюбер остановилась перед партой Синди. Она выдержала паузу. Она указала на «Ведьму с пруда Чёрных Дроздов», которая всё ещё лежала на полу. Учительница набрала в грудь воздуха и напрягла мышцы шеи, готовясь говорить Голосом.

«Синди Уотсон! Встать! Сейчас же!»

По крайней мере, так она планировала сделать.

А на самом деле произошло следующее:

– Син… – она закричала, но тут же остановилась, согнулась пополам и закрыла уши ладонями. Когда у неё вырвался первый слог, её уши внезапно запылали жаром.

Они раскалились добела, и внезапная боль мгновенно заставила её умолкнуть. Через секунду жжение прекратилось.

Она дотронулась до своих ушей и почувствовала, как в них болтаются новые серьги.

Учительница снова попыталась заговорить.

– Син… – закричала она, и на этот раз боль была ослепляющей. Жар вспыхнул, словно взрыв, у неё в ушах. Будто мочки её ушей окунули в кипящую воду, она сморщилась и дёрнулась вперёд. И снова, как только она перестала говорить, боль утихла.

Ученики смотрели на неё в ожидании.

Миссис Хьюбер не могла понять, что происходит. Она снова попыталась заговорить, немного понизив Голос. И опять, как только первый слог сорвался с её губ, у неё загорелись уши, и ей пришлось замолчать.

Она попыталась что-то прошептать. Даже от этого у неё жгло мочки ушей, и ей показалось, что она слышит едва различимое шипение.

«Серьги! Директор Гарсия что-то сделал с ними».

Она потянулась к левому уху и попыталась снять серьгу. Она схватила застёжку и потянула, но серьга не расстёгивалась. Она попробовала снять правую серьгу, но произошло то же самое. Как будто серьги навсегда приплавились к её ушам.

Она подбежала к своему столу и нащупала коробочку от серёжек. Она снова прочитала карточку:

За всё, что вы сделали, вы это заслужили.

«Мой Голос», – в ужасе подумала она. Она посмотрела на своих учеников затуманенным взглядом.

– Миссис Хьюбер, что-то не так? – спросил Джонни Пак, не поднимая руки. Но такого не может быть. Её ученики всегда поднимали руку.

– Да, вы как-то плохо выглядите, – поддержала Амира Кокс. Она встала у своей парты.

– Мне позвать медсестру? – брякнула Шэрон Кросс.

Повисла пауза. Мочки ушей миссис Хьюбер пульсировали. Она не осмеливалась говорить. Она слегка покачала головой, и тут Бобби Дункан громко возвестил:

– Эй, с миссис Хьюбер что-то не так!

И тут все дети разом заговорили. Громко. Они дребезжали. Они гудели. Звуки, которые они издавали, нарастали и становились громче, а дети в дальнем конце класса даже повставали на стулья, чтобы посмотреть, что там происходит. Коннор Дэвис, сидевший в самом последнем ряду, даже вскочил на парту.

– Вернись… – начала было она, но как только она заговорила, её уши вспыхнули огнём, и она снова замолчала от шока.

Она тянула за серёжки. Она дёргала себя за мочки ушей. Ничего не помогало. Её класс наполнился оглушительным шумом.

Вокруг неё прыгали, жужжали и кричали двадцать семь учеников.

Нет, – вдруг поняла она. – Не двадцать семь.

Двадцать шесть.

Одна ученица – Синди Уотсон – сидела на своём месте как статуя. Среди всего этого хаоса она подобрала свою книжку и читала её молча, улыбаясь лишь одним уголком губ.

«Ведьма – это слово толкуют совершенно неправильно», – думала Синди. Её одноклассники – те самые, которые в эту минуту кричали и толкались, чтобы получше разглядеть свою корчащуюся учительницу, – употребляли это слово десятки раз, говоря про миссис Хьюбер.

«Какая нелепая идея. Миссис Хьюбер – ведьма!»

Девочка вздохнула и перевернула страницу.

Это лишь доказывало то, что всегда говорила ей бабушка: большинство людей ничего не знают о ведьмах. Ничего.

Прощай, средняя школа Риджкрест

Это произошло во время пятиминутной перемены между уроком естествознания у мистера Джохансона и уроком английского у мистера Джонсона. Уолли был в туалете, мыл руки и тренировался выговаривать имена своих учителей.

Джонсон. Джохансон.

Он вспенил мыло между пальцами.

Это была одна из тех жестоких проделок вселенной, думал он, один из её мелких способов достать его. Иначе почему ему достались два учителя с практически одинаковыми именами?

Всего за несколько минут до этого у него состоялся примерно такой разговор:

– Эй, мистер Джонсон?

– Джо-ХАН-сон, Уолли. В последний раз Джо-ХАН-сон. Запомни это.

– А, да. Извините.

Это была справедливая ошибка, подумал тогда Уолли, но мистер Джохансон отвернулся, с лязгом уложил мел в металлический держатель, и Уолли так и не удалось задать свой вопрос.

Уолли выключил воду, тихо бормоча себе под нос снова и снова: «Мистер Джонсон. Мистер Джохансон», но он знал, что это не поможет. Эти два имени спутались у него в голове, как верёвки, и даже сейчас он не был уверен, что называет их правильно.

Мальчик встряхнул мокрыми руками и помахал ими перед красным мигающим глазом автомата с бумажными полотенцами.

Ничего не произошло. Обычно оттуда, разматываясь, выезжала бумага, но не сейчас.

– Прекрасно, – огрызнулся Уолли, снова думая о вселенной, которая хочет его достать. – Эта ерундовина сломана.

Он попытался ещё раз, помахав мигающему красному глазу медленнее. Его мокрые ладони блеснули в свете ламп, и с левого мизинца упала капля воды прямо ему на ботинок – плюх. Наконец аппарат зажужжал. Из него выехал шероховатый лист бумаги.

Уолли опешил.

Перед ним, на свисающем листке бумаги было нечто, чего Уолли не мог объяснить.

Слова.

Они были нацарапаны тёмным жирным шрифтом и гласили:

У ТЕБЯ ОСТАЛОСЬ ДВА ДНЯ

Странно, подумал Уолли. Надпись выглядела как гневное послание. Буквы были неровными, и казалось, их вдавливали в бумагу с силой.

– Осталось два дня? – пробормотал Уолли. Он оторвал листок, смял его в комок и бросил в мусорное ведро. Затем он снова махнул рукой перед автоматом. Тот зажужжал. Выехал лист бумаги, и снова появились эти слова:

У ТЕБЯ ОСТАЛОСЬ ДВА ДНЯ

Уолли заглянул внутрь автомата сквозь серую полупрозрачную крышку. Внутри он мог разглядеть большой рулон бумаги и несколько шестерёнок. И больше ничего. Бумага в рулоне выглядела чистой.

Уолли оторвал второй лист бумаги, поднял его и осмотрел на свету.

В этот момент в дверь уборной вошёл Брэндон Рейнольдс. Когда Брэндон пошёл по делам, Уолли скомкал бумажное полотенце.

Уолли выбросил комок в мусорное ведро. Он хотел посмотреть, что произойдёт, когда Брэндон проведёт рукой перед мигающим глазом – появятся ли слова и на его листке, – поэтому он ждал, наклонился ближе к зеркалу и притворился, что рассматривает что-то на лице. Он провёл пальцами по волосам. Присел, развязал и снова завязал шнурки.

Наконец Брэндон вышел, помыл руки и помахал тыльной стороной мокрых ладоней перед красным глазом. Выехал лист бумажного полотенца.

На нём ничего не было. Никаких слов. Просто пустой лист. Брэндон оторвал его, вытер руки и вышел.

Уолли подошёл к автомату. Он медленно провёл рукой перед красным глазом. Аппарат зажужжал, и снова появились слова:

У ТЕБЯ ОСТАЛОСЬ ДВА ДНЯ

Уолли тяжело сглотнул. Что бы этот автомат ни пытался сказать, очевидно, он говорил это только ему. Какая бы судьба ни маячила на горизонте, это была его судьба.

Осталось два дня? Осталось два дня до чего?

Внезапно вся эта история с Джонсоном и Джохансоном стала казаться не такой уж и важной.

Было впечатление, что вселенная и правда хочет его достать.

«“Осталось два дня” может означать что угодно», – размышлял Уолли, лёжа в постели в тот вечер.

Может быть, у него оставалось два дня, чтобы закончить научный проект. Или, может, у него на школьном счету осталось обеденных денег всего на два дня. Возможно, это было какое-то хитроумное напоминание от учителя, чтобы дети не забывали о сроках выполнения задания. Это и правда было похоже на то, что сделал бы мистер Джонсон.

Или это что-то, что сделал бы мистер Джохансон?

Уолли покачал головой. Это не имело значения, поскольку эти слова – «У тебя осталось два дня» – ничего не значили. Это был всего лишь розыгрыш, шутка или прикол. Вот и всё.

И всё же Уолли ворочался под одеялом, и у него перед глазами продолжали прокручиваться слова.

Осталось два дня.

Осталось два дня.

Осталось два дня.

К утру Уолли убедил себя, что, наверное, всё было в порядке.

«Да точно всё в порядке», – убедил он себя, запихивая в рот ложку хрустящих колечек.

Автоматы с бумажными полотенцами не могли знать таких вещей, как, например, сколько дней у тебя осталось до… ну… до чего-нибудь. И даже если бы знали, они не могли бы об этом рассказать.

Ночью он придумал новую теорию для объяснения происходящего.

Должно быть, всё это подстроил школьный уборщик Джерри Робинсон. Это был старик с сероватой кожей, туго обтягивающей его руки и лицо. Он всегда улыбался и устраивал розыгрыши – например, подкладывал искусственную рвоту в самые оживлённые коридоры и смеялся над тем, как дети пытаются её обходить. Вероятно, это он загружал новую бумагу в автоматы в туалетах, когда она заканчивалась. Уолли отправил в рот очередную ложку хлопьев.

«Да, это наверняка был Джерри», – успокоил он самого себя. Уолли мог представить себе, как этот старик уборщик в своём комбинезоне горбится над тяжёлым рулоном бумаги, ухмыляется и корябает эти послания чёрным маркером.

«Очень смешно, Джерри, – подумал Уолли, – ха-ха».

Чтобы доказать свою теорию, придя в школу, Уолли пропустил первый звонок и пошёл в туалет. Его ботинки тихонько постукивали по кафельному полу. Он подошёл прямиком к автомату с бумажными полотенцами. Мальчик постоял перед ним пару секунд, а затем заглянул под кабинки, чтобы убедиться, что в туалете больше никого нет.

Красный глаз автомата мигнул, Уолли поднял трясущуюся руку и махнул перед ним. Аппарат зажужжал. Выехал лист бумаги:

У ТЕБЯ ОСТАЛСЯ ОДИН ДЕНЬ

Уолли вытаращился на надпись.

«Как это происходит?»

Мальчик снова махнул рукой, и выехал ещё один лист бумаги:

У ТЕБЯ ОСТАЛСЯ ОДИН ДЕНЬ

Он вгляделся внутрь автомата. Рулон бумаги внутри был чистым. Он снова провёл рукой… и опять. Каждый раз, когда он это делал, выезжал новый лист бумаги с теми же пятью словами.

Уолли ходил взад и вперёд перед раковинами.

Он не должен обращать на это внимания – он это знал. Это нужно игнорировать и идти на урок. Но Уолли просто не мог. Он вернулся к автомату и провёл перед ним рукой. Он не мог остановить себя.

Листы бумаги выезжали один за другим – на каждом те же слова. Уолли уже перестал отрывать отдельные листы. Из автомата выезжал один длинный лист, который волнами складывался в одну груду у ног мальчика. «Этого не может быть. Это просто невозможно».

У мальчика колотилось сердце. Щёки у него полыхали.

«Остался всего один день. Как это возможно?» Он ведь всего лишь ребёнок.

Остался один день.

Остался один день.

Ему хотелось гораздо большего, чем один день.

Он подобрал с пола длинную полосу бумаги и разорвал её. Звук рвущейся бумаги было единственное, что, казалось, имело какой-то смысл, единственное, что ощущалось правильным.

Поэтому он снова стал рвать. Он мял листы и швырял их клочья. Он бросал их на пол и пинал ногами. Он хватал самые большие куски и разрывал их на мелкие кусочки, и вскоре пол был усыпан мятой бумагой.

Прозвенел последний звонок на урок.

Уолли остановился.

Он стоял посреди уборной, в кольце из обрывков бумаги.

– Остался один день, – едва слышно проговорил он и вышел из туалета, даже не подумав убрать за собой беспорядок.

В тот день он не слушал своих учителей – ни мистера Джонсона, ни мистера Джохансона, ни других. Зачем?

Вместо этого Уолли сидел за партой, ни с кем не разговаривая. Он хотел бы сделать так много, но, зная, что у него остался всего один день, мальчик не мог найти в себе силы сделать хоть что-то. Как будто этот автомат в уборной высосал из него всю жизнь.

Вечером он не стал выполнять домашнюю работу и дела по дому, он достал из-под кровати свою заначку конфет с Хэллоуина. Уолли планировал сберечь их, есть по чуть-чуть, так чтобы растянуть их на весь год, но какой теперь в этом смысл? Он съел столько конфет, сколько могло поместиться у него в желудке, – леденцы, шоколадные батончики, ириски. У него раздулся живот и разболелась голова от такого количества сахара, но он развернул ещё одну шоколадную ириску и запихнул её в рот несмотря ни на что.

«Остался один день», – подумал он.

Мальчик никому не рассказал, что должно произойти. Даже родителям. Он не видел в этом смысла. Скорее всего, они подумают, что он сумасшедший. А если и не подумают, они всё равно не смогли бы остановить то, что надвигается.

Потому что, когда вселенная хочет тебя достать… она тебя достанет. И точка. Это было невозможно остановить.

К тому же его друзья и родители скоро обо всём узнают. Так зачем их волновать раньше времени?

Наконец устав жевать конфеты, Уолли сомкнул глаза и увидел словно вытатуированный на веках красный глаз автомата с бумажными полотенцами в школьном туалете, который мигал, мигал и мигал.

Уолли проснулся, и, к его собственному удивлению, оделся и пошёл в школу. Он не совсем понимал зачем, но на самом деле он хотел в последний раз повидать среднюю школу Риджкрест. Чтобы попрощаться, полагал он.

– Ты в порядке, Уолли? – спрашивали его окружающие. – Ты выглядишь как-то странно.

– Я в порядке, мистер Джонсон, – ответил он во время третьего урока.

– Я мистер Джо-ХАН-сон, Уолли. – Учитель закрыл глаза и выдохнул. – Мистер Джо-ХАН-сон.

Уолли только пожал плечами.

После уроков он медленно побрёл в уборную. Не то чтобы он снова хотел видеть этот автомат, но если сегодня действительно был его последний день, он чувствовал, что должен встретиться с этим лицом к лицу.

Когда он вошёл, из автомата уже торчал свисающий листок бумаги. На нём была надпись:

ЭТО СЛУЧИТСЯ СЕГОДНЯ

Уолли снова и снова перечитывал эти слова, и что-то внутри его щёлкнуло.

«Это несправедливо», – решил он.

Было столько всего, что он ещё хотел сделать. Он хотел бы водить машину, объесться торта. Он хотел бы не спать всю ночь и смотреть фильмы – ещё как минимум раз пятьдесят. И он хотел бы покататься на мотоцикле. Он вдруг понял, что никогда даже не дотрагивался до мотоцикла.

Уолли размышлял о том, как это произойдёт. Он старался не думать об этом всё это время, но больше не мог сбежать от этих мыслей. У него не было кашля, отравления, и у него ничего не болело, значит, ему не станет плохо. Вероятно, с ним произойдёт какой-нибудь несчастный случай. Его собьёт машина по дороге домой? Так всё случится? Или он подавится куском отвратной школьной пиццы? Это станет его последней трапезой?

При этих мыслях его охватила дрожь.

«Надеюсь, это произойдёт быстро, – подумал он, а потом добавил: – Надеюсь, будет не больно».

Он подошёл к автомату с бумажными полотенцами, оторвал листок, а потом сильно ударил ладонью по аппарату.

– Я не хотел этого знать, – вскричал Уолли, комкая бумагу. – Кто вообще захочет такое знать?

Словно в ответ мигнул красный глаз. Мальчик даже не взмахнул рукой, а из автомата выехал листок бумаги:

ЭТО СЛУЧИТСЯ СЕГОДНЯ

Уолли наклонился к автомату.

– Я знаю, – в гневе прошептал он.

Это было несправедливо. Мигающий красный глаз выбрал его. Но почему? Почему он? Красный глаз парил рядом, неустанно мигая, мигая, мигая.

Уолли сжал кулак и ударил по автомату. Сильно. От удара пластиковая крышка треснула, и на пол полетело несколько пластиковых осколков.

При ударе Уолли повредил костяшки пальцев. Но какое это имело значение? Было приятно ударить эту штуковину, которая пыталась достать его, и он ударил ещё раз, и по пластиковой крышке аппарата поползла паутина трещин.

Он подался вперёд, на этот раз ударив ещё сильнее, и пробил пластиковую крышку, проделав в дозаторе дыру размером с кулак. Разбитый пластик порезал ему руку, и из костяшек пальцев у него шла кровь.

«Подумаешь, – говорил он сам себе, – ну и что?»

Затем аппарат зажужжал, и из него выехал новый лист бумаги. Уолли ждал, что на нём будет надпись «Это случится сегодня».

Её не было.

То есть надпись была…

Но одно слово изменилось:

ЭТО ПРОИЗОЙДЁТ СЕЙЧАС

Уолли начало трясти.

– Сейчас? – в отчаянии произнёс мальчик, и что-то внутри его лопнуло.

Он пришёл в ярость, нанося удары, размахивая руками и разрывая бумагу в клочья. Он замахнулся ногой и пнул автомат, и по кафельной уборной эхом разнёсся громкий треск.

Он закричал и нанёс ещё несколько ударов ногой по автомату.

Потом он схватился за автомат и потянул его на себя, пока не оторвал от стены с громким треском. Автомат сказал, что это случится сейчас. Сколько времени у него оставалось? Десять секунд? Меньше? Он бросил аппарат на пол и стал топтать его ногами. Полетели пластиковые осколки. Рулон бумаги размотался, а Уолли снова и снова наступал на него, разбивая вдребезги.

Было приятно потратить свои последние мгновения на то, чтобы отомстить этой штуке, той штуке, которая намеревалась достать его.

Он разбивал всё, что мог. На том, что не разбивалось, он оставлял глубокие вмятины. Он наносил удары снова и снова, пока звук его буйства не стал подобен гулкому отбойному молотку.

Скоро автомат был лишь грудой обломков. В этом беспорядке мальчик отыскал то, что осталось от глаза. Каким-то образом он всё ещё мерцал и шипел, подавая последние признаки жизни.

– ОСТАНОВИСЬ!

Уолли повернулся на звучный возглас.

Это был его учитель естествознания, мистер Как-Его-Там – руки по бокам сжаты в кулаки, а лицо багровое от гнева.

– Что ты делаешь? – в изумлении прокричал он.

– Я делаю это! – ответил Уолли сквозь зубы, пиная кусок пластика.

Глаза учителя сузились до маленьких щёлочек.

Смятый рулон бумаги подкатился к ногам Уолли, он нагнулся и поднял его.

– И вот это! – Он поднял рулон бумаги над головой и изо всех сил швырнул его об пол.

– Довольно! – проревел учитель, но Уолли нанёс ещё пару ударов ногой, прежде чем остановиться. Теперь, когда всё было кончено, мальчик пытался перевести дыхание. От автомата остались лишь осколки, и даже если это была его последняя секунда на Земле, Уолли чувствовал себя хорошо. По крайней мере, он избавился от этой штуки. По крайней мере, он заберёт её с собой.

Учитель прошёл дальше в туалет и осмотрел место катастрофы. Его багровое лицо пульсировало.

– Я поверить не могу, что ты это сделал, – выговорил он, качая головой. – Уолли, я поверить не могу, что ты это сделал.

Уолли показал на пол.

– Мистер Джонсон, – начал он, – эта штука…

– Меня зовут, – тихим голосом перебил учитель, подходя ближе к Уолли, – мистер Джо-ХАН-сон. И на этот раз ты запомнишь это, Уолли, потому что после всего, что ты здесь устроил, – он обвёл рукой комнату, – я стану тем учителем, который позаботится о том, чтобы твоя нога никогда больше не ступала в среднюю школу Риджкрест.

Уолли вытаращил глаза от удивления.

– Это твой последний день здесь, – прошипел мистер Джохансон. – Твой последний день.

Так вот что, подумал Уолли, чувствуя странную смесь облегчения и ужаса. На полу, у его ног, мигнул красный огонёк и погас навсегда.

Чертовски удобно

Мы возвращались домой с тренировки по волейболу и ехали по Харрис-стрит в папином фургоне, и тут папа затормозил так резко, что у меня заблокировался ремень безопасности.

– Хайди! – вскрикнул он. – Ты взгляни на этот диван! Он же практически новый! – Папа показывал пальцем на коричневый диван, стоявший на обочине между двумя вязами. Он был большим и мягким, с короткими ножками в тёмном дереве. На нём стояла картонная табличка с надписью: «Отдаю бесплатно в хороший дом».

Такое частенько бывало в нашем районе. Люди просто оставляли вещи на обочине, чтобы их мог забрать кто-нибудь другой. Так мы заполучили кучу мебели – журнальный столик, комод и два барных стула. Отчасти поэтому папа и водил фургон: мы всегда могли что-нибудь в него загрузить.

– Поверить не могу, от чего люди избавляются, – папа расплылся в улыбке. Он открыл дверцу машины и спрыгнул на дорогу.

Я опустила окно.

– Он будет отлично смотреться в комнате с телевизором. – Папа несколько раз обошёл диван по кругу. Папа любил свою комнату с телевизором. Практически каждую минуту он проводил там за просмотром старых вестернов. Его любимчиком был Джон Уэйн.

– Ой, папа, – протянула я, – ты уверен, что нам нужен этот старый хлам?

Нам не то чтобы нужна была вся эта бесплатная мебель. Мы не были бедняками или что-то в этом роде. Проблема была в том, что папа не мог устоять.

Однажды он даже притащил домой две церковные скамьи – церковные скамьи! Он расставил их вдоль стен своей комнаты с телевизором, хотя у нас уже было достаточно сидячих мест для трёх человек – меня, папы и мамы. Мы целыми днями спотыкались об эти скамьи, пока мама наконец не убедила Уоллесов с нашей улицы забрать их.

Я высунулась из окна фургона и представила себе, что побывало на этом диване. Крошащаяся еда? Блохастые животные? Что-то похуже?

– Э-э, пап, – тихонько заговорила я. – У того, кто оставил здесь этот диван, вероятно, была веская причина от него избавиться, – я попыталась его переубедить.

– Что ты имеешь в виду, мой маленький компаньон? – Папа оторвал взгляд от дивана и посмотрел на меня.

Маленький компаньон. Это было одно из моих прозвищ. У меня их было много, все из папиных вестернов. Я также была Мёртвый Глаз, Тощий и Ковбой.

Папа снова взглянул на диван, и его улыбка зажглась, как рекламная вывеска. Его очень обрадовала такая находка.

– Не знаю, – замялась я. – Может, в этом диване клопы… или вши… или микробы.

Папа наклонился вперёд и понюхал диван. Он несколько раз хлопнул по подушкам и посмотрел на взметнувшуюся пыль.

– Я так не думаю, – ответил он. – Это отличный диван. Идеальный.

Он плюхнулся на него, и меня передёрнуло. Я открыла дверцу фургона и спрыгнула.

– В наши дни люди слишком торопятся выбрасывать вещи, Хайди. – Он глубоко вздохнул. – Вот раньше люди держались за своё добро. Раньше им приходилось…

Папа много говорил о «старых добрых временах», но он не имел в виду то время, когда он был ребёнком. Он имел в виду времена Дикого Запада – времена из его фильмов.

– Ну, Ловкач, – скомандовал папа, – помоги мне его загрузить.

Папа поднял один конец дивана, а я попыталась поднять другой. Он оказался тяжелее, чем мы ожидали, так что мне пришлось толкать и двигать свой конец, но через несколько минут мы втиснули диван в кузов фургона, и папа захлопнул заднюю дверь. Я вытерла руки о шорты.

– Твоя мама будет в восторге, – гордо заявил он. Я не была так уверена в этом, но папа просто сиял.

Когда мы вернулись домой, нам пришлось переставить много мебели, чтобы освободить место для дивана. Нам пришлось отодвинуть кресла к дальней стене и передвинуть журнальный столик к камину. Когда мы расчистили достаточно места, мы поставили диван прямо посреди комнаты с телевизором, как и хотел папа.

Мама подняла брови.

– Ну не знаю, – проговорила она, качая головой. – Он нам правда так нужен?

– Идеально, – ответил папа. Он дважды ударил ладонью о ладонь и посмотрел на меня. – Ну, что я тебе говорил – это идеально.

Мама вытащила пылесос и начала водить по дивану ручной насадкой.

– Никогда не знаешь, где он мог побывать, – пробормотала она.

Когда она выключила пылесос, папа плюхнулся на диван и включил телевизор. Подушки были большими и мягкими, и папа в них утонул. Он потянулся за своей ковбойской шляпой – большой коричневой шляпой стетсон, которую он держал на журнальном столике и надевал только во время просмотра своих вестернов.

– Идеально, – сказал он. – Я смогу часами сидеть на этом малыше. – Он похлопал по дивану, будто это был его новый питомец. Он стал щёлкать пультом и переключать каналы. – Чертовски удобно, – довольно заявил он.

Через несколько секунд он ткнул пальцем в телевизор.

– Вот это удача! Это же «Рио Браво», – воскликнул он. На экране улыбающийся Джон Уэйн полировал значок со звездой на своём жилете. – Это классика! Джон Уэйн в роли шерифа. Здесь и перестрелки, и покер, и дилижансы… всё самое лучшее!

Папа перевёл взгляд на меня.

– Что скажешь, Малая? – обратился он ко мне. – Хочешь посмотреть вместе со мной? Папа похлопал по сиденью дивана рядом с собой.

«Почему бы и нет», – подумала я. Я уже сто лет по-настоящему не проводила время с папой. Он смотрел так много вестернов, что я практически перестала его видеть – только его лицо, улыбающееся в свете экрана телевизора под звуки рикошетящих выстрелов.

Но была и другая причина.

Конечно, все эти папины вестерны были глупыми – самодовольные шерифы, дамы в кружевных платьях, огрызающиеся злодеи. Но что-то в вестернах всегда казалось мне… правильным. Хорошие парни всегда побеждали. Плохие парни всегда проигрывали.

Вестерны были простыми. И я могла сидеть рядом и смотреть их вместе с папой, будто я снова маленькая девочка. Мне даже нравились прозвища, которые папа выдумывал для меня.

Пока я размышляла обо всём этом, папа хлопнул по соседнему сиденью дивана и поднял ещё одно пушистое облако пыли. Я представила себе, что могло быть в этой пыли – споры, бактерии, плесень.

У меня на руках волосы встали дыбом.

– Э-э, нет, спасибо, – сказала я папе. – Не сегодня. Слишком много домашней работы.

У папы поникло лицо, но потом в телевизоре завязалась кулачная драка в салуне, и в это же мгновение он снова погрузился в кино.

Я направилась в свою комнату.

Через час я проходила мимо папы на кухню, чтобы что-нибудь перекусить, и заметила кое-что. Он провалился глубже в диван, и подушки как бы обнимали его ноги и бока.

– Эй, пап, – окликнула его я, высовываясь из коридора. – Ты так утонешь.

Он не оглянулся. Он не отрывал глаз от Джона Уэйна. Но он мне ответил.

– Ага, Бандит, – сказал он. – С хорошими диванами так и бывает. Они практически обволакивают тебя подушками. Это роскошно. – Он сверкнул улыбкой.

Когда я шла обратно полчаса спустя, он опустился ещё ниже. Его талия и бёдра погрузились в диван, как будто мягкие подушки их проглатывали.

– Эм, пап. Ты уверен, что это нормально? – поинтересовалась я. Из телевизора доносился стук копыт.

– Абсолютно нормально, – ответил он и прибавил громкость. – Мне никогда не было так удобно. – И всё же мне показалось, что он заёрзал. Мне на ум пришли зыбучие пески.

– Тебе следует встать, – посоветовала я. – Пап, тебе правда стоит встать.

– Конечно, Хайди, – ответил он. – Дай мне секунду.

Он немного покрутился, но остался на месте, приклеенный к телевизору. Он начал проговаривать реплики фильма одновременно с Джоном Уэйном.

В следующий раз, когда я заглянула к нему двадцать минут спустя, он исчез по самые подмышки. Из центральной подушки дивана торчали только его плечи, голова и большая шляпа стетсон, но на его лице по-прежнему сияла улыбка, а глаза были прикованы к телевизору.

Я позвала его из коридора.

– Ты должен выбраться оттуда, пап, – взмолилась я. – Ты должен.

Он снова поёрзал, но ничего не произошло. Наконец я вошла в комнату, схватила его за плечи и потянула на себя. Я тянула всем своим весом, но это не помогло. Он погрузился ещё ниже.

В панике я побежала в гараж и схватила верёвку, полагая, что смогу обвязать его, как телёнка на родео, и вытянуть. Но когда я ворвалась обратно в комнату с телевизором, оставалось видно лишь папино лицо и отражение Джона Уэйна в его карих глазах цвета ржавчины.

Я позвала маму. Она вошла в комнату как раз вовремя, чтобы увидеть, как широкая улыбка отца – последняя его часть – уходит под волны подушек и исчезает. Когда он пропал из виду, его шляпа покоилась на подушке дивана. Всё стихло. Даже фильм в телевизоре, казалось, умолк.

– Па-ап? – позвала я. – Ты здесь?

Я ткнула пальцем в диван. Я ждала. Мы с мамой били подушки и тыкали в складки дивана рукояткой швабры. Мы сорвали подушки и прощупали каждую щёлку дивана, будто искали мелкие монетки.

Но это не имело никакого значения. Он исчез.

Мы хранили диван три месяца. Мы на нём не сидели – не присели ни разу. Мы просто оставили его там, в комнате с телевизором, надеясь, что папа выберется из него.

Иногда я думаю о том, что было бы, если бы в тот вечер я уселась на диван рядом с ним и мы вместе смотрели бы «Рио Браво».

Диван проглотил бы и меня? Или я смогла бы его спасти?

Через какое-то время мы стали слишком сильно тосковать по папе, глядя на этот диван. Поэтому как-то утром в ноябре мы с мамой вытащили его на обочину. Это было непросто. Нам пришлось его толкать, двигать, пихать и кряхтеть от усилий.

Но в конце концов мы оттащили его к пожарному гидранту.

Задыхаясь, я минутку постояла у дивана, вспоминая прозвища, которые папа выдумывал для меня.

Техасец. Дикая лошадка. Левша.

Потом я поплелась обратно в дом.

Диван долго там не простоял. Как я уже говорила, люди в нашем районе частенько так делали, и через несколько минут, когда я выглянула в окно, дивана уже не было.

Прости, лягушонок

Брейди запихнул в рот последнюю пиццу-бомбочку.

– Фу-у-у, – поморщилась Джули Симмонс на другом конце стола в столовой. – Ты ешь как пещерный человек.

Брейди открыл рот, наклонился вперёд и продемонстрировал Джули полупережёванную еду – месиво из хлебной корки, пепперони и сыра. Джули постоянно нудила о синих китах и бездомных щенятах. Заставить её смотреть на полный рот пережёванного мяса – она это заслужила.

– Ты отвратительный, – прокомментировала Джули и закатила глаза.

Брейди не волновало, что думает Джули. Пицца-бомбочки были самым вкусным, что готовили в столовой. Невозможно было не заглатывать их с жадностью. Джули Симмонс, Веганозавр-рекс, никогда не смогла бы этого понять, потому что питалась только тофу и рукколой. Чудачка.

Кроме того, Брейди хотел разобраться с обедом как можно быстрее. После обеда была биология, и сегодня был тот день, которого он ждал с самого первого дня седьмого класса.

Наконец-то – наконец-то! – он будет препарировать лягушку.

Именно поэтому он и записался на биологию – чтобы препарировать. Когда он записывался, Брейди представлял, как он, в белом лабораторном халате и латексных перчатках, вырезает лёгкие, глазные яблоки и сердца и аккуратно раскладывает их на столе. Он представлял, что будет походить на безумного учёного.

Но до этих пор биология вообще была не похожа на безумную науку. Она оказалась просто… ну… наукой.

От учебного года прошло уже два месяца, а Брейди так и не удалось ничего препарировать. Вместо этого ему приходилось читать длинные параграфы из толстенного учебника под названием «Жизнь и ты» (в котором было полно труднопроизносимых слов и почти не было картинок). А ещё ему приходилось слушать отупляющие лекции мистера Гофа о кровеносных системах, экосистемах и дюжине всяческих других систем (отчего у Брейди всегда слипались глаза). И ему даже пришлось написать три эссе и выполнить две контрольные (за которые он получил тройку и тройку с минусом).

Но всё должно было измениться. Потому что сегодня был день безумной науки. Все только об этом и говорили.

– Я просто не понимаю, зачем это нужно, – говорила Джули Симмонс всем сидящим за обеденным столом, кто готов был её слушать, – резать этих несчастных лягушек только для того, чтобы мы могли выучить какой-то дурацкий урок. Это же жестоко.

Брейди фыркнул.

Конечно, Джули будет ныть про лягушек. По дороге домой из школы она иногда останавливалась и разговаривала с белками и птицами: «Доброе утро, мистер Белка. Ты сегодня насобираешь много орехов?» Брейди пару раз это наблюдал. А в прошлом году, когда в классе мисс Бейкер по доске пополз огромный паук, вместо того, чтобы просто позволить Брейди раздавить его, Джули заманила его на чистый лист бумаги и выпустила в окно.

Я же говорю – чудачка.

– Думаю, я притворюсь больной, – продолжала она, – посмотрю, удастся ли мне пропустить этот урок.

Брейди снова фыркнул, на этот раз громче, надеясь, что она услышит.

– У тебя кишка тонка прикинуться больной, – сказал он, зная, что это правда. Джули, возможно, и была любительницей животных и защитницей природы, но она также была классической примерной девочкой. Она сделала бы всё, чтобы получить пятёрку. Она бы не стала притворяться больной, даже если бы от этого зависела её жизнь.

Брейди считал, что Джули заслуживала ту дилемму, с которой она столкнулась. Она могла препарировать лягушку и получить пятёрку или могла пропустить препарирование и получить двойку. Он был готов поспорить, что как раз такие головоломки снились ей в кошмарах.

Брейди улыбнулся.

До конца обеденного перерыва оставалось ещё пять минут, а мальчик уже убрал свой поднос и помчался в класс. Он был там первым, помимо мистера Гофа, который и правда был одет в белый лабораторный халат. Пожилой учитель подготавливал класс: вытаскивал из кладовой серебряные подносы и расставлял их на парты. По размеру подносы были с прямоугольный торт, такой, как иногда пекла мама, и на каждом лежал скальпель с маленьким заострённым лезвием и пара белых эластичных перчаток. Но лучше всего было то, что прямо в центре каждого подноса лежала серовато-зелёная дохлая лягушка. Лягушки были размером с хоккейную шайбу и выглядели окоченевшими и сморщенными.

– Кла-а-асс, – прошептал Брейди себе под нос.

Именно тогда ему в нос ударил запах, напоминавший химический запах маринованных огурцов.

Мистер Гоф накануне предупредил об этом учеников.

– Формальдегид – это раствор, используемый для хранения лягушек, – сказал он им. – У него довольно резкий запах.

Брейди занял своё место. У него заслезились глаза и раздулись ноздри. Он потёр глаза и выдохнул этот запах.

Мистер Гоф поставил перед ним поднос.

Его лягушка лежала брюхом вверх, и мягкая кожа на её брюшке блестела, отражая флуоресцентный свет классных ламп.

Брейди не мог в это поверить. Скоро он сможет подержать её в руках. Он сможет её потыкать, повертеть, подвесить её над головой какой-нибудь девчонки (желательно Джули Симмонс, которая сидела рядом с ним, чего он обычно терпеть не мог, но сегодня это было ему на руку). И, что ещё лучше, он сможет вскрыть эту лягушку, сделав прямой разрез на её груди, как учил мистер Гоф. Он сможет достать её крошечное сердце и покатать его между пальцами, как стеклянный шарик.

Он заёрзал на стуле от нетерпения. Пришло время безумного учёного.

«Ничто, – думал он, – не сможет испортить этот момент».

Но тут вошла Джули Симмонс.

– Фу-у-у, – протянула Джули, садясь рядом с Брейди. Она зажала пальцами нос, и её лицо стало цвета варёных макарон. – Ужасный запах.

Брейди закатил глаза.

Взглянув на дохлую лягушку на своём подносе, она надула губы.

– О-о-о-о, – начала она. – Бедняжка.

«Уф», – подумал Брейди. Ему не терпелось «случайно» забрызгать её лягушачьими кишками.

Прозвенел звонок, но вместо того, чтобы дать ученикам заняться делом, мистер Гоф начал монотонную лекцию. Он повторил все инструкции и предупреждения, о которых говорил накануне, и четырежды напомнил классу, что скальпели на подносах «очень острые».

«Заканчивай уже», – нетерпеливо думал Брейди.

Наконец мистер Гоф свернул свою речь и сказал: «Можете приступать». Брейди натянул резиновые перчатки.

Рука Джули взметнулась в воздух.

– Мистер Гоф, я думаю, нам не следует этого делать.

Брейди вздохнул.

– И почему же? – удивился мистер Гоф.

– Потому что это жестоко, – объяснила Джули. – Эти лягушки ни в чём не виноваты.

«Ни в чём не виноваты? Ну и чудачка».

Мистер Гоф задумчиво потёр подбородок.

– Джули, – терпеливо начал он, – я знаю, что тебе тяжело. Но эти лягушки ничего не почувствуют. Я обещаю. Кроме того, если ты не станешь препарировать свою лягушку, значит, она умерла напрасно. И ты не получишь зачёт.

Джули опустилась на стул.

Брейди улыбался. Он взял скальпель.

«Так тебе и надо», – подумал он.

– Но… – Джули показала на лягушку на своём подносе, – у моей лягушки открыты глаза. Я не могу препарировать того, кто на меня смотрит. Это просто… неправильно.

Брейди склонился над её подносом. Джули была права. Глаза у её лягушки были открыты. Как и глаза у его лягушки. Они сияли влажным, стеклянным, тёмным блеском.

– Джули, – тяжело вздохнул мистер Гоф. – Лягушка не смотрит на тебя. Она не может смотреть, она ничего не видит. Хорошо? – Он постучал по своим часам. – Пора начинать.

С этими словами мистер Гоф отвернулся.

– Ага, – прошептал Брейди Джули. – Соберись.

Она бросила на него сердитый взгляд.

– Тебе бы понравилось, – зашипела она, – если бы ты оказался на этом подносе? – Её глаза вспыхнули. Казалось, от них исходил жар.

– Я бы не стал возражать, – спокойно ответил он, – потому что тогда мне не пришлось бы разговаривать с тобой.

Джули нахмурилась.

– Посмотрим, – сказала она, и в её глазах снова появился огонь. Она окатила его диким взглядом, которого Брейди никогда прежде не видел – за все годы, что он знал её, с первого класса. Её зрачки, казалось, сузились до крошечной точки, а затем снова расширились до своего нормального размера.

Так странно.

Брейди проигнорировал её и закатал рукава. Дайте этой глупой Джули Симмонс шанс, и она испортит единственный хороший день на биологии. Конечно, глаза лягушек были открыты, ну и что? Это же не значит, что их глаза видят. Как сказал мистер Гоф, лягушки были мёртвые.

Мёртвые, мёртвые, мёртвые.

Чтобы доказать это, Брейди поднёс свой скальпель к глазу лягушки. У него созрел план. Он обратится к Джули по имени, и, когда она посмотрит, он вонзит лезвие в зрачок лягушки. Это её проучит. Её реакция будет бесценной. Она, наверное, закричит. Может, её даже вырвет.

Лезвие скальпеля сверкнуло, когда он осторожно провёл им по лягушачьему глазу, но, прежде чем он успел позвать Джули и нанести удар, у него самого стал чесаться глаз, как будто в него что-то попало – ресница или пылинка.

Он поморгал и прищурился, но зуд не прошёл. Он отбросил скальпель, потёр глаз запястьем, и через несколько секунд зуд наконец утих.

Рядом с ним Джули медленно натянула перчатки и взяла скальпель.

– Прости, лягушонок, – сказала она в поднос. – Мне придётся это сделать. – Зажмурившись, приоткрыв лишь один глаз, она сделала первый надрез.

Брейди цокнул языком. «Чудачка, чудачка, чудачка».

Он поднёс свой скальпель к груди лягушки, вонзив его в мягкую плоть нижней части лягушачьего брюшка. Он надрезал кожу, и из неё стала сочиться прозрачная жидкость. Медленно он сделал прямой надрез до шеи.

Внезапно он почувствовал покалывание в собственном животе и сильное ощущение царапины, словно острый ноготь процарапал его грудину.

Он уронил скальпель. Тот с грохотом упал на поднос, и мальчик встал, отодвинув стул с громким скрежетом.

Он потирал грудь.

«Изжога», – успокоил он себя. Это всё пицца-бомбочки. Он был так взволнован уроком по биологии, что ел слишком быстро, и теперь у него все внутренности переворачивались. Именно это он ощущал.

Обычная изжога. Слишком много пепперони и колбасы. Вот и всё.

– Ты в порядке? – поинтересовалась Джули, и ему на секунду показалось, что она улыбнулась. – Ты выглядишь так, будто тебе плохо.

– Я в порядке, – ответил мальчик.

– Кому-то тут плохо? – подошёл мистер Гоф. – Такое уже бывало, что детей тошнило во время этой процедуры. Если нужно, можешь сделать паузу, Брейди.

Парочка детей вокруг него захихикали.

– Брейди сейчас стошнит, – зашептал кто-то.

– Я в порядке, – громко сказал Брейди. Он поднял свой скальпель. – Я чувствую себя нормально.

Он вернулся к работе. Медленно мальчик вскрыл лягушку – показались её внутренние органы – печень и кишки. В то же время у него самого в груди изжога росла и распространялась, выступил пот, совсем чуть-чуть. Ну почему это должно было случиться сегодня?

Рядом с ним Джули снова заулыбалась.

– Чему ты так радуешься? – огрызнулся мальчик, прижимая к груди руку в перчатке. – Я думал, тебе не нравится это задание.

Она не ответила, но улыбка не сошла с её губ.

Брейди попытался вспомнить, что делать дальше. Достать печень? Лёгкие? Боль в его собственной груди продолжала нарастать и начала заволакивать его разум. Всё было как в тумане. По лбу скатилась капелька пота. Он ткнул скальпелем в раскрытую грудную полость и подвигал печень и лёгкие.

У него самого в груди что-то зашевелилось. Ему стало трудно дышать.

Рядом с ним Джули прервала работу.

– Какие-то проблемы? – спросила она.

Брейди не ответил.

Он снова передвинул органы лягушки и скривился. И тогда он увидел его – сердце. Мальчик жаждал этого. Он хотел быть безумным учёным. Джули Симмонс и эта дурацкая изжога всё портили, но вот-вот он сможет покрутить сердце между пальцами. Он будет тыкать им Джули в лицо. Это сотрёт её улыбку. Может, он даже прижмёт сердце к её щеке или кинет ей в волосы. Он твёрдо схватил скальпель и, преодолевая боль в груди, воткнул лезвие, как копьё.

Он попал прямо в сердце лягушки. Боль разорвала его грудь.

Мальчик упал на пол и не мог вдохнуть. Он попытался закричать, но ничего не вышло. Джули стояла, склонившись над ним, и он указал на свой поднос. Скальпель торчал из груди лягушки, как маленький флажок. Он знал, что происходит. Ему нужно было, чтобы Джули достала скальпель, чтобы она вытащила его из лягушачьего сердца.

«Вытащи его!» – он пытался сказать ей. Но слова не выходили. Он попытался встать, но ноги тоже не слушались его.

Внезапно вокруг Брейди всё загудело, а мистер Гоф стал отталкивать учеников и кричать «Назад! Дайте ему воздуха!», а ещё через пару секунд «Позовите медсестру».

Потом всё стало неясным и приглушённым, как будто он был под водой.

– Я не знаю, что произошло, – услышал он голос Джули, казалось, что её слова доносились откуда-то издалека. – Он просто упал и схватился за грудь.

А потом всё вокруг потемнело, и он потерял сознание от боли.

«Скорая» приехала через одиннадцать минут. Они погрузили Брейди на носилки и быстро вывезли его из класса.

– Мы о нём позаботимся, – крикнул один крупный санитар, когда они вытолкнули Брейди за дверь.

Как только его увезли, класс загудел.

– Он так дёргался, – прокомментировал кто-то сзади.

– Я никогда не видел такого лица, – сказал кто-то другой.

– Он держался за грудь, – добавила девочка, сидевшая впереди. – У детей бывают сердечные приступы?

Наконец мистер Гоф хлопнул в ладоши.

– Уверен, с Брейди всё будет в порядке, – сказал он и велел ученикам вернуться к своей работе.

Джули подняла руку.

– Можно я приберусь на парте Брейди? – спросила девочка. – Это меньшее, что я могу сделать.

Мистер Гоф кивнул.

– Конечно, Джули, – сказал он. – Ты очень любезна.

Джули взяла поднос Брейди. Скальпель торчал из груди его лягушки под причудливым углом, как копьё из земли.

– Прости, лягушонок, – прошептала Джули, – но ему нужно преподать урок. – И она оставила скальпель в лягушачьем сердце.

Девочка накрыла поднос пластиковой плёнкой, которую принёс ей мистер Гоф. Затем она сунула всё это в кладовку.

Она вытащит скальпель, обещала себе Джули, когда придёт время. Она просто не могла заставить себя навсегда оставить эту штуку в сердце бедной лягушки.

Но Брейди был упрямым мальчиком. Джули закрыла кладовку и вернулась на своё место, где нежно погладила свою наполовину препарированную лягушку. Ему потребуются дни, а может, недели, чтобы усвоить урок.

«Чудак».

Не моргай!

Ливви не могла уснуть. Опять.

Хотя они с папой уже почти месяц жили в этом скрипучем старом доме, всё в нем – от уродливых окон, пропускающих ночные звуки, до деревянных полов, которые скрипели, даже когда на них никто не наступал, – казалось, было не так.

– Этому дому сто двенадцать лет, – сказал ей отец, когда они начали вносить коробки. – Получается, это самый старший член нашей семьи.

«Ну, если этот дом – член семьи, – подумала она, впервые уловив запах старого дома, пыльного и немного сырого, как сарай, – тогда это жуткий, странный дядюшка».

Жуткий – это была правда.

Ливви расправила одеяло.

Тогда, в первый день, когда она вошла в дом с коробкой принадлежностей для рисования, по спине Ливви пробежал холодок, как будто кто-то провёл ногтём по её позвоночнику.

Но не только запах старости или вид этого дома вызывали у Ливви дрожь, хотя выцветшие жёлтые обои, свисающие отслоившимися полосами, и трещины, которые паутиной покрывали фасадное окно, конечно, делали своё дело.

У неё было чувство, которое она испытывала всякий раз, когда ей приходилось проходить через металлоискатель в аэропорту. Как будто что-то изучало её насквозь. От этого у неё были мурашки. Мурашки бежали по её рукам каждый раз, когда она входила в этот дом.

Каждый. Раз.

Это было похоже на ощущение, что кто-то снимает её на камеру, но она не знает, где находится камера. В последнее время ей даже начали мерещиться глаза по всему дому, как будто сами стены следили за ней. Первый глаз она увидела в трещине в нижнем углу зеркала в ванной. В центре этой трещины была круглая впадинка, как будто зеркало чем-то ударили, и трещинки вокруг этой впадины придавали ей настораживающую форму широко раскрытого глаза.

Следующий глаз, который обнаружила Ливви, был в деревянном узоре кухонного шкафчика. Ливви знала, что это всего лишь сучок в форме глаза, но пока она ела хлопья, девочка чувствовала, как он смотрит на неё – непрерывно и не мигая.

За последние несколько недель она стала видеть очертания глаз даже в паутине. Свежая паутина появлялась постоянно – в доме настоящая проблема с пауками, – и всякий раз, когда Ливви обнаруживала новую паутину, всегда в центре нити переплетались в форме глаза.

Конечно, Ливви знала, что эти глаза – всего лишь плод её творческого воображения. Она уже много недель твердила себе это.

Дом не мог следить за ней.

Но мысль обо всех этих глазах заставляла её задрожать под одеялом. Она натянула одеяло до подбородка.

– Просто закрой глаза, – уговаривала она сама себя. – Засыпай.

До её комнаты доносился храп отца, слышный сквозь тонкие стены дома, и она пыталась дышать синхронно с ним.

Она сосчитала пять вдохов. Затем десять вдохов. Потом двадцать.

Это не помогло. Как ему удавалось так легко спать в этом доме?

Он, кажется, не замечал, что здесь было что-то… не то.

– Вот это приключение! – радостно воскликнул он в первый день, когда включил кран над раковиной, а вода не потекла.

Казалось, его ничего не беспокоило – ни запах дома, ни его скрипы, ни даже слой пыли, который они отмывали целых два дня. Этот дом стал для него хобби. После переезда он содрал все обои и заменил кухонную раковину. Он поправил кривую входную дверь и установил новое фасадное окно. Он даже поставил новые блестящие водосточные желоба.

Делая всё это, он насвистывал, как будто быть разнорабочим – его новое призвание, как будто переезд за двести миль за новой работой и новой жизнью было лучшее, что с ним когда-либо случалось.

Она вздохнула, прислушалась к его храпу и насчитала ещё двадцать собственных вдохов и выдохов. Потом тридцать. Потом пятьдесят.

Всё началось два месяца назад, когда однажды вечером после ужина он усадил её за кухонный стол. Он сказал ей, что устал быть врачом в большом городе, и сказал, что хочет жить в маленьком городке, где врачи ещё знают своих пациентов по именам и сталкиваются с ними в продуктовом магазине.

Затем он изложил свой план и показал ей фотографию их нового дома.

Этого дома.

И вот так всё изменилось. Однажды утром, вскоре после переезда, она указала ему, что сучок на кухонном шкафчике чем-то похож на глаз, но он лишь склонил голову набок и прищурился.

– Ха, – сказал он. – Классно.

«Классно». Ливви перестала считать свои вдохи. Что ж, в доме всё ещё пахло как внутри старого чемодана. Она расправила одеяло, понимая, что в доме, вероятно, всегда будет ужасно пахнуть, независимо от того, сколько ремонтов сделает её отец.

– Дай себе время, – сказал ей папа. – Ты проникнешься к старушке.

«Старушка». Так он называл этот дом – будто это было живое, дышащее существо.

Что ж, она дала себе время. Прошёл почти месяц, и Ливви не прониклась симпатией к «старушке» – ни на йоту.

– Дурацкий дом, – сказала она вслух, и в это же мгновение дом издал звук – какой-то стон, как будто оседали балки крыши у неё над головой.

Девочка села в постели. Звук стих, поэтому она пару раз взбила подушку и снова плюхнулась на неё.

Ливви прищурилась, вглядываясь в оштукатуренный потолок, откуда донёсся стонущий звук.

Она сделала резкий вдох. Девочка вздрогнула и немного сморщилась.

Потому что там был очередной глаз – стопроцентный глаз из штукатурки, широко раскрытый, глядящий прямо на Ливви с потолка её спальни. Форма глаза была такой отчётливой, такой ясной, что девочка поразилась, как не замечала его раньше. У него были чёткие линии. Его зрачок – идеальный круг. Она не понимала, как могла не замечать его весь этот месяц. Глаз был огромным, больше футбольного мяча, и располагался прямо над ней; он пристально смотрел вниз, не моргая.

Ливви содрогнулась.

Её грудь заполнило это чувство, что за ней постоянно наблюдают. В сотый раз с момента переезда она ощутила покалывание в шее.

– Дурацкий дом, – снова произнесла она.

Девочка выдохнула. Она насчитала ещё десять вдохов, пытаясь успокоиться.

«Это всего лишь кусок штукатурки», – сказала себе Ливви. Это была странная случайность: сто лет назад кто-то заштукатурил потолок так, что одно пятно на нём оказалось похожим на глаз. Больше здесь ничего не было – ничего, кроме её воображения. И всё.

Она пыталась не обращать внимания на этот глаз, но теперь, когда она его увидела, она знала, что никогда не сможет перестать его видеть. Каждый раз, когда она будет ложиться в постель, этот дурацкий глаз будет нависать над ней.

Она глубоко вздохнула и натянула одеяло до самого носа.

Может быть, подумала Ливви, ей удастся уговорить папу соскрести его завтра же утром. Может, его следующим проектом станет покраска её потолка. Она попросит его об этом за завтраком.

Девочка повернулась на бок. И всё равно она чувствовала этот взгляд. Она уже подумывала перетащить свою кровать в другой конец комнаты.

Она попыталась разрядить обстановку, скорчив глазу рожицу.

– Гляделки, – объявила она, вспомнив игру, в которую играла, когда была помладше. Ливви надеялась, что разговор развеет жуткость момента, поэтому она открыла глаза, уставилась в потолок и прошептала: «Готовьсь! Начали!»

Ей показалось, что глаз дёрнулся и раскрылся немного шире.

«Это, наверное, игра света, – уверила себя Ливви, – луна вышла из-за облака и светит мне в окно». Но всё же она старалась не моргать.

Через несколько секунд у неё начали слезиться глаза.

Она не отрывала взгляд, но когда жжение стало слишком сильным, она моргнула.

Когда она открыла глаза, потолок внезапно показался ей ниже, как будто он опустился сантиметров на десять, может, на пятнадцать ближе к её лицу за ту долю секунды, что глаза девочки были закрыты.

Она встряхнула головой.

«Это всё лунный свет, – снова успокоила себя девочка, – игра света».

Ливви посмотрела на глаз.

– Реванш, – объявила она.

Минуту девочка смотрела не отрывая взгляда, и снова её уставшие глаза начали слезиться и гореть. Когда она моргнула и открыла их, комната снова показалась ниже, а глаз чуть ближе.

«Глупости», – сказала она себе. Она просто скучала по своему старому дому, тому, что остался в городе. Там были высокие потолки, так что её новый потолок в сравнении казался ниже. Вот и всё.

Снаружи хлестал ветер, и окно задребезжало.

Она снова сосредоточилась на глазе. Когда она моргнула на этот раз, глаз показался больше и ближе, чем всего несколько секунд назад.

«Это потому, что я мало спала, – сказала она себе, – всякое могло привидеться от недостатка сна».

Но когда она моргнула ещё раз, то подумала, что этот захудалый дом, должно быть, действительно рушится. Прогибается под тяжестью своего возраста на сильном ветру.

Моргнув ещё пару раз, она больше не могла это отрицать.

Потолок опускался. По чуть-чуть, каждый раз, когда она моргала. Девочка стала чувствовать, как задыхается под одеялом.

– Оставайся там, наверху, – прошептала Ливви, обращаясь к глазу на штукатурке. – Пожалуйста. – Она держала глаза открытыми так долго, как могла, но они начали слезиться и гореть. Девочка не моргала, глядя на потолок.

Но когда жжение стало слишком сильным, Ливви моргнула.

Теперь глаз был так близко, что она могла протянуть руку и коснуться его.

Она поняла, что к чему.

Дом хотел заполучить её. Может, он хотел этого с самого первого дня.

У неё задрожали шея и плечи. Когда девочка снова моргнула, потолок был всего в тридцати сантиметрах над её лицом, нависая над ней, как наковальня. Она попыталась пошевелиться, выскользнуть из постели и побежать к отцу, но этот взгляд, казалось, приковал её к матрасу.

– Папа, – позвала девочка. Но его храп не изменился.

Она изо всех сил пыталась держать глаза открытыми.

– Папа, – позвала она снова, громче. Она ждала…

Её зрение заволокло туманом, и, как она ни старалась, жжение в глазах стало слишком сильным, и она моргнула; теперь глаз был так близко. Всего в нескольких сантиметрах от кончика её носа.

Прямо над ней.

Что произойдёт, если она моргнёт ещё раз? Потолок задушит её? Раздавит её? Или её проглотит глаз? Её засосёт внутрь глаза, и она станет частью этого разваливающегося дома?

«Папа», – Ливви попыталась позвать, но уже не могла даже говорить. Она дрожала, тряслась, а глаз, казалось, продолжал её сверлить.

Станет ли она в конечном счёте лишь очертанием, ещё одним глазом где-нибудь на плинтусе, окне или стене? Что, если все глаза, которые видела девочка, когда-то принадлежали людям, реальным людям, которых поглотил этот дом?

Эта мысль её пугала. Она напрягла глаза, раскрыв их так широко, как только могла. Глаза горели.

Штукатурный глаз, больше её головы, нависал над ней. Он всматривался в неё. Глаза девочки выпирали из орбит и болели. Ливви боролась с нахлынувшей болью, и по её щекам текли слёзы. Она вот-вот моргнёт. Она это чувствовала.

«Нет, – взмолилась про себя Ливви, – пожалуйста, нет».

Девочка приложила всю силу, чтобы держать глаза открытыми. Она знала, что не сможет держаться вечно, но должна была попытаться. Ливви заглянула внутрь глаза, и её веки задрожали.

У неё участилось дыхание.

Она напрягла всё, что у неё было, и попыталась считать свои вдохи. Десять вдохов. Пятнадцать. Двадцать.

Но это оказалось бесполезно.

Она моргнула.

Проклятие тени

Мейсон вошёл в класс английского языка вспотевшим, пальцы у него на руках горели. Даже его собственная тень дрожала и нервничала.

Проблема была в докладе по книжке.

Он его не закончил. А если точнее, он его и не начинал. Хотя у него было больше месяца, чтобы его сделать, но он даже не выбрал книгу.

Мейсон встряхнулся и постарался выровнять дыхание. Нужно подумать. Думай, думай, думай.

Пятью неделями ранее мистер Уильямс раздал задания к докладу по книге, распечатанные на ярко-синей бумаге. Срок сдачи – 23 апреля – был напечатан сверху крупным жирным шрифтом.

«До 23 апреля ещё целая вечность», – подумал Мейсон и сунул листок в папку. С тех пор он время от времени натыкался на этот лист. Его синие края выглядывали из-за белых листков со сделанными домашними заданиями. Но он всё откладывал доклад. Откладывал, откладывал и, наконец, совсем забыл о нём.

Но вот пару минут назад Дерек Смитерс проходил мимо него в коридоре. На Дереке была пиратская шляпа с повязкой на глазу, и он опирался на костыль. На бедре у него висел игрушечный мушкет.

– И кого ты изображаешь? – ухмыльнулся Мейсон. Мейсон никогда бы не стал наряжаться для школьного проекта, даже пиратом.

– Я Долговязый Джон Сильвер, – ответил Дерек, – из «Острова сокровищ».

– Доклад по книжке, – Мейсон выпучил глаза.

– Доклад по книжке, – медленно повторил Мейсон. У него в груди лёгкие, казалось, упали на десять сантиметров вниз. «О нет, – ужаснулся он. – Нет, нет, нет».

Мейсон устроился за партой и взглянул на часы. Должен же быть какой-нибудь выход. Не может не быть. В конце концов, он и раньше отмазывался от заданий. В прошлом месяце Мейсон забыл о научной ярмарке, так он наплёл миссис Уоткинс, что его бабушка сломала бедро, и учительница дала ему отсрочку на неделю. А в прошлом году, в конце пятого класса, он сильно задержал домашку по обществознанию, поэтому сказал мисс Холланд, что у его отца был тяжёлый приступ подагры. Мейсон даже не знал точно, что такое подагра – он услышал это слово в рекламе какого-то лекарства, – но мисс Холланд посочувствовала Мейсону и дала ему ещё три дня.

Поэтому Мейсон начал быстро перебирать в голове возможные оправдания.

Он мог бы сказать мистеру Уильямсу, что у него только что умерла собака, что только вчера его пёс… Шем… бультерьер, выбежал за мячиком на дорогу, и его сбил… синий «Шевроле Импала». Детали, как Мейсон знал, были ключом к удачной лжи. Бультерьеры, голубые «Импалы» – всё это было очень важно.

Но у Мейсона никогда не было собаки, и некоторые дети в классе об этом знали. Если правда о его «бультерьере» вылезет наружу, в каком положении он окажется?

Он затряс головой и предпринял ещё одну попытку.

Мейсон мог бы сказать, что синий «Шевроле Импала» сбил… его самого. Он мог сказать, что машина сшибла его и покорёжила его велосипед, и что приезжал полицейский по имени офицер Маккалли, и что, к счастью, Мейсон лишь вывихнул лодыжку.

Но он был абсолютно здоров. Он покачал головой. У него не было ни царапин, ни синяков, и не верил, что сможет симулировать серьёзную травму. Кроме того, другие уже видели, как он разгуливает, здоровый и сильный. Он не мог ни с того ни с сего начать хромать.

– Думай, – шёпотом приказал себе мальчик. Он постучал пальцами по столу. – Давай, Мейсон. Думай.

Всего через две минуты прозвенит звонок, и мистер Уильямс вызовет Мейсона первым, как он делал всегда. Это было проклятие фамилии Адамс. О, как он завидовал детям с фамилиями вроде Сондерс, или Мелтон, или Нельсон, детям, которые оказывались где-то посередине списка. Ему даже думать не хотелось о Руби Цаковски, которой, вероятно, в жизни не приходилось быть в чём-нибудь первой.

Мейсон уронил голову на ладони. Что он будет делать? Ему нужно было больше времени. В этот момент Дерек, одноногий пират, проковылял в класс на своём костыле, а следом за ним просочилось ещё несколько ребят. Диего Диас нёс плакат с картой Нарнии. На Сьюзи Пенкер были пальчиковые куклы из «Алисы в Стране чудес». Стив Перкинс держал поднос с хлебной соломкой в форме волшебных палочек.

«У тебя было больше месяца, – упрекнул себя Мейсон, – месяца! Ты обязан был что-то придумать».

Прозвенел звонок, и Мейсон замотал головой.

«Это проклятье, – подумал он, – я проклят».

Мистер Уильямс встал.

– Мейсон Адамс, – вызвал он, как и ожидал Мейсон. – Пожалуйста, встань и расскажи свой доклад. – Слова прозвучали приглушённо, как будто доносились до Мейсона сквозь подушку.

– Эм, – промямлил он, не вставая. – У меня возникла небольшая проблема.

Мистер Уильямс поднял густые брови.

– Проблема? – переспросил он. Парочка детей захихикали.

«Сейчас или никогда. Расскажи стопудовую историю или сгори со стыда».

– Моя мама… – начал Мейсон, судорожно подбирая идею. Класс затих. – Она, ммм, хотела прочитать мою книгу, потому что… потому что я рассказал ей, какая она классная, поэтому она взяла её с собой в ванную и каким-то образом… уронила её… в унитаз. – Его одноклассники снова захихикали. – Она сказала, что купит мне ещё один экземпляр. Но не купила. Так что я её не дочитал.

Даже самому Мейсону эта история показалась неубедительной.

«Это проклятье», – подумал он.

– Твоя мама уронила книгу в унитаз? – уточнил мистер Уильямс.

Снова раздался смех.

– Ага, – ответил Мейсон, стараясь казаться раздосадованным. – Плюх – и всё! И она забыла купить мне другой экземпляр, как обещала.

Мистер Уильямс, казалось, обдумывал всё это. Он вытащил из нагрудного кармана рубашки ручку и несколько раз щёлкнул ею.

– Сколько ты успел прочитать, прежде чем твоя мама, скажем так, испортила её?

В сознании Мейсона поднялся красный флажок. Если он скажет, что прочитал немного, мистер Уильямс спросит, почему он просто не выбрал другую книгу. Но если он скажет, что прочитал много, мистер Уильямс, вероятно, станет задавать ему вопросы по книге.

– Я прочитал примерно половину, – ответил Мейсон, остановившись на том, что, по его мнению, было самым безопасным вариантом.

– Что ж, – сказал мистер Уильямс, постукивая ручкой по блокноту. – Пожалуйста, встань и расскажи нам о первой половине этой книги, утонувшей в унитазе.

Ему больше ничего не оставалось, поэтому Мейсон поплёлся к доске. Флуоресцентные лампы над ним гудели, а внизу по ковру подле него скользила его короткая тёмная тень. «Это проклятье», – повторил он про себя. Майк Транчон в первом ряду вытянул ногу и попытался подставить Мейсону подножку, когда тот проходил мимо, и несколько детей захихикали.

Мейсон медленно вздохнул. Он старался не смотреть никому в глаза, вместо этого разглядывая свою мрачную тень на полу.

– Моя книга… – начал он, как он надеялся, уверенным голосом докладчика, но затем у него в голове мелькнула мысль. Она была как-то связана с его тенью, подрагивающей на ковре. Мысль была прямо на поверхности, но поднималась медленно, словно подводная лодка. Рождалась идея. Он это чувствовал.

Он ждал её. Его тень медленно покачивалась на коричневом ковре у него под ногами, идея приближалась… всё ближе. Стив Перкинс откашлялся.

– Моя книга, – начал он снова, – которую моя мама уничтожила самым ужасным образом… называлась… «Проклятие Тени».

Мейсон улыбнулся. Идея пришла. Она была ещё сырая, но появилась надежда. Мейсон немного расправил плечи.

– «Проклятие Тени», – повторил мистер Уильямс из глубины класса, приподняв густые брови, – никогда о ней не слышал.

– Ну, – быстро отреагировал Мейсон, – она очень интересная.

– Продолжай, – сказал мистер Уильямс и прислонился плечом к дальней стене. Мейсон не был в этом уверен, но ему показалось, что мистер Уильямс улыбается, как будто ему не терпится увидеть, как Мейсон будет выкручиваться.

«Ещё посмотрим», – подумал Мейсон, чувствуя себя более уверенно теперь, когда идея обретала форму.

– «Проклятие Тени», – продолжил Мейсон, – это книга о мальчике по имени Мортон.

– Мортон? – выкрикнула Сьюзи Пенкер со второго ряда. – Что это за имя такое – Мортон?

Мейсон ткнул в Сьюзи пальцем.

– Мортон – классное имя, – рассердился мальчик. – Самое лучшее имя.

Несколько его одноклассников закатили глаза. Все начиналось не так, как он рассчитывал.

Он продолжил.

– Мортон – простой ребёнок, который живёт обычной жизнью.

Майк Транчон в первом ряду изобразил зевок, но идея стала более отчётливой, и Мейсон заговорил быстрее.

– Вот почему тень Мортона так его ненавидит.

– Его тень? – переспросила Руби Цаковски.

– Да, его тень, – повторил Мейсон. Он указал на собственную тень под собой. – Видите ли, Мортон делает то, что делают все дети. Он ходит в школу, ходит по магазинам с мамой, гуляет с друзьями, а его тень считает, что всё это глупо и скучно.

– А эта тень права, – ухмыльнулся Майк Транчон.

– Поэтому, куда бы Мортон ни пошёл, его тени приходится следовать за ним. Что бы ни делал Мортон, то же должна делать и его тень. – Мейсон прошёлся туда-обратно перед классом и помахал своей тени, которая следовала за ним.

– Может быть, тени хочется выйти на улицу и скользить по траве, – продолжал Мейсон, – но она не может, потому что Мортон идёт на урок математики. Или, может, тени хочется посмотреть бейсбол, но вместо этого Мортон переключает канал на какой-нибудь старый фильм. В конце концов тень по-настоящему разозлилась. Она чувствует, что Мортон – её личная маленькая тюрьма.

Несколько детей наклонились по бокам от парт и посмотрели на собственные тени. Мейсон продолжил.

– Вообще-то, – сказал Мейсон, – так называлась одна из глав в книге – «Мортон – тюрьма». По-моему, это была четвёртая глава. Итак, однажды тень решает избавиться от Мортона.

– Избавиться? – удивилась Сьюзи Пенкер.

Мейсон выдержал паузу, а затем понизил голос.

– Убив его, – проговорил он. Мальчик провёл указательным пальцем по шее.

– Ого, – прокомментировал Билли Льюис откуда-то сзади. – Жуть.

– Но разве тогда тень не умрёт тоже? – послышалось от Сьюзи Пенкер.

– Ну, может быть, – сказал Мейсон. – Но тень так не думает. Это риск, на который тень готова пойти. Тень считает, что как только уберёт Мортона с дороги, она сможет летать, где захочет.

Мейсон умолк на несколько секунд. Он позволил истории улечься.

– Как? – нетерпеливо потребовал Билли Льюис. – Как тень собирается убить Мортона?

Мейсону нужно было ещё несколько секунд на размышления, поэтому он выжидал. Он посмотрел на собственную тень внизу. Она покачивалась из стороны в сторону, и Мейсон понял, что он тоже раскачивается. Он остановился.

– Тень решает задушить сердце Мортона, – наконец выговорил Мейсон. – Тень связана с телом Мортона через его ноги, поэтому тень решает захватить тело Мортона и пробраться вверх через ноги и грудь к его сердцу, а там тень планирует раздавить его и остановить его биение навсегда.

– Зловеще, – сказал Майк Транчон. – Мне нравится.

– Проблема в том, – продолжал Мейсон, – что всякий раз, когда тень начинает проникать в тело Мортона, Мортон начинает чувствовать покалывание, как будто иголки в ступнях и ногах, там, где движется тень.

– У меня такое сто раз было, – поделилась Сьюзи Пенкер. – Такое ощущение в ногах.

– Да, – не унимался Мейсон. – Но когда Мортон это чувствует, например, когда смотрит телевизор или сидит за столом, он вскакивает, шевелит ногами или топает, и тени приходится отступить.

В классе стало тихо. Мистер Уильямс склонил голову набок.

«Это хороший знак, – решил Мейсон, – очень хороший». Мейсон выпрямился. Его тень передвинулась под светом флуоресцентных классных ламп.

Рассказчик подался вперёд и понизил голос.

– Так вот, однажды ночью, когда Мортон ложится спать, тень Мортона просто лежит рядом, как всегда, и слушает, как бьётся сердце Мортона – ту-тум, ту-тум, ту-тум. – Мейсон ладонью отстучал сердцебиение на собственной груди. – Итак, тень ползёт вверх по телу Мортона, и пальцы ног и ступни Мортона начинает покалывать.

Мейсон продолжал отстукивать ритм сердца по груди. Он дал классу прислушаться. Ту-тум. Ту-тум.

– Мортон думает, что у него просто затекли ступни, поэтому продолжает лежать. Потом у него начинает покалывать ноги, до самых колен.

Рука Мейсона без остановки отбивает ритм сердцебиения на его груди. Ту-тум. Сьюзи Пенкер начала выстукивать ногой ему в такт.

– Но Мортон игнорирует покалывание и засыпает. Покалывание поднимается выше, через талию к рёбрам, и тень так взволнована, потому что, если ей удастся подкрасться ещё на десять сантиметров, она доберётся до бьющегося сердца Мортона. – Мейсон сделал полшага вперёд. Его тень последовала за ним. Ладонь мальчика продолжала стучать по груди.

Он понизил голос почти до шёпота и говорил едва слышно.

– Тень всего в семи сантиметрах от сердца Мортона. Затем в пяти сантиметрах. Затем в трёх.

Мейсон отбил: ту-тум. Тикали настенные часы.

– Наконец тень касается сердца Мортона, и оно начинает сжиматься.

Мейсон перестал стучать по груди. Он перестал говорить.

– Так что было дальше? – нарушил тишину пират Дерек Смитерс.

Ученики сидели неподвижно, а мистер Уильямс позади класса слегка наклонился вперёд.

Они попались. Все они были в руках Мейсона. Он знал, что нужно остановиться.

– Ну вот и всё, – заявил Мейсон своим обычным голосом. – Это всё, что я успел прочитать, когда мама… ну, это… плюх – и всё.

Класс застонал.

– Ты что, перестал читать, когда Мортона убивали? – недовольно спросила Сьюзи Пенкер.

– Его собственная тень? – добавил Майк Транчон.

– И ты даже не можешь рассказать нам, выживет он или нет? – взволновался Дерек Смитерс. – Ты не заглянул в конец?

– Эй, – сказал Мейсон. – Каково мне, по-вашему? К тому же «Проклятие Тени» была библиотечной книжкой, и мама заставит меня за неё заплатить.

Как только он сказал эту последнюю часть, он понял, что зашёл слишком далеко, но никто не стал задавать ему вопросов. Никто из них даже не склонил головы. Все сидели за партами и размышляли. Майк Транчон в первом ряду трижды топнул левой ногой и пошевелил пальцами ног. Руби Цаковски посмотрела вниз на тень у своей парты.

– Что ж, – очнулся мистер Уильямс. Он что-то царапал ручкой в блокноте. – Было интересно, Мейсон. Очень интересно.

– Да, жалко, я не могу рассказать вам, чем всё закончилось, – расстроенно проговорил Мейсон, возвращаясь на своё место. – Мне правда жаль.

Никто не издавал ни звука.

Мейсон спокойно уселся за парту.

– Сколько, ты говоришь, успел прочитать? – ещё раз спросил мистер Уильямс, теребя ручку.

– Около половины, – ответил Мейсон.

Мистер Уильямс постучал ручкой по блокноту.

– Что ж, – сказал он. – Я поставлю тебе половину зачёта сейчас, а когда ты закончишь книгу, я проставлю тебе остальные баллы.

– Спасибо, – ответил Мейсон. – Это правда справедливо, мистер Уильямс. Большое спасибо.

Мейсон выпятил грудь. Он не мог в это поверить. Он это провернул! Он получил баллы, даже не открыв книгу. Он открыл тетрадь и начал что-то калякать, пытаясь побороть улыбку. Если он будет выглядеть слишком гордым, слишком довольным собой, он себя выдаст. Сьюзи Пенкер и Пират Дерек всё ещё не сводили с него глаз, как и мистер Уильямс, поэтому он держал губы ровной безразличной линией. Однако внутри он практически танцевал.

Но ему не стоило.

Под ним сгустилась его собственная тень.

Она слушала рассказ Мейсона. И она всё слышала.

Её тёмная фигура пульсировала на полу. Она двигалась так, словно была сделана из тяжёлых тёмных цепей, прикованных к Мейсону – навсегда прикованных к его ногам.

И тень что-то почувствовала. Ровное, уверенное сердцебиение. Ту-тум. Ту-тум. Ту-тум. Оно исходило из груди мальчика.

Тень сделала свой выбор.

У Мейсона начало покалывать пальцы ног.

Примечания

1

Три мили примерно равны двадцати двум километрам.

Content

Джош Аллен
Не моргай!

Исчезатели

Девять жизней

Пятно на полу в столовой

Когда Данте исчез, говорили, что он переехал в Огайо

Цвет лианы

Ладушки-оладушки

Переход

Голос

Прощай, средняя школа Риджкрест

Чертовски удобно

Прости, лягушонок

Не моргай!

Проклятие тени

Примечания