Ната Лакомка

Жена палача

Пролог

— Только не забредайте далеко, форката Виоль! — крикнул мне вслед фьер Лампье. — Места тут спокойные, но мало ли что!

Я помахала ему рукой, что слышу, и углубилась в чащу.

Наша карета застряла милях в десяти от города Сартена, где ждали меня тётя и дядя, а ремонт поломки грозил затянуться до вечера. Я была не единственной дамой-путешественницей — официально меня сопровождала уважаемая фьера Лампье, но сейчас она устроилась в тени деревьев и задремала, а мне спать не хотелось. День выдался ясным, что было удивительно для осени, и я брела по желто-красному ковру опавшей листы, подставляя лицо солнечным лучам, так ласково льющимся с небес.

Лес внезапно закончился, и я очутилась перед рекой — маленькой речкой, сбегавшей с гор. Я спустилась к самой воде, которая так заманчиво плескалась у каменистого берега, но опустив пальцы в воду, сразу отдернула руки — вода была ледяная! Нет, купаться я точно не собиралась, но с удовольствием бы умылась, чтобы освежиться с дороги. Только умываться ледяной водой?! Благодарю покорно.

Лучше подожду, когда окажусь в доме у тетушки Аликс. А пока можно просто насладиться красивым видом.

Я села на ствол поваленного дерева, поглядывая по сторонам.

Все-таки, Сартен — красивое место. Гораздо красивее, чем мой родной город. Лес здесь был — как с картинки в книге про волшебников. Таинственный, тихий, с огромными деревьями, еще украшенными огненной, золотой, багряной листвой. Ветра не было, и разноцветные листья медленно опадали с ветвей. Листья кружились, тихо опускались на поверхность реки и плыли по течению — словно огненная флотилия.

Я поплотнее запахнула накидку, потому что успела замерзнуть, но уходить не хотела.

Мне было спокойно и хорошо, и я думала о том, что скоро увижу тетю, и старшую сестру, которая три года назад вышла замуж. Я немного поплачу, вспоминая родителей, но тетя скажет что-то доброе и правильное, и я пойму, что любое горе рано или поздно забывается, а на смену ему приходит счастье. И я поверю в это, потому что быть не может, чтобы счастье не приходило к любой благородной и благовоспитанной девушке.

Шорох и треск валежника заставили меня посмотреть в сторону, и я замерла от ужаса и негодования, потому что из кустов по ту сторону реки вышел мужчина, и он был совершенно голый… Нет, не совсем голый — на нем были подштанники, но я никогда раньше не видела мужчин, которые разгуливали бы среди белого дня с голым торсом и голыми ногами. И это осенью!..

Надо было встать и уйти, сохраняя достоинство, но я не сделала ни того, ни другого. Наверное, я просто не ожидала увидеть здесь кого-то, а может, испугалась слишком сильно, потому что мужчина был… в маске. В кожаной полумаске, закрывавшей его лицо от корней волос надо лбом до самых губ. Был виден подбородок с ямочкой, упрямо выдающийся вперед, копна непокорных темных волос падала на плечи.

Странно, но мужчина держал в руке букетик цветов — чахлых, уже побитых первыми ночными заморозками.

Кому понадобилось рвать цветы на том берегу реки, и почему он прячет лицо?

Мужчина в маске взял букетик в зубы, вошел в реку и поплыл. Течение сносило пловца в мою сторону, и это привело меня в чувство.

Я вскочила и бросилась бежать, но, оказавшись под сенью багряных крон, остановилась. Страх и любопытство боролись в моей душе, и хотя подглядывать за полуголым человеком было недостойно благородной девушки, я оглянулась.

Мужчина как раз вышел на берег и первым делом заботливо отряхнул букетик, держа цветы за кончики стеблей. Штаны на нем намокли и облепили мускулистые бедра и… и еще кое-что, о чем благовоспитанным форкатам не полагалось даже задумываться. Следовало отвернуться, но я продолжала смотреть. Было в этом мужчине какое-то пугающее очарование. Конечно, только безумец вздумал бы купаться в такое время! Но как этот безумец гармонично смотрелся на фоне реки, под сенью алого клена… И маска…

Я была слишком неосторожна, потому что мужчина резко вскинул голову и заметил меня.

И опять вместо того, чтобы убежать или хотя бы отвернуться, меня словно сковало невидимыми цепями, а дыхание пресеклось. В тот момент я и подумать не могла, какие странные и страшные события меня ожидают, и какую роль в моей жизни сыграет мужчина с букетом увядших цветов. Но людям не дано предвидеть будущее, и вместо страха я почувствовала волнение, непонятное томление и… восторг.

Я продолжала смотреть на мужчину, а он, в свою очередь, разглядывал меня, ничуть не смущаясь своей наготы. Потом он поклонился — очень изящно, но не без насмешки.

Кровь бросилась мне в лицо, я опомнилась и побежала в сторону дороги, где меня ждала карета, давая себе слово, что никому не расскажу об этой случайной встрече и никогда не стану ее вспоминать.

Глава 1. Сартенский палач

— Девочка моя! Ты стала такой красавицей! — тетя Аликс обняла меня и расцеловала. — Боюсь, Клоду придется нанять охрану, чтобы обороняться от молодых людей, которые скоро начнут осаждать наш дом с предложениями руки и сердца.

Конечно же, тетя шутила, но мне было приятно слушать ее.

Мы сели в открытую карету, и хотя я все еще была в трауре, а по улицам ехали экипажи с миловидными и нарядными барышнями, я то и дело замечала устремленные на меня заинтересованные взгляды мужчин.

— Виоль, посмотри-ка, — тетушка повела глазами в сторону, — это фьер Сморрет-младший. Из очень хорошей семьи и, по-моему, ты поразила его воображение.

Я невольно посмотрела, куда она указывала, и увидела молодого человека в сером приталенном камзоле, в бархатном плаще, отороченном мехом, с тростью под мышкой. Юноша стоял на тротуаре, сняв шапку, как будто собирался поклониться. Он глядел на меня, и лицо его выражало восторг и растерянность. Я поспешила спрятаться за тетю, потому что такое неприкрытое внимание меня смутило.

— Это Сартен, моя дорогая, — улыбнулась тетя, — не надо смущаться. Здесь ценят красоту.

— Но я еще в трауре, тетя, — запротестовала я.

— Но траур заканчивается в этом месяце, — мягко сказала она, потрепав меня по руке. — Мы завтра же поедем к модистке и закажем для тебя дюжину платьев. Я видела новый муслин — нежный, мягкий, очень приятной расцветки, из него получится прелестное платье на выход. Я так рада, что ты приехала, наконец. Уладила дела с домом?

— Да, все продала, — кивнула я, — и дом, и участок, а деньги положила в банк. Спасибо, что прислала юриста. Без него я не знала бы, что делать.

— Все будет хорошо, — сказала тетя, хотя я ни на что не жаловалась.

Мы выехали на площадь, и карета остановилась, потому что путь нам преградила толпа. Люди теснились, толкались, едва не бросаясь под копыта лошадям. Тетя привстала, пытаясь рассмотреть, что происходит, а потом огорченно вздохнула:

— Ну вот зачем надо было ехать через центр? Сейчас застрянем здесь на полчаса.

— А что происходит? — я забеспокоилась, потому что люди вокруг вели себя очень возбужденно — что-то обсуждали, на что-то спорили, и все лезли к середине площади, где находился деревянный постамент со столбом посредине. Некоторые даже залезали на деревья и устраивались на толстых ветках.

— Будет казнь, — сказала тетя, страдальчески оглядываясь. — Признаться, не хочу, чтобы ты это видела. Мы могли бы пойти пешком, но тут такая толчея — нас просто раздавят.

Я никогда не видела казни, потому что в маленьком городке, где мне привелось вырасти, попросту не было таких преступников, которых по закону полагалось казнить.

Толпа вдруг расступилась, давая дорогу, и к деревянному помосту проехал мужчина на черном коне. Мужчина был одет в черное, голова повязана черным платком — на пиратский манер, а лицо скрывала полумаска из некрашеной кожи. Человек в маске производил гнетущее впечатление, и даже толпа присмирела. Я вздрогнула, узнав пловца, которого встретила в лесу, и тетя обняла меня за плечи.

— Кто это? — спросила я шепотом, уже зная ответ.

— Палач, — сказала тетя. — Объявления о казни не было. Значит, казнить будут государственного преступника. Говорят, недавно был раскрыт заговор против его величества… Барон Мессерер интриговал в пользу принца…

Из толпы выбежала женщина с безумным и бледным лицом. Она бросилась к палачу и вцепилась в стремя, протягивая кошелек. Палач подставил ладонь, и женщина положила кошелек ему в руку.

— Зачем она дает ему деньги? — спросила я.

— Это — баронесса Мессерер, — ответила тетя Аликс. — Жена изменника. Она просит, чтобы мужа казнили быстро и без мучений.

Я была потрясена и почувствовала дурноту, но отвернуться не смогла. Так же, как и тогда, у реки. Но тогда мною двигало любопытство, а здесь… здесь был страх, который удерживал еще вернее.

Палач спешился и снял притороченный к седлу длинный сверток, после чего поднялся на помост, ожидая осужденных. Их привели тут же — двух мужчин со связанными за спиной руками. Один был постарше, другой помоложе.

— Барон и его сын, — прошептала мне на ухо тетя. — Молодой Мессерер тоже участвовал в заговоре.

Судья зачитал приговор, но я мало что расслышала — голос у судьи был тонким и слабым, и почти каждую его фразу люди, собравшиеся на площади, начинали обсуждать, громко переговариваясь.

— Барона казнят, а его сына король пощадил, — объяснила мне тетя, которая слушала не судью, а стоявших рядом. — Фьер Поклюс говорит, что младшему Мессереру полагается пятнадцать ударов кнутом и ссылка. Его величество милосерден… Отвернись, Виоль.

Я спрятала лицо у нее на плече, но все равно смотрела, прикрыв лицо растопыренными пальцами. Ужасное зрелище! И это в первый мой приезд в Сартен — в столицу нашего королевства. Я суеверно подумала: нет ли в этом дурного предзнаменования?

Священник исповедовал осужденного, и барона поставили на колени, уложив головой на плаху. Палач развернул длинный сверток и вынул оттуда двуручный меч. Клинок ослепительно блестел на солнце, и я задрожала, когда палач поднял его.

Я зажмурилась, когда меч полетел вниз, но не догадалась закрыть уши и вздрогнула от раздавшегося глухого стука. Толпа ахнула, а потом восторженно и возбужденно зашумела, где-то заплакала женщина.

— Одним ударом, — сказала тетушка, гладя меня по затылку, — пусть он и предатель, но хорошо, что смерть была быстрой.

Она не позволила мне смотреть, пока не убрали труп, но потом отпустила, и я снова поглядела на помост для казни. Помощник палача замывал место казни, выливая одно за другим два ведра воды. Красноватые потеки побежали по доскам, и я зажала рот ладонью, сдерживая подступившую к горлу тошноту.

Второго осужденного уже привязывали к столбу, оголив спину, и толпа бесновалась, выкрикивая проклятья и оскорбления изменнику.

Палач убрал свой страшный меч и достал кнут — черный, с деревянной рукоятью, отполированной до блеска. Палач снял с себя рубашку, тоже оголившись до пояса, и стало видно, как бугрятся мышцы на его руках и плечах. Он как будто состоял из одних мускулов и был загорелый почти дочерна. Я уже видела его — почти обнаженного, но сейчас смотрела, как в первый раз. И даже кровавая расправа над изменником отошла на второй план… Я укорила себя, что греховно глазею на мужчину, когда только что наблюдала насильственную смерть, но продолжала смотреть, удивляясь тому, как по-разному воспринимается мужская красота. Если на берегу реки, под сенью алых клёнов палач казался мне воплощением дикой природы, первозданной стихии, то теперь он был грозен и страшен, и я невольно обняла себя за плечи, дрожа, как от сквозняка.

Кнут зазмеился по помосту, взлетел — и обрушился на спину осужденного.

— Раз! — отсчитывала толпа удары. — Два! Три!..

Я наблюдала за бичеванием, вздрагивая от страха и отвращения. При каждом ударе осужденный вскрикивал и дергался на привязи, а на его коже вспухал красный рубец. Палач наносил удары размеренно, и ни разу не промахнулся, будто кнут был продолжением его руки.

Пятнадцать ударов были нанесены, но толпа, разгоряченная видом крови, не могла успокоиться.

Люди напирали на впереди стоящих, кто-то кричал, что изменник получил мало, и надо казнить его, как и отца.

Я вцепилась в тетю — мне показалось, что сейчас нашу карету захлестнет и опрокинет людское море.

— Господи, они словно животные! — пробормотала тетя.

— Убить его! — крикнул кто-то в толпе, и крик подхватили сотни голосов. — Убить! Казнить! Как отца! Смерть изменникам!..

Несколько мужчин бросились на помост, готовые вцепиться в младшего Мессерера, но их остановили гвардейцы с алебардами наперевес. Тогда в осужденного полетели камни — сначала мне показалось, что это черные птицы, которые зачем-то пронеслись над толпой.

Палач оказался невероятно быстрым — он заслонил собой привязанного к столбу преступника, и один камень попал палачу по спине, а другой прилетел прямо в голову. Это остудило нападавших, и гвардейцы даже не успели схватить зачинщиков — толпа поглотила устроивших самосуд, и стало тихо — невероятно тихо.

Мы все смотрели, как палач медленно поднял руку, прижав ладонь к затылку, а потом отошел от сына барона и взял свою рубашку. Я увидела алые пятна, где он брался за ткань, и прошептала тетушке, потрясенная до глубины души:

— У него кровь! Они разбили ему голову до крови! А он пытался защитить преступника…

— Мастер Рейнар всегда действует по закону, — торжественно кивнула тетя. На нее тоже произвел впечатление этот поступок.

— Почему вы называете его мастером? — удивилась я.

— Его так все называют, — пояснила тетя. — Хотя он не принадлежит ни к одной гильдии. Собственно, и фамилии у него нет, а называть палача просто по имени — как-то не очень… Поэтому — мастер Рейнар.

Нет фамилии… Я и представить себе не могла, что у кого-то в наше время может не быть фамилии…

Казни закончилась, но толпа не желала расходиться, обсуждая и повторяя то, что только что наблюдал весь город. А я молчала и не могла оторвать взгляд от палача. Он протер меч, кнут, убрал все в футляр, надел камзол…

— Его отец тоже был палачом, — вполголоса продолжала рассказывать тетя, — но его убили пять лет назад, а мать давно умерла. Он живет за городом, потому что палачам разрешается появляться в городе только во время казни.

— Почему?

— Таковы порядки, — тетя пожала плечами. — Так заведено уже много сотен лет. Палач не имеет права зайти в таверну, выпить пива, с ним никто не сядет есть, ему не позволено покупать продукты на рынке. Да и в лавках ему никто ничего не продаст. Палачи и их семьи — изгои.

— Бедная его жена… — произнесла я потрясенно. — И дети…

— Он не женат, — ответила тетя. — Кто же пойдет за такого?

Палач прикрепил футляр с мечом к седлу, стал в стремя, и толпа расступилась, давая дорогу вороному коню.

— Но его уважают, — продолжала тетя, тоже не отводя глаз от всадника в черном. — Он — палач от Бога. Есть правило, по которому палача топят, если он не может отрубить голову с трех ударов. Мастер всегда отрубал с одного.

— Сомнительное геройство, — ответила я.

— На самом деле, это очень важно, — со вздохом сказала тетя. — Палачей ненавидят и презирают, но без них никак. Кто-то должен убивать преступников, вести дознание, применяя пытки, судить женщин легкого поведения, прогонять прокаженных. Но сам палач — бесправен. Он даже не гражданин города, он сам по себе. А мастер Рейнар еще и лекарь.

— Палач — лекарь?!

— Да, — тетя сдержанно усмехнулась. — Что тебя удивляет? Кто, как не палач, знает, устройство человеческого тела? Когда в прошлом году во время охоты кабан порвал бедро фьеру Клайфорду, думали, что бедняга не выживет. Фьера Клайферд побежала к мастеру, и тот выправил кости и зашил рану так, что теперь фьер только немного прихрамывает, а ведь от него отказался даже королевский лекарь… И еще мастер прекрасно разбирается в травах. Лучше королевского аптекаря, можешь мне поверить.

Разбирается в травах…

Я вспомнила чахлый букетик. Так вот что это были за цветы… Какие-нибудь лекарственные растения. А не букет для прекрасной дамы, как я сначала подумала. Букет… да это просто глупо… Зачем такому человеку дарить женщине цветы?.. Это так же нелепо, как покрасить меч в розовый цвет и расписать незабудками.

Мастер Рейнар проезжал мимо, и на мгновение наши глаза встретились. Всего мгновение — но я увидела, что глаза у палача черные. Даже невероятно, что у человека могут быть такие черные глаза — радужка почти сливалась по цвету со зрачком. А может, виной тому была маска, не позволявшая солнцу заглядывать в эти глаза?.

Мне показалось, будто на меня набросили невидимые колдовские путы, которые потянули к этому страшному человеку в маске. Потянули медленно, но неотвратимо. Наваждение было настолько сильным, что я привстала с сиденья, словно собираясь тут же последовать за всадником на черном коне.

— Виоль, ты куда? — шепотом окликнула меня тетя и дернула за юбку, заставляя сесть обратно.

Наверное, палач узнал меня, потому что вдруг резко отвернулся. Слишком резко — будто мой вид причинял ему боль. И едва связь наших взглядов была разорвана, я словно освободилась от колдовских цепей, осознав, что нахожусь на площади, полной людей, сижу в коляске, вцепившись в ее борт, и что тетя поторапливает возчика ехать поскорее.

Но разве бывают такие черные глаза?..

Глава 2. Новая встреча

Жизнь в столице оказалась интересной и необычайно приятной. Дядя владел водяной мельницей, расположенной в очень живописном месте, на берегу реки, недалеко от Сартена. И в первую же неделю, подгадав денек потеплее, моя старшая, уже замужняя сестра Лилиана, устроила пикник в честь моего приезда.

Были приглашены несколько благородных девиц и молодых замужних дам, а сопровождали нас тётя и дядя, чтобы придать надлежащей строгости нашему легкомысленному выезду. Мы с тетей, как и большинство приглашенных, ехали в коляске вместе с Лилианой, но некоторые дамы пожелали проехаться верхом.

Одна из них — фьера Селена особенно хорошо держалась в седле. К шляпке её была приколота легкая вуаль, и когда молодая женщина гнала лошадь во весь опор, вуаль летела по ветру белоснежным облачком.

Я была не такой хорошей наездницей, чтобы осмелиться на далекую прогулку, поэтому предпочла коляску и втайне завидовала и восхищалась фьерой Селеной.

Моя сестра Лилиана была замужем третий год, но веселилась наравне с барышнями, которые только-только вошли в возраст невест — играла в жмурки и фанты, бегала наперегонки и шутила так, что все покатывались со смеху.

Сестра всегда была хорошенькой, а став женой фьера Гуго Капрета, секретаря королевского суда, вообще расцвела. Она одевалась теперь по последней моде, и трудно было сказать — платье идет ей или она платью.

— Гуго уехал на несколько дней, — рассказывала Лилиана, пока мы, набегавшись вдосталь, сидели в тени клёнов и с аппетитом уничтожали разные вкусности, разложенные на покрывале — импровизированном столе. Чтобы не застудиться, Лилиана позаботилась разложить вокруг покрывала мягкие подушки и приказала служанке раздать всем козьи пледы, — поэтому дом в полном нашем распоряжении. Сегодня хорошая погода, и я решила устроить пикник, а завтра приглашу всех на чай с самыми лучшими сладостями из лавки королевского кондитера.

Девушки и замужние фьеры поели и снова побежали играть в мяч и волан, а меня Лилиана удержала на месте.

— Так мило с твоей стороны, — поблагодарила ее тётя. — Виоль сможет познакомиться с девушками ее возраста, заведет подруг…

— На это и был расчет, — поддакнула сестра, встряхнув темными кудрями. — Ей надо поскорее снять траур и начать выходить в свет, чтобы когда начнутся зимние балы, о ней уже знали. К неизвестным дебютанткам всегда относятся с опаской, а так Виоль познакомится со всеми и составит о себе впечатление. У многих из приглашенных дам, — она таинственно понизила голос, — есть очень привлекательные братья. Уверена, один из них придется тебе по душе. Тогда не упусти его, сестренка.

— Я и не думала еще о замужестве…

— И зря, — решительно заявила Лилиана. — Об этом всегда надо думать. Чтобы выбрать самую достойную партию.

Сестра произнесла это с таким важным видом, что я не сдержалась и прыснула. И не смогла отказать себе в удовольствии подшутить над ней.

— Надо же, — сказала я невинно, передавая тете тарелку с кусочками поджаренной на углях курицы, — я думала, выбирать надо человека, а не партию.

Тётя засмеялась, но Лилиана всплеснула руками.

— Она ещё шутит! А я говорю серьезно, — рассердилась она.

— По-моему, — примирительно сказала тётя, — Виоль может похвалиться, что у нее есть кое-кто на примете.

— Кто же? — заинтересовалась сестра.

— Молодой Сморрет, — сказала тётя со значением. — Он видел ее в первый день приезда и теперь частенько появляется возле нашего дома — проходит мимо, зачем-то поглядывая на окна.

— Тётя, — упрекнула я. — Вы же знаете, что я к этому не имею никакого отношения.

— Ты не имеешь, — согласилась она, — а вот твоя красота…

— Тетя! — мне было и стыдно и смешно.

Но тётя и не подумала замолчать.

— Элайдж Сморрет — тот самый счастливчик, который и хороший человек, и достойная партия, — сказала она. — К сожалению, сестры у него нет, так что тут план Лилианы не сработает.

— Сморрет-младший, несомненно, богат, — задумчиво согласилась Лилиана, — но он такой манерный, как девица.

— Просто хорошо воспитан, — вступилась за него тётя.

— Ой, всё время хнычет про погоду и мигрень!

— Всего лишь умеет поддержать салонную беседу.

— В любом случае, решать мне, — прервала я их спор. — И пока я в трауре.

— Но это не мешает тебе отправиться поиграть в мяч, — сказала тётя, подмигивая мне незаметно для Лилианы. — Женихи никуда не денутся.

День промелькнул незаметно, и мы возвращались в Сартен уже в сумерках.

Сестра попросила возчика поехать другой дорогой, чтобы показать мне берег реки.

— Там как на картинах художников прошлого века, — рассказывала Лилиана. — Смотришь — и будто унесся душой во времена фей и эльфов.

Но когда мы выехали к реке, вовсе не живописные ивы привлекли мое внимание.

— Что это? — спросила я, указывая на каменный двухэтажный дом, выстроенный на холме. Он утопал в рябиннике, отчего больше походил на черный корабль, плывущий по огненным волнам.

— Дом палача, — презрительно бросила сестра. — Ты совсем не туда смотришь.

— Там живет палач? Мастер Рейнар?

Лилиана поморщилась, но тётя объяснила мне, очень благожелательно:

— Да, это его дом. Он сам построил его. Больше похоже на крепость, правда?

— Правда, — кивнула я, глядя на темные окна. В них не было света, значит, хозяина не было дома.

— О, а вот и он сам, — пробормотала Лилиана. — Легок на помине.

Я не смогла сдержать сердечной дрожи, услышав её слова, а когда увидела черную фигуру на черном коне — задрожала и сама. Но это была не дрожь ужаса. Страх, томление и восторг… Какая удивительная смесь чувств… Удивительная и непонятная… Но именно это я переживала сейчас.

Возчику пришлось придержать лошадей, чтобы пропустить виллана, который ехал с мельницы на коляске, запряженной волами. Волы топали, сонно опустив морды, а их хозяин, увидев мастера Рейнара, торопливо стащил шапку, кланяясь. Палач тоже придержал коня, и виллан забормотал извинения:

— Вы простите, что я не пропустил… Эта тупая скотина если идет — её и дубиной не свернешь!..

Он уже проехал мимо палача, когда тот наклонился из седла и схватил с повозки наполовину полный мешок с мукой. Ударил коня пятками и поехал по дороге, даже не оглянувшись.

— На здоровье, мастер, — сказал виллан ему вслед, а когда палач отъехал на двадцать шагов, забористо выругался сквозь зубы.

— Он забрал у него муку? — спросила я, когда наша коляска тронулась с места. — Вот так просто? Разве это не воровство?

— Конечно, воровство, — фыркнула Лилиана, обмахиваясь платочком и презрительно кривя губы.

— Конечно, нет, — строго возразила тётя. — Палач не имеет права появляться на рынке, никто ему никогда ничего не продаст. Но королевской милостью он берет с торговцев налоги — часть берет продуктами, для себя.

Я не нашлась, что ответить на это. В нашем маленьком городе не было палача, и я не могла представить, что кому-то могут запрещать покупать себе еду.

Навстречу нам промчалась лошадь, и за шляпкой всадницы полосой белого тумана струилась вуаль.

— Куда вы, фьера Селена? — окликнула всадницу Лилиана.

— Забыла ленты на берегу! — ответила женщина, смеясь. — Не волнуйтесь! Я знаю дорогу домой!

— Не сомневаюсь в этом, — ответила сестра слишком уж любезно, и я с удивлением посмотрела вслед фьере Селене.

Возвращаться в сумерках за лентами? Вполне можно было забрать их завтра, при свете солнца, или даже послать за ними слугу. Белая вуаль трепыхнулась на ветру последний раз и скрылась из виду, за поворотом дороги, а Лилиана произнесла с раздражением:

— Как пить дать, кому-то назначила свидание. Все время заводит любовников — знают все, кроме мужа.

— Не следует говорить о подобном в присутствии Виоль, — одернула её шокированная тётушка. — Пощади невинные уши!

— Пусть привыкает, — сказала сестра, как отрезала. — У замужней женщины только два пути — либо изменяет она, либо изменяют ей.

Я покраснела от такой откровенности, и тётя успокаивающе похлопала меня по руке, а потом кротко спросила у Лилианы:

— И к какой категории женщин относишься ты?

— О! — Лилиана посмотрела на неё, вскинув брови, и рассмеялась. — Вы правы, тётя Аликс, нельзя судить других. Я попалась в свою же ловушку. Да, Виоль, иногда брак заключается на небесах. Как у нас с Гуго, к примеру. Постарайся найти себе такого же мужа, как мой Гуго — и всё у тебя будет прекрасно.

Но мне неловко было говорить о будущем муже, и я перевела разговор сначала на очаровательный вид плотины, а потом на того, узнать о котором мне было и страшно и интересно — как послушать одну из сказок про драконов и магических чудовищ, которые в далеком детстве рассказывала кормилица.

— Почему мастер Рейнар всегда в маске? — спросила я у тёти. — Это пугает…

— Все палачи носят маски, — тётя пожала плечами. — Во время казни. Но мастер носит и в свободное время. Наверное, ему так удобно.

— Или он страшней летучей мыши, — сказала Лилиана. — Говорят, что он очень уродлив, что во время пыток один из преступников откусил ему нос.

— Да что ты?! — пробормотала я.

— А еще говорят, что на лице у него печать дьявола, — продолжала сестра. — Я думаю, это именно так, потому что все палачи прокляты, пусть церковь и предоставляет им пожизненное освобождение от греха.

— Пожизненное освобождение? — я понятия не имела, что такое возможно.

— Да, по булле Великого Понтифика, — Лилиана не обращала внимания на тётю, которая похлопывала по руке уже её. — А ещё некоторые убеждены, что у палача звериное лицо. Возможно, и это правда — ведь разве будет нормальный человек собирать с проституток налог не только деньгами.

— Лил! — одернула ее тётя.

— Не деньгами? — спросила я растерянно. — А чем же?..

— Самими девицами, — многозначительно сказала Лилиана. — И не надо так лупить меня, тётушка! Об этом все знают, и Виоль — не невинная овечка. Да и сами подумайте — с кем еще может связаться палач? Ни одна уважающая себя женщина не согласится выйти за него. И каким образом эти грешницы-блудницы избегают прилюдной порки? Конечно, расплачиваются собой. Куда только смотрит церковь! — она досадливо взмахнула рукой и откинулась на сиденье коляски, обитое мягкой тканью.

— Это всего лишь одна из обязанностей мастера Рейнара, — пояснила тётя, сердито посматривая на Лилиану. — А ещё он прогоняет от города прокаженных, чистит сточные канавы и убирает падаль с улиц. Чтобы такие, как наша чистюля Лилиана, не страдали от болезней и зловония.

Сестра фыркнула и отвернулась.

— Какие жестокие законы, — только и смогла произнести я.

— Да, палачам в этом мире живется не слишком сладко, — сухо ответила тетя. — Но без них — никуда. Можно презирать их, можно бояться, но кто-то должен делать и эту работу.

— Жестокие законы, — повторила я. — Почему король не отменит их, тётя Аликс?

— Это не закон, — объяснила она. — Просто так живут люди, и все привыкли. Это обычай.

Обычай…

До Сартена я доехала, как во сне. Увиденное и услышанное смутило меня необыкновенно. Я пыталась понять — похож ли человек, которого я видела выходящим из реки, и который заслонил преступника от побивания камнями, на того несчастного без прав и защиты, о котором говорила тетя. Маска… зачем она ему?.. И в самом деле — прячет уродливое лицо?.. Как же несправедливо обошлись с ним небеса, если такое красивое тело венчает уродливая голова?

Но я вспомнила подбородок с ямочкой, твердый абрис губ…

Звериное лицо? Нет! Точно не звериное!..

Приехав домой, я приняла ванну, поужинала с тётей и дядей, пожелала им спокойной ночи, поднялась к себе в комнату, но мыслями находилась возле дома на холме, в зарослях огненных рябин.

Горничная закрыла ставни и потушила свечи, и я долго лежала в темноте, не закрывая глаза, хотя не видела ничего, кроме черноты.

Неужели, палач пользуется услугами женщин из Нижнего города? Это низко… и мерзко…

Уже засыпая, я вспомнила, как тетушка хвалила фьера Сморрета. Хороший человек и достойная партия… Ведь именно это нужно девушке…

Именно это…

Достойная партия…

Хороший человек…

Я увидела себя не в постели, а на деревянном постаменте посреди площади. Вокруг бушевало людское море, требуя моей казни. Я была привязана, совсем как младший Мессерер, только не лицом к столбу, а спиной, и ко мне подходил палач — обнаженный до пояса, зловеще горя тёмными глазами из-под маски. В руках у него был кнут, но он почему-то отбросил его и подошел ко мне вплотную… Так близко… Так горячо… Словно огненный поток метнулся ко мне, грозя пожрать, испепелить в одно мгновение!.. Палач медленно поднял руку и… снял маску.

Раздался женский крик — тонкий, полный ужаса, и я, вскрикнув, села в постели, уставившись в темноту.

Это был сон. Пугающий, невероятно реальный сон.

Но что меня испугало? То, что было под маской?..

Свернувшись клубочком, я постаралась не думать ни о чем, чтобы опять не начали сниться кошмары. Но как ни старалась — не могла забыть того чувства близости и огня, что охватили меня во сне.

Глава 3. Маска

Проснувшись утром, я с трудом могла вспомнить испугавший меня сон. Площадь, заполненная людьми… моя казнь… Какая глупость. Разве я могу совершить что-то, за что могут приговорить к смерти?

Палач…

Склонившись над тазом для умывания, я замерла, глядя на собственное неясное отражение в воде. Сон почти забылся, а вот ощущение пламени, охватившем меня при приближении палача, было очень ярким…

Опомнившись, я начала плескать водой в лицо, чтобы окончательно развеять ночные кошмары.

Тётя и дядя уже сидели за столом, и служанки расставляли чашки и тарелки, и раскладывали серебряные столовые приборы.

— Сегодня Лилиана опять устраивает дамские посиделки, — сказала тётя. — Заглянем к ней вечером, а пока можем прогуляться по парку. Ты ещё не видела наш парк — это самое красивое место в королевстве! Статуи, фонтаны…

Позавтракав, мы с тётей отправились на прогулку. Мы не спеша прогуливались по дорожкам парка, любуясь алой и золотой листвой, фонтанами, которые еще шумели, и мраморными статуями, изображавшими фей и эльфов, о которых вспоминала Лилиана.

— Доброе утро, фьера Монжеро, — из зарослей сирени нам навстречу вышел молодой человек, в котором я сразу узнала Сморрета-младшего.

Он опять был в бархатном плаще, но под ним виднелся камзол темно-красного цвета, и из поясного кармашка к петличке тянулась толстая золотая цепь от часов. Сняв шляпу и сунув трость под мышку, фьер Сморрет поклонился нам, заговорив с тётей, но глядя на меня.

— Чудесная погода, как раз для прогулки, — сказал он приятным, звонким голосом, кланяясь ещё и ещё.

Юноша был не слишком высок ростом, но хорошо сложен. Одежда сидела на нем, как влитая, и туфли были новенькие, начищенные до зеркального блеска. У него были светло-серые глаза, опушенные густыми ресницами, и я совсем некстати вспомнила слова Лилианы, что Сморрет-младший похож на девицу.

В самом деле — не личико, а картинка. Такое больше подошло бы какой-нибудь юной форкате. Я чуть не хихикнула, но сдержать улыбку не смогла.

— Вы просто гуляете или идете куда-то по делу? — спросил фьер Сморррет, явно обрадовавшись моей улыбке. — Это ваша племянница, фьера Монжеро?

— Моя младшая племянница, — подтвердила тётя важно, хотя в глазах у нее так и плясали смешливые искорки. — Виоль, хочу представить тебе фьера Элайджа Сморрета. Его отец — квартальный глава, а сам фьер Элайдж обучается в университете права. Он будет адвокатом, и уже сейчас ему прочат самое блестящее будущее.

— Вы преувеличиваете мои способности, — засмеялся Сморрет. — Мне еще два года учиться, кто знает, что будет дальше.

— Я в вас уверена, — пылко заявила тётя. — Виоль, обрати внимание, что фьер Сморрет необыкновенно скромен.

— И это, скорее, недостаток, чем достоинство, — сказал юноша. — Мне потребовалось несколько дней, чтобы набраться смелости и подойти к вам, форката Монжеро.

— Думаю, вам лучше называть ее по имени, — подсказала тётя. — У неё красивое имя, верно?

— Такое же красивое, как она сама, — подтвердил Сморрет.

— Вы совсем меня засмущали, — я почувствовала, что краснею и пошла по дорожке, а тётя и Сморрет-младший зашагали следом за мной.

Я слышала, как они разговаривали об общих знакомых, тётя справилась о здоровье матушки фьера Сморрета, а потом упомянула, что Лилиана собирает вечером гостей на чай.

— Будут форката Анна Лестраль, форката Эмилия Эльтес, фьера Элизабет Монтес, фьера Селена Карриди…

— Но мужчин туда, похоже, не приглашали, — ответил Сморрет с шутливым сожалением.

— Я обязательно намекну Лилиане, что вы мечтаете побывать у нее в гостях.

— Вы правы — просто мечтаю, — проговорил Сморрет с нажимом.

Наверняка, чтобы я услышала. Он не мог видеть моего лица, и я улыбнулась. Какой настойчивый молодой человек. Очаровательно настойчивый.

На выходе из парка мы распрощались с фьером Сморретом, но шагов через двадцать тётя оглянулась.

— Стоит и смотрит на нас, — хихикнула она, как проказливая девчонка. — Заметила, что он явно принарядился? Красный камзол, золотые часы… Ты ему понравилась, Виоль.

— Камзолу? — пошутила я, чтобы скрыть смущение.

— Фьеру Элайджу, — мягко сказала тетя. — Я это сразу заметила, еще при первой встрече. А он тебе понравился?

— Он очень приятный, очень мило держится, — ответила я уклончиво.

— Что ж, пока остановимся на этом, — сказала тётя с притворным сожалением.

Мы вернулись домой, и не успели ещё снять уличные башмаки, как в прихожую вылетела тётушкина служанка — Дебора. Глаза у нее были огромными и испуганными.

— Что делается, фьера! — быстро зашептала она, помогая нам снять плащи. — Приехал королевский дознаватель, он с фьером в кабинете!

— Фьер Ламартеш? — встревожено спросила тётя. — Разговаривает с моим мужем? Но что случилось?

— Не знаю, — Дебора всхлипнула. — Но он сказал, что когда вы появитесь, чтобы сразу зашли в кабинет.

— Да что такое? — тётя начала развязала ленты шляпки, сняла её и бросила на руки служанке. — Сейчас я к ним поднимусь.

— И форката тоже, — пискнула Дебора. — Королевский дознаватель сказал, чтобы форката тоже зашла.

— Виоль?! — изумилась тётя. — Ты ничего не путаешь?

Но наверху уже раздались шаги, и дядя, перегнувшись через перила, позвал:

— Аликс, дорогая, это ты? Виоль с тобой? Зайдите ко мне в кабинет, пожалуйста.

Мы с тётей переглянулись и поспешили подняться по лестнице.

— Ума не приложу, что там стряслось, — тётя нахмурилась. — Надеюсь, мой муж не наделал долгов!

— Что вы, тётя, — успокоила я её, — дядя никогда не станет рисковать.

— Кто их разберет, этих мужчин? — немного сердито ответила она.

Дядя распахнул перед нами двери кабинета, тётя вошла первой, я за ней.

— Добрый день, фьера Монжере… форката Монжере… — из дядиного любимого кресла навстречу нам поднялся мужчина средних лет, седой, с необыкновенно светлыми глазами на смуглом лице. Взгляд этих светлых глаз, казалось, заглядывал в саму душу. Голос у королевского дознавателя был мягким, негромким, но я сразу поняла, что эта мягкость — видимая.

Я никогда раньше не сталкивалась с офицерами Серого Двора, которые занимались расследованием преступлений, и теперь рассматривала дядиного гостя с любопытством. Он не внушал того страха, что палач, но рядом с ним все мы почувствовали себя неуютно, хотя ни в чем — я уверена! — не были виноваты.

— Аликс, дорогая, — сказал дядя каким-то странным голосом, зачем-то снимая и протирая свои очки, — произошла трагедия…

— Клод, не пугай меня, — тётя схватилась за сердце. — Что произошло? Зачем здесь фьер Ламартеш?

— Позвольте, я объясню, — любезно предложил королевский дознаватель. — Только сначала присядьте, прошу вас, фьера… форката…

Когда мы сели, фьер Ламартеш заложил руки за спину, кашлянул и сказал:

— Сегодня утром недалеко от мельницы была найдена фьера Селена Карриди. Её задушили.

Тётя приглушённо ахнула, прижав ладони к щекам, а я не сразу смогла осмыслить услышанное. Фьера Селена убита? Та самая смелая всадница, которая вчера мчалась на лошади, а белоснежная вуаль летела по ветру? Убита?..

— Убита? — эхом повторила тётя мои мысли. — Как это возможно?

— Не могу рассказать вам всех подробностей, — сказал королевский дознаватель. — Тайна следствия, вы должны понять. Пока меня интересует только, как фьера Селена вела себя на пикнике? Была задумчива? Встревожена?

— Совсем нет, — тётя обернулась ко мне за поддержкой, и я промычала что-то, отдаленно напоминавшее согласие. — Она была весела, шутила, я не заметила ничего необычного в её поведении.

— Форката? — дознаватель приподнял брови. — А вы? Ничего необычного?

— Совсем ничего, — ответила я. — Мы с ней не были знакомы до вчерашнего дня, и почти не разговаривали на пикнике, всего лишь играли в волан, поэтому не могу сказать, была ли она такая, как всегда.

— А вам не известно, зачем фьера Селена осталась? Вы все… — фьер Ламартеш методично перечислил всех, кто присутствовал на пикнике, — вернулись в Сартен, а фьера Селена зачем-то осталась.

— Она что-то забыла… — тётя в волнении переплела пальцы. — О, Боже! Она что-то забыла… Что она сказала? Минуточку… дайте мне время прийти в себя… Боже, Селена!..

— Она сказала, что забыла ленты, — произнесла я.

Дознаватель тут же перевел взгляд на меня.

— Она так сказала? — спросил он прежним, мягким тоном.

— Да, она проехала мимо нашей коляски. Лилиана окликнула, фьера Селена ответила, что заберет ленты.

Я замолчала, но взгляд дознавателя стал еще более пристальным.

— Это всё? — спросил он почти вкрадчиво.

— Да, — ответила я после секундной заминки.

Конечно, не всё! Лилиана сказала, что фьера Селена поехала на встречу с любовником! Вот только вряд ли я была вправе упоминать об этом. Это могли быть сплетни… Или нет?… А что, если я промолчу, и помогу убийце?..

— Вы уверены, что рассказали мне всё? — продолжал расспрашивать дознаватель. — Форката Монжеро? Это всё?..

— Конечно, — тётя заговорила немного резко. — Вы же не станете допрашивать мою племянницу, фьер Ламартеш? Ей незачем говорить неправду.

— Я не упрекал её во лжи, — возразил дознаватель, буравя меня взглядом. — Всего лишь спросил, не может ли форката сообщить мне ещё что-нибудь…

Сказать или нет? Сказать или нет?..

— Можно я поговорю с тётей? — спросила я совсем детским голосом. — Наедине?

— Наедине? — светлые глаза чуть прищурились. — Хорошо. Пяти минут будет достаточно, форката Монжеро?

— Вполне, — кивнула я.

Дядя и дознаватель удалились, и тётя взяла меня за руки:

— Что такое, Виоль? Тебе что-то известно?

— Тётушка, — прошептала я, — разве мы не должны рассказать фьеру дознавателю, что Лилиана упоминала про любовника фьеры Селены? Что она поехала к мельнице на встречу с ним?

— О, я и позабыла… — тётя задумалась, а потом сказала: — Да, ты права. Мы не имеем права скрывать эти сведения. Но не будем усложнять Лилиане жизнь. Всё-таки, это может оказаться сплетней — связь фьеры Селены… И я уверена, что это — глупые и недостойные сплетни. Но мы должны сделать всё, чтобы убийцу поймали… Вот что, — она крепко сжала мои пальцы. — Скажем, что ты услышала эти сплетни от кого-то из приглашенных дам, но от кого именно — не запомнила, потому что слушать подобное — это недостойно.

— Да, тётя.

— И ни слова о Лилиане, прошу тебя. Её муж — секретарь суда, не надо усложнять ему службу…

— Да, тётя.

Тётушка впустила дознавателя, и я рассказала ему о том, что услышала о встрече фьеры Селены с любовником. Не знаю, поверил ли мне дознаватель или снова понял, что я что-то скрываю, но он поблагодарил меня за эти сведения, заверил дядю, что больше не станет беспокоить меня и тётю, и попрощался, а дядя отправился его проводить.

Когда мужчины ушли, тётя попросила меня налить ей воды из графина.

— Как всё это страшно, — она покачала головой и отпила из бокала. — Бедная Селена… Поверить трудно…

В этот день только и было разговоров, что об убийстве. Об этом шептались даже слуги. Тётя сердилась, но вечером приехала Лилиана и с порога заявила, что к ней приходил королевский дознаватель, и что она в ужасе, и боится ночевать одна в пустом доме.

— Оставайся, моя дорогая! — тётя обняла её, а Лилиана расплакалась, уткнувшись ей в плечо. — Когда Гуго возвращается?

— Через два дня, — Лилиана достала платочек и промокнула глаза. — Какая ужасная новость! Кто мог это сделать?..

Дядя вернувшийся из мужского клуба, по секрету рассказал нам последние новости относительно убийства. По подозрению был схвачен любовник фьеры Селены — некий мужчина из уважаемой семьи, чье имя скрывают, сейчас его допрашивали в Сером Дворе, допросы ведет палач.

— Что тут скрывать, — презрительно сказала Лилиана, всё ещё всхлипывая. — Это фьер Мартини. До этого она встречалась с фьером Жели, но у него уже давно другая любовница.

— Лил! — воскликнула тётя, но дядя смущенно хмыкнул.

— Вот, дядя со мной согласен, — Лилиана шмыгнула носом. — Где я буду спать?

— Если хочешь, мы устроим вас в одной комнате с Виоль, — сказала тётя, взяв Лилиану под руку. — Поболтаете перед сном, и вместе не так страшно…

— Нет, можно я лягу в отдельной комнате? — сказала сестра. — Прости, тётя Аликс, но я привыкла спать одна.

— Тогда постелю тебе в гостевой, — согласилась тётя.

Мы поужинали, а перед сном я заглянула к сестре. Лилиана сидела за письменным столом и что-то писала в толстой тетради, при свече. Когда я вошла, сестра сразу закрыла тетрадь и сдвинула ее на край стола.

— Зачем ты передала королевскому дознавателю мои слова про любовника Селены? — спросила Лилиана, постукивая костяшками пальцев по столу. — Кто тебя просил болтать, Виоль? — в голосе ее не было и тени плаксивости, и она хмурилась, сводя к переносью красивые темные брови.

— Но разве мы можем молчать, когда произошло преступление? — удивилась я. — К тому же, мы с тётей не нзывали твоего имени…

— Господи, Виоль, какая ты глупышка, — вздохнула сестра. — И прими совет — держи язык за зубами. Поменьше говори, побольше слушай, если хочешь выйти замуж и там остаться.

— Причем тут замужество? — искренне не понимала я. — Вспомни, как отец всегда говорил, что Монжеро должны говорить честно, а поступать — ещё честнее. Бедную фьеру Селену так жестоко убили, и мы должны помочь следствию…

Сестра досадливо отмахнулась от меня и встала из-за стола, запахивая бархатный халат.

— Запомни, каждая тварь получает по заслугам, — сказала она без тени сожаления. — Селена должна была дурно кончить — так и получилось.

— Даже если она изменяла мужу, смерть — это слишком жестоко, — возразила я.

— Виоль! — сестра закатила глаза. — Я же не слепая, я прекрасно вижу, что происходит в этом городе. И тебе советую прозреть. Можешь мне поверить, небеса всегда наказывают за грех. Всегда! А теперь — уходи, я хочу спать.

Она и в самом деле загасила свечу и нырнула в постель.

— Спокойной ночи, — пробормотала я и закрыла двери, немного обиженная, что она даже не пожелала поговорить со мной. А ведь раньше мы могли болтать ночами напролёт.

В отличие от сестры, я не сразу легла в постель, и не могла уснуть, думая о том, что случилось со фьерой Селеной. Какой ужасный и страшный конец. Её убили. Кто мог убить? Любовник? Из ревности? В нашем маленьком городке никогда не происходило убийств. И лишь краем уха я слышала, как наши кумушки-сплетницы рассказывают шепотом ужасы про зверские убийства которые, якобы, происходили где-то поблизости. Но тогда это казалось сказками — всего лишь выдумкой. А теперь…

Даже для такого огромного города, как Сартен, событие оказалось нерядовым. Несколько дней жителей лихорадило, и каждый считал своим долгом сообщить новые подробности, которые довелось узнать из «первого источника». Разумеется, всё это было только болтовнёй — так говорил дядя, и я ему верила. А спустя неделю вернулся муж Лилианы — фьер Капрет, и мы узнали о подробностях по-настоящему из «первого источника».

— Ее задушили лентой, — рассказывал фьер Капрет, уничтожая утиную ножку, тушеную с овощами в красном вине. — Знаете, такие широкие ленты из плотного шелка, которые дамы любят цеплять себе на шляпки?

— Боже мой, — пробормотала тётя, бледнея. — Именно за ними она и вернулась…

— Скорее всего, не за ними, — заявил фьер Капрет, поигрывая бровями. — Скорее всего, её кто-то там ждал.

— Любовник, кто же ещё, — поддакнула Лилиана.

— Не надо об этом, — попросила их тётя.

— Сначала подозревали Мартини, — муж сестры или не услышал тётину просьбу, или намеренно её проигнорировал. — Под пытками он всё отрицал, а потом выяснилось, что в вечер убийства он окучивал другую благородную фьеру…

— Поосторожней в выражениях, фьер, — оборвал его уже дядя. — Не забывайте, что здесь женщины.

— Прошу прощения, — без всякого раскаяния сказал Капрет. — Так вот, у него железное алиби, убийца — точно не он. Вышел из тюрьмы — и помчался, не оглядываясь. Бежал, даже хромая, — он хохотнул, показав длинные желтоватые зубы. — Палач хорошо над ним поработал. Повезло прелюбодею, что нога осталась на месте, да и мордочка у него уже не такая смазливая. Сейчас спрячется в свою родовую деревню, и больше носа в Сартен не покажет.

Я вздрогнула, услышав это. Мне, как наяву, представились темные тюремные казематы, освещенные тусклым светом факелов, крики, стоны… И мастер Рейнар — в маске, которая кажется страшнее самого уродливого лица! Воспоминания о сне, где меня собирались казнить, нахлынули огненной волной. Значит, бывает и так, что наказывают того, кто не совершил никакого преступления… Если бы не подтвердилось алиби фьера Мартини, его бы… запытали до смерти!

Лилиана слушала мужа, кивая и во всем соглашаясь. А я, улучив момент, шепнула тёте:

— Палач пытал этого Мартини?! Как могли допустить такое?

— Но кто-то должен делать и эту работу, — ответила тётя тоже шёпотом, пока фьер Капрет разглагольствовал о неумении королевских дознавателей раскрывать преступления по горячим следам. — Не будет же дознаватель сам пытать преступников? Дознаватель — троюродный брат короля, это работа не для благородных.

— Я не об этом! — я повысила голос, и фьер Капрет быстро и недовольно взглянул в мою сторону. — Не об этом речь, — снова зашептала я. — Как можно пытать невиновного! И ведь это я рассказала о нём. Значит, я тоже виновата, что с ним так жестоко обошлись.

Тетя внимательно посмотрела на меня:

— Конечно, Мартини никого не убивал, дорогая, — сказала она почти сурово, — но и абсолютно невиновным его не назовешь. Он нарушил священные узы брака. Преступление против души не менее тяжко, чем преступление против тела. Так что он получил по заслугам. И тебе не надо мучиться. Ты ни в чём не виновата, ты поступила так, как всегда поступают Монжеро.

Этими объяснениями мне пришлось и удовлетвориться. Ужин был вкусный, обсудив убийство фьеры Селены, фьер Капрет начал рассказывать забавные случаи из судебной практики, но мне было совсем не смешно.

Мне не понравился муж сестры. Я слушала его, смотрела — и он всё больше мне не нравился. Было в нём что-то фальшивое, напыщенное, занудное. Как будто он пытался казаться остроумным — но было скучно, пытался напустить важность — а выходило смешно, хотел блеснуть знаниями, но говорил что-то странное — вроде бы и умные слова, но прописные занудные истины.

Гуго Капрет был совсем не хорош собой — сухощавый, сутулый, с хорошей залысиной на макушке. И ещё у него длинные зубы. Фу, это некрасиво, когда у человека такие длинные и желтые зубы. Рядом с ним моя красивая сестра смотрелась, как фея рядом с гоблином.

Фьер Капрет рассмеялся — резким, каркающим смехом, и Лилиана тоже рассмеялась — серебристо, как зазвенел колокольчик.

Мне стало стыдно, что я осудила человека только потому, что он не умеет складно говорить, и сам не хорош собой. Когда сестра с мужем ушли домой, я спросила тётю, почему Лилиана выбрала именно фьера Капрета.

— Мне кажется, он совсем ей не подходит, — сказала я задумчиво. — Лилиана такая нежная, у нее кожа — словно фарфоровая, и волосы вьются… Мама всегда мечтала, что она выйдет замуж за прекрасного молодого графа, и дети у них родятся красивые, как ангелочки…

— Да, он не красавец, — согласилась тётя, — но он очень богат. Жаль, что детей у Лилианы до сих пор нет. Три года брака — и нет детей. Но муж очень любит ее, ни в чем не упрекает, хорошо относится. Это дорогого стоит, Виоль, можешь мне поверить.

— Верю, — сказала я, чувствуя угрызения совести, что я была недовольна длинными зубами фьера Капрета, и не разглядела его чу́дной души.

— Но вот молодой Сморрет и хорош собой, и добр, — сказала тётя, с самым невинным видом доставая из рукодельной корзины пяльцы.

— Что это вы опять о нём? — ответила я с притворным недовольством. — Между прочим, мама всегда говорила, что дядя Клод женился на природной свахе.

— И она была права, твоя мама, — тётя потрепала меня по щеке. — Я выдала замуж твою сестру, женила твоего брата, теперь пришла твоя очередь, дорогая. И я молюсь, чтобы ты получила в мужья того, кто сделает тебя счастливой.

— Ой, а как же — деньги, положение, красота и титул? — не удержалась я от шутки.

— Если ты его полюбишь, если он полюбит тебя, — сказала тётя мечтательно, — всё остальное будет неважным. Будь он трижды страшен, если сердце твоё запылает — никакие воды не загасят этот огонь. А женское сердце — оно как солома, Виоль. Вспыхивает от одного лишь взгляда. Поэтому береги его. Подари его только тому, кто будет достоин твоей любви.

Глава 4. Лента и свеча

Даже самые страшные потрясения со временем забываются. Так и убийство фьеры Селены — о нем забыли, не прошло и месяца. Убийца не был найден, и фьер Капрет не переставал язвить по этому поводу. Трагедию списали на беспутный нрав фьеры Селены, и вскоре Лилиана снова устраивала пикники за городом, и фьеры и форкаты снова весело играли в волан или жмурки на лужайках.

Сестра взялась подыскивать мне мужа с огромным усердием — она устраивала дамские посиделки и водила меня в гости к своим подругам, у которых были неженатые братья. Я ещё не сняла траур, но молодым людям это не помешало увидеть во мне массу достоинств. Все они наперебой старались услужить, говорили милые комплименты, и в салонных играх чуть не дрались друг с другом за право играть со мной в паре.

Но самым настойчивым, учтивым и — что скрывать! — самым блистательным был фьер Сморрет-младший. Он объявил себя моим рыцарем и отстаивал это звание с недюжинным упорством.

Он взял за правило встречать нас с тётей каждый день, на прогулке, пропуская занятия в университете. И в ответ на наше с тётушкой беспокойство уверял, что наверстает и изучит пропущенное хоть ночью, но не может отказаться от удовольствия видеть меня.

Мы гуляли по парку, разговаривали обо всём и ни о чём, и это были удивительно спокойные и приятные часы. Элайдж умел говорить интересно, не надоедая, не утомляя, и не менее хорошо умел слушать.

Я рассказывала, как жила в маленьком провинциальном городке, где все жители знают друг друга в лицо. Рассказывала, как умер папа, как сначала в Сартен уехал старший брат, и тётя устроила его свадьбу с дочерью судьи, а потом уехала Лилиана, и очень удачно вышла замуж стараниями тёти.

— Она всего лишь жена брата моего отца, — говорила я, обрывая с ветвей резные красные листья, — но заботилась о нас так, словно мы были её родными детьми.

— Она очень добрая — фьера Монжеро, — признал Элайдж.

— Я всё слышу, — сказала тётя, которая шла немного впереди нас. — Не льстите, молодые люди, не заставляйте старушку краснеть!

— Тётя, вы вовсе не старушка, — запротестовала я.

— И такая красавица, — подхватил Элайдж, — что будь я посмелее, то отбил бы вас у фьера Клода.

— Господи, что за молодежь теперь, — притворно ужаснулась тётя, но я видела, что подобные шутливые разговоры её очень забавляют.

Ещё Элайдж взял за правило каждое воскресенье сопровождать нас с тётей в церковь. Мы не пропускали ни одной службы, а дядя был ярым противником посещения церкви, утверждая, что религия — пережиток прошлого, и Бог должен быть в душе, а не в каменном доме.

Меня пугали такие радикальные высказывания. Я не была сильна в религиозных спорах, но в церковь ходила с удовольствием и благоговением. Элайдж уверял меня, что тоже очень ревностно соблюдает все правила и посты, но не мог прочитать даже общую молитву.

— Раньше он не был таким прилежным прихожанином, — сообщила мне тётя, когда фьер Сморрет решил исповедаться и по ошибке зашел в комнатку, где полагалось находиться священнику. — Да что там! Он, вообще, сюда не показывался. И вдруг воспылал таким религиозным огнём… Хвала небесам… — она молитвенно сложила руки, и мы совершенно неприлично прыснули.

Пока исповедовалась тётя, Элайдж стоял рядом со мной, чуть позади меня, так что я ощущала его дыхание на своей шее. На нас никто не обращал внимания, и вдруг я ощутила прикосновение губ — пониже затылка. Всё произошло так быстро, что в следующую секунду я уже сомневалась — а был ли этот мимолетный поцелуй? Не почудилось ли мне?

Я оглянулась на молодого человека, и тут же почувствовала, как моя прическа рассыпалась.

— Я украл вашу ленту, — шепнул Сморрет, пока я пыталась подобрать локоны под шляпку. — Украл — и не отдам её вам. Теперь эта лента — моя святыня, — он прижал к губам полоску голубого шелка и спрятал ее за пазуху.

— Не говорите святотатства перед алтарём, — пробормотала я, краснея до корней волос. — Вы ведете себя…

— Как влюбленный, — признался он. — Виоль, ведь для вас не секрет, что я полюбил вас с первого взгляда. Полюбил сразу и навсегда…

Наверное, каждая девушка мечтает услышать подобное, и я была не исключением. Пылкие слова красивого юноши… Похищение ленты… Всё так романтично, как в модных романах, которые мы с подругами читали тайком от взрослых…

— Виоль, а вы можете ответить… — начал Элайдж, но в это время тётя вышла из исповедальни.

— Тише, — взмолилась я. — Не сейчас, очень вас прошу.

— Хорошо, я умолкаю, — шепнул он, — до следующего воскресенья, Виоль.

Тётя сразу заметила отсутствие ленты, но на обратном пути болтала с таким невозмутимым видом, будто я каждый день теряла по три ленты из прически. Зато дома она устроила мне настоящий допрос, только что пытки не применяла, и тормошила меня до тех пор, пока я не призналась, что произошло.

— Какая ты быстрая! — изумилась она, услышав все подробности разговора в церкви. — Тебя даже и в свет не успели вывести, а ты уже поймала золотую камбалу на крючок! Лилиане понадобилось полгода, прежде чем фьер Капрет пригласил её на танец.

— Наверное, у Лил было много других поклонников, а фьер Капрет просто долго думал! — отшутилась я. — Тётя Аликс, ты не будешь меня ругать? Это же так неприлично…

— О чём ты говоришь, моя девочка? — возмутилась тётя. — Я буду ругать этого нахального молодого человека, который посмел совершить кражу! И пожалуюсь его родителям. Да-да, так и сделаю.

— Тётя! — завопила я, перепугавшись до смерти.

— Ну что ты такая легковерная, — тётушка рассмеялась. — Я ничего не знаю, и ни во что не вмешиваюсь. Но помяни моё слово, скоро он сделает тебе предложение. Уверена, он не станет дожидаться даже начала бального сезона. Побоится, что какой-нибудь франт вскружит тебе голову.

Новый город, новые знакомства, весёлое времяпровождение — всё это притушило мои переживания по Сартенскому палачу. Я не встречала его, потому что в городе не проводились казни. Мне надо было радоваться, что никого не лишают жизни за преступления, но я со стыдом ловила себя на мысли, что почти жду объявления об очередном наказании, чтобы у мастера Рейнара был повод приехать. Пару раз, когда мы выезжали за город, чтобы устроить пикник, я видела черные крыши дома палача в волнах алой рябины, но самого мастера мне увидеть не удалось.

Иногда я расспрашивала тётю о нём, но она отвечала рассеянно и… ужасно мало. А мне хотелось знать больше, гораздо больше. Я и сама не могла объяснить, откуда в моей душе появился такой интерес к этому человеку. Было ли дело в его таинственности, или в двойственности его натуры — убийца и лекарь?.. Я не знала, совсем не знала. И от этого становилось страшно и… восхитительно.

В следующее воскресенье после похищения ленты я, тётя и Лилиана, в сопровождении фьера Сморрета-младшего, отправились к утренней службе. Лилиана пошла с нами, жалуясь, что ей снова отчаянно скучно — муж уехал по делам, и она не хочет сидеть дома одной.

— Даже на церковь согласна, чтобы развеяться, — призналась она, капризно надувая губы.

— А заодно и платье обновить, — подсказала тётя, незаметно состроив мне гримаску.

— Всего лишь совместила полезное с приятным, — отозвалась сестра. — А вы, тётушка, и ты, Виоль, всегда рады надо мной пошутить.

Но платье сидело на ней бесподобно — жёлтое, подчеркивающее яркую красоту Лилианы. В нём она была похожа не на лилию, а на жёлтую магнолию, и привлекала всеобщее внимание точно так же, как привлек бы этот экзотический цветок, распустись он в Сартене.

— А тебе, Виоль, уже пора бы снять траур, — сказала сестра, поигрывая ручкой зонтика. — Месяца через два начнутся званые приемы и балы, надо позаботиться о гардеробе.

— Все уже заказано, — заметила тётушка сдержанно. — Но мы идем в церковь, Лил. Лучше бы подумать о небесном, а не о земном.

— Самое главное сейчас — выдать замуж Виоль, — назидательно сказала Лилиана. — Ей скоро двадцать лет, медлить не следует. И небесам, между прочим, это прекрасно известно.

— Тётя и так очень помогает нам, — одёрнула я сестру, потому что мне стало неловко, что она вот так напомнила, что пора бы и раскошелиться на платья для меня. — И если она пожелает, чтобы я жила рядом с ней и дядей, не выходя замуж, я с радостью подчинюсь. И не надо никаких нарядов.

— Ну, что за ужасы я слышу, — тётя погрозила мне пальцем. — Мы найдём для тебя самого лучшего мужа, Виоль, и не надо никаких жертв. Не волнуйся и не переживай — так и должно быть. Небеса не дали нам с Клодом своих детей, значит, мы должны позаботиться о других. И ты, и Лилиана, и Микел — вы для нас, как родные.

— И мы все очень вам благодарны, — сказала я, прижимаясь щекой к ее плечу.

Мы уже подходили к собору, я на мгновение прикрыла глаза, а когда открыла — увидела сартенского палача.

Мастер Рейнар стоял возле церкви, в стороне от входа, держа в руке шапку. Он стоял, чуть отвернувшись — наверное, чтобы не видеть, как косились на него прихожане, которые проходили в церковь. Он не заметил нас, но я сразу отпрянула от тёти — мне стало стыдно и неловко за такое откровенное проявление чувств. Глупости, конечно, но в тот момент я испытала самый настоящий стыд за яркое платье Лилианы и за то, что у меня была любящая богатая и уважаемая семья.

Тётя и Лилиана, насколько я заметила, тоже испытали некоторую неловкость. Мы торопливо и молча вошли в церковь, и только тогда я почувствовала себя свободнее, хотя ни в чем не была виновата.

Фьер Сморрет-младший встал сразу за нами, и я ещё больше занервничала, вспомнив, что он обещал продолжить разговор о любви. Почему-то сейчас это не казалось мне ни романтичным, ни привлекательным. Неужели это встреча с палачом так изменила меня? Разом заставила стыдиться всего, чему я только что радовалась?..

Пожалуй, впервые я была так рассеянна во время службы. И если раньше я посмеивалась над Элайджем, что он не может прочитать общую молитву, то теперь не в силах была сделать это сама.

И чаще, чем на статуи святых, я посматривала на дверь, всякий раз, когда она хлопала — не вошел ли мастер Райнер?

Но он не показывался, зато Элайдж всякий раз, когда я оглядывалась, ласково мне кивал. Надо было готовиться к исповеди, а я открыла молитвослов, но не видела ни единого слова.

«Какая ты грешница, Виоль, — поругала я себя мысленно. Тебе надо думать о вечном, а ты думаешь о мужчинах! Вспомни, как страшно кончают жизнь те, кто думает о мужчинах, а не о спасении души».

Дверь хлопнула в очередной раз, и я не утерпела — снова посмотрела в сторону входа, хотя только что читала себе самой проповеди о благочестии.

Но вошел не палач, а мужчина, одетый в куртку с нашитым на груди вензелем, мешковатые штаны и грубые сапоги — по виду, слуга из богатого дома.

Он остановился, оглядывая прихожан, заметил фьера Сморрета и подошел к нему, сняв шапку и что-то прошептав ему на ухо.

— Прошу простить, — сказал нам Элайдж, и лицо его выразило неприкрытую досаду, — я должен вас покинуть, фьера Монжеро, фьера Капрет, форката Монжеро, — каждой из нас он поклонился очень учтиво, но на мне задержал взгляд и посмотрел особо. — Папашечка решил срочно обсудить какие-то важные дела. А с ним, как вы знаете, лучше не спорить, — он смягчил слова улыбкой.

— Конечно, конечно, — тётя Аликс ответила за всех. — Передавайте привет вашей матушке. Скажите, рецепт вишневого пирога, что она мне прислала, бесподобен!

— Непременно, — фьер Сморрет ещё раз раскланялся и покинул церковь, даже не приложившись к кресту.

— До сих пор бегает у своих папеньки и маменьки на посылках, как дрессированный пёсик, — сказала Лилиана насмешливо и тихо — так, что услышали только мы с тётей. — Будет бегать до седых волос, поверьте мне.

— Просто он — почтительный сын, — назидательно сказала тётя. — Не вижу ничего плохого в почтительности.

Лилиана фыркнула, но в это время вышел священник, и служба началась.

Я исповедалась, рассказав священнику, скрывавшемуся по ту сторону резной решетки, обо всех гадких поступках, что я совершила за неделю — слишком много думала о предстоящих зимних балах, радовалась взглядам мужчин, примерила розовую шляпку, хотя еще носила траур, ела конфеты с молочной начинкой в пятницу — не смогла отказаться, когда угостили, и осуждала сестру за то, что она стала слишком важной, чтобы поговорить со мной, как в детстве и юности.

Единственное, о чем я не нашла в себе сил признаться — это в своих снах о палаче. Правильнее было бы покаяться, потому что сны точно были не от благих мыслей, но я не смогла. Впервые за свою жизнь я не смогла довериться служителю Бога. Как будто можно что-то скрыть от небес!

Угрызения совести мучили меня всё сильнее, и к концу службы это заметила даже Лилиана.

— Ты побледнела, Виоль, — сказала она неодобрительно. — Немедленно пощипай щеки! Девушка на выданье должна быть румяной. Томность тут ни к чему, можешь мне поверить. Только в стихах мужчины любят белокурых и бесплотных фей, в жизни они предпочитают земную красоту.

Чтобы сделать ей приятно, я пощипала себя за скулы.

— Мама зря назвала тебя Виоль, — произнесла сестра, строго наблюдая за мной. — Так надо было назвать меня, а тебя — Лилианой.

— У Виоль глаза по цвету — совсем как фиалки, — заметила тётя. — Поэтому её и назвали Фиалкой.

— О, несомненно, цвет глаз всему причиной, — сестра передернула плечами. — Тогда замечательно, что нашей матушке не пришло в голову назвать меня Угольком.

— Ты не в настроении? — невинно осведомилась тётя. — Расстроил отъезд мужа?

Сестра вздохнула, принявшись обмахиваться платочком:

— Ах, тётя, вы же знаете, что сегодня у меня приглашено на чай полгорода. У меня все мысли о том, сколько понадобится пирожных, мороженого и сладких пирогов. Столько хлопот, когда хочешь выдать замуж младшую сестру…

Мы с тётей переглянулись, и она чуть заметно покачала головой, показывая, что не надо принимать упрёки Лилианы близко к сердцу.

— Ты права, дорогая, — сказала тётя участливо, — ты совсем забегалась со всеми этим и приёмами и похождениями в гости. Разреши я помогу тебе? Пройдёмся по лавкам и закажем всё, что тебе нужно.

Лилиана сразу повеселела, а мне стало совсем совестно.

Мой отец был аптекарем и когда умер, не оставил ничего, кроме долгов и трех детей. Тётя и дядя помогали нам всегда и очень щедро, и продолжали помогать теперь. Дядя пообещал мне хорошее приданое, и я совсем не понимала, зачем Лилиана продолжает принимать подарки от тёти. Неужели ее муж не смог бы оплатить пирожные и сладости к дамскому приёму?

— Это ведь не просто приём, — шепнула тётя мне на ухо. — Это приём для тебя. Поэтому вполне справедливо, что мы с Лилианой разделим расходы.

— Вы такая добрая, — только и смогла произнести я, а тётя весело подмигнула мне.

После утренней службы Лилиана собралась тут же идти за покупками, но я не пожелала составить ей и тёте компанию.

На душе у меня было неспокойно, и мне хотелось провести ещё полчаса в церкви — без свидетелей, в тишине, чтобы подумать, утешить сердце и утишить совесть.

— Мы вернемся за тобой на обратном пути, — пообещала тётя, целуя меня в лоб. — Будь здесь и никуда не уходи.

— Я вполне могу дойти до дома сама, — запротестовала я. — Прекрасно знаю дорогу.

— Юной форкате неприлично бродить по улицам одной, — осадила меня Лилиана. — Мы зайдем за тобой через полчаса.

Я пересела на скамейку в первом ряду, с краю, чтобы меня никто не побеспокоил, и раскрыла молитвослов на покаянных молитвах.

Постепенно церковь опустела, служки погасили свечи и опустили шторы, и я склонилась над молитвословом ниже, чтобы разобрать слова.

Прошло четверть часа, и полчаса, а тётя и Лилиана не возвращались. Но я совсем не тяготилась их отсутствием. Закрыв молитвослов и положив его на колени, я смотрела на разноцветные витражи, изображавшие чудеса ангелов, думала о покойных родителях, о брате, который переехал с семьей в другой город, о Лилиане, о предстоящем зимнем сезоне в столице. В моей жизни были печали, но будут и радости. Всё будет хорошо, надо только быть честной перед небесами и не совершать ошибок.

Шорох и тихие шаги заставили меня вздрогнуть и обернуться.

Из исповедальни вышла фьера Томазина Роджертис, я была представлена ей в доме сестры. Тогда фьера Томазина устроила мне почти допрос, расспрашивая, как я жила в доме родителей, чем занималась, какое образование получила и что умею. Разговаривала она со мной важно, немного свысока, и произвела впечатление уверенной и степенной дамы, но теперь выглядела совсем по-другому. Щеки ее горели, как будто она только что щипала себя за скулы, из прически выбились локоны, а сама фьера Томазина куталась в шарф, наброшенный на плечи, и покусывала губы, словно сдерживая улыбку.

Благородная фьера не заметила меня, торопливо прошла к выходу и выскользнула из церкви, не хлопнув дверью.

Я проводила госпожу Томазину взглядом, а потом снова принялась рассматривать витражи. Но теперь мои мысли кружились вокруг фьеры Роджерис. С чего это она так разволновалась? Неужели каялась с таким усердием?

Из исповедальни вышел священник — я услышала быстрые и легкие шаги, потом едва слышно стукнула дверь, и стала тихо.

Прошло ещё четверть часа, и с клироса спустился прелат Силестин. Он уже сменил праздничную мантию на простую черную, и нес вазу с астрами, мурлыкая что-то под нос и поправляя пышные соцветия.

Заметив меня, он смутился и объяснил, что хочет поставить цветы у входа, чтобы все прихожане могли полюбоваться на букет.

— Они выросли в моём саду, — сказал он и не смог скрыть гордости.

Я похвалила цветы, и он совсем растаял.

— Очень, очень радует, форката Виоль, что воскресный день вы проводите не в праздных увеселениях, а думаете о душе, — в свою очередь похвалил он меня. — Я буду молиться, чтобы небеса даровали вам хорошего мужа, с которым вы будете идти рука об руку всю жизнь.

— Благодарю, — я поцеловала перстень на его руке, получила благословение, и не удержалась от вопроса: — Как вы прошли на клирос, отец Силестин? Разве не вы только что принимали исповедь у фьеры Роджертис?

— Что вы, — удивился он, встряхивая вазу, чтобы цветы распушили лепестки. — Исповедь проводится только перед утренней службой, сейчас никто не исповедует. Вы ошиблись.

— А… да… — ответила я, не найдясь с вразумительным ответом.

Прелат поставил вазу на столик перед входом, полюбовался еще раз на астры и вышел, а я осталась сидеть, вцепившись в молитвослов и постепенно заливаясь краской до ушей.

Кто же был в исповедальной вместе с фьерой Томазиной? Неужели, Лилиана права, и в этом городе женщины совсем потеряли стыд?

Умиротворение, охватившее меня после молитвы, исчезло в один миг. Мне захотелось поскорее уйти из церкви — хотя бы на крыльцо. И надо ли рассказать обо всём тёте?

Я решила поставить свечи в маленькой часовне в церковном саду — там была статуя святой Иоланты Арпадской, которую я всегда почитала своей покровительницей, и теперь было самое время спросить её помощи и совета.

Выйдя из церкви, я прошла между липами по тропинке, посыпанной белым песком, обогнула собор, но когда до часовни оставалось всего с десяток шагов — остановилась, как вкопанная.

Не я одна решила посетить в этот час святую Иоланту — возле часовни стоял, опустившись на колени, сартенский палач. Только он не молился, а подтесывал топором дверь, проверяя, хорошо ли она закрывается.

Палач находился вполоборота ко мне. Я видела жесткий край его маски и копну черных волос. И еще мне были видны его руки, державшие топор. Загорелые, с сильными, длинными пальцами они привлекали внимание, и я не могла оторвать от них взгляда. Даже зная, что это — руки убийцы, я залюбовалась их работой.

Как странно. Этими руками он убивает, и, если верить тёте — спасает. А теперь они ловко орудуют топором, подтесывая дверь, чтобы точно вошла в дверной проем. Удивительные руки…

Словно почувствовав меня рядом, палач резко оглянулся, и я была застигнута врасплох. Перепугавшись непонятно чего, я метнулась сначала в сторону, потом отступила назад, и только потом остановилась, нервно засмеявшись.

— Я хотела только поставить свечу святой Иоланте, — сказала я, краснея.

Пристальный взгляд палача из-под черной маски, смущал меня невероятно. И я чувствовала себя вдвойне неловко, тут же вспомнив сон о нем. Хотя… мы ведь не в ответе за то, что нам снится. И мне не приснилось ничего постыдного…

Палач не ответил мне, только распахнул двери, предлагая пройти в часовню. Он даже не встал с колен, дожидаясь, пока я поставлю свечу и уйду, а он сможет продолжить свое дело.

Поблагодарив, я поднялась на две ступеньки, придерживая юбку, чтобы не задеть подолом палача, зажгла свечу от лампадки и на секунду закрыла глаза, чтобы обратиться к святой Иоланте. Но как назло, в голове стало пусто, как барабане.

Я постеснялась стоять у статуи святой слишком долго, и поскорее спустилась по лестнице, но уйти сразу не смогла.

Палач, начавший было снова подтесывать дверь, опустил топор и посмотрел на меня. Он ничего не сказал, но в его взгляде я читала молчаливый вопрос. Наконец-то я рассмотрела маску вблизи — надбровные дуги выпуклые, кожа на них глянцевая, чуть светлее, чем на лбу и щеках, и от этого облик палача получался по-звериному пугающим. Солнечные блики, падавшие сквозь листву, скользили по темной коже маски, заставляя черные глаза вспыхивать искрами и снова превращаться в черные омуты.

Черные омуты… да, подходящее описание для этих глаз…

Я спохватилась, что слишком долго стою перед палачом, разглядывая его. Смотрела на него на берегу, теперь опять таращусь — как на хищника в зверинце. Крайне неприлично благородной девушке так себя вести.

— Хочу извиниться за то, что произошло на берегу, — произнесла я, краснея всё больше. — Я не хотела подглядывать за вами. Наша карета сломалась, я всего лишь решила посидеть на берегу.

Я могла бы не вспоминать о том случае — этикет как раз и требовал, чтобы о подобных конфузах тактично умалчивали, но почему-то меня тянуло к этому страшному человеку. Возможно, всё дело было в маске. Она придавала ему таинственности, и эта тайна влекла меня, как бабочку на огонь.

Бабочка… огонь… огненные рябины на холме…

Мне показалось, что я заново переживаю свой сон — как будто огненный поток хлынул на меня, грозя накрыть с головой, сжечь, обратить в пепел…

Палач молчал, и его молчание испугало меня больше, чем его маска.

— Наверное, холодно плавать в такое время? — выдала я с перепугу несусветную глупость.

Если он не ответит, мне останется только уйти, постаравшись сохранить достойный вид. Но как можно сохранить достоинство, если только что выставила себя дурочкой?! Зачем я вообще заговорила с ним…

Губы палача шевельнулись — четко очерченные, до этого плотно сжатые — и он ответил:

— Даже не заметил холода, форката.

Голос у него был низкий, немного хриплый, и услышав его я вздрогнула. Как будто привидевшийся мне огненный поток снова обрушился на меня.

— И не беспокойтесь, вы ничем меня не обидели, — продолжал палач, поигрывая топором. — Скорее, это я обидел вас. Но я заметил вас, только когда выбрался на берег. Знал бы, что вы гуляете — отсиделся бы в воде.

— О, это было бы лишнее, — заверила я, глядя на его губы.

Каждое их движение приводило меня в какой-то непонятный восторг. Как будто я встретила медведя, а он заговорил со мной по-человечески. Или причина была вовсе не в этом? Может, мне просто нравилось смотреть на его рот, потому что так понимала, что разговариваю, всё же, с живым человеком, а не с неподвижной маской.

— Мне было бы вдвойне неловко, если бы вы простудились и заболели из-за меня, мастер… Рейнар. Простите, я не знаю вашей фамилии.

— У палачей не бывает фамилий, — ответил он мне и встал, бросив топор на землю и выпрямившись во весь рост.

Он был на полголовы выше меня, и я невольно попятилась, хотя палач не сделал ничего угрожающего. И только потом до меня дошел смысл его слов. У палачей не бывает фамилий.

Как — не бывает?

Фамилия есть у всех, если только ты не сирота без роду и племени. Но и таким выдается паспорт и присваивается фамилия вроде «Найдёныш», «Подкидыш». Но вряд ли палач солгал… Неужели, у него нет даже паспорта?..

Похоже, Виоль выдала вторую глупость за сегодняшний день!..

— Те цветы… Это ведь было какое-то лекарство? — спросила я, хотя мне полагалось уже попрощаться и уйти — как примерной благовоспитанной девушке. Разговор с мужчиной наедине — тётя пришла бы в ужас! Но я продолжала стоять возле часовни, словно меня прибили к ней гвоздями. — Мне сказали, что вы — искусный лекарь.

— Так говорят, — нехотя кивнул палач, явно не желая поддерживать беседу. — С вашего разрешения, форката, мне надо закончить с дверью.

Намек был ясен, и я, попрощавшись, пошла к церкви. Было ужасно стыдно, и ужасно хотелось оглянуться. Я не утерпела и, прежде чем свернуть с дорожки, посмотрела через плечо.

Палач поднял топор, но вместо того, чтобы заняться дверью, продолжал стоять у тропинки. Невозможно было определить — смотрит он мне вслед или нет, но я опять ощутила жар и пламя огненной реки — обжигающей, грозивший сжечь дотла.

Я отвернулась и почти побежала к крыльцу, и вернулась как раз вовремя, потому что через пару минут к церкви подошла тётя Аликс. Она была одна и крайне недовольна.

— Совсем заждалась? — посочувствовала мне тётя. — Идём домой, скорее. Лилиана как с ума сошла — потащила меня по всем кондитерским! Она готовит на вечер что-то грандиозное! Как будто собирается встречать самого короля!

Я не мешала тёте ворчать, и кивала головой, соглашаясь с каждым словом. А сама всё ещё стояла на посыпанной песком дорожке, под сенью лип, рядом с человеком в маске, у которого не было фамилии…

Вечер у Лилианы и в самом деле получился грандиозным — с горой вкусных сладостей, с приглашенными музыкантами и актрисой, которая представляла живые картины.

Было весело и шумно, и замужние фьеры наперебой приглашали меня с ответным визитом, а сестра только подталкивала меня локтем в бок, чтобы я соглашалась.

Мы с тётей вернулись домой в девять вечера, и дядя, не дождавшись нас, успел поужинать в гордом одиночестве. После шутливых упрёков с его стороны, тётя согласилась составить ему компанию на второй ужин, а я, пожелав им спокойной ночи, поднялась в свою комнату.

Уже лёжа в постели, погасив свечу, я вернулась мыслями в церковный сад. Почему, вспоминая встречу с палачом, я думала не о казнях, не о глухом стуке меча по человеческой плоти, а как наяву ощущала солнце сквозь желтую и багряную листву? Видела, как скользят солнечные пятна по черной маске… Как сильные, загорелые руки проверяли — ровно ли остругана дверь… Как эти руки касаются меня…

Мне казалось, что всё это — продолжение моих мыслей, но на самом деле я уже спала и видела сон. Сон тревожный, но волнующий. И по холму стекала огненная река — будто ветер пробегал по макушкам алых осенних рябин…

Глава 5. Ужасная осень

Проснувшись, я не сразу смогла понять, где нахожусь, и только потом сообразила, что лежу в постели, на спине, а на лице у меня — натянутое до макушки одеяло.

В комнате было прохладно, я подтянула к себе халат и согрела его под одеялом, прежде чем надеть.

Внизу послышался взволнованный голос тёти, а через пять минут в дверь моей спальни осторожно постучали.

— Виоль, ты проснулась? — позвала меня тётя.

— Да, что-то случилось? — я подбежала к двери и открыла.

Тётя Аликс стояла в коридоре в утреннем платье и чепце, под который убрала волосы, не уложенные ещё в прическу.

— Виоль, девочка моя, — тётя с беспокойством поправляла манжеты платья, — подвяжи волосы и спустись в гостиную. Пришел фьер Ламартеш, он хочет с тобой поговорить.

— Королевский дознаватель? — в груди у меня захолодило от нехорошего предчувствия. — Это касательно фьеры Селены?

— Боюсь, что нет, — тётя покачала головой. — Сегодня за городом нашли фьеру Томазину Роджертис… Ее задушили… чулком. Это так страшно… Говорят, она пролежала там всю ночь.

Я причесалась, подвязала волосы лентой и надела чепец, двигаясь, как механическая кукла. Только вчера утром я видела фьеру Томазину живой, взволнованной… А сегодня утром…

Когда я вошла в гостиную, фьер Ламартеш о чем-то вполголоса разговаривал с дядей. При моем появлении, королевский дознаватель поклонился и предложил присесть.

— У меня к вам несколько вопросов, дорогая форката, — начал он вкрадчивым тихим голосом, когда мы с ним сели в кресла друг против друга.

Что-то подсказывало мне, что дознаватель предпочел бы поговорить со мной наедине, но тётя и дядя встали возле меня, как ангелы-хранители.

— Сегодня за городом нашли тело фьеры Роджертис, — продолжал дознаватель. — Страшная трагедия, страшный удар для её семьи…

Я кивнула, как механический болванчик, теребя пояс халата. Дознаватель посмотрел на мои руки, и я тут же сложила их на коленях, как примерная девочка. И сразу стало заметно, как дрожат мои пальцы.

— Мои люди проследили путь фьеры, — дознаватель улыбнулся сочувственно, и мне стало особенно жутко после этой улыбки, будто сам трехголовый пёс ада дружески оскалился, помахивая хвостом-змеёй. — Утром она была на утренней службе, и прелат Силестин сообщил мне кое-что интересное. Что вы видели фьеру Роджертис, когда она выходила из исповедальни уже после службы. Это так?

— Ты видела бедняжку Томазину? — ахнула тётя. — Боже, как это всё ужасно!

— Форката? — дознаватель вперил в меня взгляд. — Это очень важно, я требую от вас максимальной правдивости.

Я рассказала ему о том, что видела и слышала в церкви в воскресное утро, постаравшись не упустить ни одной подробности.

— Вы видели того, кто выходил из исповедальни следом за фьерой Роджертис? — спросил дознаватель, и мне показалось, что он даже замер, как змея перед броском, ожидая моего ответа.

— Увы, нет, — ответила я тихо. — Я не оглянулась, я подумала, что это прелат Силестин выходит следом за фьерой… Но прелат был на клиросе… Он спустился позже…

— Боже мой, — пробормотала тётя, переплетая пальцы.

— Кто-то ещё был с вами в церкви? — спросил фьер Ламартеш, и лицо его мгновенно стало замкнутым.

— Только я и прелат…

— Возле церкви?

— Только я и… — на секунду я замялась, но потом закончила: — и мастер Рейнар, палач.

— Палач? — вскинул брови фьер Ламартеш. — Он-то там что забыл?

— Он налаживал дверь в часовне, за собором, — торопливо объяснила я. — Я клянусь вам, что когда я уходила вместе с тётей, мастер Рейнар всё еще был там.

— Да, спасибо, я проверю, — дознаватель задал мне еще два или три вопроса, после чего распрощался и ушел.

— Какая ужасная осень, — сказала тётя, когда дядя вернулся, после того, как проводил дознавателя. — Что за страшные вещи творятся в Сартене, Клод?

Дядя хмурился и пробормотал что-то непонятное, а я отчетливо поняла, что из-за того, что не догадалась оглянуться — потратить пару секунд, чтобы повернуть голову в сторону двери, смерть фьеры Томазины может остаться такой же тайной, как и смерть фьеры Селены. А что если их убил один и тот же человек? А что, если этот человек не остановится, а я могла остановить его?

— Как же мне жаль, что я не оглянулась в тот момент, — произнесла я медленно, — ведь могла это сделать, почему же не оглянулась?..

— На всё воля небес, — немедленно отозвалась тётя. — Значит, так было надо.

Мы позавтракали в полной тишине и даже не пошли на прогулку — тётя почувствовала себя плохо и предпочла остаться дома. А к вечеру примчалась в легком экипаже Лилиана. Шляпка её была лихо сдвинута набок, вуаль висела косо, а сама моя сестра была так бледна, что могла бледностью посрамить белую лилию, свою тёзку.

— Виоль, во что ты опять впуталась?! — завопила Лилиана с порога. — Весь город болтает, что ты видела убийцу!

Нам стоило огромных трудов успокоить сестру и убедить, что слухи — это всего лишь слухи, и если бы я видела убийцу, то уже сообщила бы об этом дознавателю.

— Какая ужасная осень! — повторила Лилиана слова тёти и начала отчитывать меня: — Я ведь предупреждала! Девушке надо слушать! Слушать, а не пускать в ход язычок! Дознаватель уже два раза приезжает в этот дом, и виной тому — моя болтливая маленькая сестричка!

— Виоль сказала только правду, — заметила тётя. — Её не в чем упрекнуть.

— Упрекнуть не в чем, — забеспокоился дядя. — Но если по Сартену пойдут слухи, что Виоль знает, кто убийца… — он не договорил, потому что тётя выразительно на него посмотрела.

— Не пугай девочку, — строго сказала она.

— Но ей теперь надо и правда быть поосторожнее, — дядя вызвал Дебору и приказал принести графин с вином. — Виоль, с этого дня я не хочу, чтобы ты куда-то отлучалась одна. Только со мной, с тётей или с Лилианой.

— Да, конечно, — прошептала я, впервые понимая, что слухи — это вовсе не безобидная болтовня. И что убийца может и правда решить, что мне что-то известно о нём, и тогда…

— И что теперь? Запереть её? — Лилиана сорвала шляпку и бросила её на диван, на котором сидела. — Это перед самым началом сезона? Невозможно! Невозможно, говорю я вам!

— Лил, — мягко сказала тётя, — ты думаешь совсем не об этом.

— А о чём мне думать? — она возмущенно посмотрела на тётю, потом на дядю, а потом всплеснула руками. — Ладно, она не видела убийцу, но как запретить людям распускать слухи? Теперь от сплетен не отмоешься!

— Пусть будет стыдно сплетникам, а не нам, — отрезала тётя, и сестра обиженно замолчала.

Дебора принесла вино, и дядя налил немного в хрустальную стопку и выпил залпом.

— Мне тоже, — попросила тётя. — Немного, совсем капельку. От всех этих ужасов кровь стынет.

— Виоль просто не повезло оказаться не в том месте и не в то время, — сказала Лилиана уже спокойнее. — Как это всё неприятно… Но, между нами говоря, фьера Томазина была отвратительной женщиной. Все знали, что она меняет любовников, как перчатки. Вот и получила по заслугам.

— Лил! — тётя собиралась отпить вина и забыла, держа руку с хрустальной стопкой на весу. — Как ты можешь такое говорить! О покойниках — или хорошо, или ничего.

— Или правду, тётушка, — досадливо поморщилась Лилиана. — Ладно, Гуго говорит, что убийцу быстро поймают. Вроде бы, фьер Ламартеш уже напал на след.

— Гуго вернулся? — переспросила тётя.

— Да, сегодня, — нехотя ответила Лилиана. — Я не ожидала его так быстро. Хотела сегодня пойти с Виоль в гости к фьере Патрисии, у неё как раз брат приехал на побывку… Капитан кавалерии, между прочим.

— Наша Лил верна себе, — с улыбкой сказала тётя. — Думаю, сегодня нам лучше всем остаться дома. Неприлично развлекаться, когда произошла трагедия. Да и к Виоль будет нездоровое внимание. Не хочу, чтобы её начали расспрашивать об убийстве снова и снова. Хватило допроса фьера Ламартеша.

— Какая скукотища, — пробормотала Лилиана. — Заприте двери и никого не впускайте.

— Обязательно, — заверила её тётя. — А Клод зарядит все пистолеты.

— Ах, ведь вечер мог быть таким приятным, — вздохнула Лилиан, взяла шляпку и наклонила голову, чтобы подвязать ленты.

Я стояла прямо за сестрой и когда темные вьющиеся локоны упали ей на грудь, увидела на шее, справа, красноватое пятно. До этого оно было аккуратно спрятано под шарфом, но тонкая ткань чуть сдвинулась, открыв два полукруга, похожих… похожих…

Поспешно опустив глаза, я покраснела, когда догадалась, что это такое. Отпечатки зубов, след от укуса — не до крови, но достаточно сильный, чтобы остались красноватые пятна. Мне вспомнились длинные зубы фьера Капрета, и от этого стало ещё более неловко и стыдно.

Я напомнила себе, что личная жизнь супругов — тайна. И чем бы они ни занимались в алькове, другим не должно быть до этого никакого дела. Но почему-то это проявление чувственности между Лилианой и её мужем взволновало меня. Мне представилось, как я стою в церковном саду, и солнце ласково льется сквозь золотистую листву лип, а рядом — сартенский палач. Только не лицом к лицу, а за моей спиной. Я словно наяву почувствовала прикосновение крепких горячих ладоней. Ощутила, как сильные пальцы сжали мои плечи, скользнули вниз — к локтям, к запястьям, а потом он наклонился, целуя меня в шею — долгим поцелуем, оттянув ворот моего платья, и слегка прикусил кожу у основания плеча…

Вздрогнув, я очнулась. Лилиана теребила меня за рукав, но я не слышала ни слова, что она говорила до этого.

— Виоль, ты уснула, что ли? — нетерпеливо сказала меня Лилиана. — На следующей неделе едем к модистке. Мне не терпится избавить тебя от этого унылого черного платья. Сколько можно носить траур?

— Вообще-то, траур носят два года, — тактично подсказала тётя. — Но ты сняла его уже через год, насколько я помню.

— Не станете же вы осуждать меня за это, тётушка? — Лилиана всплеснула руками. — Мама знает, что я не стала горевать по ней меньше, когда сменила чёрное платье на жёлтое!

— Конечно, дорогая, не стану, — тётя Аликс поправила на Лилиане шляпку, чтобы сидела ровно. — Но упрекать Виоль не следует.

Сестра уехала, а после ужина мы получили от нее записку с нарочным — убийцу фьеры Селены и фьеры Томазины нашли. Это был любовник обеих дам — чрезвычайно развращенный молодой человек, без дела и определенного рода занятий. Его отец держал лавку с тканями, а сын был занят тем, что писал стишки, да волочился за замужними фьерами.

— Куда катится мир, — сказала тётя задумчиво, снова и снова пробегая взглядом строки письма Лилианы.

— Но хорошо, что всё закончилось, — сказал дядя и налил себе ещё вина.

Глава 6. В логове палача

Утром следующего дня я проснулась, услышав испуганные вопли Деборы. То и дело хлопала входная дверь, и кто-то бегал по лестнице вверх и обратно.

Что-то случилось?

Я накинула халат, забыв про чепец и туфли, и выбежала из спальни.

— Несите его сюда, — раздался внизу голос Самсона — дядюшкиного кучера. — Осторожно! Придерживайте руку!

Я сбежала по ступенькам как раз, чтобы увидеть, как четверо незнакомых мне мужчин внесли в гостиную дядю Клода. Он лежал на их руках, запрокинув голову, бледный, с закрытыми глазами, а его правая рука…

— Не смотри, Виоль, — тётя, державшая двери, чтобы мужчинам удобнее было пройти, подбежала ко мне и заставила отвернуться.

Но перед моими глазами всё равно стояло страшное месиво открытой раны — с раздробленными костями, разорванными сухожилиями, в клочках красной от крови ткани.

— За врачом уже послали, — пробасил Самсон, топчась на пороге. — Я отправил Бернара, в коляске. Примчит фьера Азуле за пять минут.

Конечно же, врач приехал не через пять минут, но всё равно очень быстро. Он удалил всех из гостиной, оставив только своего помощника и позволив присутствовать тёте. Все остальные толпились возле закрытой двери.

От слуг я узнала, что произошло. Ночью прорвало плотину возле мельницы, и дядя выехал туда, чтобы следить за ремонтом лично. Разумеется, он заглянул и на мельницу, чтобы проверить, как идут дела, оступился и по какой-то несчастливой случайности повредил в дробилке руку.

— Я сто раз говорил хозяину — незачем вам ходить на эту мельниц, — бормотал Самсон. — Тем более ночью… Тем более, когда принял рюмашку на грудь…

Пока врач осматривал дядю, приехали Лилиана с мужем. Фьер Капрет, узнав, что вызвали фьера Азуле, тут же отправил кого-то из слуг с запиской в королевскую медицинскую гильдию. Прибыли трое врачей в мантиях и черных высоких шапочках, и прошли в гостиную. Туда никого не впускали, но когда приоткрывалась дверь, чтобы вынести таз с окровавленной водой или принести чистые перевязочные бинты, я всякий раз видела мертвенно бледное лицо тёти — похожее на маску, с черными провалами глаз.

Мне хотелось поддержать её, быть рядом с ней, но врачи запретили заходить кому-то ещё в гостиную.

Оставив Лилиану у дверей гостиной, я поднялась в свою комнату и, наконец-то, сняла халат и надела платье. Из зеркала на меня посмотрела совсем незнакомая мне девушка — бледная, испуганная, с растрепанными неприбранными волосами. Я причесалась и перетянула волосы лентой пониже затылка, чтобы не тратить время на прическу и поскорее вернуться к сестре.

Мы не обедали, и не ужинали, но, признаться, никому не хотелось есть. Дебора принесла мне, Лилиане и фьеру Капрету по чашечке кофе и сладкие рогалики, чтобы подкрепить силы, но я смогла одолеть только пару глотков, а к рогаликам вовсе не прикоснулась.

Пошел дождь, а потом опасно загрохотало — всё ближе, ближе.

Это была, наверное, самая последняя осенняя гроза.

Лилиана, сгорбившись, сидела в кресле у дверей гостиной, а я не могла усидеть на месте и беспокойно ходила по коридору туда-сюда, прислушиваясь к звукам в гостиной, к реву ветер за окном и к стуку ливня по стеклу. Я ждала, чтобы рассказали хоть что-нибудь — как чувствует себя дядя, стало ли ему лучше, но в гостиной было тихо, как в могиле. Фьер Капрет потоптался рядом с нами, а потом ушел в столовую, и вскоре оттуда донесся его храп.

Иногда из гостиной выскальзывали бесшумно и по очереди фьер Азуле и врачи королевской гильдии, но на все наши расспросы был один ответ: пока ничего нельзя сказать наверняка.

— Что это за доктора, если ничего не знают? — злилась Лилиана. — Не доктора, а докторишки!

А я подумала, что не известно, что страшнее — вот так ждать, ещё на что-то надеясь, или узнать… правду. Врачи прятали глаза, когда говорили с нами, и у меня сжималось сердце, потому что точно так же вели себя врачи, наблюдавшие мою маму в последний год её жизни.

Уже в сумерках примчался промокший до нитки Элайдж Сморрет.

— Приехал сразу, как узнал, — сказал он, бросаясь ко мне. — Как фьер Монжеро?

— Еще ничего не известно, — ответила я. — Они там с утра. И тётя там. Но нам ничего не говорят.

— Будем надеяться, что всё обойдётся, — Элайдж осторожно взял мои руки в свои. — Вы замерзли, Виоль. У вас пальцы ледяные.

— Мне не холодно, — сказала я истинную правду.

Какой холод, если с дядей беда?..

Гром ударил прямо над нашим домом — так что стекла в окнах зазвенели.

— Фу ты, настоящая буря, — произнес Элайдж. — Даже я струхнул.

В это время голоса врачей за дверью гостиной зазвучали громче, и мы все услышали, как фьер Азуле несколько раз с ожесточением повторил: «Полная ампутация! Немедленная ампутация!»

Лилиана ахнула, прижав ладони к щекам, а мне показалось, что вслед за громовыми раскатами дрогнула земля.

— Еще ничего не известно, — попытался утешить нас фьер Сморрет, но и он выглядел подавленным.

Спустя несколько минут из гостиной появилась тётя — измученная, бледная до синевы. Лилиана вскочила, уступая ей место, а Элайдж и я взяли тётю под руки, усаживая.

— С вашим дядей всё очень плохо, девочки, — сказала тётя, и из глаз её полились слезы. Они текли по щекам, падали на светлое утреннее платье, но тётя этого не замечала. — Руку надо ампутировать, я дала согласие, чтобы Клода готовили к операции.

Лилиана горько покачала головой, Элайдж понурился, а я встала на колени возле кресла, в котором сидела тётя.

— Отрезать руку? — спросила я дрогнувшим голосом, потому что самое страшное свершилось, но поверить в это было невозможно. — Тётя! Как — отрезать?!

— Кости повреждены очень сильно, — тётя закрыла глаза, откинувшись на спинку кресла, а слезы всё лились и лились. — Врачи говорят, что другого выхода нет. Иначе… иначе начнется гангрена, Клод может умереть.

Мы все замерли от этих слов, и неожиданно для самой себя я сказала:

— Надо позвать мастера Рейнара.

Лилиана уставилась на меня удивленно, а тётя медленно открыла глаза.

— Надо отправить за ним, — повторила я, потому что лицо тёти прояснилось, и у меня словно прибавилось сил. — Помните, вы говорили, что мастер вылечил фьера, который пострадал на охоте?

— Я позову Самсона, — сказала тётя, оживая.

— Я сама позову, — Лилиана помчалась к комнатам прислуги.

Вскоре появился кучер, но вид у силача Самсона был вовсе не бравый.

— Можно и палача позвать, — сказал он угрюмо, когда тётя попросила его съездить к дому мастера Рейнара, — но по такой погоде это — чистое самоубийство. Там гроза, как в аду. И дорогу, поди, размыло. А если прорвет плотину, как прошлой ночью?

Не подействовали ни уговоры, ни обещания заплатить.

— Я за фьера — и в огонь, и в воду, — заявил кучер, — но только если со мной что-то случится — свалюсь в реку или получу молнией по макушке, никто не позаботится о моих малютках. Вы уж простите, фьера Аликс. Да и зачем вам палач? К вашим услугам королевские доктора.

— Да, конечно, — прошептала тётя, ещё больше бледнея.

Она теперь походила на тень самой себя, и у меня не было сил наблюдать за этим.

— Фьер Элайдж, — отозвала я Сморрета-младшего в сторону, чтобы нас никто не услышал. — Вы приехали в карете?

— В коляске, — ответил он и сразу понял, куда я клоню. — Даже не думайте, форката Виоль. Ваш слуга говорит верно — это безумие, ехать в такую погоду. Надо дождаться утра. Как раз и гроза утихнет.

Я не стала с ним спорить и опустила глаза, скрывая разочарование.

— Не считайте меня трусом, — зашептал он, — но до холма идет грунтовая дорога. Вы не представляете, во что она превращается в ненастье! Лошади там точно не пройдут.

— Хорошо, поняла вас, — кивнула я.

— Очень на это надеюсь, — сказал Элайдж серьезно и попытался взять меня за руку, но я уклонилась.

— Пойду, приготовлю тёте кофе, — сказала я, отступая в сторону кухни. — Вам приготовить, фьер?

— Не откажусь, — согласился он. — Мне, пожалуйста, без сливок и сахара.

Я кивнула, и сделала вид, что ухожу в кухню, но как только Элайдж обернулся к тёте и Лилиане, я на цыпочках пробежала по коридору к входной двери, придержала колокольчик, чтобы не зазвенел, и выскользнула из дома.

Плащ я решила не брать, чтобы меня не остановили, когда буду бегать в свою комнату и обратно, и сразу же пожалела об этом — уже на крыльце дождь промочил меня до нитки, а ветер пробрал до костей. Еще вчера деревья стояли в золотой листве, а солнце грело совсем по-летнему, но в эту ночь осень заявила свои права на Сартен.

Гроза не утихала, и в блеске молний я видела, как гнутся ветви деревьев, за несколько часов потерявших свою листву.

Сердце трусливо сжалось и словно кто-то подсказал вкрадчивым голосом: «А надо ли?.. Мужчины побоялись выйти из дома в такую погоду, а ты решила бросить им вызов и показать, какая ты героиня? А что если пропадешь по дороге? И будешь лежать где-нибудь в луже, в грязи, наказанная за глупость и гордость?»

Но я встряхнула головой, стараясь не думать о страшном, и побежала в сторону конюшни. Что бы ни произошло, я должна попытаться. Обязана. Дядюшка сделал нашей семье столько добра, что я не могу сидеть сложа руки.

Я сразу попала по щиколотку в лужу, зачерпнув воды в обе туфли. Мокрые волосы прилипли к лицу, холодные капли стекали за воротник. И это я еще не покинула двора…

Ворвавшись в конюшню, я первым делом бросилась отыскивать коляску фьера Сморрета.

Самсон распряг рысака, вытер насухо и запряг опять, и сейчас жеребец стоял на привязи, с надетым на морду мешком, в который насыпали ячмень.

Я довольно долго провозилась, пытаясь отвязать жеребца. Он беспокоился, переступая тонкими ногами и всхрапывая, всякий раз пугая меня. Править коляской я умела, но никогда еще мне не приходилось править коляской, запряженной таким горячим и породистым конем. Но я была уверена, что справлюсь. Должна справиться.

Поглаживая жеребца по атласной морде, я вывела его из конюшни, уговаривая не бояться грозы и дождя.

— Всего-то немного воды и немного огня, — бормотала я и сама не слышала своего голоса.

Распахнув ворота, я вывела коня на улицу, забралась в коляску и взяла вожжи.

Конь тронулся послушно, и когда мы проехали два квартала, я с облегчением перевела дух — больше всего я боялась, что мое отсутствие заметят и побег сорвется.

Ворота Сартена были закрыты, но гвардейцы, охранявшие вход, узнали коляску Сморретов, а когда я сказала, что еду позвать палача к раненому фьеру Монжеро, сразу подняли решетку. Правда, смотрели они на меня, как на умалишенную. Наверное, я и в самом деле была такой, но отчаяние придавало мне смелости.

Если правда, что тётя рассказывала про мастера Рейнара, он поможет. Должен помочь.

Подхлестнув коня, чтобы прибавил ходу, я поймала себя на мысли, что слишком часто повторяю «должна», «должен», «должны». Но разве наша жизнь — это не обязательства чести? Ведь Монжеро говорят честно, а поступают еще честнее. Так говорил мой отец, и я считала, что это — благородно и правильно.

Дорогу размыло, и я боялась, что колеса повозки съедут с обочины, но пока мне везло. За городом гроза казалась еще страшнее, чем в городе. При каждой вспышке молнии сердце у меня ёкало, а когда грохотал гром, я невольно втягивала голову в плечи. Дождь хлестал меня по лицу — холодный, порывистый, как будто отвешивал пощечины, одну за другой.

Я в очередной раз убрала с лица мокрые пряди, и при вспышке молнии увидела рябиновый холм. Несмотря на бурю, рябины не потеряли листвы. И в темноте казались пушистой шкурой затаившегося чудовища.

В одном из окон дома палача горел свет, и это придало мне сил. Подхлестнув коня, я направила его по склону, но в это время по дороге навстречу нам хлынул поток воды и грязи, коляску повело в сторону, она едва не опрокинулась, опасно накренившись, и… застряла намертво!..

Напрасно я подстегивала коня, напрасно пыталась толкать коляску — она не сдвинулась и на полшага. Я видела, что рысак раскрывает рот, но не слышала ржанья — так дико вокруг ревело и грохотало. Я поскользнулась и упала, утопив руки в грязи по локоть. Впору было заплакать от досады и страха, но плакать было некогда. Подвернув подол платья и заткнув его за пояс, я побежала по дороге, бросив коня и коляску фьера Сморрета на произвол судьбы.

Подниматься по холму по раскисшей дороге, когда ветер и дождь хлещут в лицо, когда вокруг сверкают молнии и грохочет так, что закладывает уши — это не снилось мне и кошмарных снах.

Больше всего я боялась опоздать — вдруг врачи уже начали операцию?!

Я падала на колени, поднималась и бежала вперед, снова падала и снова поднималась.

Дом палача вырос передо мной неожиданно — мне казалось, я никогда не достигну его. Но черная стена выдвинулась из темноты, я на ощупь поднялась по высокому крыльцу и заколотила в двери кулаками.

Дождь и ветер набросились на меня с такой злобой, словно стояли на страже покоя палача. Я задохнулась от порыва ветра, и ни о чем сейчас так не мечтала, как чтобы дверь открылась и я попала, наконец, в тепло, под крышу, и не было бы этого пронизывающего до костей ледяного ветра.

Но когда дверь открылась — тихо, медленно, сначала на полладони, потом на ладонь, на локоть, и, наконец, распахнулась — я не смогла заставить себя переступить порог. Стояла под дождем, ёжась и дрожа, и не отрываясь смотрела на человека в черной маске.

Даже дома он носит маску? Или надел ее, когда услышал стук?..

Прошла секунда, другая, а палач молчал, не приглашая меня войти. И я молчала, словно позабыв все слова. Странное оцепенение, странное чувство… Была ночь, но для меня вдруг всё вспыхнуло алым — как будто снова привиделся сон об огненной реке.

Прямо над домом громыхнуло так, что я очнулась и вскрикнула, невольно прикрыв голову, как будто это могло помочь.

В тот же миг на плечо мне легла тяжелая рука и втащила меня в дом. Дверь закрылась за моей спиной, и стало тихо. Теперь завывания ветра слышались, как приглушенная музыка — далекая, размеренная.

Музыка в доме палача… Виоль, ты точно сошла с ума. Какая музыка?!

— Мастер Рейнар, — забормотала я, не осмеливаясь поднять глаза на мужчину, который стоял передо мной, хотя только что таращилась на него, позабыв обо всем, — мой дядя болен… вернее, он очень болен… вернее, ему раздробило руку, и врачи хотят ампутировать…

Мой взгляд был на уровне груди палача. Верхние пуговицы рубашки были расстегнуты, открывая загорелую мускулистую плоть. Мне стало жарко, хотя платье не высохло волшебным образом, и я уже стояла в луже, которая натекла с моей промокшей насквозь одежды и волос.

Палач молчал, и я вдруг поняла, что все мои усилия пропадут даром, если он так же, как фьер Сморрет и Самсон не захочет ехать под дождем, по размытой дороге?..

— Очень прошу вас поехать, — умоляла я. — Моя семья многим обязана дяде… Мы все были без средств… без приданного… Он помог со свадьбой моему брату, моей сестре… Теперь заботится обо мне, обещая приданое… Вы помогли фьеру Клайферду, мне рассказывали… от него отказался даже королевский лекарь… Помогите, прошу… — я нервно облизнула губы, а потом упала на колени. Не потому что силы оставили меня, а потому что не знала, как ещё убедить палача.

Но он молчал, и не сделал ни одного движения, чтобы поднять меня. Стоял, как статуя, и я посмотрела на него снизу вверх. Почему он молчит?..

Деньги!..

Меня словно подстегнули плеткой. Деньги! Ему надо заплатить! Как же я забыла! Побежала в ночь, в грозу, и не догадалась прихватить с собой ни одного золотого! Я лихорадочно схватила себя за шею, за уши, хотя знала, что на мне не было ни ожерелья, ни серег — я не надевала украшения, потому что утром было не до нарядов. И колец не надела…

— Вам щедро заплатят, — продолжала я горячо и быстро. — Клянусь, обязательно заплатят, мастер Рейнар! Сколько скажете! Я отдам вам всё моё приданое, а дядя положил в банк на моё имя сто сольеров!

Я напрасно ждала ответа — палач молчал, и это привело меня в отчаяние. Да что же ему нужно?! Сколько он берет за помощь?!

Светильник в стенной нише освещал нас со стороны, и я увидела, как вспыхнули под маской глаза, а потом палач посмотрел на мою грудь.

Я растерянно опустила голову, проследив его взгляд.

Промокшее платье облепило меня, как вторая кожа, не скрывая ничего. И через тонкую ткань было видно, как напряглись соски.

Первым моим порывом было прикрыться, и я обхватила себя за плечи, закрывая груди, но опомнилась и убрала руки. Лилиана права — нравы в этом городе ужасны, так что нечему удивляться.

— Если вам мало, — произнесла я хрипло, потому что голос внезапно изменил, — если мало, я отдам себя.

Глава 7. Ночь в доме палача

Я ждала ответа, но все равно вздрогнула, когда палач заговорил. Вздрогнула от неожиданности и неизбежности.

— Очень щедро, — произнес он, и его голос тоже прозвучал хрипло и приглушено. — Решили предложить самое дорогое, да? А согласитесь стать женой палача?

Женой? Женой убийцы, изгоя, чтобы тоже быть навсегда отверженной приличным обществом? Я стиснула зубы, чтобы не стучали, и тихо ответила:

— Да.

Короткое слово упало между нами, как камень. Мне показалось, что палач словно отшатнулся от меня, но он всего лишь взял светильник.

— Идите за мной, форката.

Я неуклюже поднялась с колен, путаясь в подоле, и пошла за палачом, не видя ничего, кроме его широкой спины и крепких плеч под белой шелковой рубашкой.

У него шелковая рубашка?..

Боже, Виоль! О чем ты думаешь! Совсем не о том, о чем следует!..

Но я не успела отругать себя всласть, потому что мы поднялись на второй этаж, палач толкнул одну из дверей, приглашая меня войти, и я оказалась… в спальне.

Комната была странной — со скругленными углами, с тремя арочными окнами, сейчас занавешанными тяжелыми шторами. Пол закрывал ковер с толстым пушистым ворсом, а посредине стояла кровать — широкая, из морёного дуба, без балдахина. Белоснежные простыни, белоснежные подушки и тонкое козье покрывало, край которого был откинут — будто приглашая прилечь.

— Раздевайтесь, — велел палач, поставив светильник на круглый столик у постели.

Это был удар почище удара молнии. Я застыла, вцепившись в ворот платья. Раздеваться? Вот так — сразу?..

— Простите, мастер, — еле выговорила я, чувствуя дурноту, — может, вы сначала поможете дяде? Поспешим к нему… а потом… я готова…

Он оглянулся, посмотрев на меня через прорези кожаной маски, и я, как зачарованная, начала расстегивать пуговицы на платье. Конечно, сначала он захочет получить плату… чтобы точно не обманула…

Смуглая рука палача перехватила мои пальцы и на мгновение сжала. Горячая рука, сильная. С мозолями. Неужели, такие мозоли — от меча, которым он рубит головы?..

— Раздевайтесь не при мне, — сказал он, и я встрепенулась, оживая. — Вот здесь есть чистые рубашки, — он отпустил меня и открыл сундук, стоявший возле стены. — Переоденьтесь в сухое. Вы приехали на лошади?

— Коляска застряла на дороге, — пролепетала я, краснея от стыда и неловкости. Он совсем не собирался брать меня прямо здесь и сейчас.

Только тут я поняла, как замерзла — продрогла до костей. И еще, наверное, я страшно грязная… и волосы перепутаны… Вряд ли такая женщина может вызвать желание у мужчины. Я метнулась взглядом по стенам, отыскивая зеркало, но зеркала не было.

— Есть горячая вода, — палач указал на камин, где на решетке над горящими углями стоял медный котелок. — Умойтесь, я вернусь через четверть часа. Вам хватит времени?

— Да… — прошептала я.

Он вышел, закрыв дверь, и теперь я могла от души выругать себя за глупость и гадкие подозрения. Виоль! Он и не думал покушаться на тебя! И его слова о женитьбе были шуткой, а ты поспешила увидеть зло там, где никакого зла не было. А были лишь честь и благородство.

Я быстро стянула мокрое платье и нижнюю рубашку и смыла грязь с лица и рук, разведя воду в серебряном умывальном тазу. Кувшин для умывания был тоже серебряный — очень красивой ковки, с удобной ручкой. Ко мне никто не вошел, но всё же я испуганно дергалась всякий раз, когда мне слышались какие-то скрипы или шорохи. Я умылась и ополоснула плечи и грудь, и заплела волосы, закрепив их единственной уцелевшей шпилькой. Чулки, туфли — всё было мокрым насквозь, и надевать мокрую одежду не хотелось. Я достала из сундука мужскую рубашку и, помедлив, надела. Она закрыла меня до колен — тонкая, мягкая ткань согрела и приласкала меня, сразу заставляя расслабиться.

Но расслабиться не удалось, потому что в дверь стукнули, и раздался голос палача:

— Можно, форката?

— Да, — ответила я прежде, чем сообразила, что пусть и прикрытая до колен, все равно выгляжу крайне неприлично.

Но палач уже вошел, и мне оставалось лишь стянуть ворот рубашки на груди, чтобы продемонстрировать приличествующую девице скромность.

Палач держал пузатую глиняную кружку, над которой завивался пар.

— Выпейте, — сказал он, протягивая кружку. — Это лекарство.

«Но я не больна!» — захотелось возразить мне, но навалилась усталость, голова закружилась, и я послушно выпила предложенное питье.

Оно было сладким, и кисловатым, и немного горьким… Как чай с сахаром и лимоном, но ароматнее…

Головокружение не прошло — наоборот, всё закачалось и подернулось дымкой.

— Что это? — спросила я слабо, пытаясь удержаться на грани сознания.

Я вцепилась во что-то твердое, горячее, сдавившее меня до потери дыхания, и лишь спустя несколько секунд с удивлением обнаружила, что рука палача обхватила меня за талию, поддерживая и не давая упасть.

— Кленовый сироп, чайный отвар и красное вино, — ответил палач. — Это поможет.

— Вино?! — я повисла на чем-то, а потом обнаружила, что палач держит меня на руках, а я обнимаю его за шею. — Никогда в жизни не пила вина. Благородным форкатам нельзя его пить…

— Мы никому об этом не скажем, — успокоил он.

— Рассчитываю на ваше молчание, — прошептала я, а дальше все происходило, как во сне. А может, это и было сном?

Я смутно ощущала, что палач несет меня куда-то, кладет на что-то мягкое, пахнущее фиалками… Ах, это постель…

Блаженно вытянувшись, я с улыбкой смотрела на человека в маске, который склонился надо мной. Наверное, выпитое вино лишило меня способности думать здраво и хоть немного бояться. Я не испытывала никакого страха и мне казалось совершенно правильным, что мужская рука осторожно отвела ворот рубашки, и широкая ладонь легла на мою грудь. По всему телу разлилось тепло, а меня охватило непонятное томление — хотелось замурлыкать, как кошке, которую погладил хозяин. Замурлыкать — и потереться об него, выпрашивая больше ласки.

Мастер Рейнар склонился надо мной еще ниже, и вдруг поцеловал меня в губы — легко, чуть коснувшись.

Но и от этого невесомого прикосновения в моем сознании возникли алые рябины, и огненная река захлестнула волнами, увлекая всё дальше и дальше от берега…

Когда я проснулась — солнце золотило стену, оклеенную бледно-желтым ситцем. Таких обоев не было в доме тётушки, и я некоторое время с недоумением разглядывала их, пытаясь понять, где умудрилась заснуть.

Мне было уютно, тепло и спокойно, и совсем не хотелось вставать. Я закуталась в пушистое козье покрывало и перевернулась на бок, чтобы ещё подремать.

В углу на умывальном столике стоял серебряный кувшин и пузатая кружка из обливной глины. Вчера я пила из этой кружки что-то вкусное, сладкое и кислое… Кленовый сироп, черный чай, красное вино…

Дом сартенского палача!..

Я вскочила, отбрасывая козье покрывало, будто оно превратилось в огненный наряд царевны Главки, которой коварная волшебница прислала заколдованное платье, чтобы погубить соперницу.[1]

Воспоминания нахлынули — страшные, беспощадные, и я в ужасе схватилась за голову, замерев столбом возле кровати, застланной белоснежными простынями.

Я предложила себя палачу. Стояла перед ним на коленях и предлагала себя. А он… согласился?.. Ведь это он уложил меня в постель, а потом… Я прислушалась к своему телу, пытаясь определить — изменилось ли что-то во мне?..

Но я чувствовала себя, как обычно. Если верить рассказам замужних фьер, когда женщина отдается мужчине — это не спутать ни с чем. Значит… значит, палач не тронул меня?..

Хотя…

Мужская рубашка, что я надела вчера, была расстегнута, и кожа саднила… Я отвела ворот и увидела между грудей красноватое пятно — как от солнечного ожога. И сразу — новые воспоминания. Палач точно так же отводит ворот рубашки и касается моей груди, а потом… целует меня…

Целует!..

Я почесала ожог через ткань и призвала себя к спокойствию.

Ты всё придумала, Виоль. Вела себя вчера, как сумасшедшая — совершенно неприлично. А палач, наоборот, проявил благородство и благоразумие. Кстати, где он?

Подойдя к окну, я приподняла штору.

Прямо передо мной открывался прекрасный вид на Сартен. Я увидела ленту дороги, ведущую от дядиной мельницы к городу, и сам город — залитый утренним солнцем, празднично горящий красными крышами. Но ярче крыш Сартена были рябины, которые чудом сохранили листву после вчерашней бури. Со второго этажа дом палача и в самом деле походил на корабль, плывущий по огненным волнам.

Огненные кроны рябин чуть колыхались, усиливая впечатление речных волн, и эта алая река сбегала до самого подножья холма.

Но где хозяин дома?..

Застегнув все пуговицы на рубашке и завернувшись в козье покрывало на манер античной тоги, я вышла из спальни и спустилась на первый этаж. Здесь тоже было пусто, а входная дверь — заперта.

Я не испугалась запертой двери. Наверняка, мастер Рейнар отправился лечить дядю, и запер дом, чтобы никто не мог меня потревожить. И это — по-настоящему благородно…

Ступая босыми ногами по коврам, которыми были застелены полы, я осмотрела комнаты — гостиную, столовую, кухню… Везде стояла мебель из мореного дуба и кедра, хотя и не особенно изящная, но красивая и удобная. В буфете я обнаружила сервиз из настоящего севрского фарфора, расписанный охотничьими сценками. Здесь же лежали серебряные ложки, ножи и вилки, и красовались стройными рядами бутылки из темного зеленоватого стекла, с этикетками королевских виноделен.

Я вернулась на второй этаж и позволила себе заглянуть в другие комнаты, кроме спальни. В одной на стенах висело оружие — начиная от арбалетов, заканчивая мечами, топорами и охотничьими кинжалами и ножами, а в другой на деревянном столе расположились стеклянные реторты, глиняные кувшинчики, каменные и фарфоровые ступки, и огромный шкаф был заставлен банками, с привязанными к горловинам ярлычками, на которых значилось: «мята», «черный перец», «сладкий корень», «шальная трава»… Были тут и кленовый сироп, и чай разных видов — черный, красный, зеленый.

Даже в самом убранстве дома была видна двойственность натуры этого человека — убийца и лекарь… Палач и врач…

Окно лекарской комнаты выходило не на город, а на дорогу, ведущую от подножья холма к дому, и я вдруг увидела всадника на черном коне, в черной маске, медленно ехавшего через рябиновую рощу.

Он вернулся!..

Я стрелой метнулась в спальню и забегала по комнате, скидывая мужскую рубашку, торопливо надевая свою одежду и пытаясь быстро застегнуть все пуговицы на лифе. Я искала зеркало и щетку для волос, но не нашла. Похоже, их не было в этом доме, а мне страшно не хотелось, чтобы мастер Рейнар видел меня растрепанной и неряшливо одетой после моего вчерашнего позора. Лучше всего, если я буду выглядеть строго, благопристойно, как и положено…

Я пригладила волосы, глядясь в серебряный кувшин, и все время прислушивалась — не хлопнула ли входная дверь. Но на первом этаже было тихо, и я уже начала сомневаться — не почудился ли мне всадник в черной маске.

Прошло около получаса, пока внизу раздались шаги, и я тут же вышла из спальни, остановившись на верхней ступеньке лестницы.

Палач сбросил сапоги, прислонившись спиной к косяку, снял и повесил плащ, бросил на столик перчатки, и словно задумался, сложив руки ладонями и коснувшись кончиками пальцев подбородка. Я подождала секунду, другую, а потом окликнула:

— Мастер Рейнар!

Он поднял голову, посмотрев на меня, и темные глаза блеснули горящими угольками из-под маски.

— Как мой дядюшка? — я сбежала по лестнице и встала перед палачом, пытаясь по взгляду понять — удалось ли спасти дядю. — Вы были у него?

— Доброе утро, форката, — сказал палач, и уголки губ дрогнули в еле заметной улыбке. — А вы — смелая. Провели ночь в логове убийцы — и первым делом спрашиваете о дяде. Как себя чувствуете? Жара нет?

— Нет, — ответила я машинально и только тут удивилась — как это я не подхватила воспаление легких после вчерашней прогулки под осенним дождем и без плаща.

Пока я недоуменно хмурилась, палач прижал ладонь к моему лбу. Это было неожиданно, и хотя в этом жесте не было ничего предосудительного или оскорбительного, я отшатнулась. Отшатнулась — и тут же пожалела о своем порыве. Меньше всего я хотела бы обидеть его, но он прикоснулся ко мне — и огненная река опять захлестнула волнами. Сердце моё застучало быстро и неровно, и я глубоко вздохнула, чтобы прийти в себя.

Палач сделал вид, что не заметил, как я отпрянула от него. Или ему это было безразлично.

— Жара нет, — сказал он, отворачиваясь, чтобы повесить рядом с плащом дорожную сумку. — Поезжайте домой, коляска стоит внизу на дороге, вам только спуститься с холма. Дорога уже немного просохла, не застрянете, — он помедлил и предложил: — Возьмите мой плащ. Там свежо. С вашим дядей всё хорошо, я успел вовремя.

— Спасибо, — сказала я, и голос опять подвел — прозвучал слишком тихо и прерывисто, — я верну плащ при первой же возможности.

Палач как-то странно дернул плечом — недовольно, раздражительно, но кивнул на плащ, предлагая мне самой его снять.

Я сняла и набросила его на плечи. Плотная ткань еще хранила тепло человеческого тела, и пахла… фиалками. Совершенно неподходящий запах для палача.

Мастер Рейнар стоял вполоборота, и мне казалось, ему не терпится, чтобы я ушла. Он не задерживал меня, не сказал ни слова о том, что произошло вчера, и я должна была почувствовать себя свободно и лететь домой, чтобы убедиться, что дядя спасен, но… по-прежнему топталась у порога.

— Мастер, — позвала я, и палач чуть повернул голову в мою сторону, показывая, что слушает, но без особой охоты. — Мастер Рейнар, я могу вам чем-нибудь помочь?

Он как будто хмыкнул, но теперь посмотрел на меня в упор и спросил:

— Чем, например?

— Ну… — я замялась, смутившись его пристального взгляда. — Хотите, буду покупать для вас продукты на рынке? Если вы напишете список, я буду каждую неделю отправлять вам всё необходимое.

Было невозможно разглядеть выражение лица, скрытого маской. Но я увидела, как палач стиснул зубы, дернув желваками, и коротко сказал:

— Не надо. Уезжайте. Немедленно.

— Простите… — забормотала я, попятилась к порогу, а потом развернулась и почти бегом бросилась вон.

Рысак, запряженный в коляску, мирно стоял возле крыльца. Я забралась на сиденье в считанные мгновения, схватила поводья и подхлестнула коня, направляя его по дороге прочь от логова палача.

Глава 8. Прикосновение, обжигающее сердце

Когда коляска въехала во двор дядиного дома, навстречу мне попался Самсон — он сметал опавшие листья с кирпичной дорожки, ведущей к крыльцу. Увидев меня, кучер уронил метлу и поспешил подхватить рысака под уздцы.

— Вы с ума сошли, форката?! — вытаращил глаза Самсон. — Отправились ночью!.. Одна!.. Да еще в такую погоду!..

— Неважно, — я перебросила ему поводья, и выпрыгнула из коляски. — Как дядя? Как фьер Монжеро?

— Лучше бы побеспокоились о фьере Аликс! — уже вслед укорил он меня. — Она места себе не находит!

Я взлетела по ступеням, распахнула двери, и колокольчик звякнул весело и переливчато. Дебора как раз выходила из кухни и ахнула, прижав к щекам ладони.

— Ну и перепугали вы нас, форката! — запричитала она, подбегая ко мне и принимая плащ, который я сбросила ей на руки. — Сейчас обрадую фьеру Аликс. Она чуть не умерла от переживаний за эту ночь!

— Что с дядей? — перебила я служанку.

Но Дебора не успела мне ответить, потому что со второго этажа уже спускалась тётя Аликс. Она была бледной, с сиреневыми тенями под глазами, но просветлела лицом, когда увидела меня.

— Виоль! Ты сумасшедшая! Ты знаешь об этом?! — воскликнула она, а потом чуть не задушила меня в объятиях.

— Да, я сумасшедшая, совершенно верно… Как дядя? Скажите же, наконец? — спросила я с тревогой.

— Ты поступила крайне неразумно, — тётя отстранилась и заботливо пригладила мне волосы. — Но я так тебе благодарна! Мастер Рейнар приехал, сбил жар, сам провел операцию, а когда уехал — Клод спал, как младенец.

— Руку спасли! — выпалила Дебора из-за плеча тёти.

— Спасли?!

— Мастер Рейнар сказал, что всё обойдется, — подтвердила тётя, сияя глазами. — Он — настоящий волшебник! Кстати, фьер Сморрет только что уехал. Вы разминулись минут в десять, какая жалость. Мы все так волновались…

«Наверное, он волновался за свое имущество — за коня и коляску», — подумала я, но вслух ничего не сказала, чтобы не расстраивать тетю.

Дебора хотела увести меня, чтобы переодеть и причесать, но я прежде всего пожелала увидеть дядю. Мне позволили посмотреть от дверей, чтобы не побеспокоить больного. Дядя крепко спал. Его правая рука была зафиксирована в глиняном лубке, и обмотана бинтами, а на груди… виднелся красноватый отпечаток, по форме напоминающий ладонь и пальцы. Как будто след от солнечного ожога…

Поднявшись к себе в спальню, я позволила Деборе налить воды в таз для умывания, а потом отправила служанку помогать тете, заверив, что с купанием и переодеванием справлюсь сама.

Когда Дебора ушла, я тщательно заперла двери и подошла к зеркалу, сняв платье и расстегнув рубашку. На моей коже тоже был отпечаток ладони — между грудей, как раз там, где меня во сне коснулся палач. То есть я думала, что это был сон…

Я рассматривала красноватое пятно, а потом погладила его кончиками пальцев, вспоминая прикосновение. Горячее, от которого по всему телу потекла огненная волна. Как будто рука палача прижгла меня. Заклеймила. Значит, сон не был сном. И палач… действительно, поцеловал меня?..

Думая об этом, я искупалась, переоделась в чистое и расчесала волосы. Дебора принесла завтрак, и я поела, даже не обращая внимания, что ем. Дядя проснулся к обеду, и мы с тетей навестили его.

— Прекрасно себя чувствую, — заверил нас дядюшка, пытаясь улыбнуться. — Боли совсем нет. Вот увидишь, Аликс, завтра же я встану на ноги.

— Кто тебе позволит? — вздохнула тетушка, украдкой промокая глаза платочком. — И как можно быть таким неосторожным, Клод?! Зачем тебя понесло на эту мельницу? Я ненавижу ее! И требую, чтобы ты ее продал!

— Ну-ну, — принялся он ее успокаивать. — Мельница здесь точно ни при чем…

Я слушала их разговор, а сама думала о палаче. Он сдержал свое слово. Сохранил дяде руку. А я… я предложила ему купить продукты на рынке.

— Виоль, а ты что сидишь с похоронным видом? — окликнул меня дядя. — Я живой, а на тебе лица нет! Это как понимать?

— Не шутите так, дядюшка, — сказала я, пытаясь принять радостный вид. — Конечно, я счастлива. Только мы так переволновались…

Тетя предостерегающе посмотрела на меня, и я замолчала.

Когда мы вышли из гостинной, где временно разместили дядю и оборудовали лазарет, тетя сказала мне на ухо:

— Думаю, не надо рассказывать Клоду, что ты ездила к мастеру Рейнару и провела там ночь. И Лилиане ничего не скажем, иначе она изведет тебя упреками. Хорошо, что они с мужем уехали еще до приезда мастера Рейнара. А фьер Сморрет, конечно же, будет молчать. Я попрошу его об этом.

— Фьер Сморрет… — повторила я, не сдержалась и передернула плечами.

— Он больше всех волновался, когда ты уехала, — продолжала тетя, ничего не заметив, — и я его прекрасно понимаю. А он прекрасно понимает, куда ты поехала…

— Тётя! — я решительно посмотрела на нее. — Уверяю тебя, мастер Рейнар вел себя так благородно, как вряд ли могут вести себя некоторые благородные по крови фьеры.

— Даже не сомневаюсь, девочка моя, — заверила она. — Но всё же лучше нам об этом умолчать. Тебе предстоит первый выход в свет, а мастер Рейнар — не столетний старик, чтобы его присутствие не могло тебя скомпрометировать.

— А… сколько ему лет? — спросила я быстрее, чем осознала, что вопрос совсем неуместен.

— Сколько? — тетя рассеянно нахмурилась. — Признаться, никогда не думала об этом. Но ему точно нет еще сорока. И он не женат. Поэтому — сохраним тайну.

Не прошло и пятнадцати минут, как слуги доложили о визите фьера Сморрета-младшего. Тетя как раз пошла к себе, чтобы переодеться к ужину, и принимать гостя пришлось мне.

Он вошел хмурый и поздоровался со мной без привычной сердечности.

— Можем ли мы поговорить где-нибудь без свидетелей, форката Монжеро? — спросил он, высокомерно посмотрев на Дебору, которая как раз несла чай в комнату тети.

— Пройдемте в библиотеку, — предложила я, не предполагая от разговора ничего хорошего.

Я оставила дверь библиотеки открытой, чтобы у тети не было новых поводов для волнения относительно моей репутации. Я не предложила фьеру Сморрету присесть, и он встал возле книжного шкафа, в волнении сжимая и разжимая пальцы.

— Зачем вам было ехать к палачу, Виоль? — выпалил Элайдж. — Вы провели ночь в его доме?

Щеки его горели, глаза сверкали, но я очень равнодушно смотрела на его юную красоту. Можно было промолчать или солгать, но я не сделала ни того, ни другого.

— Да, провела, — сказала я холодно. — Вам же это прекрасно известно.

Он что-то процедил сквозь зубы, но я не расслышала. Взъерошил волосы и посмотрел на меня с упреком:

— Зачем? — произнес он с таким искренним страданием, что впору было почувствовать угрызения совести, что я предпочла остаться в тепле и безопасности дома, а не проделала обратный путь под дождем и молниями.

— Зачем я осталась? — переспросила я. — Потому что я промокла и могла заболеть. Мастер Рейнар пожалел меня. А вам больше понравилось бы, если бы я сегодня слегла с воспалением легких?

— Бог мой! — перепугался Сморрет. — Конечно, нет! Но вы понимаете, что если об этом узнают — разразится скандал! Моя жена не может позволить себе…

— Я пока еще не ваша жена, — произнесла я очень спокойно. — И никогда ею не стану. Благодарю, что разрешили воспользоваться вашей коляской, дядя возместит все расходы.

Он захлопал глазами, и спросил изумленно:

— Зачем вы о коляске?.. Вы… отказываете мне?!

— Для вас это — огромная неожиданность, — отрезала я. — А теперь — простите. Я устала, мне надо отдохнуть.

— Устали после ночи в доме палача? — Элайдж стремительно сделал шаг вперед и схватил меня за локти. — Чем это вы там занимались, таким утомительным?

В одно мгновение галантный юноша превратился в настоящего дикаря. Он встряхнул меня, всё сильнее сжимая пальцы.

— Отпустите, мне больно, — потребовала я, стараясь сохранить самообладание.

— Виоль, вы же видите, я влюблен в вас… — начал он и еще сильнее меня встряхнул.

Я разозлилась мгновенно — и не смогла сдержать злости. Видимо, сказалось напряжение последних суток. Высвободив правую руку из цепких пальцев Сморрета, я влепила ему пощечину — с размаха, от всей души. Он сразу отпустил меня, схватившись за щеку и отступив на пару шагов.

— По-вашему, именно так доказывают свою любовь?! — в этот момент я его ненавидела, и он тоже смотрел на меня с ненавистью.

Потом опомнился, коротко поклонился, бормоча извинения, и ушел.

Прислонившись к шкафу, я закрыла лицо руками.

Даже если Сморрет разболтает о моей поездке к палачу по всему Сартену — это ничего не значит. Это ничего не значит! Меня не в чем упрекнуть… Почти… Я снова пережила мучительный стыд за свое вчерашнее поведение. Но мастер Рейнар — не Элайдж Сморрет. Он не упрекнул меня ни словом, не стал настаивать, не воспользовался моими страхом и отчаянием…

— Виоль? — в библиотеку заглянула тётушка. — Почему ты здесь? Дебора сказала, что фьер Сморрет уже ушел?

— Да, тётя, — сказала я, опуская руки и пряча их за спину. — Пришел… ушел… Он торопился.

— Жаль, я хотела с ним поговорить, — тётя расстроенно покачала головой. — Пойдем ужинать? Клод опять уснул, но дыхание ровное, и жара нет…

Она говорила о дяде всё время, пока мы ужинали, но я не мешала ей. Тётя говорила, а я думала о другом.

Откуда в доме палача фарфоровый сервиз? И дорогое вино?.. Если он не может ничего покупать — значит, крадет это всё? Или покупает в других городах, инкогнито? Или… забирает в качестве налога, натурой?.. А… с падших женщин он берет налоги серебром или…

Я гнала подобные мысли, и раз за разом повторяла себе, что не мое дело, как живет сартенский палач, но они снова возвращались, и я улетала в дом на холме, в рябиновую рощу. Палач прикасался ко мне, он поцеловал меня… Или поцелуй мне приснился?..

После ужина я отправилась бы в свою комнату, чтобы посумерничать в одиночестве, обдумать всё, что произошло, но тётя Аликс попросила провести с ней еще несколько часов.

— Не смогу уснуть, — призналась она. — Не передать, что я испытала в эту ночь. Когда я подумала, что могу потерять Клода…

Мы устроились в столовой, перенеся сюда кресла из гостиной, чтобы не беспокоить дядю. Тетя достала вязанье, но спицы так и лежали на ее коленях, а она погрузилась в воспоминания тридцатилетней давности, когда дядя Клод ухаживал за ней, а она сомневалась — принять его ухаживания или выбрать другого поклонника.

— С Клодом мы обменивались записками, оставляя их в дупле старого вяза, в парке. Теперь вяз уже срубили, но я до сих пор могу найти то место. Я гуляла там с моей матушкой, как мы сейчас гуляем с тобой, и всегда делала вид, что в туфлю попал камешек, и долго вытряхивала его, оперевшись о вяз. Стоило матушке отвернуться — я доставала записку от Клода, бросала свою, и мы шли себе дальше…

Я не мешала тёте предаваться воспоминаниям, понимая, что это отвлекало ее от тревожных мыслей. К тому же, мне было очень интересно слушать о днях ее молодости, когда все было совсем не так, как теперь… Кто сейчас обменивается записками? Молодые люди предпочитают смело подходить к понравившимся барышням, заговаривать, флиртовать. Фьер Сморрет подошел средь бела дня, в общественном месте, в парке. Подойти и заговорить не побоялся, а ехать в грозу ему показалось страшным. И когда узнал, что я отправилась звать на помощь палача — не бросился следом. Предпочел отсиживаться дома.

В столовую заглянула Дебора и сказала тихо и немного испуганно:

— Фьера Аликс, там пришел палач… хочет проведать фьера Клода…

Я вскочила, уронив пяльцы, и тут же смутилась, бросившись их поднимать. Правда, моего смущения никто не заметил, потому что тетя тоже вскочила, откладывая вязание.

— Согрей воды и принеси в гостиную! И побыстрее, Дебора! — распорядилась она уже на ходу. — Я сама провожу мастера к фьеру Клоду.

— Да, фьера! — служанка бросилась в кухню, а я вышла в коридор вслед за тетей.

Палач стоял у дверей — в маске, как обычно, с дорожной сумкой на ремне, через плечо.

— Добрый вечер, фьера… форката… — он сдержанно поклонился мне и тете, и я почувствовала, что краснею, хотя не было сказано ничего особенного — простая дань вежливости.

— Проходите, мастер, прошу вас, — тетя жестом предложила палачу пройти в гостиную. — Не разувайтесь, не стоит беспокоиться.

— Благодарю, но я привык так, — сказал он, уже снимая сапоги.

На нем были носки — вязаные, из светло-серой отпаренной шерсти, чтобы были мягче. Носки сидели точно по ноге, и я подумала, что вязались они по мерке, именно для палача. И кто же та женщина, которая заботится, чтобы у него ноги были всегда в тепле?..

Тетя проводила палача в гостиную, а я осталась в коридоре. Послышался слабый голос дяди Клода, уверявшего, что с ним все прекрасно, потом густой и низкий голос мастера Рейнара, который просил принести горячей воды и полотенце, и тетя заверила, что сейчас же обеспечит все в лучшем виде.

Запыхавшаяся Дебора промчалась мимо меня с кувшином горячей воды, а потом вылетела вон и побежала в прачечную, чтобы принести чистое полотенце.

Пока палач осматривал дядю, мы с тётушкой ждали под дверями, шепотом подбадривая друг друга и не смея даже присесть.

Наконец, мастер Рейнар вышел из гостиной и обратился к тете:

— Теперь никакой опасности для жизни нет, — говорил он очень спокойно, негромко, доставая из своей сумки мешочки с травами и передавая их тете, — фьера Клода может наблюдать лекарь, я больше не нужен. Давайте больному настой из трав — по столовой ложке каждого сбора залить чашкой кипятка, настаивать полчаса и теплым давать по три ложки в день, до еды. Это для того, чтобы предотвратить воспаление и жар. А чтобы кости быстрее срастались…

— Простите, мастер, — извинилась тетя, — разрешите, я все запишу? Боюсь забыть что-нибудь.

Он кивнул, встретился со мной взглядом и тут же отвел глаза.

— Дебора, быстро принеси бумагу и карандаш, — велела тетя.

— Пройдемте в столовую? — предложила я. — Там и записывать будет легче, и я сразу заварю чай. Или вы предпочтете кофе, мастер Рейнар?

Тетя посмотрела на меня, распахнув от удивления глаза, но ничего не сказала. Палач опустил голову, помедлил и ответил:

— Благодарю за приглашение, форката, но — нет. Вы недавно в нашем городе, не знаете всех законов. Я не имею права есть за одним столом с гражданами города и благородными господами.

— Это не закон, — сказала я пылко, не сводя с него глаз. — Это глупый обычай. И я не вижу ничего страшного в том, чтобы вы выпили чашку чая в нашем обществе.

— В самом деле, — поддержала меня тетя. — На улице снова моросит, а вам еще до дома добираться. Вы будете чай или кофе, мастер?

Палач колебался, и я спросила почти с вызовом:

— Надеюсь, наша компания вас не оскорбит?

— Вы еще и шутница, форката, — скупо улыбнулся он. — Я с удовольствием приму ваше приглашение. Это честь для меня.

— Чай или кофе? — спросила я быстро, уже готовая лететь в кухню за кипятком и заварником.

— Чай, если можно, — коротко сказал он.

Пока тетя записывала под диктовку, чем и как следует лечить дядю, я сама заварила чай, не допустив к этому делу Дебору, поставила перед палачом чашку на блюдце, придвинула сахарницу и молочник.

— …ещё давайте суп из говяжьей и свиной требухи, — говорил мастер Рейнар тёте. — Это поможет костям быстрее срастись. Давайте подогретое молоко, подмешивая в него толченую яичную скорлупу. Скорлупу перед этим вымыть, избавить от пленок, двадцать минут прокалить на огне, потом растереть в пыль в ступке.

— Хотите лимонных пирожных или соленого печенья? — я указала на корзиночки с лакомствами.

— Нет, спасибо, достаточно чая, — ответил палач и взял чашку.

— Может, снимете маску? — предложила я.

— Думаю, не надо, — сказал он, делая глоток. — Чай очень вкусный. Еще раз благодарю.

Повисла неловкая пауза, и я лихорадочно соображала, о чем завести разговор, чтобы снять напряжение, но меня опередила тётя.

— Вы так помогли, мастер Рейнар, — сказала она искренне, — я очень вам признательна. Примите десять сольеров в качестве компенсации за ваши заботы…

— Не приму, — ответил палач и поставил чашку. Чашка осталась почти полной. — Не приму, фьера, — повторил он и быстро взглянул на меня. — О деньгах уговора не было. Еще раз спасибо за угощение, но мне пора. Не хочу добираться до дома в темноте.

Он попрощался с тетей, она снова начала благодарить его, а я стояла столбом, краснея всё больше и больше. «О деньгах уговора не было». Конечно, уговор был кое о чём другом…

— Что с тобой? — спросила тревожно тётя, когда дверь за палачом закрылась. — Ты здорова? Вся красная…

— Вполне здорова, — пробормотала я, но едва тётя зашла в кухню, чтобы распорядиться о супе с потрохами, как я схватила плащ, в котором вернулась утром домой, и бросилась за палачом.

Я догнала его возле самой конюшни. Двор был пуст, моросил дождь, но я только смахнула дождинки с лица. Палач услышал мои шаги, оглянулся и остановился, дожидаясь, пока я подбегу.

— Ваш плащ, — сказала я, задыхаясь.

Он молча забрал его, но продолжал стоять, ожидая, что я скажу ещё.

— Вы отказались от денег, мастер Рейнар, — заговорила я, пряча глаза, — Вы сказали… что уговора не было… но я… тогда я… когда я пришла в ваш дом…

— Я ничего от вас не требую, — прозвучало в ответ.

Палач говорил очень спокойно, и я осмелилась посмотреть на него. Разумеется, ничего, кроме блеска глаз и плотно сжатых губ не рассмотрела, но продолжала глядеть на человека в маске, как зачарованная.

— Прекрасно понимаю, что те ваши обещания ничего не значат, — продолжал палач. — Вы были напуганы, опасались за жизнь родственника, поэтому пообещали бы себя и дьяволу.

— Дьяволу — нет! — ответила я с возмущением.

— А я — еще хуже дьявола, — он улыбнулся уголками губ — вежливо, совсем невесело. — Поэтому будем считать, что вы ничего не говорили. Прощайте.

Но я не двинулась с места, снова смахнув дождевые капли с лица.

— Хотите спросить о чем-то еще? — подсказал палач.

— Хочу, — произнесла я через силу — гордость и любопытство боролись во мне, и любопытство победило. — Я видела на груди у дяди ожог в виде человеческой ладони… и у меня такой же…

— Да, я прикасался к вам, форката Виоль. Это было нужно, чтобы избежать жара. В ту ночь вы промокли, могли заболеть.

— Вы… вылечили меня?

Он пожал плечами:

— Жара не было.

— Вы можете лечить прикосновениями? — продолжала расспрашивать я. — Как королевские колдуны? — в тот момент я окончательно уверилась, что передо мной — один из самых благородных людей на всем белом свете. Мне стало стыдно и смешно за мои подозрения в отношении него. Конечно же, он мог прикоснуться ко мне только ради моего же блага, не имя умысла оскорбить или унизить.

— Колдуны не лечат, — говорил тем временем палач. — А у меня… да, есть некоторые способности. Но вовсе не колдовские. Еще раз прошу простить, что прикоснулся к вам.

— Вам не за что просить прощения, — сказала я горячо и схватила его за руку, пожимая. — Мы всегда будем благодарны за вашу помощь и доброту. И всегда будем вам должны.

Мимолетная улыбка тронула его губы и сразу же исчезла, будто ее и не было.

— Тогда поспешите вернуться в дом, — мягко посоветовал он. — Это будет лучшая благодарность. Не для того я вас лечил, чтобы вы простудились на следующий же день.

Он вдруг наклонился и поцеловал мне руку — не там, где целуют благородные фьеры, не тыльную сторону ладони, а самые кончики пальцев. Губы у него были твердыми и горячими, они прикоснулись к моей коже всего на мгновение, а потом палач кивнул мне и ушел. Через минуту он вывел из конюшни черного коня, вскочил в седло и проехал мимо меня, к воротам.

Я смотрела ему вслед, пока он не скрылся из виду, поглаживая руку, где еще чувствовала его поцелуй. На этот раз его прикосновение не оставило ожога на коже, но мне казалось, что прикосновение обожгло моё сердце.

Глава 9. Рождественский обед

Осень закончилась, и зима вступила в свои права. Снег лег в конце ноября — быстро и основательно. Дядя поправлялся, и хотя всё ещё держал руку на перевязи, уже поднялся на ноги и гулял по двору, присматривая, как идут дела в конюшне, или как расчищают дорожки и сбивают с них намерзший лед.

Фьер Сморрет больше не встречался нам с тетей на прогулках и не наносил визитов, но я об этом не жалела. С началом декабря открылся зимний сезон, когда начали устраивать шумные приемы, балы и маскарады. Лилиана задалась целью познакомить меня со всеми знатными семьями Сартена, и за вечер мы могли посетить по два-три бала, да еще заглянуть в театр, чтобы послушать финальную арию (а больше для того, чтобы показать себя в ложе, в шикарных туалетах). Тетушка проявила невероятную щедрость, и к началу сезона я была одета, как с картинки. Тетя и Лилиана придирчиво рассматривали мои наряды перед каждым выездом в гости, и я чувствовала себя куклой-манекеном, которую поворачивают из стороны в сторону, проверяя — ровно ли легли складки платья, красиво ли лежат кисти шарфа.

Но я покривила бы душой, если бы сказала, что всё это мне не нравилось — красивые туалеты, выезды на балы и в театр, прогулки в санях, катание на коньках на центральной площади Сартена, и — что скрывать? — ухаживания молодых людей.

То один из них, то другой появлялись нашем доме — «справиться о здоровье фьера Клода». Дядюшка немедленно усаживался в кресло, тетя укрывала его клетчатым пледом, меня отправляли принести чаю или кофе, или вина с печеньем, и, стоя в коридоре, я прыскала в кулак, слушая, как дядя категорично заявлял на робкие просьбы посетителя: «Помилуйте, благородный фьер! Дождитесь хотя бы весны, дайте моей племяннице оглядеться в огромном городе. Да и мне хотелось бы танцевать на ее свадьбе, а не сидеть в инвалидном кресле. Нет-нет, все разговоры о помолвке мы откладываем до мая. До мая — и ни днем раньше!»

— Нельзя соглашаться на первое же предложение, — объясняла мне Лилиана, делая строгое лицо. — Если, конечно же, это не предложение от принца крови. Но нашему принцу всего пять лет, так что придется тебе, сестренка, подобрать кого попроще. Будь мила со всеми, никого не отталкивай, чем больше поклонников — тем крепче наши женские сети!

Казней в Сартене не было, но пару раз, когда я шла вместе со своими новыми подругами — форкатой Анной Сегюр и форкатой Лиз Тюренн, на рынок за сладостями или в булочную за бриошами, я видела, как проезжает палач — на черном жеребце, в меховой волчьей куртке и шапке, и в неизменной маске.

Всякий раз я останавливалась и кланялась ему, не обращая внимания на удивленные взгляды подруг. Он отвечал мне коротким кивком, но мы никогда не заговаривали.

— Вы не боитесь его, Виоль? — спросила однажды Анна. — Он такой страшный…

— Он кажется таким, — поправила я ее, — потому что носит маску. Но для меня это неважно. Мастер Рейнар помог нашей семье, и пока жива, я буду кланяться ему в знак благодарности.

Но если я редко видела палача наяву, это не значит, что перестала думать о нем. Наоборот, мысли о мастере Рейнаре посещали меня все чаще и чаще, и стали уже чем-то вроде болезни. Я видела его в каждом сне — он приходил ко мне, склонялся над кроватью, осторожно открывал рубашку на моей груди и целовал в губы. Часто мне снилось, что я снимаю с него маску, но всякий раз просыпалась прежде, чем видела его лицо. Порой во сне я приходила к нему, и он открывал двери, пропуская меня в дом, а иногда я сидела на берегу реки, а палач выходил из воды — совершенно голый, и вспоминая днем подобные сны я краснела до ушей, старательно отворачиваясь, чтобы не заметили тётя или сестра.

Из окон нашего дома не было видно рябинового холма, но я могла разглядеть крышу дома палача, когда прогуливалась с тётей возле пруда у городской стены.

Перед Рождеством мы с тётей все дни проводили в кухне — готовили ромовые пудинги, имбирные пряники и ванильные полумесяцы, жарили кровяную колбасу и пекли пшеничный праздничный хлеб — круглый, караваем, по старинке.

Меня радовали эти предпраздничные заботы, и все казалось сказочным, удивительно милым, и хотелось дарить радость всем.

Поэтому после полуночной службы в Сочельник, когда мы с тетей вернулись домой под утро, и тетя легла отдыхать, я сложила в корзину рождественский пудинг с цукатами и изюмом, кружок кровяной колбасы, головку сливочного сыра, жареную курицу, фаршированную печенью, круглую пшеничную булку и кулек с печеньем и пряниками, и, никому ничего не сказав, отправилась за город.

Можно было нанять сани и не идти до холма пешком, но я не хотела, чтобы кто-то знал, куда я отправилась. Я не сказала тёте, и не собиралась посвящать в свои намерения никого другого. К тому же, погода была чудесной — ясной, солнечной, снег похрустывал при каждом шаге, но было совсем не холодно. Я закуталась в платок и побрела по накатанной дороге.

До рябинового холма я добралась за час и совсем не устала. Наоборот, мне казалось, что ноги несут меня сами. И даже узкая тропка, ведущая от основной дороги на вершину холма, не испугала меня. Было видно, что дорожку расчищали, но накануне валил снег, и я утопала в нем по щиколотку.

Я устала, но сил прибавилось, когда я увидела дом палача.

Мне пришлось несколько раз глубоко вздохнуть, чтобы успокоить колотящееся сердце, и только потом я постучала в тяжелую дубовую дверь.

А вдруг мастера Рейнара нет дома?..

Но я не успела испугаться этого, потому что дверь распахнулась, и сердце мое заколотилось еще быстрее, чем когда я поднималась на холм.

На пороге стоял палач — в маске, в белой шелковой рубашке и стеганом бархатном жилете поверх. Он распахнул двери, взглянул на меня и медленно отступил, пропуская в дом.

— Что-то случилось, форката Виоль? — спросил палач, и от одного его голоса по телу прокатились огненные волны.

— Ничего не случилось, — сказала я, старательно стуча каблуками, чтобы сбить снег, и делала это гораздо дольше, чем требовалось, скрывая смущение. — Я пришла поздравить вас с Рождеством, мастер Рейнар. И принесла вам подарки, — я старалась говорить беззаботно и весело, и протянула ему корзину, но он не тропился брать ее.

И зачем-то уточнил:

— Вы пришли сюда одна, пешком, чтобы поздравить меня?

— А что вас удивляет? — спросила я. — Праздник — он для всех. А я почему-то подумала, что вам вряд ли принесут сладкий пудинг сегодня.

Он, наконец, взял корзину, и опустил голову — мне показалось, скрывал улыбку.

— Да, вы правы, форката Виоль. Рождественским пудингом меня никто баловать не собирался. Пройдите к камину? Согрейтесь… прежде, чем отправитесь обратно.

— Очень любезно с вашей стороны, — ответила я, развязывая платок. — Но если у вас нет гостей, я не отказалась бы и пообедать с вами.

Возникла долгая пауза, и я успела передумать тысячу думушек за эти секунды. Он посчитал, что я слишком навязчива. Ему не нравится, что я пришла. У него гости, и я не вовремя. У него женщина, а я…

— Признаться, не смел о таком и просить, — сказал палач. — Но если вы согласитесь — я буду счастлив.

— Так и быть, осчастливлю вас, — неловко пошутила я, снимая шубу. — Пойдемте к камину, я поджарю кровяную колбасу, а заодно и согреюсь. Все-таки не май месяц на дворе.

— Хорошо, — он указал в сторону комнаты, где, как я уже знала, находилась столовая.

Я принялась снимать сапоги, присев на скамейку возле входа.

— Не разувайтесь, форката, — остановил меня палач.

— Но я так привыкла, — ответила я ему с улыбкой. — К тому же, грешно ходить в сапогах по вашим прекрасным коврам.

Он промолчал, и я в одних чулках прошла в столовую, растирая озябшие руки.

Камин не горел, но палач поставил на стол корзину и в два счета развел огонь. Я встала на колени перед камином и положила на решетку колбасу, вооружившись длинной серебряной вилкой, которую достала из буфета. Решетка и вилка сияли, и было ясно, что пользовались ими крайне редко. Если когда-нибудь пользовались.

— Подайте большое блюдо, — попросила я палача, который наблюдал за мной, будто я была феей, ненароком заглянувшей к нему, чтобы рассказать, где спрятан клад в тысячу золотых сольеров. — Вон то, с оленями, подойдет.

Он достал блюдо и принес мне — молча, ужасно смущая меня своим молчанием.

— Колбаса сделана с сахарным салом, — говорила я, поджаривая не только колбасу, но и свои щеки заодно. — Оно от молодой свиньи — белое, нежное, сахар да и только! Попробуете — и оно растает во рту!

— Тогда я приготовлю глинтвейн, — сказал он. — У меня есть сухое красное вино, вам понравится.

— Но форкатам не полагается пить вино, — возразила я, оглядываясь на него через плечо.

Палач достал медную кастрюльку, сделанную в виде корзины, оплетенной виноградной лозой, и бутылку вина, бросил специи и встал на колени возле камина, рядом со мной.

— Мы никому об этом не расскажем, — произнес он тихо, как говорил, когда нес меня на руках в постель.

— Рассчитываю на ваше молчание, — сказала я очень серьезно и торжественно, а потом рассмеялась.

Потому что это было удивительно и радостно — вот так стоять на коленях возле камина, плечом к плечу, готовить рождественские вкусности и смотреть друг другу в глаза. Я ощутила удивительное спокойствие и умиротворение, как бывало давно, в детстве, в родительском доме. Странно, что это чувство я испытала не в доме моего дяди, а в доме палача…

Палач отвернулся так быстро, что я решила, что вино в котелке закипело, и его пора снимать с огня. Но оно только начало нагреваться, распространяя дивные ароматы пряностей.

Мастер Рейнар добавил в вино мед, и вдруг спросил:

— Как вам в Сартене, форката Виоль? Нравится?

— Здесь весело, — сказала я, обрадованная, что появилась тема для разговора. — Все такие милые, добрые, началась зима — и почти каждый день праздники. На прошлой неделе мы катались на коньках, и был фейерверк, а фьера Монтес устроила в своем саду настоящую войну — взятие снежной крепости. И еще театр… — я умолкла, сообразив, что палачу, который не смеет даже появиться в городе без причины, вряд ли приятно слушать, как веселятся горожане. — Имейте в виду, — сказала я твердо, — все эти запреты и обычаи в отношении вас — пережитки прошлого. И я очень надеюсь, что в ближайшее время вы придете к нам в гости. Тетя и дядя будут очень рады. Вы придете?

— Колбаса горит, — он не ответил на мой вопрос, я бросилась спасать колбасу, которая уже опасно подрумянилась с одного бока, а палач снова спросил: — Говорят, ваш дядя отказал уже девятнадцати благородным фьерам, просившим вашей руки?

— Отказал, — сказала я нарочито равнодушно.

— Почему?

— Они мне не нравились.

— Хороший ответ, — пробормотал он, помешивая глинтвейн бронзовым черпачком. — А фьер Сморрет был в числе этих девятнадцати?

Я покосилась на него, пытаясь понять, чем вызван такой вопрос.

— Фьеру Сморрету было отказано особо. А почему вы спросили именно о нем?

— Колбаса горит, — ответил он, снял с огня глинтвейн и отошел к столу.

Колбаса ничуть не горела, это он зря сказал. Я благополучно дожарила ее и выложила на блюдо. Потом немного подогрела курицу и на минутку положила на решетку сыр и хлеб, смочив его водой — чтобы оттаяли и стали мягкими.

Получился настоящий праздничный стол — угощение было разложено на фарфоровых тарелках, салфетки были из алого льна, а кружки для глинтвейна — хрустальные, на толстеньких коротких ножках, с фигурными ручками.

Не хватало только букетика из хвойных веток и падуба, но я не стала просить об этом хозяина дома, чтобы не утруждать. А если честно, мне не хотелось расставаться с мастером даже на пару минут, когда все было так уютно, красиво, вкусно.

Он пододвинул кресло, предлагая мне сесть во главе стола, а сам сел напротив, сложив руки на коленях и не делая попытки взять что-то с блюда.

— Ведете себя, будто не дома, — поругала я его и положила ему на тарелку кусок дымящейся колбасы и поджаристую курицу. Отрезала ломоть хлеба и пододвинула сыр, чтобы отломил кусочек себе по вкусу. — Попробуйте, мастер Рейнар… Я сама это делала, вам понравится.

— Если делали вы, — ответил он и взял нож и вилку, — то точно понравится.

Я с улыбкой наблюдала, как он пробует колбасу, отрезает куриную ножку, и тоже взяла курицу и хлеб, и подула на обжигающе горячий глинтвейн. Напиток пах корицей, анисом, лимонной корочкой и еще чем-то необыкновенным.

— Вы не брезгуете сидеть с палачом за одним столом, — сказал мастер Рейнар, откладывая вилку и испытующе глядя на меня, — не боитесь приветствовать его. Вам все равно, что скажут люди?

— А что они могут сказать? — пожала я плечами. — Что я умею быть благодарной? За то, что вы сделали для нас, мы все благодарны вам.

— И ваши родственники тоже? Они знают, что вы здесь?

Я на секунду замялась и сказала:

— Признаться, я не предупредила тетю и дядю, что иду к вам. Но я уверена, они горячо поддержали бы мое решение.

— Тогда почему вы им ничего не сказали, форката Виоль?

Мне нравилось, как он произносил мое имя — как будто перекатывал льдинки на языке. Ни у кого так мило не получалось называть меня — Виоль. Я не ответила ему и сделала глоток вина с пряностями. Это было похоже на огненный поток из моих грёз — как будто жидкое пламя протекло по языку, в гортань и согрело сердце. По всему телу побежали горячие волны, и я сделала еще глоток. Тем более что это избавляло меня от необходимости отвечать.

Палач разгадал мою хитрость и ответил за меня:

— Вы промолчали, потому что сами понимаете, что поступили неразумно.

Сейчас он будет читать мне нотацию, как опасно и постыдно девушке приходить в дом к одинокому мужчине. Нотация в стиле Лилианы — что положено, а что не положено юной особе. Но палач ничего больше не сказал, а скрестил руки на груди и опустил голову, будто задумавшись.

Отпив еще глоток огненного глинтвейна, я внезапно ощутила себя смелой и отчаянной. Монжеро всегда честны. И зачем мне отступать от наших семейных правил?

— Я не сказала потому, — произнесла я дерзко, — что тогда тетя пошла бы со мной. Она не отпустила бы меня одну. А я хотела пойти именно одна.

Палач медленно поднял голову, посмотрев на меня.

— Я хотела увидеть вас, — сказала я просто. Потому что все и в самом деле было очень просто. — Хотела увидеть, поговорить.

— Вот — увидели, поговорили, — он поднялся из-за стола и подошел к окну, хотя в стекло ничего не возможно было разглядеть — оно до самого верха было покрыто морозными узорами.

Мне показалось, он взволнован. Но понять это наверняка мешала маска — ах, зачем эта маска?! Неужели, он всегда в ней?

— Почему вы не снимаете маску, мастер Рейнар? — спросила я.

— А что об это говорят в Сартене?

— Говорят, что у вас звериное лицо.

— Так и есть, — ответил он быстро. Слишком быстро.

— Я этому не верю, — ответила я, презрительно взмахнув рукой и чуть не сбив кружку. — Я вижу человеческий подбородок, у вас красивый овал лица, и губы…

— Что с моими губами? — он резко обернулся, взглянув мне прямо в глаза.

Теперь огненная река бушевала не только в моей душе — она охватила мое сердце, она заполнила все вокруг. Я видела, как блестят под маской темные глаза — блестят жадно, опасно, но этот блеск не пугал меня. И даже если бы палач подошел ко мне и схватил за локти, как это сделал Элайдж Сморрет, я не возмутилась бы, не испугалась, и не стала вырываться…

— Так что с моими губами? — повторил палач.

Я мотнула головой, прогоняя огненный туман, но он не исчез, а лишь заклубился еще сильнее, подстегивая меня, подталкивая на необдуманные слова и поступки.

— У вас… человеческие губы, — сказала я, хотя сначала хотела сказать «красивые». — И человеческие глаза. Я не верю сплетням.

— Вы не боитесь меня? — палач повернулся ко мне лицом, словно предлагая разглядеть его всего — от макушки до пяток. — Я не кажусь вам омерзительным?

— Нет, — искренне удивилась я. — С чего бы? Пусть я не видела вашего лица, вы кажетесь мне одним из самых лучших людей на свете. И я не боюсь вас, потому что вы не сделали мне ничего плохого, и не сделаете — я в этом уверена. И… вы просто нравитесь мне. Когда я смотрю на вас, мне хочется смотреть на вас все дольше, и когда вас нет рядом, я скучаю. О! Я пьяна и сказала что-то лишнее, — я прыснула и уронила со стола вилку, задев её локтем. — Теперь вы будете смеяться надо мной…

Но палач смотрел на меня, и губы его не тронула даже тень улыбки.

— Нет, не буду, — сказал он очень серьезно. — Продолжайте. Хотя странно, что вы опьянели от нескольких глотков.

— Мне самой это странно, — призналась я. — Но только мне не с чем сравнивать. Я никогда раньше не пила вина. За исключением того раза, когда вы меня напоили… когда отнесли в постель…

— В постель, — повторил он и сложил руки в уже знакомом мне жесте — соединив ладони и коснувшись кончиками пальцев подбородка. — Вы помните об этом?

— Вспоминаю об этом постоянно, — заверила я его.

— Вот как… — пробормотал он.

— На самом деле, я не понимаю, почему все время думаю о вас, — продолжала я доверительно. — Сначала я решила, что все дело в вашей маске, но теперь кажется, что маска ни при чем. Во сне вы были без маски, но меня все равно тянуло к вам…

— Я вам приснился? — спросил он, обманчиво-мягко.

— О, и не один раз. Вы приходите ко мне так часто, что… — тут я осеклась.

— Прошу, продолжайте, — тихо попросил палач.

— Не будет ли это… нескромным… — залепетала я, чувствуя, что язык плохо слушается. — Фу, конечно будет… — я засмеялась, а потом вздохнула и поставила локоть на стол, подперев голову. Благородной форкате так делать ни в коем случае не полагалось, но я сделала. Ругайте меня, кто хочет.

Только палач не стал ругать и будто бы не заметил, что я нарушила этикет. А может, ему это было безразлично.

— Не беспокойтесь, — сказал он, подошел и переставил мою кружку с глинтвейном так, что я не могла до нее дотянуться, — всё, что вы скажете, не выйдет за пределы этого дома. А мне надо это услышать. Пусть это будет вашим мне подарком на рождество. Хорошо, Виоль?

Он назвал меня по имени, и это было настоящим блаженством.

— Расскажу, — пообещала я, испытывая самый упоительный восторг, — если снова позовете меня по имени. Мне очень нравится, как вы произносите мое имя.

— Виоль, — тут же сказал он. — Виоль… Я готов хоть сто, хоть тысячу раз произнести ваше имя.

— Пока достаточно, — с улыбкой остановила я его. — Теперь слушайте. Вы всегда приходите ко мне во сне вместе с огненной рекой…

— Огненной рекой? — повторил он недоуменно.

— Да. Не перебивайте, или я собьюсь, — строго сказала я ему, и он сразу замолчал. — Она всегда течет там, где есть вы. Стоит вам мне присниться — и река захлестывает меня с головой, и несет куда-то… Но не от вас. Нет, вы всегда остаетесь рядом. Первый раз мне приснилось, что вы пытали меня у позорного столба, на площади, но это был страшный сон… Он мне не понравился. Зато потом вы не пугали меня. Однажды я увидела вас выходящим из реки, как тогда, в лесу. Я сидела на берегу, а вы вышли из воды… И вы были точно такой же, как тогда, но… не совсем такой…

— Без маски? — не удержался он.

— И без всего остального, — подтвердила я. — И я была взволнована, но не убежала, а продолжала сидеть. Вы подошли ко мне совсем близко… Так близко, что я услышала ваше дыхание…

Мастер Рейнар с присвистом втянул воздух и сделал глоток из моей кружки с глинтвейном.

— А потом вы прикоснулись ко мне, — продолжала я, полностью захваченная воспоминаниями о волшебных снах, — очень нежно, и мне тоже хотелось к вам прикоснуться…

— Прикоснулись? — палач встал на колено перед камином, взял кочергу и принялся ворошить поленья.

Теперь мне были видны только его затылок и краешек маски, а мне хотелось видеть его лицо. Без маски.

— Прикоснулась, — призналась я, — но сон сразу закончился. Было очень обидно.

— Мне повезло, — пробормотал он.

— Что? — я не поняла, почему ему повезло из-за того, что мой сон прервался.

— Это всё? — спросил палач, не ответив мне. — Или было еще что-то?

— Было. Еще мне снилось, как вы несете меня в постель, как расстегиваете на мне рубашку… И я чувствую тепло вашей руки, вот здесь… — я приложила ладонь к груди.

Палач быстро оглянулся и снова уставился в огонь.

— А потом вы… — я замялась, не зная — рассказывать ли сон до конца, но потом решилась, — а потом вы поцеловали меня. И это было чудесно.

Мне показалось, что мастер Рейнар простонал сквозь зубы, и этот стон вернул меня из страны сновидений в мир людей.

— Что с вами? — спросила я встревожено. — Вам плохо?

— Нет, но теперь — уходите, — сказал он.

Наверное, действие глинтвейна закончилось, потому что мне стало холодно. В голове было пусто, как в медном котелке, и я с ужасающей реальностью поняла, что наговорила слишком много лишнего.

— Почему я должна уйти? — спросила я шепотом.

— Потому что вам надо вернуться домой до начала сумерек, — ответил он, не глядя на меня и вороша кочергой в камине, хотя поленья и так горели дружно.

— Только поэтому?

Он замер, потом вздохнул, откладывая кочергу, и обернулся ко мне вполоборота.

— Не только поэтому, форката.

— Какая же еще причина?

— Потому что до этого дня мне никогда не было трудно держаться подальше от женщин, — произнес он негромко, но очень четко.

— А вы держитесь от них подальше?

Тут он посмотрел на меня:

— Вы испытываете мое терпение?

— Нет, — поспешно заверила я его. — Просто интересуюсь.

— Зачем плодить такую кровь, как у меня? — ответил он без обиняков.

На это мне нечего было возразить, но я набралась смелости и спросила еще кое о чем. О том, что мучило меня уже давно:

— Говорят, вы не только берете налог с проституток, но еще и… принимаете уплату натурой…

— Говорят, что я сплю с проститутками? — он впервые усмехнулся. — Чтобы через год-два сдохнуть от заразной болезни? Или прятать отвалившийся нос под серебряной маской, как делают многие господа?

Помимо воли, я уставилась на его маску, и это окончательно его рассмешило.

— Мой нос на месте, — произнес он весело. — Хотите проверить?

— Да, — прошептала я с придыханием.

Он поднялся и подошел ко мне, и я тоже встала ему навстречу. Сейчас он снимет маску, и я увижу…

— Закройте глаза и ни в коем случае не открывайте, — сказал он уже без тени улыбки. — Обещаете?

Я кивнула и послушно закрыла глаза.

Сначала я услышала шорох, потом тихий стук — будто что-то положили на стол, а потом палач взял меня за руку и подвел мою ладонь к своему лицу.

Он, действительно, снял маску. Я коснулась его подбородка, щеки, и нос был на месте — прямой, с крепкими ноздрями. Я не удержалась и погладила мастера Рейнара по щеке.

Как в моем сне, я слышала дыхание палача — прерывистое, тяжелое, и это взволновало меня сильнее любого сновидения.

— Можно я открою глаза? — спросила я тихо.

— Нет, — он сказал, как отрезал, и отошел от меня. — Теперь можно.

Я открыла глаза и увидела, что он уже в маске, завязывает кожаные тесемки на затылке.

— Вам пора, форката, — напомнил палач, и я только покорно кивнула. — Придется вам пройтись пешком, я отдал коня на зиму в деревню, мне нечем кормить его зимой.

— Это не страшно. Именно так я и пришла сюда.

— И я проводил бы вас до ворот города, — продолжал он, — но вас не похвалят за это.

— Не надо провожать, я и сама…

— Провожу вас до поворота и буду смотреть, пока вы не войдете в город, — перебил он. — Так буду спокоен, что с вами ничего не случилось.

Надев шубу, повязав платок и повесив пустую корзину на сгиб руки, я смотрела, как одевается палач, натягивая полушубок, шапку, обувая войлочные сапоги. Движения его были резкими, и он избегал встречаться со мной взглядом.

— Я рассердила вас, — произнесла я с раскаянием.

— Нет, не рассердили, — он покачал головой. — Я счастлив, что вы пришли ко мне, форката Виоль. Но больше не совершайте подобных безумств.

— Все же вы недовольны. Прошу прощения за нескромные вопросы. Мне не следует спрашивать вас о таком личном, но… — я замолчала, закусив губу.

— Вы можете спрашивать меня обо всем, о чем вам захочется узнать, — сказал палач, надевая рукавицы.

— Есть ли у вас, — начала я, подбирая слова, — есть ли кто-то… какая-то женщина, которая…

Палач избавил меня от мучений и сказал:

— Хотите знать, есть ли у меня любовница? Нет.

— Правда?.. — спросила я тоненько, и не узнала своего голоса.

Палач усмехнулся, застегивая кожаный пояс поверх полушубка. К поясу крепился охотничий нож в кожаных ножнах:

— Но вряд ли вы поверите. Вам же, наверняка, рассказали, что Сартенский палач ненасытен в своей животной страсти.

Я невольно покраснела, и мастер Рейнар рассмеялся:

— Значит, угадал.

Только смех его был невеселым.

Мы вышли из дома и пошли вниз по холму. Я проваливалась в сугробы через шаг, и палач забрал у меня корзину и всякий раз предлагал мне руку. Я опиралась на его локоть и думала, что нет крепче и надежнее поддержки.

— Я не верю тому, что говорят, — сказала я, когда мы почти добрались до подножья холма. — Про животные страсти — тем более. Вы кажетесь мне человеком, который знает, что такое добро, а что зло, и строго придерживается законов.

— Возможно, вам это просто кажется, — ответил он.

Дальше мы шли молча, и палач проводил меня до поворота дороги, откуда были видны городские ворота. Я взяла корзину и пошла дальше одна. Но когда оглядывалась — неизменно видела, что сартенский палач стоит на пороге и смотрит мне вслед.

Глава 10. Королева мая

За зиму я еще несколько раз приносила палачу пироги и хлеб, но сколько ни стучала — двери он не открывал. Я ставила корзину у порога, а на следующее утро находила корзину у крыльца дома тети.

В первый раз корзину нашла Дебора и была страшно этому удивлена, а я ничего не сказала.

Да, я ничего не сказала — и тёте не призналась в том, что совершаю прогулки за город. Потому что это была только моя тайна. Моя и… сартенского палача. То, что он возвращал пустую корзину значило, что он брал мои подарки. Ел пироги и хлеб, что я готовила. Одна мысль об этом наполняла мою душу теплом, и я не желала делиться этим теплом ни с кем.

Но почему он не открывал, когда я приходила? Его не было дома или он не желал меня видеть? Возможно, я шокировала его, когда начала поверять свои сны и расспрашивать о любовницах…

Больше всего мне хотелось снова поговорить с мастером Рейнаром, но мне не удавалось даже увидеть его — он перестал появляться в городе.

Приближался май, и Лилиана заказала нам новые наряды — легкие, светлые, как сама весна. Я радовалась этому, и радовалась первой листве, щебету птиц по утрам, солнцу, которое рано утром золотило крыши Сартена и щедро поливало лучами рябиновый холм, который буйно зазеленел, а потом стал белым — от цветущих рябин.

В первый день мая фьера Монтес устроила пикник в честь древнего праздника. Церковь не приветствовала языческие обычаи, и я забеспокоилась — как отнесется к этому прелат Силестин.

— Мы же не станем приносить кровавые жертвы, — успокоила меня Лилиана. — Просто повеселимся, потанцуем под луной, выберем королеву мая и погадаем. Так, ради забавы. Мы же не верим в гадания!

Но в этом можно было усомниться, посмотрев, с каким усердием форкаты на выданье отыскивали девять разных цветов, чтобы положить букет под подушку и увидеть будущего мужа. Я тоже собрала букет, но рвала цветы, не выбирая — все подряд, и совсем не собиралась гадать. Потом мы плели венки и танцевали вокруг столба, украшенного цветами. Приглашенные музыканты играли что-то нежное на флейтах и скрипках, и наши танцы в сумерках и в самом деле напоминали танцы давно сгинувших фей и эльфов в майскую ночь.

Лилиана ворвалась в круг танцующих, подняв высоко над головой венок, сплетенный из цветов боярышника.

— Самая красивая будет королевой мая! — закричала она на манер королевских герольдов. — Самая красивая! Только самая красивая! И это — моя сестра! — под общий смех она надела венок мне на голову. — Теперь все обязаны поклониться королеве мая и поцеловать ее! — продолжала кричать Лилиана, размахивая веткой боярышника. — Кто хочет быть счастливым в этом году — поторопись поцеловать королеву мая!

Юные форкаты с визгом бросились обнимать и целовать меня, и чуть не повалили с ног.

Когда все успокоились и расселись на подушках, чтобы поесть жаренных на открытом огне шпикачек и выпить охлажденного лимонада, я услышала, как фьера Амелия Алансон довольно громко сказала:

— В древние времена королеву мая топили вот в этой самой реке, где сейчас стоит мельница.

— Что за ужасы вы говорите, дорогая Амелия! — возмутилась Лилиана. — Вспомнили бы еще, как в канун лета приносили в жертву у Камня фей женщин, которые рожали своим мужьям только девочек!

Фьера Алансон, у которой было шесть дочерей, сразу же нашла древние обряды дикарскими и больше к этой теме не возвращалась.

Зато форката Анна Сегюр, сидевшая рядом со мной и с аппетитом уплетавшая шпикачки, положенные на ломти белого пшеничного хлеба, нашла этот разговор весьма занимательным.

— Девять цветов под подушкой — это забава, а не гадание, — сказала она, таинственно понизив голос.

— А что не забава? — спросила форката Лиз Тюренн, чуть не подпрыгивая на своей подушке от радостного возбуждения. — Вам известно, как наверняка узнать о будущем, форката Сегюр?

— Известно, — Анна сделала паузу, наслаждаясь нетерпением Лиз. — Надо пойти к камню фей в майскую ночь, принести ему жертву, обойти посолонь, и на обратном пути феи покажут тебе нареченного.

— Жертву! — ахнула Лиз с таким испугом, что я покатилась со смеху.

— Форката Сегюр дурачит нас, — сказала я, промокая губы салфеткой. — Феи и эльфы покинули эти места тысячу лет назад и точно не смогут предсказать будущее.

— А вот и нет, — возразила Анна. — Форката Беатрис гадала в прошлом году и увидела своего будущего мужа — фьера Дальгейма. А в жертву достаточно принести кусочек хлеба. Феи не умеют печь хлеб и будут страшно рады его получить.

Наивная Лиз приняла это за чистую монету и тут же начала шепотом уговаривать нас пойти к Камню фей.

Я не собиралась никуда идти, но Анна поддержала Лиз и даже пристыдила меня:

— Неужели вы, форката Монжеро, став королевой мая, откажете нам в удаче? Ведь известно, что королева мая приносит удачу в любом деле. Вот и сделайте доброе дело!

— Хорошо, — сдалась я, — только тётю предупрежу.

— Вы что?! — напустились на меня обе девушки. — Гадать надо только тайно, иначе ничего не сбудется!

В конце концов, я уступила, и мы тихонько, стараясь не привлекать к себе внимания, сбежали в ивовые кусты, а оттуда — вдоль реки, в рощу, где стоял Камень фей.

Луна уже взошла, но майские сумерки еще не уступили место ночи, и мы брели по траве, пересмеиваясь и пугая Лиз, которая больше всего боялась, что увидит старого фьера Розена, который ухаживал за ней на последнем балу.

— Он такой ужасный! — говорила она, поворачиваясь то к Анне, то ко мне. — Все время так противно цвокает своим железным зубом! Фу!..

— Зато у него самый большой счет в банке, это всем известно, — поддразнила ее Анна.

— Спать-то мне не со счетом придется, — возмутилась Лиз.

— Но у фьера Розена много других достоинств, — заметила я.

— Каких же? — фыркнула Лиз. — Что-то я их не заметила!

— Он очень славно грызет орехи своим железным зубом, — сказала я, и Анна расхохоталась так, что слезы брызнули из глаз.

— Какие вы злые, — надула губы Лиз. — Вот сами и берите себе этого щелкунчика.

— Мы просто пошутили, — успокоила я ее.

— И почти пришли, — сказала Анна таинственно. — Не шумите, а то феи услышат и заберут в свое царство под холмом!

Но нас не надо было просить вести себя тише. Едва ступив под сень деревьев, мы присмирели. Сразу стало темно, и луна казалась бледным пятном, запутавшимся в ветвях. Взявшись за руки, мы с девушками пробежали по тропке, поднялись на взгорок и оказались перед Камнем фей. Когда-то неведомые великаны построили здесь странное подобие дома, но теперь из земли торчали только три щербатых камня, наполовину ушедшие в землю, а четвертый — что когда-то заменял крышу — валялся между ними, похожий на огромный, грубо обтесанный стол.

— Идемте, — шепнула Анна, вытащив из кармашка платья кусок хлеба и разломив его на три части. — Пусть каждая положит хлеб на центральный камень, а потом обойдем его против солнца… Форката Тюренн, идите первой.

— Почему я?! — шепотом закричала Лиз.

— Ну мы же здесь по вашей милости, — Анна свела брови к переносью. — Ведь вы хотели убедиться, что в мужья вам уготован фьер Розен.

Лиз задохнулась от возмущения, но потом гордо дернула плечом пошла вперед, поднимаясь по склону к камням.

Анна пошла второй, а я — за ней.

Нет, я не собиралась гадать, но все это было так интересно, так страшно-восхитительно…

Пройдя по очереди мимо центрального камня, мы положили хлеб на его шершавую поверхность и двинулись гуськом в обход него.

Я шла медленно, придерживаясь ладонью за камень, чтобы не упасть, и смотрела под ноги, когда Анна вдруг схватила за плечи идущую впереди Лиз и басом закричала:

— Отдай свое сердце!

Лиз завизжала, как полоумная, и бросилась бежать в сторону реки. Анна с хохотом и воплями побежала за ней, пугая еще больше, а я от неожиданности отшатнулась, запнулась и упала на землю, ударившись коленом. Я больно ушибла коленную чашечку о камень, невидимый в траве, и даже слезы брызнули из глаз. Некоторое время я сидела на земле, потирая ногу, а когда пришла в себя и встала, придерживаясь за центральный камень, моих подруг пропал и след.

То, что казалось забавным приключением, сразу превратилось в жуткую прогулку. Прихрамывая, я направилась вниз с холма, вздрагивая от каждого шороха, а луна, как нарочно, спряталась в облаках.

Я храбрилась и шепотом ругала Анну и Лиз, убеждая себя, что никогда больше не пойду на поводу у глупых затей. Могли бы подождать меня!.. Могли бы…

Темная человеческая фигура, появившаяся на тропинке под рябинами, заставила меня задохнуться от ужаса. Сразу же я забыла о злости на Анну и Лиз, зато вспомнила, как задушили фьеру Селену и фьеру Томазину. Но убийца схвачен и посажен в королевскую тюрьму…

— Кто здесь? — крикнула я, отступая. — Дайте мне пройти!

— Форката Виоль? — человек шагнул по направлению ко мне, луна как по волшебству выглянула из-за туч, и я узнала фьера Сморрета.

— Вы меня страшно напугали, — я перевела дух, держась за сердце. — Что вы здесь делаете?

— А вы что здесь делаете, форката Виоль? — спросил он, подходя ближе. — Почему вы ушли с праздника?

— Такие глупости, что даже говорить о них не хочу, — ответила я уклончиво.

— Вы ушли вместе с форкатой Анной и форкатой Лиз, — проявил настойчивость фьер Сморрет, подходя всё ближе, — я пошел за вами, а потом увидел, что они вернулись, а вас нет… Я заволновался — не случилось ли что-то.

— Очень мило с вашей стороны проявить обо мне заботу, — сказала я строго, — но вас не приглашали на пикник. Приглашены только дамы.

— Не приглашали, — согласился Элайдж.

В свете луны его лицо было совершенно белым и казалось плоским, как блин. Только глаза виделись темными провалами. Жуткое зрелище. Я передернула плечами и похромала дальше по тропинке. Сморрет пристроился рядом, и я косилась на него, испытывая непонятный страх. Хотя это был всего лишь Элайдж Сморрет, а не призрак, бродящий в ночи.

— Я следил за вами, — сказал вдруг он.

— Следили? Зачем это, фьер Сморрет?

— Волновался за вас…

— Напрасно.

— Я рад, что с вами все в порядке и провожу…

— Не нужно! — если бы не боль в колене, я бы убежала, но сейчас приходилось терпеть присутствие Элайджа.

Нет, я больше не злилась на него за трусость, когда дядюшке нужна была помощь. Если говорить честно, я была ему даже благодарна — ведь из-за его малодушия я узнала, какой прекрасный человек — мастер Рейнар.

Мастер Рейнар…

Как странно, что прогуливаясь по лесу в компании красивого молодого человека из хорошей семьи, я думала о сартенском палаче…

— Форката Виоль, — Сморрет решительно преградил мне дорогу. — Вы не слушаете меня.

— Ваша правда, не слушаю, — ответила я, останавливаясь. — И сейчас не намерена это делать. Мы с вами всё друг другу сказали. В доме моего дяди. В библиотеке.

Несколько секунд он молчал. Глаза его по-прежнему виделись черными провалами, но я чувствовала, что он пристально меня разглядывает.

— Вы переменились ко мне, — произнес он, наконец.

— Вы знаете причину, — отрезала я. — Дайте пройти.

Если бы фьер Сморрет не побоялся промокнуть той грозовой ночью, я бы до сих пор смотрела на него с симпатией. Но лучше сразу узнать натуру человека, чем жить в обмане.

— Конечно, знаю, — сказал он, не двигаясь с места. — Всё дело в палаче. Вы вернулись в его плаще, такая гордая — будто это была королевская мантия.

— Вы-то откуда знаете? — спросила я, немного сбавляя тон.

Нет, я не испугалась того, что меня видели в плаще мастера Рейнара, мне нечего было стыдиться. Но почему Сморрет заговорил об этом? Разве это его дело?

— Весь город это видел, — Элайдж тоже заговорил тише. — Сначала я решил, что вы посчитали меня трусом и поэтому охладели. Но теперь мне кажется — причина иная. Наверное, палач сумел произвести впечатление? Я украл у вас ленту, а он украл что-то другое? И вам это понравилось?

— Фьер Сморрет! — ахнула я. — Извольте вести себя, как подобает мжчине!

Но мы словно поменялись ролями — теперь он не слышал, что я говорю.

— Чем он лучше меня, этот отброс общества? — спросил Сморрет и сделал шаг ко мне.

Я попятилась, а он сделал ещё шаг, и ещё…

— То, что он носит маску, делает его таким притягательным? — продолжал Элайдж. — Или вам тоже нравятся похотливые животные? Я могу понять, что замужние фьеры бегают к нему тайком, но вы, форката Виоль, я был о вас лучшего мнения…

— Вы забываетесь! — еле выговорила я, распаляясь гневом.

Какие мерзкие и лживые слова! Лживые! И я не желала слышать ничего подобного!

Но Сморрета было уже не унять.

— Скажите ещё, что не бегаете к нему, — он наступал на меня, оттесняя обратно к холму фей, — не кланяетесь почтительно при встрече… Наверное, его очень забавляет, что форката из хорошей семьи смотрит на него с щенячьей преданностью.

Я влепила ему пощечину быстрее, чем он успел увернуться или перехватить мою руку. Он схватился за щеку, а я ткнула указательным пальцем ему в грудь.

— Не смейте говорить такое, фьер Сморрет! Пусть мастер Рейнар не столь благородной крови, как вы, но гораздо благороднее вас душой!

— Благородней? — он яростно потер щеку и нарочито расхохотался. — Да-да! У него дома — хрусталь и фарфор, и лучшее вино из королевских погребов! Откуда он это взял? Ведь палачу никогда никто ничего не продаст! Сами догадаетесь или подсказать?

Я промолчала, и он объяснил:

— Все это — подарки женщин, которых он соблазнил. Даже моя мать изменяла с ним моему отцу и носила ему в подарок льняные простыни, которые покупала у королевского ткача.

— Вы лжёте, — сказала я, ничуть не сомневаясь в своей правоте. — Мастер Рейнар не побоялся ни грозы, ни бури, когда пошел помогать моему дяде…

— О, да! — издевательски воскликнул Сморрет. — В отсутствии храбрости его никто не упрекнет! Ведь чтобы крутить романы с замужними фьерами нужна особая смелость!

— Ложь! Ложь! — перебила я его, с трудом сдерживаясь, чтобы не наброситься на него с кулаками, как какая-нибудь кухарка. — Когда я пришла к нему в дом — одна, ночью, он не оскорбил меня ни взглядом!

— Да неужели?! — паясничал Сморрет, похохатывая, и это вывело меня из себя окончательно.

— В обмен на помощь дяде я предложила ему себя! — выкрикнула я в лицо благородному фьеру, который оказался вовсе не благороден. — Но он отверг это! Он в тысячу раз лучше, чем вы, Элайдж!

Мои слова произвели неожиданное впечатление. Сморрет оборвал смех, будто подавился, а потом тряхнул головой.

— Предложили ему себя? Я не ослышался? — он был выше меня и изогнулся, как змея, чтобы взглянуть мне прямо в глаза. — Вы предложили себя этому грязному убийце?.. Который вывозит дерьмо из нужников?.. Тогда понятно, почему он побежал помогать вашему дяде. Скажите, — он придвинулся, тяжело дыша, и от его прежней веселости не осталось и следа, — а почему вы не предложили себя мне? Я бы тогда тоже рискнул прогуляться под молниями.

— Вам — никогда! — ответила я страстно.

Сморрет помолчал, а потом опять дернул головой.

— Больно, — признался он. — А вы… вы обманули меня, форката Виоль. Прикинулись невинной овечкой, а сами… — он схватил меня за горло и сжал пальцы. — Придушил бы вас!

Я не знала — пугает он меня или, действительно, способен на убийство.

Его руки сдавили мою шею, но не настолько сильно, чтобы перекрыть дыхание, или чтобы я не смогла говорить.

Призраки фьеры Селены и фьеры Томазины снова промелькнули перед моим мысленным взором, я дернулась, венок из боярышника свалился в траву, но Сморрет удержал меня. Я прекратила вырываться и сказала презрительно:

— А что же вы взялись за это благородное дело голыми руками? Использовали бы ленту или чулок.

— Какой чулок? — не понял он и вдруг отшатнулся, будто я превратилась в страшное чудовище.

Но нет, Сморрет смотрел поверх моей головы… он что-то увидел за моей спиной…

Готовая к очередному потрясению, уготованному этой ночью, я медленно обернулась. Верно говорят, что в ночь первого мая злые силы носятся по всей земле, стремясь навредить людям…

— Мне показалось, или он прикоснулся к вам, форката Виоль? — раздался из темноты знакомый голос, а потом показался и сам его обладатель.

Я ничего не смогла с собой поделать — сердце застучало безумно быстро, потому что со стороны холма по тропинке шел мастер Рейнар.

Он появился из тени деревьев — в черной куртке, в черной маске, почти невидимый, когда спряталась в тучи луна, но глаза горели, и этот огонь не предвещал Сморрету ничего хорошего. Впрочем, он сам это понял и тут же ответил:

— Показалось! — он старался говорить дерзко, но отступал шаг за шагом — куда только девалась храбрость.

— А вы что скажете, форката? — палач встал рядом со мной, но смотрел на Элайджа. — За незаконное прикосновение к благородной девице полагается прилюдная порка. Если вы подадите заявление в королевский суд, я уже на следующей неделе приведу приговор в исполнение.

— Ничего не докажете! — крикнул Элайдж. — Мое слово — против её! Ей не поверят! — и он побежал, сломя голову и не оглядываясь.

Я испугалась, что сейчас палач бросится в погоню, и поскорее схватила его за руку. Разумеется, мне не удалось бы удержать его, вздумай он преследовать благородного фьера, улепетывающего со всех ног, но мастер Рейнар и не собирался никуда бежать. Мои пальцы не смогли обхватить крепкое мужское запястье, но их тут же накрыла широкая мозолистая ладонь.

— С вами все в порядке? — спросил палач, наклоняясь ко мне, чтобы заглянуть в глаза.

Только в этом движении не было ничего угрожающего — наоборот, я как будто оказалась под шерстяным плащом, укрывшись от ветра.

— Теперь все хорошо, — ответила я, наслаждаясь теплом и силой, которые исходили от его рук.

— Что ему было нужно от вас? Как вы здесь очутились? — настойчиво расспрашивал меня палач. — Что он сказал вам?

— Ничего, кроме гадостей. И мне хотелось бы поскорее забыть о них.

— Но он напал на вас?

Я задумалась, вспоминая, как Элайдж Сморрет из благородного фьера превратился в чудовище.

— Он сказал, что хотел бы меня задушить…

Палач выпрямился, стиснув зубы, и посмотрел в ту сторону, куда убежал Элайдж.

— Но я уверена, что все это было лишь пустой угрозой, — торопливо сказала я. — Не уходите, не оставляйте меня.

Мне было вовсе не страшно оказаться одной в лесу. Мне было страшно остаться одной без сартенского палача.

Как будто нас связали невидимые нити судьбы — связали солнцем, заставляющим осеннюю листву клёнов вспыхивать алым цветом, связали луной, заливавшей старые каштаны серебром. Мне казалось, что эти нити связали не только меня саму, но и моё сердце — проросли в него, опутали так, что вздумай я разорвать их — мое сердце начало бы кровоточить. Исчезни мастер Рейнар сейчас, и мне будет до сердечной боли не хватать силы его рук, звучания спокойного голоса, который может быть таким завораживающе-ласковым, а может вызывать настоящий ужас… Мне будет отчаянно не хватать благородства и отваги того, лица которого никто не видел. Но разве важно — какое у него лицо? Его сердце по-настоящему прекрасно, а ведь только это имеет значение.

— Расскажите с самого начала, — попросил он. — Зачем вы здесь?..

— На самом деле, это так глупо, что я стесняюсь говорить. Позвольте мне промолчать, — я попыталась уклониться от ответа.

— Форката Виоль, — тихо произнес палач, и едва он произнес мое имя, меня захлестнула жаркая волна. — Вам совсем нечего стесняться. Вы доверили мне свои сны, и можете смело доверить любую тайну.

— Проводите меня к тете и сестре? — сдалась я после недолгих колебаний. — А по дороге я всё вам расскажу.

Мы сделали пару шагов, и палач остановился.

— Почему вы хромаете? — спросил он строго.

— Упала и ударилась коленом. Ничего страшного.

— Вам надо показаться врачу.

— Уверена, что совсем не поранилась, — сказала я убедительно. — И если вы позволите опереться на вашу руку, мне даже не будет больно.

Он тут же подставил локоть, и я с удовольствием взяла сартенского палача под руку.

— Фьера Монтес устроила пикник в честь языческого праздника, — начала я, когда мы медленно пошли через рощу. — Было так весело — мы танцевали, а потом Лилиана надела на меня венок и стала кричать, что теперь я — Королева мая…

— У вас цветы боярышника в волосах, — сказал палач.

— Да, моя сестра большая забавница, — признала я со смехом. — И после этого мы с форкатой Сегюр и форкатой Тюренн решились на несусветную глупость — пошли к Камню фей…

Я рассказала, как мы решили погадать (умолчав, правда, о цели гадания), как потом я осталась одна и встретила Сморрета, и вкратце передала, в чем он меня упрекал. Палач слушал внимательно, а когда я закончила, сказал:

— Вы можете подать на него в суд.

— Не думаю, что это разумно, — ответила я. — Не хочу, чтобы разгорелся скандал. Это повредит семье моего дяди и может повредить сестре и её мужу. Я промолчу и понадеюсь, что фьер Сморрет тоже промолчит и не станет распускать сплетни.

— Уверен, что не станет, — произнес палач сквозь зубы. — А если станет… — он резко замолчал.

Луна снова выглянула, залив всё вокруг серебристым светом.

— Здесь удивительно красиво, — сказала я. — И тихо. Как в зачарованном лесу.

— Пожалуй, — согласился палач, думая о чем-то своем.

— Мастер Рейнар, — позвала я, и он тут же с готовностью посмотрел на меня. — А вы-то как оказались здесь в это время?

— Собирал лекарственные травы, — ответил он и приподнял сумку, висевшую у него на плече. — Некоторые которые надо собирать именно в полнолуние, в первую ночь мая, под каштанами. Вот я и собирал. И услышал ваш голос.

— Мне повезло, — сказала я просто.

— Вы безрассудно смелы, форката Виоль, — укорил он меня. — А ваши подруги повели себя преступно. Как они могли бросить вас — в лесу, ночью?

— Возможно, они были уверены, что я бегу за ними, — предположила я, — и мы разминулись по дороге.

— Тут только одна тропинка, — заметил палач. — Поэтому оправдание — так себе. Можно дать вам совет…

— Да? — позволила я, страшно довольная, что он волнуется обо мне.

— Если когда-нибудь ещё вам придется встретиться с мужчиной в лесу один на один — постарайтесь убежать. Не получилось — постарайтесь с ним спокойно поговорить. Ни в коем случае не ведите себя так, как вы повели сегодня — пусть правда на вашей стороне, не обвиняйте его, не бросайте ему вызов. Вам не всегда может повезти, как сегодня.

— Вы думаете о тех дамах, которых убили? — я тут же присмирела. — Но ведь убийцу поймали…

— Не надо испытывать судьбу, — ответил он угрюмо.

— Хорошо, не буду, — пообещала я и сменила тему разговора: — Надеюсь, вам понравились хлеб и пироги, что я приносила?

— Вы очень добры, — серьезно сказал палач. — Но я прошу вас ничего больше не приносить.

— Почему? — одна из нитей, связавших мое сердце, натянулась и болезненно тенькнула.

Он не хочет, чтобы я приходила? Ему неприятно, что я приношу ему угощение? Или… причина в другом?

— Вам не понравился хлеб?

— Нет, всё было очень вкусно, — он накрыл мою руку своей рукой, и опять по телу разлилось благодатное тепло. — Но дорога дальняя, девушке не надо бродить за стенами города в одиночку. Сами видите, что может произойти.

Я отвернулась, скрывая улыбку.

Значит, он беспокоится обо мне. И ему понравилось то, что я готовила. А ведь я готовила с мыслью о нем.

— Сомневаюсь, что мне что-то угрожает, — ответила я небрежно. — Таких негодяев, как Сморрет, больше нет, а он вряд ли осмелится напасть. Особенно после того, как убегал от вас сегодня.

— Кто знает? Негодяев на свете много, форката Виоль. Вы слишком хорошо думаете о людях. Мне не хочется, чтобы вы ошиблись однажды, и чтобы эта ошибка сломала вам жизнь.

— Но я позову на помощь, и вы придете, — попыталась я пошутить.

— Я не всегда бываю дома. Вдруг я вас не услышу?

— Но… сейчас ведь нет казней.

— Сейчас цветут целебные травы. Мне надо собрать их, пока они налились. И кому-нибудь может понадобиться моя помощь. Поэтому я часто отсутствую.

— Я думала, вы просто не желаете меня видеть, — сказала я тихо, почти прошептала.

Рука палача на моей руке дрогнула, а сам он как будто задохнулся, а потом принужденно рассмеялся:

— Вы шутница, форката Виоль. Разве может найтись кто-то, кто не пожелает вас видеть? Что до меня…

Он замолчал, и я посмотрела на него, пытаясь разгадать, о чем он думает. Черная маска в лунном свете показалась мне вовсе не грозной, а печальной. Как бы я хотела снять эту маску, чтобы увидеть выражение лица сартенского палача. Будет ли оно грозным? Или печальным? Или он взглянет на меня с доброй усмешкой? А может… в его взгляде будет страсть?..

Огненная река подхватила меня и понесла — выше каштанов и цветущих рябин, до самых звезд.

— Что до вас?.. — подсказала я шепотом.

— Если бы я знал, что вы придете, — ответил палач очень спокойно, — я встречал бы вас у дверей. У порога, как пёс хозяйку.

Эти слова упали в тишине ночи, и я ощутила себя необыкновенно счастливой. Такой счастливой, что и в самом деле могла бы взлететь до звезд.

Несколько шагов мы прошли молча, но потом на смену восторгу и счастью пришла тревога.

— Мастер Рейнар, — позвала я. — Ваш дом такой уютный и красивый… Откуда у вас хрусталь и серебряная посуда?

— Это подарки, — ответил он.

Поколебавшись, я все-таки спросила о том, что меня мучило:

— Сморрет-младший сказал, что это — подарки влюбленных в вас женщин. И что у вас был роман даже с его матерью.

— Сморрет лжёт, — спокойно ответил палач. — Мне часто приходится лечить благородных господ. Там, где бедняк заплатит медную монету, они платят золотом. Или хрусталем. Или дорогим фарфором. Но это именно плата за лечение. А не за любовь, — он помолчал и поинтересовался: — Вы поверили Сморрету? Осудили меня?

— Нет, — ответила я задумчиво, — не поверила. Но даже если бы это было так, не стала осуждать. Только мне было бы больно, очень больно.

— Больно? — голос его прозвучал тихо, возле самого моего уха, и жесткая маска царапнула висок. — В чем же причина, форката Виоль?

Мы остановились в тени деревьев, где не было света луны, и лес словно затаился. Ладонь мастера Рейнара нежно и очень бережно погладила мою руку… Как-то незаметно мы с ним встали лицом друг к другу, и горячие и сильные мужские ладони легли на мои локти, скользнули вверх — очень медленно, очень чувственно…

— Вы сразу стали для меня образцом благородства, — сказала я, наслаждаясь этой минутой близости. Мне очень хотелось сделать шаг вперед, чтобы как по волшебству оказаться в кольце крепких рук. Я бы прижалась щекой к его груди, услышала биение сердца. Но на подобный шаг я не осмелилась. Не могла осмелиться… пока… — Было бы грустно убедиться в обратном.

Мне показалось, он ждал чего-то другого, потому что замер, а потом отпустил меня. Теперь он стоял передо мной неподвижно, уронив руки, и покусывал нижнюю губу. И его молчание, и тишина леса показались мне мрачными, почти зловещими. Я уже хотела спросить мастера Рейнара, не обидела ли его чем-то, но тут ветер пробежал по кронам, метнулся к нам — под тень ветвей, и совсем растрепал мою прическу, набросив несколько прядей мне на лицо. Я не успела убрать их — это сделал мастер Рейнар, высвободив из моих волос запутавшуюся боярышниковую веточку.

— Есть поверье, — произнес он тихо, — что тому, кто поцелует Королеву мая, будет везти целый год.

— Хотите поцеловать Королеву мая? — я взяла у него веточку и вставила в петлицу его камзола. — Конечно, целуйте. И я от души пожелаю, чтобы вам сопутствовала удача не только этот год, но и всегда-всегда.

Палач наклонился ко мне, а я закрыла глаза и приподняла голову, привставая на цыпочки. Я услышала, как он прерывисто вздохнул, а потом его губы коснулись моих губ — так же легко, как только что ветер. Но это легкое прикосновение воспламенило меня. И не только меня.

Огненная река в моем сознании скатилась с холма и охватила нас — меня и мастера Рейнара…

Рука его нашла мою руку, сжала, пальцы наши переплелись — и обрушился новый поток — огненный, обжигающий, но не причиняющая боли… наоборот… Обещающий невыразимое наслаждение…

— Вио-о-ль! — раздался совсем рядом истошный вопль моей тетушки.

Мы отпрянули друг от друга. Я открыла глаза, впервые подосадовав на тётушку. Ну что бы ей стоило закричать чуть-чуть попозже?

— Я должен уйти, форката… Виоль…

Эти слова будто прошелестел ветер — я не успела ничего ответить, как сартенский палач исчез между деревьями, скрывшись в чаще точно так же быстро и бесшумно, как скрылась в облаках луна.

Мне ничего не оставалось, как вздохнуть и откликнуться:

— Я здесь, тётя Аликс!..

Глава 11. Скандал в городе

Тётушка была ужасно недовольна выходкой Анны и Лиз, и долго выговаривала им, что бросили меня одну.

— Мы не знали, что она отстала, — хныкала Анна, а Лиз горестно вздыхала. — А потом было так жутко возвращаться…

— Очень жутко! — свирепо сказала тётя. — Так жутко, что вы явились к нам, весело смеясь!

Анна и Лиз покаянно всхлипнули, но ничуть не разжалобили тётю.

— Но ведь ничего не случилось, — успокаивала я её. — Не сердитесь, пожалуйста, тётя Аликс.

— Ты слишком добрая, — отругала она и меня.

Она не могла знать, что я была от души благодарна Анне и Лиз за их шалость. Ведь если бы не они, не было бы такой волшебной, чарующей встречи с мастером Рейнаром… Не было бы прикосновений… и почти поцелуя…

Потому что это был — почти поцелуй. Но не поцелуй! Ах, тётя! Если бы ты задержалась еще на десять секунд…

Прошел день, и ещё один, и ещё, а я не могла забыть встречу с сартенским палачом в ночном лесу, и всё чаще смотрела в сторону рябинового холма. Элайдж Сморрет не попадался мне на глаза, но тётя пару раз упоминала, что видела его, и он спрашивал обо мне. Она всячески расхваливала его, но я лишь рассеяно кивала, выслушивая, какой фьер Сморрет замечательный, добрый и милый.

Потому что стоило закрыть глаза — и я слышала голос мастера Рейнара, чувствовала прикосновение его руки… его губ…

— Когда девушка начинает грустить, есть две причины, — заявила однажды тётя, пощекотав мне нос пуховкой, после того, как я трижды не ответила на вопрос, чего бы пожелала к ужину.

— Какие же это причины? — спросила я, прекрасно понимая, куда она клонит.

— Либо она влюбилась, либо… она влюбилась, — засмеялась тётя, довольная своей шуткой.

Я улыбнулась, но ничего не ответила.

Влюбилась ли я? Что такое любовь? Разве это то, что я чувствую к сартенскому палачу? Нет, я прекрасно понимла, что никакой любви между нами не может быть никогда. Я прекрасно отношусь к нему, я уважаю его и восхищаюсь им, но полюбить изгоя?.. Это мучительно, это страшно. Это все равно, что воспылать страстью к прокаженному — заведомая смерть.

Я вздрогнула от такого чудовищного сравнения.

Но почему, когда я думает о мастере Рейнаре, в груди всё начинает гореть? И начинает гореть тело, словно он снова исцеляет меня наложением рук?

— Это молодой Сморрет? — шепнула мне на ухо тётя, пробуждая от воспоминаний о палаче.

Я вздрогнула и ответила с негодованием:

— Нет!

— Мне казалось, он тебе нравится… — тётя недоумённо нахмурилась.

— Давайте-ка испечем на ужин вишневый пирог, — сказала я, не желая продолжать разговор о фьере Сморрете. — Сделаем корж из масляного теста — чтобы получился золотистый и хрустящий!

И пирог получился на славу — в золотистой чаше из хрупкого песочного теста, с начинкой из густого вишневого варенья, посыпанный сверху хрустящей вафельной крошкой.

Я отрезала больше половины и завернула в салфетку, а когда тётя прилегла подремать после обеда, взяла корзину, положила в нее пирог и отправилась за город, к рябиновому холму. Но в этот раз в корзине кроме вишневого пирога лежало еще кое-что — записка. В ней я справлялась о здоровье мастера Рейнара и спрашивала, не нужно ли ему чего-нибудь. Я постаралась написать письмо как можно нейтральнее, в очень простых и ничего не значащих выражениях, чтобы мастер не упрекнул меня в нескромности.

Прогулка не увенчалась успехом — мне никто не открыл, хотя я простояла у дома полчаса, надеясь, что хозяин появится. Но он не появился, и я оставила корзину с гостинцем на крыльце, как делала раньше, а потом вернулась в город.

Я ждала возвращения корзины с замиранием сердца, и на следующее утро бросилась на крыльцо, едва проснулась.

Разочарование постигло меня и во второй раз. Корзины на крыльце не оказалось.

Целый день я ходила, как во сне, ругая себя за невоздерженность. Может, палач посчитал меня слишком навязчивой, нескромной. А может… может, он не умеет читать?.. Или кто-то другой нашел корзину, и письмо не дошло до адресата?!..

На второй день я забеспокоилась еще сильнее, и отвратительно спала, придумывая причины, по которой палач мог посчитать мою запиской издевкой. Но на третий день корзина появилась! Я споткнулась об нее, когда вышла на крыльцо на рассвете. Корзина была прикрыта салфеткой, и я лихорадочно сорвала её, надеясь найти внутри ответное письмо.

Письма не было. Не было даже коротенькой записки — хотя бы в пару слов. Но на плетеном дне лежали три белых цветочка — я никогда не видела таких цветов. Они были странные — невзрачные, с пушистыми лепестками, похожими на кошачьи лапки, с желтыми пушистыми тычинками и серо-зелёными длинными листьями на крепких стеблях.

Я поставила цветы в вазочку в своей комнате и всякий раз улыбалась, когда смотрела на них. Не было сомнений, что это — знак благодарности от мастера Рейнара. Знак внимания…

Вечером тетушка зачем-то зашла в мою комнату, увидела цветы и всплеснула руками:

— Эдельвейсы! Кто принес такое чудо?!

— Эдельвейсы? — я с любопытством посмотрела на цветы.

А почему бы и нет? Это название очень подходило им — белые и благородные. И скромные цветочки сразу показались мне такими же прекрасными, как лилии из королевской оранжереи.

— Какой великолепный подарок! — тётя лукаво погрозила мне пальцем. — И я даже знаю, кто его преподнёс!

— Знаешь?.. — испугалась я.

Неужели, моя тайна раскрыта? И как объяснить тёте, что я не хотела ничего… А чего я хотела?..

— Несомненно, эти цветы сорвал молодой человек, которому ты очень дорога, — объявила тётя с сияющим видом. — Эдельвейсы трудно сорвать, они растут высоко в горах. Это как признание в любви, Виоль. В своё время я мечтала, чтобы Клод ради меня совершил такой подвиг, принес мне в подарок эдельвейсы… Увы, не дождалась, — она понизила голос. — Как выяснилось, он панически боится высоты!

— Тётя! — прыснула я, переживая самое настоящее головокружение от счастья.

Признание в любви! Как это чудесно!

Я беспокоилась, что мастер Рейнар обижен, а он в эти дни отправился за цветами для меня. Только для меня.

Вечером, заперевшись в спальне, я достала цветы из вазы и поднесла к лицу, проводя пушистыми лепестками по щекам, по губам. Если закрыть глаза, можно представить, что это продолжение «почти поцелуя». Можно вообразить, что мастер Рейнар легко касается губами моих щек, подбородка, шеи…

Цветы простояли свежими долго, а один цветок я засушила, положив между страниц толстой книги.

Но моим мечтам очень скоро наступил конец.

Лилиана, как всегда, ворвалась в дом тёти рано утром, стеная и ахая, и требуя воды и валерьяновых капель.

— Что случилось?! — спросила перепуганная тетя, сбегая по ступеням в одном халате и туфлях на босу ногу. — Не шуми так! Разбудишь Клода, а ему рекомендовали покой и крепкий сон!

— Как я могу молчать?! — возмутилась Лилиана. — Да вам известно, о чем болтает весь город?! — и она так выразительно посмотрела на меня, что я поёжилась.

Тётя перехватила этот взгляд и взяла Лилиану за руку, уводя в библиотеку.

— Теперь рассказывай, — строго велела тётя Аликс, плотно закрывая двери. — Чего ради ты устроила представление в такую рань?

— Представление? — Лилиана скривила губы. — Я только что узнала от фьеры Алонсо…

Я слушала сестру, и холодела от ужаса и омерзения. По словам Лилианы выходило, что в Сартене поползли гадкие слухи — якобы палач опозорил некую благородную девицу. Удерживал в доме сутки, а потом выгнал.

— И угадайте, кем была эта благородная форката! — воскликнула сестра и достала платочек, демонстративно поднося к глазам. — Виоль! Почему ты не сказала, что ездила к палачу, когда дядя заболел? Ты всё скрыла от нас!..

— Это неправда! — ответила я, краснея от справедливого негодования.

Какие злые слова! И я даже догадываюсь, кто начал распускать эти слухи!

— Неправда?! — напустилась на меня сестра. — А кто ездил в ту ночь в коляске фьера Сморрета? Боже… Боже… и еще скрывала…

— Она не скрывала, — оборвала её тётя. — Я всё знала, и это было сделано с моего разрешения.

— С вашего?! — взвизгнула Лилиана, схватилась за сердце и так побледнела, что мы с тётей бросились ей на помощь.

Усадив Лилиану в кресло, я поднесла ей воды, но сестра отказалась, слабо отмахнувшись.

— Как же вы… — стонала она, закатывая глаза, — как же вы… тётя… как вы позволили…

— К твоему сведению, — сухо ответила тётушка, — ту ночь мастер Рейнар провел в нашем доме. Лечил Клода. И благодаря ему твой дядя не остался калекой. И благодаря Виоль, конечно же, — она подбадривающее пожала мне руку. — А ты, Лил, вместо того, чтобы слушать и разносить сплетни, лучше бы вступилась за сестру.

— Даже не знаю, кто теперь способен вступиться за нее… — трагично заявила Лилиана. — Разве что сам король?

Я думала, что истерика сестры — самое неприятное, что меня ожидало, но на следующий день Сартен всколыхнуло новое потрясение — был арестован палач, мастер Рейнар. Говорили, что сам король приказал заключить его под стражу за оскорбление благородной форкаты. Имя форкаты официально не называлось, но тётя, прогулявшись до рынка, чтобы купить свежих бриошей, вернулась бледная, с дергающимся лицом, и велела мне не выходить на улицу и не подходить к окнам.

— Всё успокоится, — убеждала она меня. — Здравый смысл победит. А всё, что сейчас происходит — это безумие какое-то…

Это и правда казалось мне безумием. Как было бы хорошо вдруг проснуться, убедившись, что всё произошедшее было всего лишь дурным сном. Но тогда… тогда пришлось бы признать сном и то нежное рукопожатие в лунном лесу… и тот почти поцелуй…

Я старалась сохранять спокойствие, чтобы не расстраивать тётю ещё сильнее, но в душе моей бушевала самая настоящая буря. И когда Дебора доложила, что явился фьер Сморрет-младший и просит принять его, это оказалось последней каплей.

Тётушка была у дяди, и я выбежала навстречу гостю, жестом попросив Дебору уйти.

— Как вы посмели явиться сюда?! — начала я злым шепотом, наступая на Элайджа, который снял шапку и чопорно поклонился, увидев меня.

Губы его горестно искривились, а сам он изображал скорбное раскаяние.

— Это низко! Низко и недостойно благородного человека! — продолжала я. — Недостойно мужчины!

— Сожалею, форката, — произнес он так высокомерно, что у меня рука зачесалась наградить его еще одной пощечиной. — Я не должен был так поступать, но вы слишком жестоко играли моим сердцем…

Он считал меня виноватой в том, что совершил?!

— Не из-за меня, а по вашей милости пострадал невиновный человек! — бросила я ему в лицо.

— О ком это вы говорите? — спросил он с сарказмом, чем еще больше вывел меня из себя.

— О мастере Рейнаре, — сказала я, еле сдерживая гнев.

— Значит, себя вы пострадавшей не считаете, форката Виоль. А ведь я пришел, чтобы предложить вам путь к спасению.

Я тут же остыла, с надеждой уставившись на него.

Предложит спасение?..

Раскаялся и решил забрать донос, признав, что оболгал меня и сартенского палача? Но почему тогда пришел сюда, а не к королевскому дознавателю?..

— Форката Виоль, — сказал Элайдж торжественно. — Чтобы уверить вас в искренности моих чувств и принести извинения за мое недостойное поведение, я прошу оказать мне честь и стать…

— Замолчите! — крикнула я шепотом, понимая, что чуда не произойдет.

— …моей женой.

— Вон! — я сама, не дожидаясь слуг, распахнула двери, указывая Сморрету на улицу.

— Вы не поняли?! — торжественное высокомерие сползло с него, как маска. — Я предлагаю вам замужество! Тогда никто не посмеет упрекнуть вас. Я буду защищать вас, заботиться…

— Позаботьтесь о том, где бы раздобыть хоть каплю совести! — подтолкнув его в плечо, я выставила гостя на крыльцо и захлопнула дверь, привалившись к ней спиной, для верности.

— Виоль? — позвала меня тётя. — Будь добра, принеси мне книгу, Клод хочет, чтобы я ему почитала.

— Сейчас, тётя, — ответила я, понадеявшись, что больше в нашем доме не будет таких неприятных посетителей, как Элайдж Сморрет.

Но в полдень к нам явился особый гость.

Фьер Ламартеш собственной персоной. О его приходе Дебора сообщила, когда он только-только открывал калитку, заходя во двор дома. Служанка примчалась к нам с тетей с выпученными от страха глазами, а когда мы выглянули в окно, то увидели, что почти вся улица собралась за нашим забором — указывая на наш дом и что-то горячо обсуждая.

— Виоль, только спокойно, — приказала тётя и воинственно поправила чепец.

Но она волновалась. Я заметила, как дрожали ее руки. Сама я тоже чувствовала себя не лучше, но в отличие от тёти, просто рвалась поговорить с королевским дознавателем, чтобы выяснить — неужели правда, что мастер Рейнар арестован?!

— Добрый день, фьера Монжеро… форката Монжеро… — приветствовал нас королевский дознаватель, проходя в гостиную. — Сожалею, что опять потревожил вас. Как здоровье фьера Клода?

— Мой муж идет на поправку, благодарю, — чинно ответила тётя. — Вы пришли справиться о его здоровье? К сожалению, врачи пока запрещают ему принимать посетителей. Ему нужны покой и сон, и…

— Собственно, я пришел не к фьеру Монжеро, а к форкате Виоль, — любезно прервал тётю дознаватель.

Я замерла, сидя на самом краешке кресла.

— К моей племяннице? — спросила тётя, сразу приняв самый величественный и высокомерный вид. — По какому же вопросу? Это касается тех страшных убийств?

— Нет, речь пойдет не об убийце, — объяснил фьер Ламартеш, — а о нашем палаче.

— Что с ним? — выпалила я, и тётя быстро и строго посмотрела на меня, взглядом приказывая молчать.

— Его арестовали, — приветливо сказал дознаватель, — потому что на имя его величества поступило донесение, что мастер Рейнар удерживал некую благородную форкату у себя в доме сутки, допустив недозволенное. И ещё в донесении указано имя этой форкаты — Виоль Монжеро.

— Это неправда, — быстро ответила тётя, встав возле моего кресла и незаметно поглаживая меня по плечу. — Возмутительная ложь! Я заявляю, что моя племянница поехала к мастеру Рейнару лишь для того, чтобы спасти моего мужа, который, как вам известно, едва не остался калекой. Да, она провела ночь в доме мастера, но я свидетельствую, что в ту ночь мастер находился у нас, лечил моего мужа, и…

— Прошу прощения, фьера Монжеро, — опять перебил ее дознаватель, — но я хотел бы услышать эту историю из уст самой форкаты Виоль. Вы позволите? — он обернулся ко мне с улыбкой.

Так мог бы улыбаться волк, наткнувшись на зайца, попавшего в капкан.

— К вашему сведению, — опять бросилась на мою защиту тётушка, — опекуном форкаты Виоль является мой муж. Поэтому вам придется воздержаться от всяких расспросов до тех пор, пока фьер Клод не поправится. Только тогда…

— Не вводите меня в заблуждение, фьера Монжеро, — насмешливо скривился фьер Ламартеш. — Ваша племянница совершеннолетняя, и у нее нет опекуна. Она вполне может действовать на свое усмотрение и согласно своим убеждениям.

— Виоль еще очень молода! — возмутилась тётя. — Я не позволю…

— Тётя Аликс! — теперь уже я прервала её. — Позвольте всё рассказать. Мне нечего скрывать от господина дознавателя, и меня тревожит, что мастер Рейнар оказался в тюрьме по лживому доносу.

Фьер Ламартеш посмотрел на тётю, улыбнувшись еще шире.

— Разрешите ей, фьера Монжеро, — подсказал он. — Девушка хочет рассказать правду.

— Не волнуйтесь, тётя, — сказала я ласково. — За правду не казнят, вы же знаете.

— Виоль… — только и прошептала тётушка, а я уже начала рассказ.

Я рассказала, что украла коляску фьера Сморрета, так как все боялись отправляться за город. Рассказала, с каким трудом преодолела дорогу до дома палача, промокнув до нитки.

— Он поступил очень благородно, — говорила я, волнуясь все больше. Голос мой звенел, и глаза, наверное, были дикие, но дознаватель слушал благосклонно, и я верила, что помогу мастеру Рейнару избавиться от ложного обвинения. — Он уехал сразу же, после того, как предоставил мне кров и теплую одежду, и позаботился, чтобы я не заболела. Он дал мне лекарство и сразу уехал, а вернулся утром, и сразу уехала я.

— Я подтверждаю, — вставила тётя, но дознаватель даже не взглянул на неё.

— Верю вам, форката Виоль, — произнес он. — Значит, вы можете поклясться, что палач не дотрагивался до вас?

— Да! — воскликнула я пылко и тут же мучительно покраснела.

Воспоминания нахлынули, и прогнать их не было никакой силы: мастер Рейнар несет меня на руках в постель… мастер Рейнар распахивает на мне рубашку… кладет ладонь между моих грудей…

В гостиной повисла напряженная тишина. Тётя застыла, как статуя, боясь пошевелиться, а дознаватель нахмурился.

— Что с вами? — спросил он, буравя меня взглядом. — По-моему, милая форката, вы мне лжете.

Я ничего не могла с собой поделать — и краснела все больше. Впервые я не испытывала гордости от нашей фамильной черты — всегда быть правдивыми, что бы ни случилось. Монжеро говорят честно, а поступают еще честнее… Виоль, дурочка! Тетя была права! Если бы ты промолчала, то не навредила бы мастеру Рейнару еще больше.

— Форката? — фьер Ламартеш приподнял брови. — Отвечайте. Итак, палач прикасался к вам?

— Не совсем… — забормотала я, пытаясь найти выход из этой ситуации. — То есть он дотрагивался до меня… Но не в том смысле… Он сделал это, чтобы меня вылечить. Это было совсем не тем прикосновением, которым можно оскорбить…

— Объяснитесь, — потребовал фьер Ламартеш.

Он чуть подался вперед, и я поняла, что не могу противиться ему — меня как будто подталкивали к краю пропасти, принуждая говорить, и я не смогла промолчать.

— Виоль… — прошептала тётя, но я смотрела в глаза королевскому дознавателю и слышала её, словно издалека.

— Я промокла, — произнесла я каким-то чужим голосом, — мастер Рейнар побоялся, что начнется жар. Он лечил меня наложением ладоней. У меня потом остался ожог… вот здесь… — я снова покраснела, стыдливо указав на край своего корсажа.

— Чудесно, — саркастически сказал дознаватель, откидываясь на спинку кресла, и я жадно вздохнула, будто вырвалась из тесной клетки на свободу. — Всё чудесно, и его забота о вас похвальна. Только вот лечить благородных девиц полагается монахиням. Или дипломированным лекарям. Но никак не палачам. Благодарю, — он встал и поклонился тёте, потом мне, — прошу прощения, что побеспокоил.

— Что ему за это будет? — воскликнула я, вскакивая.

Дознаватель посмотрел на меня, и лицо его ничего не выражало. Оно было непроницаемым и тяжелым, как каменная тумба.

— Учитывая обстоятельства и его заслуги, — сказал он, и его тон показался мне оскорбительно равнодушным, — думаю, дело обойдется поркой. Я пришлю уполномоченных монахинь, фьера Монжеро, — произнес он, обращаясь к тёте, — чтобы они освидетельствовали вашу племянницу и составили протокол.

— Да… — прошептала тётя, нервно комкая платочек.

— Но это несправедливо! — бросилась я следом за дознавателем, который пошел к выходу. — Мастер Рейнар помог мне, спас дядю… И за это его накажут?!

— Таков закон, — сказал фьер Ламартеш. — И палач — как слуга закона, знает лучше всех, что ожидает нарушителей. Но не переживайте, форката, небольшая порка — это не смертельно. Скорее всего, обойдется даже без оглашения, чтобы не компрометировать вас и вашу семью. Ведь насколько я знаю, у вас скоро помолвка с фьером Сморретом?

Помолвка?.. Я услышала об этом, но тут же забыла, потому что сейчас меня беспокоило нечто совсем другое. Сейчас все мои мысли были с мастером Рейнаром, который пострадал из-за меня.

Я преградила дорогу фьеру Ламартешу так решительно, что тётя приглушенно ахнула и затрясла за спиной дознавателя руками, призывая меня остановиться. Возможно, это был разумный совет, но для меня остановиться было сродни предательству.

— Есть способ избежать наказания? — спросила я прямо. — Ответьте!

Дознаватель скупо улыбнулся, а тётя подбежала ко мне и что-то зашептала, обняв меня за талию и пытаясь увести. Но я не поняла ни слова из того, что она говорила.

— Подождите, тётя Аликс! — я дёрнула плечом, не двигаясь с места. — Отвечайте, фьер!

Дознаватель прищурился, усмехаясь уголком рта.

— Вы очень добрая девушка, — промолвил он мягко. — Но мастера Рейнара помилуют только в одном случае — если он прикасался к вам на законных основаниях…

— Виоль! — почти простонала тётя, но я опять дёрнула плечом.

— Что это значит? — потребовала я от дознавателя более определенного ответа. — О каких законных основаниях идет речь?

— Если бы вы были его невестой или женой…

Эти слова произвели на меня впечатление сродни выстрелу из пушки в голову. Раз — и не осталось ни одной мысли. Только оглушающая пустота.

Фьер Ламартеш сделал полупоклон в мою сторону, и усмешка проступила явнее.

— Но это глупость, конечно, — произнёс он.

— Конечно, — торопливо поддержала его тётя. — Виоль, девочка моя, тебе надо присесть. Ты слишком потрясена…

— Позаботьтесь о форкате, — любезно посоветовал дознаватель. — Всего доброго.

Он обошел меня и удалился, а я продолжала стоять, глядя в стену перед собой.

— Виоль! — хлопотала вокруг меня тётя, поглаживая по плечам. — Да что на тебя нашло? Мастера Рейнара конечно, очень жаль, но…

Я очнулась и в третий раз дёрнула плечом, сбрасывая тётину руку.

— Не допущу, чтобы его наказали, — сказала я твёрдо, и сразу же успокоилась. — Не имею права допустить. Он и так страдает из-за своего статуса, а тут ещё такое — наказание за помощь. И это я уговорила его помочь.

— Виоль! — тетя вцепилась в меня, пытаясь удержать. — Опомнись!

— Да, вы все правильно поняли, тётя, — ответила я, заставляя её разжать пальцы. — Именно так и должна поступить Монжеро!

Я вырвалась из тётушкиных объятий и бросилась за королевским дознавателем, не слушая причитаний и вздохов, что летели мне вслед.

Промчавшись мимо опешившей Деборы, я выскочила во двор в домашних туфлях, распахнула калитку и догнала фьера Ламартеша уже на улице.

— Я не рассказала вам ещё кое-чего! — выпалила я, встав перед ним и не давая пройти.

Он ничего не спросил, ничего не ответил, а лишь смотрел — спокойно, безо всякого выражения, но где-то в глубине светлых, почти белёсых, глаз вспыхнули искорки. Он ждал моего признания.

И я не стала испытывать его терпение.

— В ту ночь, когда я приехала к нему за помощью, — сказала я, не обращая внимания на прохожих, которые будто невзначай остановились рядом, — в ту ночь мастер Рейнар предложил мне стать его женой, и я согласилась.

Глава 12. Невеста палача

Новость о том, что я объявила себя невестой палача, облетела город в один день.

После обеда мы с тётей хотели прогуляться, но вынуждены были сразу же вернуться домой, потому что на меня смотрели, как на двухголовое чудовище, а уличные мальчишки свистели и улюлюкали, высовывая язык и изображая висельников.

Едва мы успели войти в дом, как примчалась Лилиана, и мне пришлось выдержать настоящую битву с сестрой. Лилиана стенала и плакала, падала в обморок, умоляла и проклинала меня, а тетя хранила молчание, сразу постарев лет на десять. Еще предстояло рассказать все дяде.

— Ты понимаешь, что ты наделала?! — кричала Лилиана. — Ты опозорила не только себя! Но и нашу семью! Ты всех опозорила!

— Говоришь, так как будто я совершила преступление, — сказала я спокойно.

— Ты совершила нечто более ужасное!

— Не согласна с тобой.

— Прекрати выть, Лил, — сказала вдруг тетя резко, и сестра замолчала, удивленно уставившись на неё. — Что сделано, то сделано. С точки зрения справедливости и милосердия, Виоль поступила совершенно правильно. И ты нее вправе упрекать её.

— Тётушка! — возопила Лилиана. — Не верю, что вы это говорите!

— Придется поверить, — сказала тётя жёстко.

— У меня такое чувство, будто вы сошли с ума! — сестра снова расплакалась, топнула и вылетела вон, громко хлопнув дверью.

— Без неё спокойнее, — тётя попыталась улыбнуться, но я видела, как обозначились морщинки между её бровей и от крыльев носа к углам рта.

Я совершенно не знала, что ей сказать. Поблагодарить за поддержку? После того, как по моей вине произошел этот скандал, любые благодарности выглядели странно. Попросить прощения? Но разве я совершила что-то дурное?..

В гостиную испуганно заглянула присмиревшая Дебора.

— Вот, — почти прошептала она, протягивая мне коробочку, перевязанную шнуром для писем и опечатанную красной печатью, — прислали от фьера Сморрета.

Подарок от доносчика. Очень вовремя.

Чтобы потянуть время перед разговором с тётей, я сломала печать, развязала шнурок и открыла коробочку. Внутри лежала моя лента — та самая, которую Элайдж Сморрет когда-то украл у меня из прически. Короткая записка: «Возвращаю. Прощайте».

Я закрыла крышку, но недостаточно быстро — тётя увидела возвращенный подарок и прочитала записку.

— Небеса святые… — вырвалось у нее, и морщины пролегли глубже.

— Надо выстирать и подарить Деборе, — сказала я, бросая коробочку на стол. — Никогда не надену эту ленту. Мне противно даже прикасаться к ней.

— Виоль… — тётя с беспокойством подалась вперёд. — Ты говоришь искренне?

— Абсолютно, — подтвердила я.

— Мне казалось, он тебе нравился… Фьер Сморрет…

— Мне тоже так казалось. Но… показалось.

— Я всё понимаю, Виоль, — тётя горестно покачала головой. — Но лишь бы ты не пожалела об этом решении.

Ничего не ответив, я обняла её, она погладила меня по руке, и это оказалось лучше всех слов.

— Не представляю, как всё это воспримет Клод… — вздохнула тётя.

Разговор с дядей мы решили отложить на утро, а вечер провели в гостиной. Тётя пыталась вязать, но то и дело роняла вязанье на колени, смотрела на меня и вздыхала. Я читала книгу и делала вид, что не замечаю этих взглядов.

Когда после ужина зажгли свечи, и я уже собралась идти в спальню, пожелав тёте спокойной ночи, появилась Дебора и сказала, запинаясь:

— Фьера Аликс… Там пришел палач…

Мы с тётей переглянулись, и я ответила первая:

— Дебора! Пригласите, пожалуйста, мистера Рейнара. Мы ждём его.

Тётя, помедлив, кивнула.

Служанка удалилась, а через несколько секунд дверь гостиной открылась, и вошёл сартенский палач, держа в руке шапку.

Как всегда, он был в маске.

На нем был черный камзол, и я невольно остановила взгляд на петлице — когда-то я украсила ее веточкой боярышника. Это было в майскую ночь…

— Добрый вечер, — произнес палач отрывисто и продолжал, даже не выслушав наших приветствий: — Прошу прощения, фьера Монжеро. Разрешите поговорить с форкатой Монжеро наедине?

Тётя, только что смотревшая на меня с сожалением, теперь кивнула с великолепной невозмутимостью:

— Конечно, мастер. Я рассчитываю на ваше благоразумие, — она кивнула мне и величественно проплыла к выходу, попутно утащив за собой Дебору, которая топталась у порога, разглядывая палача с восторгом и ужасом.

Когда дверь за ними закрылась, палач сделал два шага по направлению ко мне, но остановился, будто налетел на невидимую стену. Я продолжала сидеть в кресле, бессмысленно перелистывая страницы книги, и ждала, пока он заговорит.

— Что же вы натворили, форката? — спросил палач устало, бросив шапку на стол.

— Разве я сказала неправду? — ответила я почти с вызовом.

Мой порыв не произвел на него впечатления.

— Я ценю вашу доброту, но не следовало вредить себе. Несколько ударов кнутом я преспокойно бы пережил, но как мне быть сейчас?

— А что такое? Я смущаю вас в качестве жены?

— А я не смущаю вас в качестве мужа? — произнес он резко, и его глаза сверкнули из-под маски. — Вы добры и отважны, но вы не знаете, на что обрекаете себя.

— Вы такой ужасный человек? — я храбрилась, но заметила, как трясется книга в моих руках и поспешила отложить её, а сама встала, сцепив руки за спиной. — Я не поверю этому. Не поверю ничему плохому о вас.

— А зря, — сказал он. — Возможно, вы не знаете, какая участь ожидает женщин, которые согласились стать женами палачей? Я вам объясню. Гражданства у вас, конечно, никто не отберет, но дети палача лишены гражданства, как и отец. Это значит, что у них не будет никакой защиты. Потому что за убийство негражданина наказывают не по закону, а на усмотрение мэра города. Моего отца убили родственники преступника, которого он казнил, и виновный не понёс наказания. Отделался штрафом. Большим штрафом. Прежний мэр дорого оценил жизнь моего отца. Так дорого, что смог построить себе замок на морском побережье. Чтобы вам было известно, детям палача не позволено ходить в церковь и в школу. Сверстники будут презирать их, дразнить и бросаться камнями. Детям палача один путь — тоже в палачи. Вы знаете, как стать палачом? — он сделал ещё шаг по направлению ко мне и теперь мы стояли друг перед другом на расстоянии вытянутой руки.

Я видела, как порывисто вздымается и опускается его грудь. Он волновался, хотя и пытался это скрыть. Я молчала, не мешая ему выговориться, и он продолжал.

— С десяти лет я помогал отцу — присутствовал на всех казнях, подавал ему меч, мылил веревку, помогал снимать одежду с трупов. Наблюдал за пытками — ведь палачу надо уметь пытать людей. Причинять им боль — дикую, невыносимую, но не убивать, если не было приговора. Лет с тринадцати я начал тренироваться на животных — отрубал головы курам, ягнятам, телятам. Потом в восемнадцать мне разрешили провести первую казнь. Вы знаете, что толпе нет дела, какая казнь у палача по счету — первая или десятая? Бывали случаи, что палача убивали на месте, если у него подводила рука, и он отрубал голову не с первого раза… Вы знаете об этом?

— Да, мне говорили, — ответила я кротко. — Если с трех раз не отрубить голову…

— Вот именно, — перебил он меня. — Поэтому я хочу, чтобы завтра вы пошли в мэрию и сказали, что не желаете нашего брака. Причин у вас никто спрашивать не станет.

— И что?

— И никакого брака не будет. Вы выйдете за молодого Сморрета, как и планировали.

— А вы?

— За меня не беспокойтесь, — он усмехнулся, заметно расслабившись.

Наверное, решил, что уже переубедил меня.

— Вас высекут, — сказала я голосом монашки.

— Не смертельно, поверьте мне, форката. Такое бывало и раньше, и я прекрасно всё пережил.

— Раньше? — я вскинула на него глаза, но оставила этот разговор на потом и твёрдо сказала: — Нет, мастер Рейнар. В мэрию я не пойду. Это вопрос справедливости.

— Это вопрос вашего счастья, глупая девчонка! — вдруг вспылил он. — Подумайте о своих детях, если не хотите подумать о себе! Хотя можно и о себе. Вы красивы, молоды, весь мир перед вами. Хотите оказаться запертой в моем доме? Чтобы никто с вами не разговаривал? Не будет больше поездок на пикник, ухаживаний со стороны галантных господ… Не будет ничего, Виоль! Поймите! — он порывисто схватил меня за руку, сжал, царапая мою кожу твердыми мозолями.

От его ладоней горячие волны пробежали по телу, и я поняла, что всё делаю правильно.

— Вы приносите себя в жертву, — продолжал убеждать мастер Рейнар. — Вы даже лица моего не видели, а уже согласились!

— Снимите маску, — попросила я.

Он замолчал на полуслове, словно не веря тому, что услышал.

— Я хочу увидеть ваше лицо. После всего, что произошло, я имею на это право. Вы так не считаете?

Палач отступил от меня, отвернулся, а потом поднял руки к затылку.

Мучительно долго он развязывал кожаные тесемки, помедлил, а потом снял маску и положил ее на стол, но продолжал стоять ко мне спиной.

— Посмотрите на меня, Рейнар, — я впервые назвала его просто по имени. И получилось так легко и естественно, будто я делала это всю жизнь.

Он оглянулся.

Посмотрел через плечо, а потом повернулся ко мне — уже не прячась за свою маску, открывшись передо мной.

Он был гораздо моложе, чем мне казалось. Ему было не больше двадцати пяти лет. А я-то думала, что ему за тридцать.

Я жадно разглядывала тонкие черты, темные миндалевидные глаза, черные брови вразлет — прямые, как крылья парящей птицы.

Точеный нос с крепкими ноздрями, высокие скулы…

Сартенский палач был удивительно красив. Природа щедро одарила этого человека, дав ему помимо прекрасной души прекрасное тело и не менее прекрасное лицо. Что там миндальная красота фьера Сморрета!.. Только сейчас я поняла, что значит настоящая мужская красота.

Кожа у палача была смуглой, но светлее, чем на руках и шее, и красноватая на скулах и переносице — от маски. А на лбу у него было клеймо в виде литеры «Т».

— Вы не о таком муже мечтали, верно? — сказал палач, криво усмехнувшись, когда я задержала на клейме взгляд. — Всех палачей, которые официально вступают в должность, клеймят, как убийц.[2] В рану после ожога втирают раствор чернильных орешков, чтобы знак остался навсегда. Мой отец сам поставил мне это клеймо. Не доверил никому. Я бы тоже никому не доверил своего сына. Поставить клеймо — это надо иметь опыт. И твердую руку, чтобы не дрогнула. Если сдвинуть печать, ожог получится смазанным, придется ставить клеймо заново.

— Замолчите, — приказала я ему.

Он послушался, озадаченно нахмурившись, а я подошла ближе, рассматривая его лицо.

Как же он красив! Испытываешь физическое наслаждение от такой красоты!.. Я взяла его лицо в ладони, погладила щеки, нос, прочертила кончиком пальца брови, коснулась губ…

В моих руках сартенский палач замер, задержав дыхание.

— Если вы закончили осмотр, — сказал он, и голос его прозвучал хрипло, — я надену маску.

— Если вы не на казни, — возразила я, — маска вам больше не понадобится.

Я сняла со своей шеи черную ленту с приколотой брошкой, отстегнула брошку, положила ее рядом с маской, и повязала ленту палачу на лоб, закрывая клеймо.

— Имейте в виду, — сказала я строго, — не желаю, чтобы мой муж прятал от меня лицо. И от других… тоже не желаю. У вас такое красивое лицо, Рейнар, нельзя его прятать. Вы стеснялись клейма? Мне жаль, что вам причинили боль. Я ненавижу тех, кто придумал такое правило — клеймить палачей. Но как бы там ни было, это — часть вас. И я принимаю это, как то, что у вас черные волосы, тёмные глаза… Я не смею просить вас открыться всем и сразу. Но если вы будете носить эту ленту…

— Вы не слышали, что я вам сейчас объяснял? — спросил он.

Он смотрел на меня изумленно, словно пытался понять, что происходит, но это ускользало от его понимания.

— Слышала, — ответила я небрежно. — И остаюсь при своем решении.

— Остаетесь при… — он шумно выдохнул, на мгновение прикрыл глаза и потер переносицу, а потом снова взглянул на меня. — Но вы — благородная девица, аристократка. Ваша жизнь…

— Это моя жизнь. И ею вправе распоряжаться только я. Вы понапридумывали себе Бог знает чего, — я засмеялась, потому что растерянный палач, называющий меня благородной аристократкой, был и в самом деле забавен. — Я вовсе не так благородна, как вы решили, Рейнар. Мой предок был всего лишь безземельным рыцарем, а отец служил аптекарем в провинциальном городке, и даже приданого мне не оставил. Родители умерли, так что я сама себе хозяйка. Тётя поддержала меня. Дядя, я уверена, возражать не станет. А если и станет, решение принимаю только я. Он мне даже не опекун. Если лишит меня приданого — вас ведь это не смутит?

Он молчал, я повторила вопрос, и палач, как завороженный, отрицательно покачал головой.

— Вот и славно, — я положила руки ему на плечи — так давно мечтала это сделать, и теперь наслаждалась прикосновением, ощущая ладонями каменные мышцы под тканью камзола. — Если вы думаете, что меня испугает жизнь в вашем доме — то зря. Уверена, я прекрасно там обживусь и не доставлю вам никаких хлопот.

— Вы? Хлопот? Мне? — спросил он и посмотрел сначала на одну мою руку, потом на другую.

— Вы мне нравитесь, — продолжала я храбро, — нравились даже тогда, когда были в маске, а теперь нравитесь ещё больше. Надеюсь, я вам тоже не противна…

— Вы? Противны? — казалось он утратил способность говорить осмысленно и связно.

— Не противна ведь? — спросила я нарочито весело, но втайне затряслась, как заячий хвостик.

Он взял меня за руки и по очереди поцеловал — но опять не так, как благородные фьеры. Его губы коснулись одной моей ладони, потом другой — обжигая, распаляя, заставляя думать о том, что раньше было под запретом…

— Я заметил вас с самого первого дня, как вы появились в городе, Виоль, — сказал палач. — И даже ещё раньше. Там, у реки. Вы так прекрасны, что я о вас и мечтать не смел. И сейчас не смею. Еще раз прошу — одумайтесь…

— Не разговаривайте со мной, будто я сошла с ума, иначе — рассержусь, — пригрозила я. — Решение принято, и вы не смеете мне отказать. Иначе я буду опозорена, а это уже не смешно.

— И сейчас не смешно, — ответил он эхом. — А дети? Вы подумали о ваших детях?

— О наших, Рейнар, — поправила я терпеливо. — И не надо нагнетать. Наши дети вполне смогут реализовать себя в жизни. То, что было нормально при вашем отце, сейчас уже пережитки прошлого. Я уверена, что никто никогда…

— Ни слова больше, — сказал он и положил указательный палец мне на губы — словно припечатал. — Я понял, вы та еще упрямица. Хорошо. Я знаю, что делать. Уже поздно, мне пора.

Он взял шапку и направился к порогу.

— Вы не станете отказываться от меня? — выпалила я ему вслед.

Он оглянулся, окинул меня с головы до ног странным взглядом — тягучим, жарким, мечтательным, и покачал головой:

— Нет, форката. Я был бы безумцем, если бы отказался. Да это и невозможно — после того, что вы заявили королевскому дознавателю при свидетелях. Но не беспокойтесь, я буду защищать вас.

— Мне ничего не угрожает, — возразила я.

— Понадеемся на это, — сказал он и ушел.

Его маска осталась на столе.

Глава 13. Фиалка и эдельвейс

Утром мы рассказали обо всём дяде. Тётушка зашла в его комнату первая, а через четверть часа позвала меня.

Дядя сидел в кресле, подперев голову здоровой рукой, и когда я появилась, посмотрел на меня так удрученно, что мне немедленно стало совестно. Но я не позволила этому ложному чувству взять надо мной верх. Я поступила правильно, и что бы там сейчас не сказал дядя …

— Виоль, мы с тётей поговорили, — сказал он, — она сказала, что это твоё решение.

— Да, дядюшка, — коротко кивнула я.

— Но мне хотелось бы услышать это от тебя самой.

Мне пришлось повторить то, что произошло в ночь, когда я отправилась в дом палача, чтобы просить о помощи.

— Он сказал это в шутку! — воскликнул дядя. — Всего лишь шутка, Виоль!

— Но это было сказано, и я согласилась, — сказала я твердо, посмотрев ему в глаза. — Я согласилась стать женой мастера Рейнара и повторю это перед алтарем.

— Мы все благодарны ему, — начал дядя, и на его бледных щеках появился румянец — яркий, как у чахоточного больного. — Я благодарен больше всех, но такая цена, Виоль…

— Я не передумаю, — ответила я, опуская глаза, потому что видеть его растерянное лицо было выше моих сил.

— Ещё есть время всё остановить, — голос дяди дрогнул. — Мы подключим связи, попросим фьера Капрета…

— Это лишнее, дядюшка. И если вы откажете мне в приданом, я пойму.

В ответ на мои слова тётя ахнула, а дядя ударил ладонью по подлокотнику кресла.

— Не смей больше говорить о таком! — заявил дядя возмущенно. — Ты получишь приданое в любом случае!

— Успокойся, — захлопотала вокруг него тётя, — тебе нельзя волноваться! И не делай резких движений! Врач запретил…

— Спасибо, — пробормотала я, чувствуя ещё большую неловкость.

— Подойди сюда, — велел дядя, отстраняя тётю. — Подойди, Виоль.

Я приблизилась к нему, и он взял меня за руку.

— Подумай хорошенько, — сказал он просительно. — Подумай ещё раз. И ещё раз. Сто раз подумай. Ты обрекаешь себя… Нет, не обрекаешь. Но жизнь с палачом… Виоль, твоей руки просили самые благородные юноши Сартена… Ты всего лишишься — положения в обществе, балов, увеселений… Что там любят женщины больше всего на свете?..

— Дядюшка, — в ответ я пожала его руку, — мы очень благодарны вам за то, что вы сделали для нашей семьи. Спасибо, что устроили мне такой замечательный и веселый сезон, что накупили нарядов. Всё было весело, чудесно и… — я улыбнулась дяде, а потом посмотрела на тётушку. — Только я — как была провинциальной девицей, так ею и осталась. К чему эти светские приёмы? Они мне совершенно не интересны. Уверяю вас, я не пожалею о своём решении. Мне очень нравится мастер Рейнар, я уважаю его, и убеждена, что мы прекрасно поладим.

— Он ушел от нас без маски, — тихонько добавила тётя. — Знаешь, Клод, мастер Рейнар — очень красивый молодой человек.

Она промолчала про клеймо, и я поймала её предостерегающий взгляд. Наверное, тётя считала, что для одного дня дяде будет многовато потрясений. Что ж, это не так важно. Подумаешь, ожог на лбу.

— Если других возражений нет, — сказала я, — мне бы хотелось попросить вас о помощи. Я понятия не имею, как выходить замуж, не знаю, какие оформлять бумаги и всё такое…

— Виоль! — тётя всплеснула руками и бросилась ко мне, обнимая за плечи. — Разумеется, мы всё устроим! И я думаю, что надо сегодня же пригласить модистку. У тебя будет самое красивое венчальное платье!

Тётя поступила мудро, пригласив белошвеек и модисток на дом. Пусть я и храбрилась, но выйти на улицу была пока не готова. Да и тётя предложила с этим повременить — пусть шум уляжется.

Для подвенечного платья купили самого тонкого белоснежного шелка. Он был таким белым, что один взгляд на него навевал прохладу, как выпавший первый снег. Модистка советовала кружева — по последней моде, но тётя задумчиво посмотрела на шёлк, на меня, а потом решительно покачала головой.

— Никаких кружев, — сказала она. — Пусть платье будет струящимся, легким, как облако. И фату мы сделаем из белого газа. Чтобы моя племянница казалась воздушнее феи.

Заказали цветы в королевской оранжерее, и свадебный пирог в королевской пекарне, тётя носилась по лавкам и покупала для меня приданое — простыни, подушки, прекрасный чайный сервиз и серебряный чайник на крохотной жаровне.

Во время третьей примерки, когда модистка подгоняла лиф платья и длину фаты, приехала Лилиана. Выглядела она неважно, и чтобы скрыть бледное лицо и покрасневшие глаза пряталась за вуаль.

— Очень красиво, — похвалила тётя, когда модистка с помощницами расправили фату. — Лил, что скажешь?

— Красиво, — ответила сестра и поджала губы.

— В это воскресенье будет помолвка, — говорила тётя Аликс, обходя меня, чтобы рассмотреть со всех сторон, — А свадьба — через две недели. Как раз всё успеем приготовить. Ах, я не хотела спешки, но так уж получилось… Но какое красивое платье! Вы — волшебница, фьера Моник, — обратилась она к модистке.

Та покраснела от похвалы, и еще усерднее занялась лифом, втыкая уже, наверное, сотую булавку.

— Решили устроить праздник? — спросила сестра, усаживаясь в кресло и разглядывая меня со странным выражением лица. — Лучше было бы выйти замуж по-тихому. Зачем это платье? Обвенчались бы за городом. Чем тут гордиться — муж палач!

— Лил! — строго одернула ее тётя.

Модистка сделала вид, что ничего не услышала, подобрала на живую нить подол, а потом помогла мне раздеться и удалилась, пообещав, что понадобится всего лишь одна примерка, и платье будет готово через пять дней, самое большое.

— Зачем ты так при посторонних? — укорила тётя Лилиану, когда мы остались одни.

— Разве я сказала неправду? — сестра широко распахнула глаза. — Это глупо — устраивать публичную свадьбу! Виоль, не сходи с ума, — она обернулась ко мне, буравя взглядом. — У него даже нет фамилии! Кем ты станешь, когда выйдешь замуж? Фьерой Палач?!

Мне стало холодно и жарко. Тётя и дядя поддержали моё решение, и были крайне деликатны, но теперь жестокие слова Лилианы били точно в цель. Фьера Палач… Да уж… Стану фьерой без фамилии… Я и не подумала об этом…

— О, совсем забыла, — спокойно сказала тётя, выставляя на стол вазочку с конфетами драже, — с фамилией всё решено. Сегодня утром Клод получил письмо из королевской канцелярии — его величество даровал мастеру Рейнару право называться Рейнаром ди Сартен. Звучит красиво и аристократично. Если Виоль пожелает, она может оставить двойную фамилию — фьера ди Сартен-Монжеро. Очень достойно.

Я не сомневалась, что тётя не могла позабыть о таком приятном королевском подарке. Наверное, хотела обрадовать меня в торжественной обстановке, или чтобы дядя сообщил. Но пришлось сказать раньше, чтобы осадить Лилиану. Конечно же, сестра переживала за меня, и я была не вправе обижаться на ее упреки, но все же вздохнула с облегчением, когда Лилиане нечего было возразить.

— Ваш дядя пообещал вашему отцу устроить всем вам достойные свадебные торжества, — сказала тётя, позвонив в колокольчик и приказав Деборе принести чай и сливки. — На твоей свадьбе, Лил, было пятьсот гостей. И свадьба Виоль будет ничуть не хуже. Мы решили, что праздновать будем не в доме, все приглашенные не поместятся. У нас чудесная беседка, увитая жимолостью, а если пойдет дождь, то поставим шатры. Я уже разослала пригласительные…

— Глупо, — оборвала её Лилиана. — Все равно никто не придет на свадьбу. Сидеть за одним столом с палачом!.. — и она презрительно фыркнула.

— Тогда достанет только нас с Клодом, — ответила тетя с достоинством, — и тебя с мужем. Хотя… — тут она внимательно посмотрела на Лилиану, — и вы можете не приходить.

Сестра промолчала, уставившись в пол, выпила чашку чая, пока тётя рассказывала, как будет проходить торжество, а потом сухо попрощалась, едва коснулась губами моей щеки и уехала.

Я старалась сохранять спокойствие, но на душе всё равно было тяжело. Если уж родная сестра говорит такое, можно представить, как относятся к предстоящей свадьбе остальные.

Тётя не подавала виду, что её что-то задевает или беспокоит, и дядя тоже, и я была страшно им за это благодарна. Но не только это поддерживало меня. Была еще маска — кожаная черная маска, которую Рейнар забыл в гостиной. Я забрала ее и спрятала, с трепетом ожидая, когда он вернется за ней. Но он не приходил, и я не знала — решил ли палач отказаться от маски или же у него была запасная.

В своей комнате я тайком прикладывала маску к лицу, и мне казалось, что изнутри она хранила тепло того человека, который так стремительно и неожиданно вошел в мою жизнь. Это тепло согревало, успокаивало. Оно согревало мое сердце, как и воспоминания о мастере Рейнаре. Ожог, оставленный его ладонью, давно исчез, но я ощущала его постоянно. И когда вспоминала о том прикосновении, то всякий раз дрожь пронзала меня до самого сердца. Снова и снова я возвращалась в мыслях в ту ночь, когда Рейнар уложил меня в постель, положил руку мне на грудь…

Поцеловал ли он меня тогда, или это был сон?

Почему я не спросила об этом? Но у меня еще будет такая возможность. По обычаю перед помолвкой полагалось обменяться подарками.

Мой подарок уже давно дожидался своего часа. Оставалось лишь убедиться, что палач тоже решит соблюсти старинный обычай.

Мастер Рейнар пришел накануне помолвки — когда сумерки уже сгустились, и мы с тётей и дядей, поужинав, коротали спокойные вечерние часы в гостиной, при свечах.

Когда Дебора доложила о позднем госте, я едва не уронила книгу.

— Попроси мастера пройти в гостиную, — сказала тётя служанке.

Дядя снял очки и очень тщательно их протёр. До самого появления сартенского палача, мы не проронили ни слова.

Он вошел без маски!..

На лбу была повязана моя черная лента, но маски на мастере Рейнаре не было!..

Я задохнулась — так быстро и неровно застучало моё сердце.

Значит, он согласился со мной. Решил не прятаться. Или… снял маску прежде, чем войти к нам?..

— Добрый вечер, — приветствовал нас палач. — Можно ли мне поговорить с…

— Форкатой Виоль? — строго спросил дядя, надевая очки.

Надев очки, он некоторое время озадаченно разглядывал.

— С вами, фьер Монжеро, — ответил палач.

Мы с тётей переглянулись.

— Обо мне? — выпалила я, испугавшись, что сейчас опять начнутся благородные заверения, что мне не надо становиться женой палача.

— О вас, — подтвердил палач.

— Оставьте нас, дамы, — велел дядя.

Я поднялась из кресла, как в дурном сне. Но тётя уже подхватила меня под руку и повела вон из гостиной. Мы не ушли далеко — остановились в коридоре. Но как я ни прислушивалась, не смогла разобрать ни слова из того, о чем говорилось в гостиной.

О чем идёт речь? Что Рейнар говорит дяде? Что передумал жениться?..

Позволив себя увести, я лишилась спокойствия. Лучше бы я настояла, чтобы остаться! Лучше бы…

Я приготовилась ждать долго, но уже через десять минут дверь гостиной открылась и показался дядя.

— Виоль, — позвал он меня немного смущенно, — будь добра, зайди. Мастер Рейнар хочет кое-что тебе… Зайди.

— Пойти с тобой? — тётя посмотрела на меня вопросительно.

— Не надо, Аликс, — сказал дядя и вдруг улыбнулся — быстро, отвернувшись, чтобы мы не заметили. — Им есть о чем поговорить наедине. Я разрешаю.

— О, — сказала тётя, отступая. — Тогда конечно. Иди, Виоль.

— Одну минуту, — пробормотала я, бросилась в свою комнату, схватила припрятанный в комоде среди белья подарок жениху, и помчалась вниз так быстро, как только могла. В коридоре, правда, я замедлила шаг и пригладила волосы, проходя мимо тёти и дяди.

— Небеса святые, — прошептала тётя, сложив руки, как для молитвы.

Глубоко вздохнув, я открыла дверь гостиной и вошла.

Палач ждал меня — стоял посреди комнаты, и когда я вошла, сделал шаг мне навстречу.

— О чем вы говорили с дядей? — спросила я быстро. — Надеюсь, у вас не нашлось причин, чтобы отменить свадьбу?

— Нет, не нашлось, — ответил он просто, не сводя с меня блестящих темных глаз. — Я принес вам обручальный подарок, — он достал из кармана и протянул на ладони коробочку из черного бархата. — Мне будет приятно, если вы примете его.

Словно гора свалилась с моих плеч, и я подошла к нему, уже вполне владея собой. Всего лишь обручальный подарок… Никакого отказа от свадьбы…

— Приму с огромным удовольствием, — сказала я, взяв коробочку.

Кончиками пальцев я нечаянно коснулась мозолистой мужской ладони и вздрогнула — мне показалось, будто это прикосновение обожгло меня.

— У меня тоже… — я замолчала, подцепив ногтем крохотный замочек и открыв крышку.

В темном бархате сверкало и переливалось кольцо — из светлого золота, с тремя крупными фиолетовыми камнями, расположенными, как лепестки цветка.

— Почти такого же цвета, как ваши глаза, — услышала я голос Рейнара над самым своим ухом. — Вам нравится?

— Оно великолепно, — только и смогла произнести я.

Богатый подарок смутил и обрадовал меня, и я постаралась не думать, как палач приобрел это кольцо. Подобным расспросам сейчас не место. Потом, всё потом…

Смуглые крепкие пальцы осторожно извлекли кольцо из бархатного гнёздышка, фиолетовый камень блеснул, поймав свет свечей.

— Дайте руку, — попросил палач, и я протянула ему правую руку.

Кольцо скользнуло на мой безымянный палец легко, как будто было сделано по моей мерке.

— Вы угадали с размером, — сказала я, любуясь бархатистыми переливами чудесного камня.

— Повезло, — ответил палач и улыбнулся. Улыбка необыкновенно шла ему. — Вам правда нравится, форката Виоль?

— Очень, — заверила я его. — А у меня тоже есть подарок для вас. Не такая дорогая вещь, как кольцо с аметистом… — я достала из поясного кармашка серебряный медальон — второй точно такой же висел у меня на шее. — Это парные медальоны, остались мне от родителей. Вот этот — мамин, — я коснулась своего украшения, — а этот — отца.

Крышка медальона открылась с легким щелчком, внутри лежал засушенный цветок фиалки.

— Мама назвала меня в честь этого цветка, — продолжала я, стараясь говорить спокойно, но волновалась всё больше.

— Виоль, фиалка, — сказал палач. — Очень красивое имя. И красивый цветок. Мне нравится запах фиалок — пусть не сильный, но тонкий и нежный. Нежнее розы, тоньше запаха лилии. Самый лучший аромат на свете.

Я поблагодарила его взглядом и торопливо открыла свой медальон, в котором лежал засушенный эдельвейс.

— Видите? — спросила я, показывая цветок мастеру Рейнару, — я сохранила ваш цветок. Сохраните и вы мой.

Он взял медальон из моей руки, и прикосновение снова повергло меня в дрожь. Я с волнением наблюдала, как палач рассматривает цветок.

— Никогда не получал такого красивого и щедрого подарка, — сказал мастер Рейнар, закрыл медальон и повесил себе на шею, спрятав медальон под камзол.

Я бы предпочла сама сделать это, но уже не успела, и теперь оставалось только подосадовать, что больше не было повода прикоснуться к жениху.

— О чем вы беседовали с дядей? — спросила я, не зная, о чем говорить теперь.

— Так, о мелочах, — ответил палач. — Но я растерян, Виоль. Признаться, не ожидал ответного подарка. Вы необыкновенно добры…

— Полагается делать обручальные подарки, — засмеялась я, чтобы скрыть смущение.

— …и очень красивы, — мастер Рейнар взял меня за руку, глядя, как переливаются аметисты в кольце, и вдруг сказал тихо, будто говорил со мной в ночном лесу на тропе у Камня фей: — Можно ли мне поцеловать вас? Как свою невесту?

И как тогда в лесу я ответила:

— Конечно, целуйте, — и привстала на цыпочки, подставляя лицо.

Как и в прошлый раз, прикосновение губ к моим губам было легким — словно приласкал ветер. Почти поцелуй. Но не поцелуй. Но и от него мое сердце загорелось, требуя большего. Гораздо большего…

Я закрыла глаза, наслаждаясь хотя бы этим легким прикосновением. Если даже тень любви так воспламеняет, то какова сама любовь?

Рука палача легла на мою талию, легко скользнула, притянула поближе…

Губы, только что касавшиеся моих губ с такой нежной осторожностью, вдруг стали требовательными, жаркими. Уже не огненная река — огненный вихрь закружил меня!.. Но в этом кружении я чувствовала, как всё крепче обнимает меня мастер Рейнар… Нет — Рейнар!..

Когда он оторвался от моих губ, я — изнемогая, почти теряя сознание от шквала чувств, что обрушился на меня, обняла своего жениха и выдохнула его имя.

Он порывисто меня обнял — еще сильнее, прижимая к себе так, словно желал стать со мной одним целым, и несколько секунд стоял, закрыв глаза, прикоснувшись лбом к моему лбу. Рейнар тяжело дышал, шепча мое имя… И в его устах оно звучало, как песня…

Приглушенный голос тётушки за дверью заставил меня очнуться. Огненный полёт закончился, и я перепугалась, что сейчас откроется дверь, и нас с Рейнаром застанут…

Но он уже отпустил меня, отступив на шаг.

— Благодарю за подарок, — произнес палач, жадно глядя на мои губы, так что невозможно было понять, за что благодарит — за медальон или за поцелуй.

— Вам понравилось? — спросила я и запоздало спохватилась, что спрашиваю совсем не о том.

Впрочем, и мой вопрос можно было истолковать двояко.

Только я ждала от него совсем другого ответа. Ждала того, о чем постеснялась сказать сама и побоялась спросить прямо.

— Я пойду, дорогая форката, — сказал палач мягко. — Пока совсем не потерял разум.

— А вы к этому близки? — прошептала я с невольным лукавством.

Он склонил голову, пряча невеселую усмешку, и сказал просто:

— Зачем спрашиваете? Вы же всё видите.

Поклонившись, он пошел к двери, а я смотрела ему вслед. «Вы же всё видите…» Что я вижу? Что я должна увидеть? Почему он не сказал об этом открыто? Почему нельзя было… просто признаться в любви?..

Палач вышел, я коротко вздохнула, и тут же в гостиную проскользнула тётя.

— Виоль! — она бросилась ко мне. — О чем вы говорили?

Вместо ответа я показала ей руку с аметистовым кольцом.

— Какая красота!.. — тётя Аликс задохнулась от восторга. — Боже, Виоль! Это же аметисты! Королевские камни!.. Где мастер раздобыл их?

— Наверное, лучше не спрашивать, — ответила я с нервным смешком. — Чтобы не огорчаться лишний раз.

— Ты права, — тётя покачала головой. — Как всё удивительно…

— Сама не ожидала, — неловко пошутила я.

— Удивительно другое, — она внимательно посмотрела на меня. — Знаешь, о чем говорил с Клодом мастер Рейнар? Он отказался принимать приданое.

— Отказался? — в груди у меня захолодило. — Как — отказался? Он не хочет свадьбы? — я недоуменно и обиженно взглянула на кольцо.

— Нет, про отмену свадьбы речи не было. Но мастер сказал, что ты — сама по себе настоящее сокровище. Поэтому — никакого приданого. И ещё он сказал, что возьмёт на себя все расходы на венчание и праздничный ужин.

— Дядя согласился?.. — спросила я, и мне захотелось танцевать от переполнявшего счастья.

Не отказался от меня… Не захотел играть свадьбу за счёт моих родственников…

— Молодой человек был очень настойчив, — тётя улыбнулась, смешливо прищуривая глаза. — Клод настоял только, чтобы подвенечное платье было нашим подарком. Виоль, я всегда уважала мастера Рейнара… Но сегодня… Я покорена им, что уж скрывать. Столько такта, столько деликатности… И подумать только — всё это скрывала маска палача.

Она погрустнела, произнеся последнюю фразу, и я бросилась обнимать ее, расцеловав в обе щеки.

— Всё хорошо, тётя, — заверила я, — всё очень хорошо!

— Только бы всё было именно так, — она погладила меня по голове. — Ах, Виоль…

Но я уже убежала, мне хотелось побыть одной и снова пережить в воспоминаниях эти волшебные минуты.

Заперевшись в спальне, я любовалась кольцом, тайком целовала его, хотя меня никто не мог увидеть.

Чудесный, восхитительный подарок!..

Королевские аметисты…

Что это, как не признание в любви?

И теперь я была уверена, что Рейнар поцеловал меня тогда ночью, когда лечил наложением рук. Поцеловал — точно поцеловал… Это не приснилось… Это не было сном.

Утром, собираясь в церковь, я уделила особое внимание своему внешнему виду. Мне хотелось выглядеть красиво, элегантно, но в то же время — не слишком роскошно. Вчера я не спросила, в чем будет мой жених, и теперь боялась одеться так, что Рейнару будет неловко стоять рядом со мной.

Рядом со мной…

— Тётя! — воскликнула я так, что тётя Аликс, помогавшая мне одеваться, выронила серьги, которые как раз достала из шкатулки. — Тётя, а как же мастер Рейнар войдет в церковь? — разволновалась я.

— Мы всё уже решили, — успокоила тётушка. — Отец Силестин проведет службу не в соборе, а в часовне, в роще.

В роще? Это было очень даже кстати. Ведь именно возле часовни я впервые осмелилась заговорить с Рейнаром. И в часовне стояла статуя моей покровительницы — святой Иоланты…

Я выбрала жемчужно-серое платье с белым кружевным воротником. Достойно, нежно, и что бы ни надел мастер Рейнар — всё будет к месту. К тому же, светло-серый шёлк лучше любого другого цвета подскажет, что я — невеста. И что через неделю примерю белоснежное подвенечное платье.

Из украшений я надела только скромные жемчужные серьги, медальон и кольцо с аметистами. Пусть Рейнар видит, что я дорожу его подарком.

Мы уже готовы были отправиться в церковь, когда появилась Лилиана. Нарочно или нет, но она тоже надела серое платье — но только более темного оттенка. В ушах и на шее моей сестры сверкали бриллианты, и тётушка напомнила, что надевать их утром не полагается.

— Если они мне идут, почему бы и нет? — удивилась Лилиана. Окинула меня цепким взглядом и сразу же заметила кольцо.

Тётя вышла, чтобы позвать Дебору, которая должна была принести горячий прут, чтобы подвить локоны, и едва мы остались одни, сестра спросила:

— Откуда такое кольцо?

— Рейнар подарил, — я протянула руку, чтобы Лилиана могла получше разглядеть украшение, но сестра отвернулась, покривив губы.

— Слышала, он взял на себя все расходы по свадьбе?

Мне не нравился ее тон, но я постаралась ответить как можно добродушнее, чтобы не портить сегодняшний праздник:

— Да, все расходы. Очень любезно с его стороны. Дядя говорит, что это — благородный поступок.

— Благородный? — Лилиана фыркнула. — Открой глаза, Виоль! Он просто покупает тебя!

— Ну о чем ты говоришь…

— Я знаю, что говорю! — оборвала меня сестра. — На него не смотрит ни одна порядочная женщина, и он схватился за эту возможность — заключить брак с благородной девушкой, чтобы хоть немного облегчить свою никчёмную жизнь!.

Она встала передо мной и схватила меня за руки, вглядываясь мне в лицо, и произнесла пылко и с жалостью:

— Ты погубишь свою жизнь ни за что! Откажись пока не поздно. Просто скажи, что передумала. Ты имеешь право передумать.

— Что значит — передумать? — я вырвалась из её рук. Ни о каком добродушии уже не могло быть и речи. — Что ты такое говоришь, Лил! Никто меня не покупал, и я не обижу Рейнара так жестоко…

— Он уже и Рейнар! — возмутилась сестра. — Он — палач, Виоль! Убийца! Отвратительный и страшный человек!

— Нет, — возразила я, — он очень достойный, добрый и…

— Но он тебя не любит, Виоль, не любит! — Лилиана почти выкрикнула это.

Её нежное лицо исказилось, и мне показалось, что сейчас её переполняет ненависть. К палачу? Или… ко мне?..

— Ты не права, — произнесла я, потрясённая этой переменой. Как могла моя родная сестра ненавидеть меня? Нет, тут какая-то ошибка. Наверняка, Лилиана просто переживает, боится, что я совершаю роковую ошибку. — Ты не права, — повторила я твёрдо. — Рейнар любит меня. Он говорил мне это.

Огромные глаза Лилианы распахнулись с изумлением, и я поспешила заверить её, что мой брак — не ошибка.

— Рейнар говорил, что любит, и целовал меня, — я поколебалась и закончила: — По-настоящему. В губы.

— Целовал! — Лилиана взвизгнула так, что я вздрогнула от неожиданности. — Ты допустила такую распущенность?! Ты — Монжеро! Как ты могла позволить этому… этому!.. Боже, этому!..

Она не могла найти подходящих слов, и я выкрикнула, прежде, чем она оскорбила бы Рейнара:

— Да! Целовал! И я позволяла ему это делать!

Лилиана замолчала, словно поперхнулась, и теперь смотрела на меня — бледная, с глазами, полными слёз, сжимая кулаки.

— Ты… ты… — выговорила она, наконец, — ты будешь несчастна. Поверь мне. Несчастна!

Повернувшись на каблуках, она вылетела из моей комнаты, а я опустилась в кресло, сминая платье.

Любит! Но Рейнар ни слова ни говорил о любви! Хотя и целовал…

Я спрятала лицо в ладонях, вспоминая поцелуй в нашей гостиной…

Откуда я знаю, что это любовь? Могу ли я быть уверенной? Зачем я солгала сестре? Ведь я — Монжеро. Монжеро всегда говорят честно…

Тётя вошла в сопровождении Деборы, тащившей ящичек с щипцами и прутьями для подвивки волос, и я улыбнулась, постаравшись скрыть охватившие меня тревогу и беспокойство.

— Что с Лилианой? — спросила тётя, указывая Деборе, куда поставить ящичек, а мне указывая на мягкий стул перед зеркалом. — Выбежала, как на пожар. Чуть меня не столкнула с лестницы. Опять говорила глупости? Ты не расстроилась?

— Ничуть, — ответила я, пересаживаясь к зеркалу. — Но она очень переживает.

— Мы все переживаем, — пробормотала тётя, а я сделала вид, что ничего не услышала.

Служанка ловко подвила мне локоны, и тётя сама сделала мне нежную девичью прическу — подобрала боковые пряди и перевила их голубой лентой, оставив концы свободными.

Когда всё было готово, и мы спустились на первый этаж, дядя уже ждал нас — в наброшенном на одно плечо камзоле, скрепленном серебряной цепочкой, чтобы не свалился при ходьбе. Правая рука ещё была в перевязи, но выглядел дядюшка очень бодро. Или старался таким казаться.

— Ну что, дамы? — сказал он нарочито-весело. — Вы готовы? Тогда идем. Виоль, бери меня под руку. Аликс, прости, но предложить тебе другую руку я не могу по вполне понятным причинам.

— Обе твои руки и так принадлежат мне, — сказала тётушка, поправляя воротник его рубашки. — Так что до церкви я вполне могу ссудить их Виоль.

— Да, ей поддержка нужнее, — пробормотал дядя, и я снова сделала вид, что ничего не услышала.

Обычно мы ходили в церковь пешком, но сегодня нас ждала коляска. Я догадалась, что тётя и дядя старались хоть так уберечь меня от волнений. Если едешь в коляске, то не надо останавливаться и заговаривать со знакомыми. И уличные мальчишки не догонят, если задумают опять дразнить меня, изображая висельников.

Я старалась не смотреть по сторонам, пока коляска ехала по улицам Сартена, но нервничала всё больше и больше. Тётя тоже нервничала — и болтала без умолку, обращаясь то ко мне, то к дяде, но не дожидаясь ответа.

Толпу возле церкви мы увидели издалека, и тётя незаметно и ободряюще пожала мне руку. Самсон остановился почти возле входа в собор, спрыгнул с облучка и, не обращая внимания на любопытных зевак, открыл дверцу и опустил лесенку.

Мне предстояло выйти первой, и я, встав с сиденья, невольно окинула взглядом людскую толпу.

Господи, как же их много! Благородные дамы и господа, торговцы бриошами и зеленью, которых я встречала на рынке… монахини в белых клобуках… ребятишки, со смешками высовывающие перепачканные личики из-под локтей взрослых. И все смотрели на меня. С любопытством, с изумлением, с недовольством…

Глубоко вздохнув, я приподняла подол платья, чтобы выйти из коляски, и в это время толпа отхлынула — как волна от берега. Людей будто сдуло от входа в церковь.

— Палач!.. — крикнул кто-то из задних рядов. — Это — палач!..

И в самом деле — из церкви, вместе с прелатом Силестином, вышел Рейнар. Он был без маски, на лбу была повязана моя лента. Он был в черном новеньком камзоле, в белоснежной рубашке, и выглядел очень элегантно и празднично.

Отец Силестин остановился на пороге, а Рейнар прошел к коляске, и Самсон отступил в сторону, давая ему дорогу.

Несмотря на волнение, я едва удержалась от улыбки — многие из горожан не узнали Рейнара без маски и вертели головами, пытаясь разглядеть, с какой стороны к церкви подходит палач.

— Форката Виоль, добрый день, — сказал Рейнар, протягивая мне руку, чтобы помочь спуститься. — Чудесно выглядите.

— Благодарю, — сказала я вполне бодрым голосом и оперлась на руку своего жениха.

Он сразу заметил кольцо с аметистами. Я поняла это по взгляду, по легкому прикосновению кончиков пальцев к запястью. Для чего слова — в том числе и о любви — если всё понятно без слов?

Палач помог выйти из коляски дяде, поддержав его под локоть, а потом — со всей учтивостью — предложил руку тёте.

— Благодарю, мастер ди Сартен, — поблагодарила его тётя громче, чем следовало.

Ее слова развеяли последние сомнения тех, кто собрался поглазеть на нас. Вслед за прелатом Силестином, плечом к плечу с женихом, я прошла в рощу, к часовне, и горожане потянулись за нами, перешептываясь и то и дело забегая вперед, чтобы посмотреть, каков сартенский палач без маски.

Краем глаза я заметила Лилиану — она не подошла к нам. Предпочла затеряться в толпе, опустив вуаль на лицо. Наверное, ей было неприятно видеть, как рушится доброе имя нашей семьи. Но я не чувствовала стыда или разочарования. Было немного страшно от общего внимания, но рядом шел Рейнар, и одно его присутствие успокаивало меня. Больше всего мне хотелось бы взять его за руку, но для жениха и невесты это было непозволительно. Вот на венчании… или после…

Я не удержалась, и чуть повернула голову, чтобы посмотреть на Рейнара. Его профиль особенно четко выделялся на фоне безоблачного неба, и я в который раз подумала, что сартенский палач удивительно красив. Как можно было прятать такую красоту?

В это время он вдруг посмотрел на меня. Тоже чуть повернул голову и улыбнулся — глазами, уголком губ. А потом в мою ладонь легло что-то прохладное, хрупкое и одновременно нежное…

Это был букетик фиалок. Всего несколько цветков, связанных серебряной нитью. Сердце моё забилось птицей, и я поднесла букетик к лицу, пряча улыбку.

Как это восхитительно!.. И трогательно!..

Мы стояли в первом ряду, и вряд ли кто-то заметил этот подарок украдкой.

Прелат Силестин начал службу, и я постаралась сосредоточиться на молитве — попыталась и не смогла. Все мои мысли были о Рейнаре, и мне стоило огромных усилий не смотреть на него больше, чтобы не показаться нескромной. Где он прятал цветы? В рукаве? За пазухой? У сердца?..

Я снова и снова вдыхала нежный аромат — почти незаметный, но такой упоительный…

После прочтения общей молитвы, прелат объявил о помолвке Виоль Монжеро и Рейнара ди Сартен, предупредив, что через неделю состоится венчание. Все знали, что произойдет, но после слов отца Силестина в роще воцарилась тишина. Как будто люди до последнего не верили, что это случится.

Но это случилось.

— Если кто-то против этого брака, — закончил свою речь прелат обычной фразой, — то пусть говорит или замолчит навечно.

Прошло несколько томительных и долгих для меня секунд, и прелат кивнул и благословил прихожан, давая знак, что служба закончена.

Вот и всё. Никто не произнёс ни слова против. Ни Лилиана, ни фьер Сморрет. Хотя… что они могли бы сказать? Что не желают этой свадьбы? Но свадьба — это желание жениха и невесты, а не желания посторонних людей.

Меня испугало, как быстро я записала Лилиану в число посторонних, но тётушка уже развернула меня, поздравляя, и расцеловала в обе щеки. Потом таких же поздравлений удостоился и Рейнар.

— Почему бы вам не заглянуть к нам, мастер? — любезно и опять слишком громко произнесла тётя. — Позавтракайте с нами, мы с фьером Монжеро будем очень рады.

Служба закончилась, но никто из прихожан не торопился уходить. Наоборот, люди сгрудились вокруг нас плотным кольцом, и дяде пришлось выразительно погрозить тростью, чтобы нам дали пройти.

— Благодарю за приглашение, фьера Монжеро, но мне надо уехать из города, — отказался Рейнар.

Я и не сомневалась, что откажется. А ведь мог бы согласиться… Хотя бы на полчаса…

Он посмотрел на меня — быстрым, обжигающим взглядом, и шагнул вперед, отодвигая какого-то фьера с нашего пути. Впрочем, люди сами разбежались, уступая палачу дорогу.

Проводив нас до коляски, мастер Рейнар помог подняться по лесенке сначала тёте, потом подержал под локоть дядю, а потом поклонился мне.

— Всего доброго, форката Виоль.

Обыкновенные учтивые слова, только мне послышалось в них нечто большее.

— И вам всего доброго, мастер Рейнар, — ответила я.

Он подал мне руку, ладони наши соприкоснулись, и я взлетела по ступенькам в коляску, как на крыльях. Но Рейнар не сразу отпустил меня, на пару лишних секунд удержав мою руку в своей.

— Хорошего дня, — пожелал он.

Как было бы смело и забавно перегнуться через край коляски и поцеловать его. При всех, никого не стесняясь, не думая о нарушении каких-то там правил. Но на нас глазели так беззастенчиво, что я не решилась на такой безрассудный поступок.

— И вам хорошего дня, мастер, — сказала тётя и велела Самсону ехать.

Коляска двинулась, моя рука выскользнула из руки палача. В толпе я успела заметить Лилиану — она так и не подняла вуаль, и отвернулась, когда мы проезжали мимо нее.

— По-моему, всё прошло прекрасно, — сказала тётя, когда мы свернули от церкви на улицу, где не было прохожих.

— Хм… — задумчиво отозвался дядя.

— А ты, Виоль… — тётя обернулась ко мне и заметила букетик, который я как раз поднесла к лицу. — О! — только и произнесла она, а я притворилась, что ничего не услышала.

Глава 14. Настоящая свадьба

Неделя пролетела быстрее, чем ожидалось, и наступило воскресенье, когда я надела белое платье, чтобы отправиться на венчание.

Платье получилось в точности таким, как заказывала тётя Аликс — струящимся, легким, и сама я казалась необыкновенно легкой, окутанная белым газом фаты.

Вокруг меня суетились тётя, Дебора и модистка с двумя помощницами. Но вот платье сидело, как влитое — без единой складочки, без единой морщинки, и модистка с помощницами удалились. Дебора побежала готовить кофе, а тётя сама побежала встречать цветочника, который принёс свадебный букет.

Я осталась в спальне одна и только сейчас осмелилась взглянуть на себя в зеркало внимательно, а не украдкой, стесняясь разглядывать свое отражение при свидетелях.

Из зеркала на меня смотрела не Виоль, у которой не было даже приданого, а сказочная принцесса. Я узнавала и не узнавала себя. Но мне нравилось то, что я видела. И мастеру Рейнару обязательно понравится. Я закусила губу, краснея при одном воспоминании о нем. Мы не виделись со дня помолвки, и я опять запоздало пожалела, что не расспросила, в каком наряде мой жених пойдёт к алтарю. Возможно, мне надо было позаботиться об этом… Но всё же, ему должно понравится то, что он увидит…

Я приподняла фату, представляя, как у алтаря это сделает Рейнар, и улыбнулась — своему отражению, своим мыслям, своим мечтам…

Дверь тихо хлопнула, я оглянулась, думая, что это тётя, но в спальню вошла Лилиана.

В это утро сестра выглядела так же ослепительно, как обычно. Даже ярче, чем обычно. На ней было алое платье — такого сочного, звонкого оттенка, что само по себе притягивало взгляд. Этот цвет очень подходил ей, придавая фарфоровой коже особое свечение и нежный румянец.

— Вижу, ты очень довольна? — напористо сказала сестра, встретившись со мной взглядом в зеркале.

Я почувствовала себя вором, застигнутым на месте преступления, поспешно опустила фату и ответила, уже предчувствуя новую ссору:

— Сегодня моя свадьба. Я счастлива, Лил.

— Счастлива? — фыркнула она. — Да, понимаю. Получила в мужья такого красавчика! Пусть он и чистит выгребные ямы, пусть от него воняет — всё равно красавчик!

— Ты пришла испортить мне настроение? — спросила я, стараясь не выказывать раздражения. А Лилиана уже раздражала — своей странной заботой, больше походившей на стремление уязвить. — Не надо, Лил. Уже ничего не изменишь, и ты только зря потратишь красноречие.

Но сестра и не подумала угомониться.

— Ты глухая, как стена! — вскипела она, тыча пальцем в голубые обои в моей комнате. — Как ты не поймешь, что при помощи тебя он пытается хоть немного приподняться из грязи? Но у него это не получится, Виоль, а ты точно упадешь в грязь!

— Ты преувеличиваешь, — я отвернулась к шкатулке с украшениями и несколько раз открыла и закрыла крышку, пытаясь успокоиться, но руки всё равно задрожали.

От Лилианы волнами исходили злость и ярость, и эти чувства передавались мне, как я ни пыталась их отогнать.

— Преувеличиваю?! Я знаю, что говорю, моя глупая сестрёнка! — Лилиана схватила меня за плечо и развернула к себе лицом. — Он уже пытался соблазнить благородную девушку, только у него ничего не получилось, и он был наказан!

— А имя у этой девушки есть? — я воинственно вскинула голову. — Или это такая же правда, как звериное лицо мастера Рейнара? Ну же, отвечай! Кого он пытался соблазнить? Назови имя!

— Откуда я знаю?! — ответила Лилиана с возмущением. — Такие разбирательства происходят тайно. Но он напал на нее, как животное. Его секли на площади, прилюдно! И вот такого мужа ты себе хочешь?

Я стиснула зубы, глядя в ее искаженное от гнева лицо.

Сейчас сестра не казалась мне ни красивой, ни близкой. Какая-то чужая женщина, вздумавшая наговорить мне гадостей в день свадьбы.

— Я не верю этому, — произнесла я твердо. — И не смей говорить плохо о моем женихе. Он сказал, что у него нет связи ни с одной женщиной, и я ему верю.

— Ты веришь, что мужчина может жить, как монах? Очнись! Ни один мужчина…

— Замолчи! — прикрикнула я на неё, и Лилиана замолчала, захлопав глазами. Впервые я повысила на нее голос, и мне самой это показалось удивительным, но я продолжала: — Если не хочешь поссориться со мной — ни одного плохого слова о Рейнаре. Что было, что будет — это наше дело, не твое. Повторяю ещё раз: я верю ему, — я дернула плечом, сбрасывая руку сестры.

— Ты полоумная! — взвизгнула она. — Он лжёт тебе!

— Если больше нечего сказать — уходи, — я указала ей на дверь. — Уходи, Лилиана.

— Ты пожалеешь, — Лилиана прищурилась, глядя на меня. — Ты очень пожалеешь об этом, Виоль. И совсем скоро!

Она ушла, хлопнув дверью, а я продолжала стоять, глядя в зеркало. Только теперь на меня смотрела не сияющая румяная девушка, а какая-то невеста-утопленница из страшной сказки. Ссора с сестрой отняла силы, и я стала белее собственной фаты.

— Виоль, может, надо убрать центральный цветок? Он утяжеляет… — тётушка вернулась с букетом и страшно испугалась, увидев меня. — Что случилось? Девочка моя!

— Ничего, просто немного закружилась голова… — с трудом выговорила я, пытаясь улыбнуться, но губы сводила судорога.

— Быстренько садись! — тётя Аликс бросила букет на стол и усадила меня на скамеечку, расправив подол, чтобы платье не помялось. — Воды? Нет, лучше кофе… Глоток крепкого кофе — вот то, что тебе нужно! Дебора!.. Ну где она там?..

— Всё хорошо, — успокоила я её. — Всё хорошо, не волнуйтесь.

Тётушка застыла передо мной, глядя на меня с тревогой и волнением, а потом тихо сказала:

— Виоль, может, ты откажешься от этой свадьбы? Ещё не поздно… Никто тебя не осудит, и мастер Рейнар всё поймёт…

Мне стало почти смешно, и холод, сковавший меня после жестоких слов сестры, немного отступил.

— Благодарю за заботу, тётя, но я не отступлюсь, — сказала я и весело добавила, стараясь переменить тему разговора: — Согласна, что центральный цветок из букета надо убрать. Иначе все будут смотреть на букет, а не на меня.

Но тётя даже не оглянулась на цветы.

— Почему ты так упорна в своём желании выйти за него? — спросила она, не сводя с меня глаз. — Ещё не поздно всё исправить…

Я ответила не сразу, и тётя затаила дыхание, дожидаясь ответа.

— Вы не понимаете? — спросила я, смело встретив её встревоженный взгляд. — Я люблю его.

— Любишь… — тётя села на стул напротив меня и уронила руки на колени. — Что-то такое я подозревала… Но, Виоль, когда?! Как?..

— Когда я его полюбила? — я улыбнулась и теперь улыбка получилась, а холод и дрожь внутри исчезли, как по волшебству. — Сама не знаю. Сейчас мне кажется, что я любила его всегда. И я ничего не могу поделать с этой любовью, даже если бы захотела. Вы с дядей меня жалеете, я знаю. Вы думаете, я приношу себя в жертву. Но это не так, поверьте. Я счастлива, тётя. Я, правда, очень счастлива.

Тётушка взяла со стола букет и медленно убрала из него центральный цветок — слишком большой, нарушающий общую гармонию.

— Говорят, цвет глаз определяет судьбу, — сказала она мне, наконец. — Всегда знала, что у тебя будет необычная судьба. Но пойми меня правильно… — она замолчала, подыскивая слова, — мне было бы легче, Виоль, если бы ты не была влюблена.

— Почему? — изумилась я. — Мастер Рейнар — чудесный человек.

— Да, конечно, — тихо ответила тётя, как-то слишком пристально рассматривая букет, а потом поставила его в вазу и сказала совсем другим тоном: — Ну где там эта лентяйка Дебора?! Сколько можно ждать кофе?

Но Дебора не заставила себя ждать, мы выпили по чашечке сладкого кофе со сливками, съели по тончайшей икорной тартинке, и спустились на первый этаж, где нас уже ждал дядя.

— Дамы, дамы! — встретил он нас, суетливо поправляя очки. — Вы прекрасны, но слишком медлительны! Коляска подана, и нам надо отправиться немедленно!

— Невесте положено немного опоздать, — ответила тётя важно и хитро скосила на меня глаза. — Чтобы жених поволновался. Женихам это полезно. А где Лилиана? — она оглянулась в поисках моей сестры. — Она же должна была ехать с нами.

— Передумала, — дядя немного растерянно пожал плечами. — Сказала, что будет ждать нас уже в церкви.

Сердце моё боязливо дрогнуло — не устроят ли на мою свадьбу какую-нибудь каверзу? Фьер Сморрет… Или даже Лилиана…

Кто мог представить, что в день своей свадьбы я буду опасаться собственную сестру?

— Виоль сегодня — совсем не фиалка, — дядя галантно подставил мне локоть левой руки, — она словно роза!

Я засмеялась, а тётя улыбнулась сдержано и отвела глаза.

Ей неловко, что я призналась в любви к палачу? Но что может быть плохого в любви?..

Только раздумывать об этом мне было некогда. Во дворе нас ждала коляска, запряженная двумя белоснежными лошадьми, в чьи гривы были вплетены цветы. В конюшне дяди не было таких великолепных лошадей, но он сразу рассказал нам, что взял их напрокат у своего знакомого.

— Они больше похожи на лебедей, а не на лошадей! — восторгался дядя, устраиваясь на сиденье между мною и тётей. — Это будет королевский выезд!

— Так уж и королевский, — добродушно усмехнулась тётушка и поправила мою фату, посмотрев ласково и немного грустно.

К церкви мы проехали по совершенно пустым улицам. Мне показалось, что за ночь из Сартена разом уехали все жители. Я вцепилась в букет, как словно он был моим спасением, и мысленно говорила себе, что если в церкви будут присутствовать только жених и невеста, это даже к лучшему. Так спокойнее.

Но едва коляска вывернула к собору, я поняла, что о тихой свадьбе в присутствии родных и думать не следует — мы словно въехали в человеческое море! Разноцветные шляпки и белоснежные чепцы колыхались подобно волнам между темных мужских шляп, которые были похожи на прибрежные камни. При нашем появлении «море» заколыхалось, омывая «камни», и я призвала на помощь всю свою выдержку, чтобы сохранить хотя бы внешнее спокойствие.

Когда лошади остановились, людское море отхлынуло, будто находиться рядом с нами было опасно для жизни.

— Если здесь столько народу, — шепнула мне тётя, придерживая край моего платья и фату, пока я выбиралась из коляски, — то роща, наверное, лопается по швам!

«Все пришли поглазеть на венчание, но вряд ли кто-то придёт на свадьбу», — подумала я.

Лилиана, как бы я не сердилась на неё, была права. Все эти люди, которые сейчас отшатнулись от нас, как от зачумлённых, не придут с поздравлениями и подарками. А если и придут, то вряд ли для того, чтобы искренне поздравить.

К нам подошла Лилиана — яркая, как экзотическая птица, в сверкании бриллиантов, шелестя алым шелком платья.

— Отец Силестин готов начать службу, — сказала она, удерживая приветливую улыбку, только глаза смотрели холодно, — но жениха почему-то нет. Может, пока не поздно — уедем, чтобы не выглядеть посмешищем?

Жениха нет? Мне стало жарко и холодно одновременно. Передумал? Но зачем поступать так жестоко, бросив меня у алтаря? Я порадовалась, что лицо мое было прикрыто краем фаты — так никто не заметит, насколько сильно я была испугана и разочарована. Тётя не позволила мне запаниковать, взяла за руку и пожала.

— Жених не пришел? — переспросила тётя спокойно. — Странно, а ведь мы выехали, когда получили от него записку, что он уже ждет у алтаря.

В это время к нам подбежал мальчик-служка в праздничном облачении и, обращаясь к дяде, сказал, что отец Силестин приглашает посаженного отца и невесту, когда зазвонят колокола.

— А жених? — тут же спросила тётя.

— Уже ждёт! — мальчик указал в сторону рощи.

— Ах, вот как, — произнесла тётя, многозначительно посмотрев на Лилиану.

Та дёрнула плечом:

— Возможно, я его не заметила.

— Мы так и подумали, — тётя Аликс передала меня дяде и поправила мою фату и дядину бутоньерку. — Вот и колокола зазвонили, невесту ждут.

Колокола зазвенели звонко и радостно, и моё сердце радостно откликнулось этому звону.

Лил просто хотела уколоть в последний раз, и мне стало смешно, что я пусть на несколько секунд, но поверила ей. Я ведь уже решила, что мастер Рейнар — самый благородный человек на свете. Разве благородство позволило бы ему бросить меня перед свадьбой? К чему сомневаться?..

Мы с дядей пошли по гравийной дорожке к часовне, и люди расступались перед нами. Оглянувшись, я увидела, что тётя и Лилиана идут за нами на расстоянии — отстав шагов на десять. И тётя придерживает Лилиану за локоть, чтобы не слишком торопилась.

Я подумала, что красное платье сестры выделяется слишком ярким пятном на фоне светлых одежд остальных дам. Зачем надо было надевать красное на венчание? Ведь красный затмит всё… И ещё бриллианты…

— Всё в порядке, Виоль? — спросил дядя вполголоса, потому что я сбилась с шага, чуть не наступив на подол платья.

— Всё хорошо, — ответила я машинально, снова порадовавшись, что фата закрывает лицо.

Легкая ткань походил на полосу тумана, застилавшую глаза. Я заставила себя не думать о сестре и смотреть не вперёд, а под ноги, чтобы не споткнуться.

Колокола звонили всё громче, я сжимала букет всё сильнее, как будто он мог придать мне сил и смелости. Но для чего мне смелость? Разве я чего-то боюсь?

Я подняла голову, позабыв, что благородной форкате надо идти, скромно опустив глаза, и увидела своего жениха, стоявшего у переносного алтаря, украшенного цветами.

Рейнар стоял вполоборота и смотрел на меня. Он был без маски, с черной лентой, повязанной поперек лба, в сером приталенном камзоле и белоснежной рубашке. Одет строго, но так ладно и красиво, что я не сдержала улыбки. А самое главное, что жених смотрел только на меня. И взгляд его не отрывался от меня ни на секунду, хотя позади шла Лилиана в своем ослепительном алом платье.

Дядя довел меня до алтаря и вложил мою руку в ладонь Рейнара.

— Храни мою дочь и береги, — сказал дядя ритуальную фразу и только потом спохватился, что я ему совсем не дочь.

Но Рейнар даже не улыбнулся и очень серьезно ответил:

— Обещаю, что буду заботиться о форкате Виоль, пока жив, фьер Монжеро.

Сердце моё забилось, как птица. Он будет заботиться, пока жив. Такие простые слова, но как приятно их слышать.

Рейнар помог мне опуститься коленями на бархатную подушку, положенную перед алтарем, и сам тоже встал на колени.

Прелат Силестин начал венчание, но я почти не слышала торжественных слов благодатной молитвы, и едва вернулась с небес на землю, чтобы вовремя сказать «да» на вопрос, согласна ли я взять в мужья Рейнара ди Сартена. Потом нам поднесли красного церковного вина в серебряной кружечке, и священник обратился ко мне, предлагая пригубить из серебряной чаши, как из чаши семейной жизни.

Я сделала глоток, а потом отец Силестин поднес кружечку Рейнару, и он тоже отпил вина.

Мы сделали по очереди еще два глотка, и прелат благословил нас, а потом подал золотые обручальные кольца на хрустальном блюдце.

Рейнар взял колечко поменьше и надел на мою правую руку — на безымянный палец, рядом с кольцом с аметистами. Я надела это кольцо с умыслом — чтобы показать, что дорожу подарком. Мы редко разговариваем, и кто знает, когда нам снова удастся встретиться, а так я смогу без слов сказать…

Я замерла, вдруг осознав, что думаю сущие глупости.

Сегодня я стала женой палача. И сегодня вечером мы с ним ляжем в одну постель. В его доме, а не в доме тёти. И все твои безмолвные признания будут не нужны, Виоль. Потому что теперь ты всегда будешь вместе со своим мужем. А этой ночью…

Рука моя дрогнула, когда я взяла кольцо с хрустального блюдца. Только бы не уронить… Это посчитают дурным знаком… Я мучительно долго не могла надеть кольцо Рейнару на палец и сердилась на себя за подобную неловкость. Но вот обмен кольцами был завершен, прелат объявил нас мужем и женой, и разрешил первый поцелуй новобрачных.

Первый поцелуй…

Я покраснела, понимая, что грешу перед небесами — ведь этот поцелуй был далеко не первым…

Но Рейнар уже приподнял край моей фаты, осторожно перебросил её через венок, и наклонился ко мне.

Поцелуй был легким, но он и не мог быть иным — ведь мы стояли перед алтарем, в окружении духовных лиц и благородных дам и господ, и должны были соблюдать правила приличия, проявляя скромность.

— Объявляю вас мужем и женой, — важно сказал прелат и первым осыпал нас с Рейнаром горстью цветочных лепестков.

Подразумевалось, что после этого гости начинают забрасывать молодоженов цветами, но вместо этого нас встретило гробовое молчание.

Рейнар предупреждающе сжал мою руку, но я улыбнулась ему, показывая, что ничуть не боюсь.

Повернувшись лицом к гостям, мы медленно пошли по гравийной дорожке, возвращаясь к церкви. Тётя первая подошла к нам, раскрывая объятия, расцеловала и поздравила, потом нас поздравил дядя, и Рейнар снова пообещал ему заботиться обо мне. Лилиана стояла в первом ряду — ослепительная в своем красном платье, сверкая бриллиантами, как алая роза, усыпанная капельками росы. Губы «розы» кривились в усмешке, но сестра не делала ни шага в мою сторону. Остальные гости поглядывали на Лилиану, словно она должна была подать им сигнал к какому-то действию.

— Благодарю всех, что прибыли на венчание, — произнес дядя, обращаясь к горожанам, — ждем вас на праздничное торжество…

Дядя говорил в полной тишине — никто не захлопал в ладоши, никто не произнес ни слова поздравления, и всё чаще люди бросали взгляды на Лилиану, а она продолжала молча стоять, глядя на нас, будто наблюдала за совершенно чужими людьми.

Прошла секунда, вторая, третья…

Никто не придет на нашу с Рейнаром свадьбу… Никто не хочет сидеть за одним столом с палачом и его женой… Мне захотелось опустить край фаты, чтобы опять отгородиться ото всех этих любопытных и осуждающих взглядом, от насмешливой улыбки Лилианы… Но я заставила себя ещё выше поднять голову и взять Рейнара под руку.

Колокола зазвенели радостно и звонко — или их звон показался мне радостным? Вспугнутые голуби взметнулись с крыши собора — сизые, белые…

Вдруг толпа всколыхнулась — от задних рядов по направлению к нам. Люди взволнованно заговорили, завертели головами и… расступились, давая дорогу кому-то, кто приехал позже всех.

Тонкий, как тростинка, мальчик-паж в алой с золотом одежде бежал впереди, расталкивая зевак и помахивая тростью из красного дерева.

— Дорогу! Дорогу! — кричал он важно и звонко. — Дорогу его величеству!

Тётушка Аликс ахнула и принялась поправлять прическу, а дядя торопливо протер очки. Остальные горожане тоже засуетились и чуть не полезли по головам, желая оказаться в первом ряду и убедиться, что его величество вдруг решил посетить скромную часовню в роще, вместо церкви при королевском замке.

Наверное, только я не испытала радостного волнения.

Зачем приехал король? Чего ждать от этого неожиданного визита? Я с беспокойством посмотрела на Рейнара, но он ободряюще кивнул, показывая, что бояться не надо.

Колокола замолчали, и тетя Аликс заговорила срывающимся от волнения голосом:

— Ваше величество, так чудесно видеть вас здесь, сегодня…

Фата уже была откинута с моего лица, но почему-то я видела фигуру приближающегося мужчины, как сквозь полосу тумана. Кажется, я задрожала, потому что Рейнар погладил мою руку и слегка сжал пальцы.

— Сегодня свадьба у вашей племянницы, фьера Монжеро, — услышала я густой добродушный голос и встрепенулась, — а я как раз проезжал мимо. Как ваше здоровье, фьер Монжеро? Вижу, с вашей рукой всё хорошо?

— Благодарю за участие, ваше величество, — отозвался дядя, кланяясь уже в третий раз. — Вы были очень любезны, что направили ко мне вашего личного врача…

— Но помог-то вам не он, — усмехнулся король, сделал еще пару шагов и остановился прямо напротив меня и Рейнара. — Мастер ди Сартен. Это ведь ваша заслуга.

Мы с Рейнаром поклонились, и я, наконец-то, разглядела его величество короля. Он был в парадном синем камзоле, украшенном парчовой лентой, при парадных регалиях, и я засомневалась, что его величество «просто проезжал мимо». Слишком уж парадный и торжественный вид был у короля, если только он не ехал на свадьбу какого-нибудь принца крови. Но ни о каких подобных свадьбах в Сартене слышно не было, и значит… значит…

Справа всплеснула на ветру алая ткань, и я увидела, как моя сестра, резко повернувшись, исчезает в толпе. Лилиану пропустили быстро, даже не заметив, что она ушла, потому что внимание всех было устремлено на короля и… на нас с Рейнаром.

— Благодарю, ваше величество, что оценили мои скромные умения, — ответил Рейнар.

— Не я один, — сказал король, посмотрев на меня в упор.

Король был далеко не молод, но глаза смотрели так же пристально и цепко, как у дознавателя фьера Ламартеша. Я задрожала, но выдержала этот пристальный взгляд.

— Позвольте поздравить вас? — спросил его величество, продолжая буравить меня взглядом. — Вы счастливы?

Я не могла не заметить, что он не назвал меня ни форкатой ни фьерой. Разумеется. Ведь я уже не могла считаться благородной девицей, но и получив статус замужней женщины, не могла отныне называться благородной. Что ж, не так это и важно…

Коротко вздохнув, я ответила:

— Конечно, я счастлива, ваше величество. Как можно быть несчастной на собственной свадьбе?

— Многие могли бы с вами и поспорить, — сказал он, чуть нахмурившись.

Я замолчала, растерявшись, но тётя и дядя тоже промолчали, и Рейнар ничего не сказал. В парке стало так тихо, что слышно было, как на крыше собора воркуют вернувшиеся голуби.

— Возможно, кому-то в этой жизни повезло меньше, чем мне, — произнесла я медленно, догадываясь, что не так просто король появился сегодня в роще, и не ради любопытства начал меня расспрашивать. — Но в нашей семье всем повезло выйти замуж по любви, ваше величество.

Белый платочек в руках тёти трепыхнулся, как пойманная птичка, но Рейнар незаметно сжал мою ладонь — словно благодаря.

— Мы как раз отправляемся праздновать это радостное событие, — бодро заговорила тётя, — и если ваше величество осчастливит нас своим присутствием…

Если бы меня сейчас не колотило от нервной дрожи, я бы точно рассмеялась — тётя осталась верна себе и осмелилась пригласить даже короля. Король на свадьбе палача! Вот уж точно сюжет для сказки!

— Очень хорошо, — пробормотал король, а потом произнес громко, чтобы слышали все, кто стоял рядом: — Я приехал без подарка, поэтому объявляю всем, что на свадьбе мастера ди Сартен будут играть придворные музыканты, а лично от меня доставят бочонок лучшего южного вина.

— Ваше величество!.. — воскликнули одновременно мои дядя и тётя.

— Вы очень добры, — произнес Рейнар, а из первых рядов до последних уже катилась волна — горожане передавали друг другу слова короля.

Что касается меня — я стояла, как громом пораженная, и едва успела поклониться, прежде чем король вернулся к ожидавшей его карете.

Когда его величество уехал, подали нашу коляску. Я села на сиденье рядом со своим мужем, а напротив сели дядя и тётя.

Колокольчики на конской сбруе весело зазвенели, когда коляска тронулась. До самого дома мы почти не разговаривали, обмениваясь лишь ничего не значащими фразами — удобно ли сидеть, хорошо, что погода ясная… Мне очень хотелось, чтобы Рейнар взял меня за руку, хотелось спросить, что он думает по поводу появления короля и его странных вопросов о счастье. Но говорить об этом при тёте и дяде, а тем более — проявлять нежность напоказ, было неловко, и мне оставалось лишь украдкой посматривать на красивый профиль моего мужа.

Мужа!..

Я ощутила головокружение, когда подумала, что сегодняшний день закончится, и ночью рядом со мной и Рейнаром уже не будет никого. Н возьмет меня за руку, поцелует, а потом…

А что произойдет потом? Холодок пробежал вдоль спины, и я зябко повела плечами.

Мне следует спросить тётю, что ожидает меня этой ночью в объятиях мужа? Я покраснела, даже не представляя, что тётя будет рассказывать мне об этом. Лилиана могла бы взять на себя эту миссию, но вряд ли она придет сегодня…

Коляска въехала в ворота, и тётя увела меня в дом под предлогом поправить прическу, предоставив дяде и Рейнару встречать гостей. А гости уже подъезжали!

Выглянув в окно из своей комнаты, я обнаружила, что коляскам и каретам уже тесно в нашем дворе.

— Настоящая свадьба, — произнесла тётя дрожащим голосом, и я догадалась, как она волновалась и переживала, что празднование сорвется, потому что гости не придут. — Его величество проявил огромную деликатность и любезность. Вряд ли кто-то откажется послушать королевских музыкантов и попробовать вина из королевских погребов.

— Он очень добр, — отозвалась я, глядя, как флейтисты, барабанщики и арфисты заходят в наш двор, и дядя суетится, провожая музыкантов к беседке. — Но почему такое участие, как вы считаете?

— Даже думать об этом не хочу, — сказала тётя решительно. — По крайней мере, не сейчас. Сейчас у нас более важные дела — твоя свадьба. Давай-ка я приколю к твоему корсажу свежие цветы, эти скоро завянут, а невеста должна сиять! И поспешим, гости ждут!

Гости и правда ждали, и когда мы с тётей появились возле беседки, поздравления и подарки посыпались со всех сторон. Впрочем, тётя быстро избавила меня и Рейнара от утомительной необходимости слушать бесконечные (и не слишком искренние) пожелания любви, богатства и счастья, усадив нас во главе стола.

Наши кресла были чуть приподняты над остальными, и спинки украшали белые розы, источавшие тонкий аромат. Я вспомнила про букетик фиалок, и не смогла сдержать улыбку.

— Вы улыбаетесь, — тут же заметил Рейнар, наклонившись ко мне так близко, что я ощутила его дыхание на своей щеке. — Значит, вы довольны?

— Да, — коротко ответила я, желая и одновременно боясь посмотреть ему в глаза.

Только что я мечтала, как он возьмет меня за руку, но стоило ему приблизиться, как я превратилась в боязливого зайчонка. У которого сердце так и заходилось бешеными скачками.

Рейнар помедлил, а потом произнес тихо, словно позвал издалека:

— Виоль, не могли бы вы…

Ах, почему Лилиана бросила меня одну?!. Неужели не могла хотя бы парой фраз намекнуть, как мне вести себя, чего ждать. Замерев, я ждала, что попросит мой муж, но тут музыканты заиграли — и я с облегчением вздохнула. Теперь разговор откладывался.

После того, как десять раз подняли бокалы за счастье молодоженов, начались танцы. Нам с Рейнаром пришлось выйти первой парой, и мой муж сразу поспешил извиниться:

— Боюсь, я не слишком хороший танцор.

— Не скромничайте, — засмеялась я, скрывая смущение.

— Увы, даже не думал, — признался он, и я почти сразу же убедилась, что танцы не были сильной стороной Сартенского палача.

Но где бы ему изучить все фигуры модных танцев? Я подсказывала Рейнару движения и только улыбалась, когда он наступал мне на ногу или путал повороты. К счастью, гостям не терпелось пуститься в пляс под музыку королевских флейтистов, и на нас почти не обращали внимания.

Музыканты играли без остановки, к столу выносили новые и новые перемены блюд, а особый восторг вызвал бочонок с вином, который вкатили четверо слуг.

Я видела, как сияет лицо тётушки, как дядя довольно кивает, обходя гостей, но сколько бы я ни высматривала — не видела Лилианы. Сестра не пришла, а тётя не замечала этого или делала вид, что не замечает ее отсутствия.

Когда спустились сумерки, в саду зажгли фонари. Это было очень красиво, но только добавило мне нервозности. В оранжевом свете огней лицо моего мужа стало нечеловечески красивым. И… опасным. Он почти не пил вина, но глаза его блестели, как у многих благородных фьеров, которые слишком часто наполняли бокалы королевским вином, а взгляд казался затуманенным. И я чувствовала этот взгляд всей кожей, как будто меня гладила невидимая горячая рука.

Я не могла не заметить, с каким жадным изумлением смотрели на моего мужа форкаты и замужние дамы. Мне были понятны их чувства — я и сама была потрясена, когда впервые увидела сартенского палача без привычной маски. Но подобное внимание не радовало, и я всё сильнее желала окончания праздника. Желала и… боялась.

Лилиана ошиблась — свадьба получилась самой настоящей. Но следом за свадьбой должна была последовать брачная ночь. Самая настоящая…

Глава 15. Вторая ночь в доме палача

Я неловко дернула рукой и опрокинула бокал с вином. Красная лужица растеклась по белоснежной скатерти, грозя пролиться на подол венчального платья. Рейнар оказался быстрее меня и накрыл лужицу салфеткой.

— Это к счастью, — фальшиво засмеялась я, и в это время рука мужа накрыла мою руку, заставив меня вздрогнуть.

— Вы дрожите, Виоль, — заметил он. — Вам холодно?

— Нет, — ответила я и невольно облизнула пересохшие губы.

Мозолистая мужская ладонь скользнула по моей ладони, пальцы переплелись с моими пальцами, и внезапно я осознала, сколько силы в руке, завладевшей моей рукой. Эта сила — страстная, обжигающая, почти жестокая хлынула и захлестнула меня. Казалось, палач с трудом сдерживал её, потому что на мгновение так сжал пальцы, что я всхлипнула.

Он сразу отпустил меня, и я незаметно потерла руку, пытаясь утишить боль.

— Простите, — сказал палач тихо и глухо. — Я не хотел…

Договорить ему не удалось, потому что кто-то шагнул из темноты и остановился за нашими креслами.

Я приготовилась выслушивать очередные свадебные поздравления, но услышала совсем другое.

— Похоже, вы необыкновенно счастливы, форката Виоль? — нарочито вежливо спросил мужчина, опираясь на спинки наших с Рейнаром кресел. — О, прошу прощения! Теперь вы не форката… Но и не фьера. Как же к вам обращаться?

Это был Элайдж Сморрет. Он навис над нами, пытаясь заглянуть мне в глаза, и показался каким-то странным — почему-то смеялся, хотя лицо дергалось, будто от злости.

— Вы пьяны, фьер Сморрет, — сказал Рейнар и оперся ладонью о мое кресло, отгораживая меня от Элайджа. — Прошу вас отойти, моей жене неприятно, когда вы находитесь так близко.

— Это она вам сказала? — очень любезно осведомился Элайдж. — Но раньше ее радовало мое присутствие. И я в числе приглашенных, почему бы мне не поздравить новобрачную лично? Ведь это настоящий праздник — получить такого мужа. Разве нет?

Я быстро взглянула на Сморрета. Нет, он был не настолько пьян, чтобы не осознавать, что говорит оскорбительные вещи. Он говорил это намеренно… И… и совсем не благородно…

Позже я вспомнила его злые слова и поняла, что целью их было обидеть именно меня. Указать, как я ошиблась, выбрав не того мужчину. Но в тот момент я подумала не о себе. Я подумала, как ранят эти оскорбления Рейнара, и взглянула на него со страхом и жалостью, всей душой желая, чтобы фьер Сморрет закрыл рот и исчез куда-нибудь подальше. Моему мужу хватило унижений и обид за всю его жизнь, чтобы выслушивать подобное на собственной свадьбе!

К сожалению, мои желания не были услышаны небесами, потому что Элайдж Сморрет никуда не исчез и заговорил вновь:

— Все в этом городе убеждены, что форката Виоль Монжеро принесла себя в жертву сартенскому палачу за то, что тот спас ее дядю. И многие считают, что плата непомерно большая. Вам не следовало продавать себя, хватило бы…

Я не успела произнести ни слова, не успела даже взять Рейнара за руку, когда он коротко и едва заметно ударил фьера Сморрета локтем в грудь. Тем не менее, от удара фьер Сморрет ухнул и улетел в темноту, за пределы круга, очерченного светом фонарей. Было слышно, как благородный фьер возится в темноте, пытаясь подняться, а потом, бормоча проклятья, уходит, ломая кусты жимолости.

Но мы с Рейнаром не смотрели ему вслед, мы смотрели друг на друга.

Рейнар… в его взгляде мне почудились вопрос, и затаенный гнев и… недоверие… Он тут же отвернулся, а я почувствовала злость на Сморрета, который парой фраз разрушил волшебство и сладкую тревогу этого вечера.

— Напрасно я не подала в суд на фьера Сморрета, — сказала я резко, позабыв, что невесте полагается быть нежной, скромной и милой. — Надо было написать жалобу. Тогда это остановило бы его от грязных сплетен. Тогда он не осмелился бы написать свой грязный и лживый донос, и не вёл бы себя так возмутительно, как сегодня.

Мой муж бросил на меня странный взгляд и спокойно произнес, подливая в свой бокал вино, хотя выпил всего пару глотков:

— Но донос написал не Сморрет.

— Не он? — переспросила я, озадаченно. — Кто же?

Только в эту минуту к нам подошла тётя, и разговоры о Сморрете и доносчиках пришлось оставить на потом.

— Думаю, вам лучше всего тихонько уехать, — сказала тётя, с улыбкой обращаясь и ко мне, и к Рейнару. — Ещё немного — и гости начнут требовать каких-нибудь глупостей, вроде исполнения обряда подвязки невесты или прощальных поцелуев.

Я не сдержалась и прыснула, представив, что кто-то из благородных гостей решит вспомнить традиции, и нам с Рейнаром придется бросать в толпу мои подвязки, а потом целоваться со всеми гостями, которым пожелается проводить нас в спальную комнату.

— Вы правы, фьера Монжеро, — сказал Рейнар и подал мне руку, вставая. — Лучше бы нам уехать. Виоль устала, ей надо отдохнуть.

— Очень разумно, — похвалила тётя. — Но лучше сделаем так — я уведу Виоль, вроде бы для того, чтобы освежиться, а через некоторое время вы, мастер, последуете за нами. Коляска уже готова и ждет на заднем дворе.

Мой муж кивнул и сел в кресло, поднеся к губам бокал с вином, а тётя потянула меня за собой, придерживая мою фату, чтобы удобнее было идти. Кто-то из гостей запротестовал, что невеста уходит, но тётя заверила, что невеста исчезает всего на четверть часа, не больше, а праздник тем временем продолжается.

Музыканты как раз заиграли популярную народную песенку, и гости захлопали в ладоши, дружно запев, поэтому на нас почти перестали обращать внимание. Мы с тётей Аликс зашли в дом и прошли черным ходом.

Сейчас мы с Рейнаром сядем в коляску и уедем в его дом на рябиновом холме… а там…

— Тётушка! — зашептала я, останавливаясь.

— Что такое? — спросила тётя удивлённо и встревоженно.

Темнота прибавила мне смелости, и я выпалила на одном дыхании:

— Мне страшно! Я совершенно не знаю, что делать, когда… когда окажусь с мужем наедине!..

Несколько секунд тётя молчала, а потом я услышала её тихий смешок.

— Ах ты, моя дорогая, — произнесла она ласково и наугад погладила меня по щеке. — Не волнуйся, Виоль. Доверься своему мужу. Мастер Рейнар кажется мне мужчиной, достойным доверия. Идём, песня уже кончается… — и она повела меня дальше по коридору.

Это всё, что тётя могла сказать мне? Я почувствовала себя обманутой. Разве не полагалось мне узнать все тайны, о которых форкаты могли только догадываться и рассказывать шепотом всякие небылицы? Что происходит, когда мужчина и женщина оказываются в алькове?..

— Всё будет хорошо, — очень неутешительно заверила меня тётя, выводя во двор и усаживая в коляску, крытую тентом. — А вот и мастер Рейнар…

Мой муж в самом деле как раз появился. Он поклонился тётушке и сел рядом со мной. Кучер был мне незнаком, и когда он подхлестнул лошадей, направляя коляску, за нами тронулись двое верховых в камзолах королевской гвардии.

— Его величество поручил сопровождать нас, — пояснил Рейнар, когда я удивленно оглянулась.

— Очень щедро со стороны короля, — сказала я с сомнением, и мой муж еле заметно улыбнулся. — По-моему, его величество относится к вам благосклонно, — добавила я уже тише, чтобы нас не услышали кучер и сопровождающие.

— Всё верно, — подтвердил Рейнар и укрыл меня шерстяным покрывалом, которое до этого лежало в коляске, аккуратно сложенное. — Однажды я вылечил кое-кого, и его величество король до сих пор помнит об этом.

Это было сказано так, что я не осмелилась расспрашивать — кого же пришлось вылечить сартенскому палачу, кто был настолько дорог королю.

Коляска выехала за город, проехала по знакомой мне дороге, и вот уже мы подъезжаем к рябиновому холму.

— Здесь коляску придется оставить, — сказал Рейнар, когда мы остановилась у подножия холма.

Он спрыгнул на землю и помог выбраться мне. Тут же подвели черного коня под дамским седлом, и Рейнар легко усадил меня на коня, перебросив подол моего платья через лошадиный круп, чтобы не зацепился за валежник. Сам он взял коня под уздцы и повел его вверх по склону.

Темнота поглотила коляску и королевских гвардейцев, какое-то время я слышала ржание лошадей и звон конской сбруи, а потом остались лишь прохлада ночного леса и шелест листвы.

Конь ступал почти бесшумно и очень ровно, так что мне не пришлось прилагать особых усилий, чтобы удержаться в седле. А может, в этом была заслуга не коня, а его хозяина, который шел по тропе вверх так уверенно, будто видел в темноте не хуже кошки.

Я с трудом могла разглядеть Рейнара, ведущего коня под уздцы, но зато в моей памяти с необыкновенной ясностью всплыла стычка со Сморретом. Рейнар ударил его. Сильно, жестоко. Да, он может быть жестоким. Со мной Рейнар всегда был нежен, и поэтому я постоянно забываю, что он — палач, убийца. Сегодня за праздничным столом он так сильно сжал мою руку… Но в этом жесте не было жестокости. Ничуть не было. В груди всё сладко затрепетало, когда я вспомнила, как он захватил в плен мою руку. Что это если не волшебство, о котором форкаты рассказывают друг другу шепотом, фантазируя и мечтая?.. И что я почувствую, когда сартенский палач захватит в плен меня?.. Сделав своей…

Впереди засиял мягкий оранжевый свет, и мы оказались перед домом, над крыльцом которого горел фонарь, указывая путь. Дверь был распахнута, и в прихожей тоже горели светильники — как будто нас ждали.

Рейнар остановил коня, помог мне опуститься на землю, а потом подхватил меня на руки.

— Мужу полагается перенести жену через порог своего дома, — сказал он и поднялся по ступеням.

Я обняла его за шею, когда он переступил порог, и старалась дышать ровно, чтобы не было заметно, как я волнуюсь и… боюсь.

— Надо увести коня в стойло, — Рейнар бережно поставил меня на ноги. — Идите в спальню, Виоль. Я скоро приду.

Он вышел из дома, а я застыла в прихожей у самого порога.

Мне надо подняться в спальню, потому что скоро придет мой муж. Мне надо подняться в спальню, вынуть шпильки из прически, расчесать волосы и раздеться… Время шло, а я продолжала стоять в прихожей, не решаясь сделать ни шага. Только сейчас я поняла, что вряд ли смогу избавиться от платья самостоятельно. Почему тётушка не отправила со мной служанку?

Где-то снаружи всхрапнул конь, а потом раздался успокаивающий голос Рейнара. Сейчас мой муж вернется, увидит, что я даже не потрудилась снять платье и решит… решит, что я не желаю исполнения супружеских обязательств…

Приподняв юбку, чтобы не наступить на подол, я взбежала по лестнице, ворвалась в спальню и принялась безжалостно вытаскивать шпильки, крепившие фату. Кое-как избавившись от фаты, я постаралась расстегнуть платье, но смогла справиться только с тремя верхними пуговицами на спине, а до остальных не могла достать, как ни старалась.

Рассыпавшиеся волосы окутали меня плащом, лезли в глаза, опутывали руки… Я перебросила пряди на грудь, но всё равно никак не могла справиться с пуговицами.

В спальне горели два светильника, и не было зеркала. Будь здесь зеркало, мне было бы легче…

Дверь спальни открылась тихо, без скрипа, и на пороге появился сартенский палач.

Я сразу прекратила бессмысленные попытки избавиться от платья и застыла, не сводя с мужа глаз. Он снял камзол и теперь был в одной рубашке, расстегнутой у ворота. Он только что умылся, потому что на лбу у него не было ленты, пряди вокруг лица были влажными, и он вытирал руки белоснежным полотенцем.

— Фьера Монжеро предлагала отправить с вами горничную, — произнес Рейнар спокойно, бросая полотенце в кресло, — но я отказался.

— Почему?.. — спросила я шепотом, следя за ним взглядом, как кролик за охотником.

— Мне не хотелось, чтобы сегодня в этом доме был кто-то, кроме нас, — ответил он. — Если не возражаете, я помогу вам раздеться. Повернитесь спиной.

Я послушно повернулась, ощущая себя деревянной куклой — которая не может согнуть руку и склонить голову, и вздрогнула, когда мужские пальцы коснулись моей шеи пониже затылка.

Тётя сказала, что надо довериться… Довериться… Ведь теперь мы с Рейнаром — муж и жена, он не обидит меня…

— Вы боитесь, Виоль? — спросил палач.

— Нет, — ответила я по-прежнему шепотом, испытывая от звука его голоса ни с чем не сравнимое ощущение — как будто меня опять подняли на руки и понесли над землёй, держа в объятиях бережно, нежно…

Мужские пальцы скользнули ниже и принялись расстегивать пуговицы на моем платье — одну за другой, медленно, словно священнодействуя…

Иногда я чувствовала их прикосновение сквозь тонкую ткань нижней рубашки, и всякий раз вздрагивала, а по телу пробегали огненные волны — согревающие, шелковистые, от которых кровь бежала быстрее и сердце начало стучать в безумном ритме.

Распустив вязки пояса, Рейнар потянул моё платье за рукава вниз. Прохладная струящаяся ткань соскользнула с моих плеч, и я тут же почувствовала быстрое и легкое прикосновение — но нет, на сей раз не прикосновение руки… Мужские губы скользнули по моему плечу, задержались на шее пониже затылка…

Я закрыла глаза, полностью отдаваясь во власть новых, незнакомых мне чувств. Сердце стучало всё быстрее, и дыхание сбилось. А потом я поняла, что не только мое взволнованное дыхание нарушает тишину спальной комнаты. Рейнар, стоявший за моей спиной, вздохнул тяжело и прерывисто. Платье упало на пол, улегшись белоснежной волной у моих ног. Я хотела переступить через него, но муж удержал меня, схватив за плечи и прижавшись ко мне всем телом.

Меня будто взяли в плен — сковали, связали, но в то же время я чувствовала эти невидимые путы, как часть себя самой, как свое собственное сердце…

Близко, горячо… Очень горячо…

— Виоль… — услышала я жаркий шёпот, а потом Рейнар отстранился, мозолистые ладони скользнули по моим плечам и отпустили.

Мне сразу стало холодно, и обретенная свобода показалась ненужной и даже страшной. Больше всего сейчас мне захотелось обернуться к мужу и прижаться к нему точно так же — всем телом, снова почувствовать себя и его одним целым.

— Можно я приму ванну? — спросила я еле слышно, желая обернуться и боясь этого.

— Сейчас уже поздно, чтобы греть воду для ванны, — ответил Рейнар, стоя позади меня, на расстоянии. — Здесь есть котелок с горячей водой — умойтесь и ложитесь спать. Я переночую в другой комнате.

— Как — в другой комнате? — все мои сладкие страхи были вмиг позабыты, и я резко обернулась к мужу.

— Что вы так испугались? — спросил он и чуть заметно улыбнулся. — Я буду совсем рядом. Через стену от вас. Если что-то понадобится — вам надо лишь позвать.

— Вы уходите? — спросила я, потому что он отступил к порогу, не сводя с меня глаз.

Как он может уйти? Ведь это наша ночь… наша первая ночь…

Я в волнении переплела пальцы, не зная, что сказать и что сделать.

— В эту ночь нам обоим лучше отдохнуть, — произнес Рейнар успокаивающе. — Поверьте мне.

«Доверься своему мужу…» — вспомнила я слова тётушки и неуверенно кивнула.

— Вот и хорошо. Тогда — спокойной ночи, — Рейнар коротко поклонился мне и исчез за порогом.

Некоторое время я оторопело смотрела на плотно прикрытую дверь, а потом потерла виски.

Ушел и оставил меня одну, и даже не снял подвязки с моих чулок, как того требует обычай. Сказал, что нам обоим надо отдохнуть. Может, он прав? Надо отдохнуть, успокоиться, и тогда завтра меня не будет бросать в дрожь от каждого его взгляда и прикосновения. Завтра все страхи рассеются, и останутся только нежность и любовь… Останется любовь…

Я сама сняла подвязки, а потом и чулки. Ополоснула лицо, позабыв добавить горячей воды, и вспомнила об этом, только когда застучала зубами от холода. Подбросив в жаровню пару щепок, я залезла под пуховое одеяло и легла на бок, подсунув руки под щеку и свернувшись клубочком. Простыни пахли фиалками, и этот запах убаюкивал, успокаивал сердце и душу.

Прошлой осенью я уже спала в этой постели, и спала так крепко и сладко, как в доме родителей. Но всё-таки странно, что моя вторая ночь в доме палача проходит именно так. Ведь я уже замужняя дама, и мне полагается спать рядом с мужем, а не одной…

Но дрёма уже сковывала веки, я моргнула раз, другой, а потом зевнула и провалилась в сон — крепкий, без сновидений.

Глава 16. Новая жизнь

Как и в прошлый раз, я проснулась и увидела, что солнечные блики скользят по стене, оклеенной бледно-желтым ситцем.

События минувшего дня и прошлой ночи припомнились мне с особой яркостью: венчание… приезд короля… гости и музыка… гадкие слова фьера Сморрета… а потом Рейнар помогал мне снять платье…

Я села в постели и огляделась. В комнате я была совершенно одна, но кто-то вылил воду из таза после моего умывания и заново наполнил кувшин чистой водой. А еще у порога стояла дорожная сумка, в которой я обнаружила два своих повседневных платья, чулки и нижние рубашки.

Было уже около десяти утра — солнце поднялось высоко, и я мысленно упрекнула себя за то, что пронежилась в кровати так долго. Умывшись и причесавшись, я оделась и выглянула в коридор.

В доме было тихо, и я на цыпочках прокралась к соседней комнате, тихонько приоткрыв двери.

Разумеется, в соседней комнате никого не было, и я втайне подосадовала на мужа, который обещал, что будет рядом.

Внизу раздалось постукивание посуды, и я поспешила спуститься. Не хватало еще, чтобы Рейнар сам готовил завтрак в первый же день семейной жизни!

Но в кухне я увидела совсем не Рейнара, а незнакомую женщину — пожилую, с мягким, простоватым лицом, в белом чепце и фартуке. Она как раз закончила промывать крупу и ссыпала ее в котелок. В очаге жарко пылал огонь, и на решетке жарился кролик, щедро смазанный маслом и посыпанный пряными травами.

— Доброе утро, — как ни в чем ни бывало поприветствовала меня женщина. — Как вам спалось, фьера Виоль? Хорошо ли вы спали?

— Благодарю, — пробормотала я, не зная, как вести себя с ней. — А где мой… где мастер Рейнар?

— С утра прибежал мальчишка, кому-то в деревне стало плохо, — доверительно рассказала женщина. — Я хотела выставить его вон — все-таки у вас медовый месяц, надо и честь знать, но Рейнар и слушать не стал — тут же отправился лечить. Такой уж он человек, фьера. Никогда никому не откажет.

Она повесила котелок над огнем и проверила жаркое.

— Каша и мясо будут готовы через полчаса, — сказала она. — Если не хотите ждать, я подам вам хлеба и сыру.

— Я подожду Рейнара, — тут же отказалась я от завтрака, хотя была ужасно голодна. — Но… кто вы такая?

— Ой, и назваться забыла! — женщина всплеснула руками и засмеялась. — Вы уж простите меня, фьера. Я, признаться, совсем от общения отвыкла. Я — Клодетт, отец Рейнара был моим братом, так что ему я вроде как тётей прихожусь.

— Не знала, что у Рейнара есть родственники… — сказала я растерянно. — Вы живете здесь? Я не видела вас раньше…

— Нет, фьера, — замотала она головой так, что оборки чепца затрепетали, как листья на ветру, — я живу в доме на опушке, это мили три отсюда. А к Рейнару я прихожу, когда надо приготовить поесть или в доме убраться. Мужчины-то к этому не слишком способны…

Вот как. Она убирает в доме. Именно поэтому дом такой чистый и уютный — чувствуется женская рука. И носки Рейнару вязала, скорее всего, она… Мне стало досадно и неловко, потому что получалось, что Рейнар женился, но привел в дом не хозяйку, а лентяйку. Ведь это я должна была позаботиться о еде для мужа.

— Я принесла свежие простыни, — продолжала Клодетт, — как сядете за стол, пойду перестелю вам постель. Я их хорошенько прополоскала и накрахмалила, так что не беспокойтесь…

— Я сама перестелю постель, — прервала я ее. — Вам не стоит так утруждать себя. Ведь я — жена Рейнара, и должна сама вести хозяйство.

Она посмотрела на меня с сомнением, и я покраснела под этим недоверчивым взглядом. Наверняка, женщина решила, что в своей жизни я только нарезала тартинки и взбивала яичный крем.

— Да-да, — сказала я немного сердито, — я вполне справлюсь сама. Умею стряпать и с уборкой справлюсь, даже не сомневайтесь. Спасибо за простыни, но с сегодняшнего дня стиркой занимаюсь я.

— Как скажете, фьера, — без особой радости пожала плечами Клодетт. — Простыни в корзине, с вашего позволения.

Корзина стояла в коридоре у порога, и я взяла ее за плетеные ручки, чтобы унести в спальню. Простыни, сложенные в корзине, походили на белоснежные сугробы, и от них пахло тонко и приятно.

— Какой приятный аромат, — не утерпела я. — Это ведь фиалки?

— Да, фиалки, — подтвердила Клодетт. — Вам нравится?

— Очень, — серьезно подтвердила я. — Что это за чудесные духи?

— Рейнар раздобыл их прошлой осенью, — сказала женщина, посмотрев на меня с усмешкой. — Как с ума сошел по ним. Но запах, и правда, чудесный. Такой освежающий… Давайте, я всё-таки вам помогу.

Как я не отказывалась, она забрала у меня корзину и унесла ее в спальню. Там мы в четыре руки перестелили постель, открыли окна, чтобы проветрить комнату, и вернулись в кухню, где уже истекал ароматными соками румяный кролик.

К этому времени мы с Клодетт уже болтали, как старые знакомые. Она с удовольствием поверяла мне тайны жизни Рейнара, а я слушала внимательно, не пропуская ни слова. Как удивительно, что можно легко сойтись с человеком, лишь поработав вместе.

— Про него все говорят, что он — чудовище, — говорила Клодетт, при помощи длинной вилки переворачивая кролика, чтобы поджарился другим боком. — Но Рейнар совсем не такой. Если бы не он, я не выжила, честно вам признаюсь, фьера. Мой муж был помощником у моего брата, их и убили вместе, и тогдашний бургомистр даже не наказал виновного. Взял деньги — вроде как штраф за убийство, и уехал из Сартена на побережье. Ни мне, ни Рейнару даже монетки не бросил. У брата были кое-какие сбережения, а мне муж ничего не оставил, а таких, как я, даже в монастырь не берут, — тут она осеклась, взглянула на меня и с преувеличенным усердием начала помешивать кашу в котелке.

— В монастырь я не собираюсь, — ответила я спокойно. — Я сразу поняла, что все страшные истории про Рейнара — неправда. И мои тётя и дядя тоже не считают его чудовищем.

— Как бы там ни было, всё равно вы поступили очень безрассудно, — назидательно сказала Клодетт.

Я промолчала, не желая спорить, и предложила позавтракать вместе, но женщина отказалась.

— Благодарю, фьера, — она поправила чепец, не глядя на меня, — но у меня много дел дома. Я выращиваю травы. Рейнар использует их, когда лечит. Так что мне пора. Я всё-таки буду заходить, с вашего позволения, а уборку делаю по пятницам…

Проводив ее, я осмотрела дом — уже как хозяйка, невероятно гордясь этим. Я проверила, сколько осталось продуктов, осмотрела бельевые шкафы и ванную комнату, мысленно прикинув, что предстоит сделать, чтобы создать семейный уют, но не слишком менять привычный Рейнару быт.

Всё было хорошо, но я не нашла ни одного зеркала. Наверное, человеку в маске не слишком хотелось смотреть на свое лицо. Что ж, именно это мне надо срочно исправить.

Я составила список покупок и тут задумалась. Можно ли мне попросить мужа купить всё это? Зеркала, кое-какая посуда, продукты, которые можно долго хранить… Ведь он и так много потратил на свадьбу…

От размышлений меня отвлекла тётя. Вместе с Деборой они привезли мне платья, белье и ещё массу вещичек, без которых женщине было бы очень трудно жить.

Тёте пришлось оставить коляску внизу и подниматься к дому пешком, и она совсем запыхалась. Но отдыхать не пожелала, и принялась расспрашивать, как прошла моя ночь, и как я себя чувствую. Дебора при таком деликатном разговоре не присутствовала — она разбирала принесенные вещи, и я тихо и смущенно призналась, что мы с мужем спали в разных комнатах.

— Мы очень устали, — пробормотала я, краснея, хотя ничего предосудительного не совершила, — он захотел отдохнуть… И позаботился обо мне…

— Хм, — тётя посмотрела на меня, прищурив глаза, и непонятно сказала: — Что ж, его выдержке можно позавидовать.

Увидев мой список, она забрала его, не слушая моих возражений, и пообещала купить и прислать всё в ближайшие дни. Кроме того, она оставила мне несколько сереброяных монет и золотой — на непредвиденные расходы. Я проводила тётю и служанку уже ближе к вечеру, и осталась одна в огромном доме.

Когда стемнело, я разожгла камин в столовой, чтобы когда Рейнар вернется, быстро подогреть ужин. Поставила новые свечи в спальне, взбила подушки, выкупалась, приготовила ночную рубашку с оборками — и теперь оставалось только ждать.

Когда перевалило за полночь, меня безудержно потянуло в сон, но я боялась уходить в спальню. Находиться в доме палача, посреди леса, одной — было жутковато, и я заперла дверь. Теперь Рейнару придется стучать, а вдруг я не услышу его из спальни? Я прикорнула в кресле, в столовой, и даже успела увидеть какой-то сон, в котором я усердно околачивала палкой грушевые деревья. Когда я с трудом открыла глаза, то стук из моего сна не исчез, а, наоборот, усилился.

Вскочив, я торопливо пригладила волосы, поправила сбившийся кружевной воротничок, и побежала открывать.

Рейнар вошел в прихожую, снимая шапку. Лицо у него было усталым, но он улыбнулся мне.

— Вы не слишком долго стучали? — спросила я виновато. — Я заперла двери и уснула…

— Вы все правильно сделали, — успокоил он меня, снимая куртку и сапоги. — Я напрасно вас потревожил, мог бы переночевать… — он замолчал на полуслове.

— Что — переночевать? — не поняла я.

— В другом месте, — закончил он и пошел в сторону ванной комнаты.

— И этим вы бы очень меня обидели, — выпалила я, еле успевая за ним следом. — Это — ваш дом, и ночи вам надо проводить именно здесь!

— Вы очень заботливы, Виоль, — ответил он, и мне показалось, что он улыбается. — Я умоюсь, если вы не возражаете.

— Да, конечно, — вовремя остановилась я на пороге ванной. — Конечно, простите… Умывайтесь, а я пока разогрею ужин. Мы с вашей тётей сегодня жарили кролика и…

— Не надо беспокоиться, — остановил он меня, когда я уже готова была помчаться в столовую. — Я поел в дороге и не голоден. Лучше сразу лягу спать.

Спать!..

Я умудрилась покраснеть, да так сильно, что Рейнар заметил и при свечах.

— Идите отдыхать, Виоль, — сказал он мягко. — Я переночую у себя, мечтаю только до подушки — и сразу уснуть.

— Да… конечно… — прошептала я, чувствуя себя невероятно глупо.

Разумеется, он устал… Целый день провести… А где он был целый день? Кого он лечил так долго? Или до деревни, куда его позвали, было далеко ехать?

Пока Рейнар мылся, я стояла в конце коридора, не решаясь уйти. Эту ночь мы снова проведем раздельно? Но пусть он устал, можно лечь спать в одной постели…

Я опять покраснела и смутилась, хотя никто не мог меня видеть.

Виоль! Ты стала женой, а мысли у тебя — как у наивной форкаты!

Ты целый день прохлаждалась, отдыхала и приятно провела время в компании приятных людей, а твой муж спасал чью-то жизнь. И теперь ты недовольна, что он хочет отдохнуть, а не уделить время тебе. Позор быть такой эгоисткой!

И вообще… Сейчас он выйдет и увидит тебя, как ты стоишь под дверями, вроде собачки…

Гордость и желание боролись в моей душе, и я все-таки осталась, рассудив, что жене позволено выказывать приязнь к мужу, и никто не может ее за это осудить.

Рейнар вышел в коридор и остановился, заметив меня в темноте.

— Почему вы здесь, Виоль? Идите спать, — он на ходу вытирал полотенцем мокрые волосы. Рубашка была расстегнута на груди, и влажно прилипала к телу. От него веяло свежестью, пахло лавандовым мылом, а лицо было необыкновенно приветливым.

Именно это придало мне смелости, я шагнула мужу навстречу и сказала:

— Просто хотела еще раз пожелать вам доброй ночи, Рейнар. И… может, вы меня поцелуете?

Последние слова вырвались у меня словно помимо воли, но они были сказаны — и услышаны.

Рейнар как-то странно взглянул на меня и тут же отвел глаза, сделал шаг по направлению ко мне и тут же остановился.

— Что ж, можете и не целовать, — сказала я медленно, внимательно наблюдая за ним. — Если вам это неприятно.

— Неприятно? Виоль, о чем вы? — пробормотал он хрипло и кашлянул, возвращая звучность голосу.

— Тогда всё замечательно, — сказала я и сама шагнула к нему.

Теперь мы стояли совсем рядом, и я погладила мужа по плечу — немного смущенно, осторожно, и приподняла подбородок, подставляя губы для поцелуя.

Рейнар наклонился ко мне, и совсем близко я увидела его глаза — темные, словно подернутые дымкой. Он вздохнул быстро и судорожно, как будто делал глубокий вдох перед тем, как нырнуть в реку, а потом приник к моим губам в поцелуе. Настоящем!..

Сначала все начиналось так же, как ночью в майском лесу — наши губы соприкоснулись нежно, легко, но уже в следующую секунду муж одной рукой обнял меня за талию, крепко прижав к себе, а другую руку положил мне на затылок. И поцелуй перестал быть нежным — губы Рейнара терзали меня жарко, жадно… Он припал ко мне, как будто его мучила жажда, а я была тем самым источником, который мог утолить его жажду…

Да, это был настоящий поцелуй! Не прикосновение майского ветерка, а настоящая буря!..

Именно о такой буре я мечтала, когда стояла рядом с Рейнаром во время помолвки… И когда он приподнял мою фату во время венчания…

Но тогда это было невозможно, неприлично, слишком вызывающе — ведь на нас смотрело полгорода. Зато теперь мы были совершенно одни, и не надо было думать о приличиях, не надо было думать о ком-то, кроме нас…

Поцелуй распалял всё сильнее, заставлял забыть обо всем, кроме огненного наслаждения, охватившего все тело. Я привстала на цыпочки, чтобы быть ближе к Рейнару, и так же, как он, положила руку ему на затылок, зарывшись пальцами в непокорные пряди…

Всё закончилось стремительно, как и началось. Рейнар отстранился, удержав меня за плечи, когда я хотела опять приникнуть к нему.

— Не будем сходить с ума, Виоль, — произнес он тихо.

— Разве это называется сходить с ума? — ответила я так же тихо. — Мы ведь женаты…

— Идите спать, дорогая жена, — сказал он и улыбнулся, но улыбка получилась натянутой, да и сам он смотрел в сторону, словно что-то скрывал. — Я и правда очень устал. Пожалейте своего мужа.

Он взглянул на меня быстро, исподлобья, и я вздрогнула, будто меня пронзило молнией от макушки до пяток. В его глазах не было усталости. Они пылали, горели — дико, страстно, исступленно.

— Рейнар… — произнесла я и потянулась к нему, захваченная этим пламенем, который он зачем-то пытался от меня скрыть.

— Доброй ночи, — почти выкрикнул он и скрылся в комнате, где хранил травы.

Я осталась в коридоре одна и сначала хотела бежать за ним, стучать в дверь, требуя объяснений, но сделала пару шагов и опомнилась.

Виоль, не следует надоедать мужчине, если он уже дважды дал тебе понять, что хочет остаться один.

Но разве мои желания ничего не значат?..

От этой мысли мне стало стыдно, и я прижала ладони к вспыхнувшим щекам. Ты совсем забыла о чести и гордости, Виоль. Разве женщине пристало требовать любви от мужчины? Какое бесстыдство!.. Женщина не должна и думать о таких вещах…

Вернувшись в свою спальню, я легла в холодную постель и долго не могла уснуть, хотя до этого умудрилась задремать в кресле.

Поведение Рейнара было странным. Почему он уже вторую ночь спит один? Хочет, чтобы я привыкла к нему? Или в самом деле настолько устал? А может… у него никогда не было женщины, и он знает о том, что нужно делать в первую брачную ночь еще меньше, чем я?..

Я ворочалась с боку на бок, не зная, что предпринять, и уснула только под утро, а проснулась, когда солнце уже поднялось высоко в небо. Из кухни доносилось звяканье посуды, и когда я спустилась, то увидела Клодетт, которая размешивала длинной ложкой похлебку из пшена и щавеля.

— А Рейнар уехал, — сказала она. — Велел передать, что задержится до ночи, и вам не надо ждать его. Запирайте двери и ложитесь спать.

Весь длинный день я провела в доме палача одна, и к вечеру осмелилась заглянуть в комнату, где мой муж спал накануне.

В комнате всё было, как раньше — в шкафу стояли горшочки и банки с травами и целебными настоями, на столе в идеальном порядке располагались фарфоровые и каменные ступки, стояли миниатюрные жаровни и реторты, а у стены… у стены находилась кровать. И в изножье кровати стоял сундук. Я откинула крышку и обнаружила в нем мужскую одежду.

Мой муж переехал в эту комнату. Как будто решил жить здесь постоянно, не беспокоя меня.

Но зачем? Разве я что-то сделала не так?..

Сначала я думала написать тете, чтобы рассказать обо всем и спросить совета, но передумала. Мне все равно не с кем было отправить письмо — почтовые курьеры не заглядывали на рябиновый холм. Если я попрошу Рейнара отвезти письмо — вдруг он прочтет его? А передать с ним запечатанное письмо — значит, оскорбить. Можно передать письмо, когда тётушка пришлет мне необходимое по моему списку, но я не знала — случится это сегодня, или завтра, или дня через два…

Ночью я прождала мужа напрасно — он не пришел, а на следующий день лишь заглянул утром, переоделся, наскоро поел и опять уехал, отговорившись делами.

Пришла Клодетт и весело болтала, поджаривая курицу, но я отвечала рассеянно, почти не слыша её.

В обед я решила отправиться в Сартен, чтобы повидаться с тётей Аликс. К тому же, закончилась мука, и я хотела купить белого хлеба, а ещё — вяленой свинины, чтобы приготовить наваристый гороховый суп. Клодетт рассказывала, что Рейнар любит такой.

Мне не повезло — Дебора сказала, что тётя с дядей на пару дней выехали из города к целебным источникам, чтобы дядя мог отдохнуть на свежем воздухе. Я могла бы навестить Лилиану, но что-то удержало меня от подобного шага. Сердце подсказывало, что сестра не будет рада меня видеть. Оставив тёте короткую записку с просьбой навестить или прислать письмо, когда я смогу застать её дома, я пошла на рынок.

Суета столичного рынка немного развеяла меня. Я присматривалась к товару, слушала, как торговки и торговцы ругаются с покупателями о цене — как будто песни поют, и, наконец, добралась до хлебных рядов.

Очередную партию выпечки только-только выставили на продажу, и умопомрачительно пахло свежим хлебом. Я подошла к прилавку, выбирая бриоши, и поздоровалась с метром Филибером.

— Восемь бриошей, пожалуйста, — попросила я, — и два пшеничных каравая с кунжутом.

— Не продаём, — буркнул обычно услужливый и приветливый метр Филибер, а его помощники выглянули из пекарни и опять скрылись. — Проходите, не задерживайте покупателей.

Но никаких покупателей не было, я даже оглянулась. Правда, у соседнего прилавка столпились люди, но ничего не покупали, а перешептывались, украдкой глядя в мою сторону.

Кровь бросилась мне в лицо, но я постаралась сохранить спокойствие.

— Почему не продаёте? — спросила я у пекаря. — Метр Филибер, я приходила к вам в течение полугода, и вы всегда продавали мне бриоши. Что изменилось сейчас?

— Вы вышли замуж за палача, — ответил он, старательно отворачиваясь и делая вид, что занят раскладыванием бриошей по корзинам.

Вот оно что. Я и позабыла, что палач и его семья — изгои. Виоль, ты и правда наивная форката, а вовсе не замужняя женщина. Но отступать я не собиралась. Слишком много глаз наблюдало сейчас за нами. И если я покорно уйду, то ничего не изменится. Эти люди решили оттолкнуть меня за то, что я вышла замуж за палача, но я не стала его женой. Потому что палач тоже меня оттолкнул. Как будто я плыла посередине реки и не могла пристать ни к одному берегу.

— И что из того, что вышла? — спросила я с вызовом, и все вокруг притихли. — У меня изменился цвет кожи?

— Палачам не продаём, — теперь уже метр Филибер был красный как рак. — Идите с миром, форката… фьера… Идите уже.

— А иначе — что? — я усмехнулась. — Забросаете меня камнями? Нет такого закона, чтобы палачу или членам его семьи запрещали продавать хлеб. Это всего лишь обычай. Жестокий обычай, человеческие предрассудки.

Я оглянулась, посмотрев на тех, кто собрался поблизости и следил за нашим разговором с жадным любопытством, и продолжила, повысив голос:

— Вы не совершите никакого преступления, если продадите мне или моему мужу пару булок хлеба. И если не продадите — тоже не совершите преступления. Только преступление против здравого смысла и своей совести. Но тут каждый выбирает своё.

Метр Филибер стоял, опустив руки, и глядел в корзину с бриошами.

— Доброго дня, — попрощалась я с ним. — Приятно было увидеться.

Толпа расступилась переодо мной, давая дорогу, но я успела отойти только на пять шагов, когда пекарь позвал меня:

— Сколько вы хотели бриошей, форката… фьера ди Сартен?..

— Восемь бриошей, пожалуйста, — повторила я, возвращаясь к прилавку. — И две кунжутных лепешки.

Горожане, окружавшие нас, хранили гробовое молчание, но пекарь отсчитал бриоши и подал лепешки — еще теплые, с золотистой зажаристой корочкой. Я положила хлеб в корзину и набросила платок, стараясь не обращать внимания на взгляды со всех сторон.

— Благодарю, — кивнула я пекарю. — Доброго дня.

— Доброго дня, — пожелал он, несколько смущенно.

Я прошла по хлебным рядам, держа голову высоко, как королева, хотя всё во мне дрожало натянутой до предела стрункой. Незаметно свернув в переулок, я спряталась в стенной нише возле фонтанчика и отдышалась.

Меня предупреждали… И Рейнар, и тётя, и Лилиана говорили, что так будет. Только я не верила. Виоль верила в здравомыслие и доброту людей… Но ведь в конце концов так и получилось?

С трудом поборов желание убежать с базара и запереться в доме на рябиновом холме, через четверть часа я вернулась в ряды мясников, чтобы купить вяленой свинины. Если я отступлю сейчас, то никогда уже не найду смелости появиться на рынке. Я приготовилась отстаивать свое право покупать продукты, как все люди, но мясник продал мне свиные ребрышки безо всяких препирательств. И зеленщик, у которого я выбрала два кочана молодой капусты…

Да, торговцы смотрели на меня не особенно любезно — не так, как раньше, но никто не гнал меня от прилавков и не говорил грубых и жестоких слов. Может быть, мясник и зеленщик были не такими закоснелыми приверженцами несправедливых правил, а может, о разговоре возле лавки пекаря уже разнесли по всему рынку. Так или иначе, но я чувствовала себя настоящей победительницей.

Уже выходя с рыночной площади, я вдруг увидела сестру. Лилиана с мужем стояли поодаль, в тени деревьев, и наблюдали за мной. Ни она, ни он не отвели глаз, но на мой поклон не ответили. Я не стала подходить к ним и заговаривать, и ушла, даже не оглянувшись.

После такой прогулки в город и обратно, мне требовался отдых, и я, придя в дом на рябиновом холме, прилегла вздремнуть на полчаса, но проспала до самого вечера, как убитая.

Проснувшись уже на закате, я испуганно вскочила и бросилась в кухню, чтобы приготовить ужин. С мечтами о гороховом супе пришлось попрощаться, но я сварила капустную похлебку со свининой и успела как раз к возвращению мужа.

Он вошел бесшумно, и я едва не наступила ему на ногу, когда сделала шаг от печи к столу.

— Вы очень вовремя, — сказала я, стараясь казаться веселой, хотя занервничала еще сильнее, чем когда спорила с метром Филибером. — Суп уже готов, сейчас накрою на стол. Умывайтесь и переоденьтесь, а я как раз порежу хлеб.

Но Рейнар продолжал стоять, глядя на меня испытующе, и я совсем перетрусила.

— Что-то случилось? — спросила я дрогнувшим голосом.

— Мне сказали, вы сегодня ходили на рынок, — сказал Рейнар.

Вот оно что. Ему уже донесли. На смену страху пришло раздражение, и я, отодвинув мужа с дороги, взяла из шкафа тарелки, чтобы отнести их в столовую.

— Вы ходили на рынок, Виоль? — повторил Рейнар. — Почему вы молчите?

— Ходила, — ответила я, отправляясь в столовую, и он потянулся за мной, как на веревочке. — Откуда у нас хлеб и мясо, по-вашему?

Я поставила тарелки на стол и хотела принести супницу, но опять оказалась лицом к лицу с мужем. Он встал у меня на пути и вдруг взял за руку, крепко, но бережно пожав.

— Вы не должны этого делать, — сказал он так, как мог бы разговаривать с несмышленым ребенком, вздумавшим поиграть в опасную игру. — Скажите, что вам нужно, и я всё принесу.

Принесу. Он не сказал — куплю.

— Украдете? — спросила я задорно и посмотрела ему прямо в лицо. — Думаю, с воровством пора заканчивать. Рейнар, люди не такие уж жалкие негодники, как вы о них думаете. Да, сначала некоторые отнеслись ко мне не очень хорошо, но потом здравый смысл победил. Вам не надо больше ни у кого ничего забирать.

Пальцы, державшие мою руку, сжались чуть сильнее.

— Кто отнесся к вам плохо? — спросил Рейнар очень спокойно, но глаза у него мрачно вспыхнули.

— Боже, никто! — тут я перепугалась уже по-настоящему. — Я не говорила, что отнеслись плохо, успокойтесь, Рейнар. Были недоразумения, но они разрешены. У меня лишь одна просьба к вам…

— Какая? — с готовностью спросил он.

— Это тяжело — каждый день ходить в город за продуктами, и одна я много не унесу. Мне бы хотелось, чтобы вы пошли со мной на рынок. Мы можем делать покупки раз в неделю…

Он смотрел на меня так, словно решал — не сошла ли я с ума.

— Рейнар, — сказала я твердо, — невозможно постоянно прятаться от людей. О вас говорят, что вы чудовище, но ведь это не так. Вы сняли маску, а теперь выйдете к людям. Пусть они и побаиваются вас, но понимают, что вы необходимы. Они зависят от вас больше, чем вы от них. И им придется смириться с тем, что вы тоже испытываете человеческие потребности, как и они сами. И нуждаетесь в пище точно так же, как они нуждаются в вас.

— Вы меня утешаете? — спросил он и вдруг улыбнулся.

— Успокаиваю, — поправила его я. — Вы пойдете со мной?

— С вами — хоть куда, — сказал он просто, но это прозвучало, как клятва. — Хоть в ад.

— Нам еще рано, — ответила я поспешно, — и нас туда не звали. Поэтому не будем торопиться. К тому же, я верю в божественное милосердие и очень надеюсь на рай.

— Вы — ангел, где еще вам место, как не в раю?

— Не говорите так, — поругала я его. — Все мы грешники. И я — грешница. Может, ещё большая, чем вы.

Он рассмеялся — искренне и весело. И я невольно залюбовалась им. Все-таки, у меня очень красивый муж. Очень. И сегодня ночью…

— Суп пахнет очень вкусно, — сказал Рейнар, перебив мои мечты и планы на сегодняшнюю ночь, — но я поел у Клодетт. И вернулся только за кое-какими травами. Меня не будет до утра, поэтому заприте двери и ложитесь спать.

— Вы уходите?! — воскликнула я, не веря тому, что он опять сбегает из дома.

— Ваш муж не только палач, — мягко сказал он, — но ещё и лекарь. Это налагает определенные обязательства. Прошу простить, Виоль. Спокойной ночи.

Я стояла в опустевшей столовой, слушая, как Рейнар поднялся в свою комнату, потом спустился, а потом негромко стукнула входная дверь, и в доме на рябиновом холме стало тихо-тихо.

Глава 17. Призвать к ответу

Началась моя новая жизнь в доме сартенского палача, и я понемногу привыкала к ней, делая вид, что ночные отлучки мужа — это необходимость, а не что-то странное. Ведь именно так должна вести себя хорошая жена — во всем поддерживать мужа, не усложнять ему жизнь и… во всём верить. Тётя Аликс сказала, чтобы я доверилась Рейнару.

Хотя мне очень нелегко давалось подобное доверие. И смирение.

Зато мы вместе с Рейнаром посетили городской рынок, и все смотрели на нас, вытаращив глаза. Рейнар шел без маски, прикрыв клеймо лентой, но от этого привлекал к себе не меньше внимания.

Я улыбалась, заговаривая с торговцами, и всем своим видом показывала, что не происходит ничего из ряда вон выходящего. Я покупала муку и крупу, зелень и свежую рыбу, и ни один из торговцев не отказал нам в покупках. Некоторые даже отвечали, но большинство молчали ошарашено и торопились быстрее нас рассчитать.

Рейнар тоже был им под стать — не произнес ни слова, и только кивал, когда я подкладывала в корзину, которую он нес, сверток за свертком.

— Ну вот, теперь можно и домой, — сказала я, когда все покупки были сделаны.

Мы свернули с оживленных торговых рядов, чтобы не толкаться в толпе, и я снова увидела Лилиану.

Всё-таки, Сартен — очень маленький город, раз мы постоянно сталкивались с сестрой.

Лилиана стояла под руку с мужем, и они оба смотрели на меня и Рейнара, как на прокаженных.

— Идемте, — сказала я строго и потянула Рейнара за собой, не поприветствовав сестру даже на расстоянии.

Я не знала, заметил ли Рейнар Лилиану, но даже если и так, он ничего не сказал об этом, а вечером снова улизнул, отговорившись, что надо найти какие-то редкие травы, которые собирают в полнолуние.

Следующую ночь я тоже провела одна, и следующую… Рейнар приходил ненадолго, переодевался, иногда наскоро ел, и опять уходил. Неужели это его постоянный ритм жизни? Тогда удивительно, как я смогла застать его дома прошлой осенью, когда пострадал дядя, на Рождество…

Ночами я не могла уснуть — ворочалась и вздыхала, гадая, почему мой муж ведет себя так странно. И утром Клодетт, которая пришла помочь мне со стиркой, заметила, что я очень бледная.

— Не заболели ли вы? — спросила она встревожено. — А по утрам вас не подташнивает? Говорят, когда женщина ждет ребенка, она плохо чувствует себя по утрам.

Ее непритворное участие стало последней каплей, и я расплакалась, уткнувшись лицом в передник.

Слово за слово, Клодетт вызнала причину моих слез и рассмеялась. Я забыла плакать и удивленно уставилась на нее.

— Значит, Рейнар играет в благородство? — сказала она с усмешкой. — Что ж, это на него похоже. А я-то гадала, почему он так легко разрешил вам его захомутать!

— Простите… — возмутилась я.

— Только не говорите, что он уговаривал вас выйти за него замуж, — отмахнулась от моего возмущения Клодетт. — Готова поспорить, он умолял вас одуматься, не приносить себя в жертву и ля-ля-ля.

Я опустила голову, покраснев до корней волос, и Клодетт удовлетворенно хмыкнула.

— Можете быть уверены, — сказала она доверительно, — сейчас этот глупыш мучается сильнее, чем вы. Он даже боится остаться с вами под одной крышей, это лучше всего говорит о мужской страсти.

— О страсти?! — вскинулась я. — Он спокойный, как вот это вот корыто! — я пнула корыто, в котором лежали замоченные простыни.

— Не верьте его спокойствию — он горячий, как огонь, — Клодетт смотрела на меня лукаво. — Он с детства был таким.

— Хотела бы я это увидеть, — сказала я с горечью.

— Вы уверены? — Клодетт покачала головой. — Уверены, что хотите узнать его огонь? Назад дороги не будет, моя девочка.

Она впервые назвала меня так, позабыв об уважительно-пафосном — «фьера». И я снова расплакалась — на этот раз сердито.

— Почему вы спрашиваете? — спросила я, вытирая слезы, которые катились градом, и остановить их не было никакой возможности. — Ведь я вышла замуж, какая еще дорога назад?!

— Вы можете потребовать развода за то, что муж не выполнил супружеский долг.

Эти слова прозвучали для меня, как гром с ясного неба.

— Никогда! — гневно ахнула я, прежде чем подумала.

Клодетт посмотрела на меня, и взгляд ее смягчился. Так смотрела на меня тётя — с любовью, с нежностью, с затаенной грустью, и я всхлипнула, чувствуя себя маленькой и бесконечно несчастной девочкой.

— Вы и правда любите его? — спросила Клодетт.

Я опустила голову и несколько раз кивнула, стесняясь произносить это вслух.

— Говорили ему об этом?

Я отрицательно покачала головой.

— Тогда скажите, — предложила Клодетт. — Спросите прямо — намерен ли он стать вашим мужем по-настоящему. Это лучше, чем делать вид, что ничего не происходит и плакать тайком.

— Да, скажу, — произнесла я медленно, обдумывая ее совет и соглашаясь. Действительно, этот вопрос — не дамские пустые разговоры о покупке кружев или штопальных иголок. Почему я должна молчать?

— Вот и скажите.

— Да, сегодня за ужином я скажу ему…

— Не за ужином, глупышка, — рассмеялась Клодетт. — Наденьте самую красивую ночную рубашку и зайдите к нему в комнату без стука.

Время до вечера я провела, как в лихорадке. Рейнар приехал на закате, пожелал мне доброй ночи и поднялся к себе, чтобы переодеться. Я метнулась в свою комнату и надела ночную рубашку, которую подарила мне тётя — из тонкого шелка, в оборках, лёгкую и полупрозрачную, как паутинка. Но идти к мужу в таком виде я застеснялась и набросила поверх рубашки халат, затянув его на талии пояском.

Я решительно подошла к двери комнаты мужа и, как советовала Клодетт, распахнула ее, не постучавшись.

Рейнар стоял у кровати в одних штанах и как раз собирался надеть рубашку, но не успел. В любое другое время я была бы потрясена, и испугана, и взволнована, но не сейчас. Вернее, я была очень взволнованна, но совсем по другой причине, чем увидев полуголого мужчину так близко.

Захлопнув за собой дверь, я подошла к мужу и остановилась перед ним, воинственно сжимая кулаки.

— Почему вы избегаете меня? — спросила я, и голос от злости сорвался. — Мы женаты уже неделю, а вы уходите каждую ночь.

— Я же говорил вам… — Рейнар отвел глаза, надевая рубашку, и я немедленно поняла, что сейчас услышу обычные отговорки.

— Не верю! — выпалила я. — Не верю ни одному слову про больных! Можно подумать, разом слегли все окрестные деревни! Это предлог, Рейнар!

Я подскочила к мужу и встала лицом к лицу с ним, распаляясь гневом всё сильнее. То, что он не стал переубеждать, что я ошибаюсь, ещё больше разозлило и возмутило меня.

— Можно подумать, — я старалась сохранять спокойствие, но это уже плохо получалось, — я выжила вас из собственного дома. Где вы ночуете? В лесу? Под ракитовым кустом? Или у Клодетт? Или… в Нижнем городе, в веселых кварталах?

— Не волнуйтесь… — начал он, но я перебила его.

— Я — ваша жена и требую ответа. Я требую, чтобы вы ночевали дома, чтобы вы…

— Это невозможно, — теперь он перебил меня, и я увидела, как его губы сжались в тонкую полоску — сурово, непреклонно.

— Невозможно — что? — спросила я, испытывая дикое желание схватить его за рубашку и хорошенько встряхнуть.

— Послушайте, — он потер лоб, собираясь с мыслями. — Вы с ума меня сводите. Лучше бы вам отправиться спать, время уже позднее.

— Не уйду, пока не объяснитесь. И не дам вам сбежать, — сказала я страстно и в подтверждение своих слов схватила его за руку.

Конечно же, вздумай он вырваться — я не смогла бы его удержать. Но муж не собирался вырываться, а только быстро и коротко вздохнул, уставившись в пол.

— Не молчите, — требовала я ответа, — иначе я воображу себе невесть что из-за вашего странного поведения.

— Вы зря волнуетесь, — повторил он. — Я ведь обещал защищать вас.

— И что?..

— И буду защищать, — он посмотрел мне прямо в глаза, и взгляд его смягчился и потеплел. — Я так решил. Если в браке семь лет не будет детей, мы сможем развестись, и вы станете свободной. И никто не посмеет вас упрекнуть. Таких разводов сейчас достаточно много, на них уже никто не обращает внимания.

Мне понадобилось время, чтобы это осмыслить.

— Семь лет?! — произнесла я потрясенно. — Вы обрекаете нас на лживую жизнь на семь лет?

— Так будет лучше, — он потихоньку освободил руку из моих пальцев и принялся застегивать пуговицы на своей рубашке. — Вы и так пожертвовали ради меня слишком многим. Теперь моя очередь позаботиться о вас. А если вы подадите на развод по причине, что фактически брак не был заключен — то и семи лет ждать не надо. Всего лишь десять месяцев. Фьер Монжеро подготовит иск.

Я впилась в него взглядом, начиная кое о чем догадываться.

— Мой дядя? — спросила я, чувствуя, как за плечами разворачиваются огненные крылья. Сейчас мне хотелось не просто встряхнуть мужа, а ударить, и не один раз. — Мои тётя и дядя обо всём знали? Что вы будете избегать меня, и я рано или поздно соглашусь на развод?

Он не ответил, но теперь его ответов и не требовалось.

— Так вы в сговоре, — я сухо засмеялась, понимая, что меня выставили настоящей дурочкой. Решили всё за меня, не спросив, не поинтересовавшись, чего хочу я. — Вот почему тётя совершенно не волновалась, отправляя меня с вами после свадьбы. Я беспокоилась, спрашивала у неё о первой брачной ночи, а она посоветовала довериться вам. Вы оправдали её доверие, Рейнар!

— Иначе я не мог, — глухо сказал он.

— Только моего доверия вы не оправдали!

— Я обсудил это с фьером Монжеро, и он полностью меня поддержал. Это ради вашего блага.

Я слушала и не верила, что слышу это. Они обсудили, они решили, они рассчитали, как для меня будет лучше…

— А меня вы спросили? Что я считаю благом для себя? — сказала я гневно. — Мои дядя и тётя не смели вмешиваться в нашу жизнь. В нашу, Рейнар!

— Вы слишком молоды и…

— А вы, как будто, столетний старик! — я почти кричала. — Я требую исполнения супружеского долга! Иначе пожалуюсь прелату! Или сразу — самому королю!

Я хотела схватить его, затрясти, ударить, но не сделала ни первого, ни второго, ни третьего. Зато Рейнар схватил меня за плечи и сжал, как будто с трудом сдерживаясь, чтобы не встряхнуть меня.

При свете свечей глаза его казались золотистыми, похожими на бурлящее расплавленное золото. Я вся горела от обиды и возмущения, но утонула в этих глазах, уже уступая, покоряясь, проигрывая…

— Вы так хотите палача? — спросил он, и по моему телу пробежала сладкая дрожь — оттого, как он прикасался ко мне, как смотрел, оттого, как звучал его голос — чуть хрипловато, вкрадчиво…

— Я хочу своего мужа, — сказала я твёрдо. — А палач вы или целитель — это второй вопрос.

Он помолчал, глядя внимательно, испытующе, словно оценивал — можно ли мне верить, и не сошла ли я с ума. Он коснулся ладонью моей щеки, посмотрел на мои губы…

— Вы хотите меня? — произнес он тихо, и я задрожала так, что он поспешил меня обнять, пытаясь согреть.

Но я дрожала не оттого, что замерзла.

— Мы — муж и жена, Рейнар… — прошептала я, испытывая томление только стоя рядом с ним, прижимаясь к нему. — Я поклялась у алтаря…

— Не надо, — остановил он. — Не желаю слышать этот лепет. Вы слишком добры, я это понял. Поэтому спрашиваю еще раз — вы хотите меня? Не потому что я — ваш муж, из жалости или из принципа… Виоль…

Он назвал меня по имени, и я вскинула глаза, чувствуя, как сердце затрепетало радостно и нежно.

— Мне очень нелегко быть рядом с вами, — продолжал он. — Только смотреть, не смея прикоснуться… Поэтому я сбегал, боялся не удержаться. А теперь, когда вы рядом, и говорите такие слова…

— Вам никто не запрещает прикасаться к своей жене, — зашептала я торопливо. — Это ваше законное право, Рейнар!

— Виоль, — он снова остановил меня, на этот раз положив указательный палец на мои губы. — Не надо постоянно напоминать мне, что вы — жена палача. Я хочу слышать не жену палача, я хочу услышать Виоль Монжеро…

Он убрал руку, ожидая, что я отвечу.

— Вы хотите услышать Виоль Монжеро? — спросила я шепотом, глядя ему в глаза.

— Да, — так же прошептал он.

— Но она не сможет вам ответить. Ведь Виоль Монжеро больше не существует. Нравится вам или нет, но есть Виоль ди Сартен. И она желает вас всей душой, всем телом…

Он обнял меня за талию, прижимая к себе все крепче.

— Я желаю только вас, Рейнар, — сказала я, кладя руки ему на плечи. — И то, что вы стали моим мужем — это счастье для меня. И теперь я хочу попросить…

— О чем? — ответил он хрипло и с такой готовностью, что я не сдержала улыбки.

— Снимите с меня подвязку. Как полагается мужу.

Я чуть отстранилась, и он выпустил меня из кольца своих рук.

Отступив на шаг, я приподняла подол рубашки, сначала до середины икр, потом до колен и, наконец, показала подвязку, удерживавшую чулок.

Рейнар опустился передо мной на колено и потянул за краешек подвязки, взяв его двумя пальцами, как будто подвязка была не шелковая, а хрустальная. Узелок распустился, и белая лента, отороченная кружевом, оказалась в руке моего мужа.

Он крепко сжал ее, сминая тонкую ткань, положил на стол, а потом коснулся ладонью моей ноги повыше чулка.

— Можете снять и чулок, — подсказала я шепотом, потому что голос вдруг мне изменил — стал хриплым, и я облизнула пересохшие губы, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть волшебного мгновения.

Мужская рука скользнула вниз, снимая с меня чулок — и это прикосновение меня обожгло, хотя ладонь Рейнара была не горячее обычного, а потом он поцеловал меня в колено и прижался к нему щекой.

Я чувствовала его дыхание на своей обнаженной коже, видела, как порывисто и тяжело он дышит, словно сдерживая себя из последних сил.

— Ещё не сказала вам кое-чего, — зашептала я.

Муж поднял голову и взглянул мне в глаза, и от этого взгляда я задрожала в сладком предвкушении, потому что в нем было всё — обещание, клятва, надежда и… страсть.

— Чего же вы не сказали? — спросил Рейнар, и от звука его голоса я задрожала сильнее.

— Не сказала, что люблю вас, — выпалила я прежде, чем смелость окончательно покинула меня. Странно, но легче было признаться в страсти, чем в любви. Я постаралась, чтобы мое признание прозвучало шутливо — вдруг сартенский палач не захочет на него ответить, поэтому продолжала: — Я говорила вам об этом во время венчания, но мне кажется, вы не расслышали. Поэтому повторю.

Он поднялся, встав передо мной лицом к лицу, и осторожно раскрыл халат на моей груди, посмотрев на мою ночную рубашку.

— Это для меня? — спросил он.

— Сегодня всё для вас, Рейнар, — сказала я уже серьезно и повела плечами, сбрасывая халат на пол. — Если вы и правда дорожите мной и…

— Вам известно, что я влюблен в вас без памяти, — перебил он, я затаила дыханье, а он добавил — тихо и почти с угрозой: — Мне кажется, вы играете со мной.

Но его рука уже легла на мою грудь, погладила…

И опять огненный поток захватил меня. Я словно купалась в огненных волнах, наслаждаясь прикосновениями, которые становились всё смелее, всё жарче… А когда Рейнар легко сжал руку, коснувшись соска, который стал особенно чувствительным, наслаждение стало таким сильным, что я застонала, и сама испугалась своего стона.

Рейнар сразу убрал руку, и я испугалась ещё больше — что сейчас он снова сбежит, бросит меня одну…

— Это вы играете, — сказала я с упреком.

Он только молча покачал головой, но глаза его говорили больше. Гораздо больше. И я совсем осмелела и спросила:

— Можно ли мне сделать с вами то, что вы только что делали со мной?

— Можете делать со мной все, что вам угодно, — ответил он, не сводя с меня горящих глаз. — Я давно в вашей власти, и вы знаете это.

Получить в свое собственное распоряжение такое прекрасное тело было заманчиво, но я сразу растерялась, совершенно не зная, что делать и как распорядиться таким щедрым даром.

Точно так же, как Рейнар, я раздвинула края его рубашки и погладила его голую грудь. Мышцы под моей ладонью напряглись, а сам палач стиснул зубы, но не двинулся с места. Он стоял, как каменный, и в самом деле позволяя мне делать всё, что пожелаю.

Я пошевелила пальцами, а потом призналась со вздохом:

— Рейнар, я понятия не имею, что надо делать. А вы знаете?

— Знаю, — ответил он и улыбнулся.

Эта улыбка обрадовала меня и заставила чувствовать себя свободнее. Но в то же время и насторожила.

— Откуда знаете? — спросила я требовательно. — Вы же говорили, у вас нет женщины.

— Но я с шестнадцати лет собираю налоги в публичных домах. Насмотрелся всякого.

Слушать это было неприятно, и я испытующе посмотрела на мужа, пытаясь разгадать, зачем он сказал то, что сказал.

— Думаете вызвать во мне отвращение? — сказала я, подумав. — Рейнар, мне нет дела, кто вы и чем занимаетесь. Это — ваша работа, и я отношусь к ней с уважением и пониманием. А вы — мой муж. И я буду любить вас, что бы вы ни говорили, что бы ни делали…

— Будете любить? — спрашивает он. — Вы, правда, любите меня, Виоль?

То, как он произносил мое имя, было ещё одной изысканной лаской. Я положила ему на грудь обе руки и погладила — вверх и по плечам, сбрасывая с него рубашку.

— Разве я вышла бы за вас, если бы не любила?

Он обнял меня за талию, прижимая к себе, и я наконец-то сделала то, о чем давно мечтала — прижалась к нему щекой, слушая быстрые и сильные удары его сердца.

— Это не жалость, не благородство души? — продолжал пытать меня муж.

— Это любовь, Рейнар, — сказала я, блаженно закрывая глаза. — И я не верю, что вы этого не чувствуете.

Он поймал мою руку, пылко сжал, а потом так же пылко поцеловал — в ладонь, в запястье, и объятия его становились всё крепче.

Но я высвободилась из его объятий, и он забормотал какие-то извинения, только я не позволила ему говорить, зажав ладошкой рот.

— Мы так хорошо начали, — я старалась говорить уверенно, но внутри всё дрожало от нетерпения, и от неизвестности, и от предвкушения чего-то чудесного, — но лучше продолжим в спальне…

Рейнар подхватил меня на руки, и мы оказались в спальне с желтыми обоями быстрее, чем я успела вздохнуть. Он опустил меня на постель бережно, как самое дорогое сокровище, и лег рядом, склонившись надо мной, запустив пальцы в мои распущенные волосы.

— Виоль, — позвал он, — вы хорошо подумали? Назад пути не будет.

Вы наносите оскорбление, сомневаясь во мне, — ответила я притворно сердито. — Кто я, по-вашему, если сейчас говорю одно, а через минуту — совершенно другое? Я решила. И не изменю решения.

— Вы говорите искренне? — он погладил меня по щеке, и я, повернув голову, поцеловала его руку.

Этот легкий поцелуй произвел впечатление — в следующее мгновение Рейнар уже целовал меня, и я ответила на поцелуй, полностью отдавшись его сладкой власти. Я не стала сопротивляться, когда муж распахнул мою ночную рубашку, и даже не смутилась, когда мужские губы коснулись того самого места между грудей, где раньше был ожог от ладони. А потом я и думать забыла о смущении, и совсем перестала думать, потому что наслаждение захлестнуло меня волной.

Поцелуи обжигали мою кожу, а я требовала ещё больше, выгибаясь им навстречу и запустив пальцы в волосы Рейнара, притягивая его к себе как можно ближе. Потом я почувствовала, как подол моей рубашки пополз верх, как мозолистая ладонь погладила внутреннюю строну бедра и поднялась выше. Я не стала стыдливо сжимать колени, мне хотелось большего — гораздо большего. Рейнар приласкал меня особо интимно и пылко, и я не сдержала стона, подавшись ему навстречу, но он остановил меня, ласково целуя в висок, в щеку, и прошептал мне на ухо:

— Вы еще не готовы.

— А вы? — ответила я встревоженным шепотом и посмотрела ему в глаза, чувствуя, что немедленно умру, если он сейчас остановится.

Но он не остановился, продолжая ласкать меня иначе — медленно, сдерживая собственную страсть, и ответил, пряча улыбку:

— А я готов. Но не волнуйтесь, я умею ждать.

— Вы уверены, что надо ждать?

— Доверьтесь мне…

Мы разговаривали шепотом, и это волновало ещё больше. Я совсем осмелела и попыталась приласкать Рейнара так же, как он ласкал меня, но он перехватил мою руку, едва я дотронулась до его напряженной твердой плоти.

— Не надо торопиться, — поругал он, перемежая слова и поцелуи. — Разрешите хотя бы раздеться…

Я не выдержала и рассмеялась, а он, только что упрекавший меня за торопливость, сам поспешно избавился от штанов, путаясь в вязках пояса.

— Но что делать мне? — спросила я, когда он, уже полностью обнаженный, приник ко мне, потянувшись губами к губам.

— Просто скажите, что любите меня.

И я повторяла это снова и снова, и произносила его имя, и стонала, требуя всё новых и новых ласк. От прикосновений Рейнара тепло растекалось по всему телу, будто огонь охватывал меня, обжигая, но не испепеляя.

В какой-то момент он раздвинул мои колени и оказался надо мной, а потом я поняла значение слов «двое станут единым целым», и дёрнулась из рук мужа, испуганная новыми ощущениями, но он успокоил меня поцелуями и шептал нежные признания, начав двигаться медленно… упоительно медленно…

Я расслабилась в его объятиях, и постепенно меня опять подхватила огненная река наслаждения. Я гладила Рейнара по спине, пробегая пальцами по рельефным мышцам, скользя ладонью вдоль позвоночника, но вскоре этого стало мало, и я легко царапнула мужа, показывая, что хочу большего, и он со стоном проник в меня до конца, и задвигал бедрами сильнее.

Он крепко поцеловал меня у основания шеи, а потом прикусил кожу, и эта животная ласка окончательно уничтожила во мне всё благородное и человеческое. Я уже не думала о приличиях, не думала вообще ни о чем, а лишь стремилась стать ближе с тем, с кем так странно свела меня судьба.

Рейнар уже не сдерживался и любил меня так яростно, что я вскрикивала при каждом его движении, но это не были крики боли, одно только наслаждение переполняло меня — чистое, огненное, великолепное наслаждение.

Огненный поток поднимал меня всё выше, и когда до цели осталось всего чуть-чуть, и я простонала имя мужа, выгибаясь в его руках и ритмично поглаживая его ягодицы, он вдруг оставил меня, уткнувшись лицом мне в волосы и тяжело дыша. Он лежал неподвижно, и я несмело погладила его по плечу, с трудом возвращаясь в обыденный мир из того волшебного мира, в котором сейчас обитала.

— Рейнар? — спросила я с тревогой. — Что случилось?

Он ответил не сразу, но потом поднял голову, глядя на меня затуманенными глазами.

— Ничего, — ответил он. — Я виноват перед вами, Виоль. Но обязательно заглажу вину.

— Виноваты? — не поняла я, стирая капельки пота с его лба. — И что же вы совершили?

— Не доставил вам того же наслаждения, что вы доставили мне. Но я это исправлю.

— Мне тоже хочется всё повторить, — горячо призналась я.

Но муж рассмеялся, целуя моё лицо, и сказал:

— Повторим это в другой раз. Побережем вас, Виоль. Поступим иначе…

— Каким же образом? — поинтересовалась я, в приятном предвкушении.

— Есть много способов, — сказал Рейнар, наклоняясь надо мной. — Доверьтесь мне.

Он сдержал слово, и через полчаса я лежала головой на его плече — уставшая, счастливая. Пусть те ласки, которыми муж довел меня до исступления, были совсем иными, чем упоительное единение, что я испытала вначале, но его руки и поцелуи подарили мне не менее волшебные переживания.

— Вы знаете, а ведь я обманул вас, форката Виоль… — сказал Рейнар, перебирая пряди моих волос.

— Фьера ди Сартен, — поправила я его.

— Да, верно, — усмехнулся он, — никак не привыкну.

— Но можете называть меня просто по имени, мне нравится, когда вы произносите мое имя. Так в чем вы хотели покаяться, Рейнар? В чем вы меня обманули? И вообще, почему мы говорим на «вы»? Мы не сторонние люди друг другу.

Он снова усмехнулся и поцеловал меня в висок.

— Помнишь, когда я пришел к тебе, после того, как ты объявила королевскому дознавателю, что готова стать моей женой, я сказал, что и мечтать о тебе не смел…

— Помню все, что ты говорил — до последнего словечка.

— Так вот, я солгал. Я мечтал о тебе. С самого первого дня, как встретил на берегу реки. Все время думал о тебе. Ты была в белом, с распущенными волосами, и они золотились и сияли, как солнце. А потом, когда ты пришла ко мне на Рождество — я словно с ума сошел. Видел тебя постоянно — как наяву. Слышал твой голос, чувствовал твой запах — нежный, как у фиалок.

— Фиалковые духи появились раньше, — заметила я.

— Верно, — добродушно признал он. — Но это ты виновата, что родилась такой красивой.

— С течением времени моя вина поубавится, а потом и вовсе сойдет на нет, — ответила я шутливо, но в сердце задрожал противный холодок. Неужели, всё дело лишь в красоте? А когда её не станет? Или Рейнар не заглядывает так далеко в будущее?

— Красота уйдет, доброта останется, — рассеял муж мои сомнения. — А ты — добрее всех на свете. Добра, как ангел. Разве это не дороже самой блистательной красоты?

— Ты заговорил, как поэт, — пошутила я, хотя мне было очень приятно слышать его слова.

Мы не вспоминали о договоренности Рейнара с моими тётей и дядей. Я посчитала, что это не стоит внимания. Наша с Рейнаром жизнь — это наша жизнь, и никто не смеет в нее вмешиваться. Но один вопрос требовал немедленных разъяснений.

— Больше ты не станешь убегать из своего собственного дома? — спросила я с беспокойством. — Рейнар, я хочу, чтобы ты был рядом, хочу чтобы ночи ты проводил рядом со мной…

— Так и будет, — сказал он, и эта короткая фраза прозвучала, как клятва.

— Хорошо, — я прижалась к нему, закрывая глаза в блаженной полудремоте. — А если опять вздумаешь избегать меня, я призову тебя к ответу. Так и знай.

Уже засыпая, я услышала, как мой муж тихо засмеялся, бережно укутывая меня покрывалом.

Глава 18. Визит за визитом

С той ночи, когда я стала женой Рейнара по-настоящему, всё переменилось. Каким-то чудесным образом число больных и страждущих в окрестностях Сартена уменьшилось, и мой муж находился дома гораздо чаще. Гораздо чаще! Все ночи мы проводили в одной постели, а когда Рейнару приходилось уезжать, возвращаясь он почти всегда приносил мне букетик цветов, красивую безделушку или сладости. Мы начинали целоваться сразу у порога, и очень часто ужин или обед успевали остыть, пока я и муж добирались до столовой через… спальню.

Это были волшебные мгновения, минуты и часы. И я была счастлива, совершенно позабыв о недавних переживаниях и тревогах. Мой муж был чудесным человеком, еще и красивым, притом, и когда я смотрела на него, то понимала, что всё верно — любое горе забывается, а на смену ему обязательно приходит счастье, и оно обязательно приходит к благородным и благовоспитанным девицам, если девицы вели себя соответственно.

Теперь Рейнар вёл себя свободнее, мы чаще разговаривали и больше узнавали друг о друге. Но если я рассказала ему всю свою жизнь, то он был не слишком многословен. Зато я обнаружила, что помимо лекарского дела он умеет читать и писать, прекрасно играет на лютне и разбирается в истории, арифметике и географии. Я расспрашивала его о родителях и узнала, что матерью Рейнара была преступница, осужденная к повешению. Веревка оборвалась, преступницу помиловали, и она вышла замуж за палача.

— Почему? — спросила я наивно. — Они полюбили друг друга?

— Думаю, дело было не в любви, а в том, что моя мать была кое-чем обязана своему палачу, — уклонился от прямого ответа Рейнар и перевёл тему на другое.

Я долго думала об этой истории. Если осужденная была обязана, то чем? Палач подрезал веревку, чтобы спасти женщину? Да, вполне возможно…

— А за что была осуждена твоя мама? — спросила я в другой раз.

— Не знаю, — ответил Рейнар равнодушно. — Я совсем не помню её. Она умерла во время родов, меня вырастила Клодетт.

— Вот как… — я была удивлена, что это не влияние матери сделало моего мужа благородным и образованным человеком. — Но откуда ты узнал обо всем? О медицине, кто научил тебя читать и писать, кто преподавал историю и другие науки?..

— Отец, — ответил он. — Многому он меня, конечно, обучить не мог, но договорился с монахами, что я буду приходить к ним раз в неделю. В монастырях есть книги, и люди там попадаются ученые. А отец мечтал, что когда-нибудь законы изменятся, и мы получим хоть какие-то вольности, наравне с горожанами.

— Это не законы, — возразила я, потрясенная до глубины души этой простой и грустной историей. — Это обычаи. И мы обязательно заставим людей смотреть на нас, как на равных, а не как на изгоев.

— На тебя всегда будут смотреть, как на благородную даму, — отшутился он, а потом обнял и поцеловал. — Ты со мной, Виоль, и мне ничего больше не надо.

Мне тоже ничего не было нужно, когда он находился рядом. Почти. Потому что теперь я мечтала о ребенке. Дому на рябиновом холме не хватало детского смеха и топота маленьких ножек. И мне хотелось, чтобы были сын или дочка — похожие на Рейнара, черноглазые, такие же красивые…

Каждое утро после бурной и сладостной ночи я прислушивалась к себе — не появилась ли во мне новая жизнь? Но время шло, а ничего не менялось, и в положенное время наступили мои женские дни. Я была разочарована и отметила в записной книжке это число, чтобы не пропустить, когда пройдет ровно месяц.

Клодетт приходила почти каждый день и сразу же поняла, что мы с Рейнаром достигли согласия.

— Вот и славно, — сказала она, не особенно удивившись. — А об остальном не думайте. Будь, что будет. Давайте, помогу вам постирать простыни.

— Нет! — торопливо встала я между ней и бельевой корзинкой. — С ними я сама разберусь. Лучше подскажите, можно ли нарвать где-нибудь поблизости дикого чеснока? Хочу сварить утиный суп к вечеру…

Добрая женщина ничего не спросила, и раздобыла мне пряных трав, а я сама застирала постельное белье, стесняясь и радуясь, что моя семейная жизнь стала по-настоящему семейной. Но пусть Клодетт знала почти обо всем, я не могла позволить ей увидеть следы любви на простынях. Это было слишком интимно, слишком неприкосновенно.

В один из дней, когда Рейнар отправился собирать травы, я хлопотала по хозяйству и услышала стук. Решив, что это муж забыл что-то, я бросилась вниз по лестнице, отодвинула задвижку и распахнула двери, готовая броситься к нему на шею и пошутить насчет забывчивости влюбленного, но это был не Рейнар.

На пороге стояли Анна Сегюр и Лиз Тюренн — мои подруги, когда я еще беззаботно веселилась в компании знакомых сестры. Лиз держала что-то тяжелое, прямоугольное, завернутое в бумагу и перетянутое тонкой веревкой, а в руках у Анны была корзина, прикрытая белой салфеткой, и на краю салфетки были знакомые мне монограммы — «АМ». Аликс Монжеро, моя тётушка.

Мы трое растерялись и некоторое время смотрели друг на друга, не зная, что сказать. Наконец, Анна, как самая бойкая, заговорила, протягивая мне корзину:

— Мы пошли гулять возле пруда, и Фьера Монжеро попросила нас передать вам вот это… Тут сливовое варенье и..

— И вафельница! — выпалила Лиз, поставив свою ношу на крыльцо. — Она такая тяжелая! Мы несли ее по очереди!

— О, как это мило с вашей стороны, — я торопливо вытерла руки о фартук и пригласила девушек войти. — Нельзя передавать ничего через порог, примета плохая.

Они вошли, озираясь со страхом и любопытством.

— Рейнара нет дома, — сказала я небрежно, забирая под мышку вафельницу. — Но я как раз собиралась заваривать чай, и буду рада, если вы составите мне компанию. И если уж тётя передала вафельницу, то можем сделать вафли со сливовым вареньем.

— Чай — это чудесно, — подхватила Анна, и я поняла, что ей очень хочется задержаться.

— Тогда проходите, — пригласила я. — Только будьте добры разуться. В нашем доме везде ковры, и чистить их приходиться мне.

— У вас нет служанки, форката Виоль? — с жадным любопытством спросила Лиз, послушно расстегивая пряжки туфель. Анна, помедлив, последовала её примеру.

— Служанки нет, — признала я, провожая девушек в столовую.

— Как же вы поддерживаете в чистоте такой огромный дом? Неужели сами… — Анна не закончила фразу и ахнула, увидев фарфор за стеклом буфета. — Боже, что за прелесть!

— Присаживайтесь к столу, — я постаралась не выказать, как мне было приятно её удивление изящной посудой. — Сейчас заварю чай и сделаю тесто. А с домом я прекрасно справляюсь сама. Хорошая жена — прежде всего хорошая хозяйка. И, признаюсь, мне всегда это нравилось.

Я поставила вафельницу на решетку камина и раздула угли, а потом заварила черный чай в заварнике, расписанном фазанами и куропатками в лесных зарослях. Чашки были под стать заварнику, и мои гостьи крутили их, рассматривая тонкие рисунки диких животных на пузатых бочках.

— Неужели, палач пьет из таких чашек? — не утерпела Лиз.

Её вопрос меня позабавил и даже не обидел. Когда-то и я была поражена, что человек с такой страшной и ужасной профессией может любить изысканные и красивые вещи.

— Как видите, форката Тюренн, — ответила я со смехом. — И ещё он прекрасно играет на лютне.

— Да что ты, Виоль! — выпалила Лиз и тут же смутилась. — Простите, фьера ди Сартен.

— Вы прекрасно знаете, что я не фьера, — поправила я её, прямо у них на глазах замешивая в миске жидкое тесто. — Ведь мой муж — не благородного происхождения.

— И вам не жаль?.. — спросила Анна, глядя на меня поверх чашки.

— Почему я должна жалеть, что вышла замуж за доброго человека? — пожала я плечами. — Профессии бывают разными, а доброго сердца ни за какое золото не купишь.

— Фьера Монжеро велела передать, — быстренько соскользнула со щекотливой темы Лиз, — что она купила почти всё по вашему списку и заедет на следующей неделе, чтобы привезти.

— Отличная новость, — порадовалась я. — И отличные вафли готовы! Принимайте первую партию.

Мы ели хрустящие вафли, смазав их кисло-сладким вареньем, пили черный ароматный чай — который не стыдно было бы предложить самому королю, и болтали. Девиц интересовало всё — как я живу, чем занимаюсь в свободное время, не страшно ли мне наедине с сартенским палачом… Я старалась отвечать дружелюбно и с юмором, прекрасно понимая, для чего моя тётушка отправила ко мне этих любопытных и резвых пташек. Моя тётя осталась верна себе и исподволь, медленно но верно, старалась вернуть меня в привычный круг общения.

Когда вафли были съедены, я устроила гостьям путешествие по дому, и они, лаская моё тщеславие, восторгались и обстановкой комнат, и прекрасным видом на город, и дорогими и красивыми вещами, которые я и Рейнар использовали в быту.

Приближалось время обеда, а форкаты и не думали уходить.

Мы снова сели за стол, и я подала куриный суп с пряностями и холодный пирог с мясом косули.

— Мы так переживали за вас, — поверяла мне Лиз, — и, если честно, сами напросились у фьеры Монжеро разрешения навестить вас.

— Теперь вы спокойны? — спросила я с улыбкой. — Вы же видите — я жива, здорова и даже счастлива.

— О да! — выдохнула Анна, с восхищением разглядывая столовое серебро.

— И чтобы прийти в гости, вам не надо спрашивать разрешения ни у моей тёти, ни у кого-то еще, — сказала я, словно между прочим. — Мне будет всегда-всегда приятно видеть своих милых подруг.

— Конечно, мы придем ещё! — восторженно заявила Лиз, и в это время хлопнула входная дверь.

Девицы мгновенно побледнели, ложки в их руках задрожали, но я сделала вид, что не замечаю их смятения.

— Наверное, это муж вернулся, — сказала я весело и позвала, повысив голос: — Рейнар, у нас гости!

Он появился на пороге бесшумно — и остановился, глядя на девушек, готовых упасть в обморок при одном его неосторожном движении. Рейнар был без маски, лента скрывала клеймо, и больше он ничем не отличался от жителей Сартена.

«Разве что красотой», — подумала я лукаво.

— Моего мужа вы знаете, — сказала я девицам, притихшим, как мышки, — это — Рейнар ди Сартен. А это — мои подруги. Форката Анна Сегюр и форката Лиз Теннер.

— Добрый день, — учтиво приветствовал их Рейнар, и девушки пискнули что-то невнятное в ответ. — Не буду вам мешать, — продолжал мой муж, — пойду наверх…

— Мы только что сели обедать, — подсказала я, но он предпочел не заметить намёка.

— Благодарю, Виоль, я поем позже.

Он собирался опять спрятаться от людей, но я не могла ему этого позволить. Быстро поднявшись из-за стола, я подошла к мужу и взяла его за руку.

— Рейнар, из-за того, что пришли гости, нет никакой необходимости менять наши порядки. Ведь если они кому-то не нравятся, — я с улыбкой посмотрела на Анну и Лиз, — то это не должно нас волновать. Хозяин всегда прав в своём доме. Верно, форкаты?

Я говорила учтиво, но получалось, что почти бросала вызов. Про себя я решила, что если девицы посчитают выше своего достоинства обедать за одним столом с палачом, я попросту выставлю их вон.

Но они дружно изобразили улыбки, и Анна, дрогнувшим голосом, поинтересовалась, как погода на улице — не собирается ли дождь? Хотя солнце так и лило золотые лучи в оба окна столовой.

— Погода чудесная, — ответил Рейнар сдержанно. — Вы выбрали очень удачный день для загородной прогулки, милые барышни.

— Они и правда милые, — заворковала я, усаживая мужа за стол между Анной и Лиз, где только что сидела сама, — они очень любезно принесли мне вафельницу — подарок от тётушки. Вафли на ней получаются замечательные! Мы уже опробовали её в деле, но ни одной вафельки тебе не оставили, ты уж прости. Слишком всё было вкусно! — я говорила без остановки, наливая суп в тарелку, подавая Рейнару салфетку и ложку. — Но вечером я обязательно сделаю ещё. Только для тебя.

— Спасибо, — поблагодарил он, пряча улыбку, и погладил меня по руке — легко, будто нечаянно коснувшись, но Анна и Лиз смотрели на эту идиллию, потеряв дар речи.

— Кушайте же, — напомнила я им. — Суп остынет.

Это была самая волнительная трапеза за всю мою жизнь. Я сидела, как на иголках, хотя и старалась казаться весёлой и непринуждённой. Но Анна и Лиз не позволили себе ни полслова, ни полжеста пренебрежения, и даже Рейнар оттаял и пару раз улыбнулся, пока я рассказывала о вафлях, сливовом варенье и необыкновенной доброте моей тётушки.

После обеда Рейнар настоял, чтобы мы проводили девушек до большой дороги. Он шел первым, предоставив нам ещё посекретничать, а Лиз и Анна схватили меня под руки шептали в оба уха:

— Он такой учтивый, Виоль! И обходительный!

— И красивый!

— И дом у вас такой замечательный!

Мне было приятно слушать это, и я с улыбкой смотрела на мужа, который и не подозревал, какую бурю восторгов вызвал. Еще я думала, что моя тётушка — самая хитрая тётушка на свете. Она рассчитывает, что Рейнар сдержит своё обещание, я поплачу, поскучаю — и вернусь под её крылышко, к привычной жизни…

Ах, тётя! Ваша хитрость пропала даром!

И в то же время, я не могла сердиться на тётю и дядю. Они защищали меня. Как могли, как считали правильным. Я была уверена, что они уважали Рейнара, но… Скоро я расскажу им обо всём, что произошло между мною и сартенским палачом, и тогда они его полюбят. Просто полюбят, потому что поймут, что лишь этот человек мог сделать и сделал меня счастливой. А когда появится ребенок…

Спустившись с холма, мы с Рейнаром долго стояли, держась за руки, и глядя, как Лиз и Анна удаляются по направлению к городу. Дорога была пустынной, девушкам ничего не угрожало, но меня порадовала такая забота мужа. Если он так внимателен к чужим, то ко мне будет внимательнее в сто раз.

— Ты им так понравился, что я чуть не начала ревновать, — шутливо сказала я, когда мы пошли обратно к дому.

— Тебе никогда не придется ревновать, — ответил Рейнар, ласково пожав мою руку. — Я никогда не дам тебе повода. Я люблю только тебя и хочу быть только с тобой.

— Очень на это рассчитываю, — подхватила я.

— Но я сожалею…

— О чем? — я настороженно посмотрела на него. О чем это он решил сожалеть в такой приятный день?

— Мне жаль, что ты не живешь жизнью, которой достойна. И лишена многого.

С моей души словно свалился огромный камень, и я приникла к мужу, уткнувшись лицом в его камзол и стараясь не смеяться. Благородство этого человека и в самом деле было беспредельным.

— Чего же я достойна? — поддразнила я его, лукаво глядя снизу вверх.

— Ты достойна быть осыпанной драгоценностями с головы до ног.

— Ты подарил мне чудесное кольцо с аметистом, — напомнила я.

— Но тебе некуда его надеть.

Он был искренне огорчен, и на пороге нашего дома я остановила мужа и сняла с его головы черную ленту, разгладив морщинку между бровей пальцем.

— Летом — конечно, некуда, — сказала я, убежденная в своей правоте. — Но осенью театры начнут представлять, и мы обязательно посетим театр. Ты ведь никогда не был в театре?

Рейнар отрицательно покачал головой.

— Тебе понравится. А я буду невероятно счастлива. Знаешь, почему?

— Почему же? — спросил, обнимая меня за талию и притягивая к себе.

— Ты не представляешь, как я мечтаю показать тебе мир, которого ты был столько времени лишен. Но не жалей себя, — я погрозила ему пальцем. — Во многом ты виноват сам. Смотри, эти юные форкаты пришли — и не умерли от страха. Ты произвел на них хорошее впечатление. А на рынок мы уже давно ходим, и всё прекрасно. Пройдет немного времени, и никто не посмеет отнестись к нашей семье пренебрежительно.

— Виоль, тебе кто-нибудь говорил, что ты — чудо? — он подхватил меня на руки и понес вверх по лестнице, в спальню. — Вернее, ты — самое чудесное чудо на свете.

— Конечно, — мурлыкнула я, склонив голову ему на плечо, — мне говорят об этом каждый день.

Прошло еще несколько спокойных и счастливых дней, и меня навестила тётушка. Рейнара как раз не было дома, и я втайне этому порадовалась. Мне хотелось поговорить с тётей Аликс наедине.

Она принесла мне нитки, батист и шелк для рукоделия, и небольшое зеркало, чтобы поставить на туалетный столик.

— Я купила, что тебе может понадобиться, — сказала она, расцеловав меня в щёки, — но твоему мужу придется взять коляску и привезти вещи. На холм коляска не проедет, а носить всё туда-сюда — работа для мужчин, а не для нас с тобой.

— Мы приедем вместе, — пообещала я, провожая её в столовую и заваривая чай. — Завтра или послезавтра. Как хорошо, что ты принесла мне батист и нитки…

— Самого лучшего качества, — важно похвалилась тётя. — Мы ездили с Клодом на источники, там чудесные ткачихи. Я ещё и кружев купила, потом заберешь. Тонкие — как паутинка! Ткань так приятно ложится на кожу — как раз, чтобы сшить нижнюю рубашку…

— Нет, я сошью кое-что другое, — сказала я весело.

— Что же? — спросила тётя, любуясь тонким рисунком на чайной чашке.

— Всё, что нужно ребёнку, — ответила я, пододвигая сахарницу. — Этот батист прекрасно подойдёт. А крестильную рубашечку всю украшу кружевами…

Дзинь!

Ложечка вылетела из руки тёти и ударилась о блюдце, а сама тётушка смотрела на меня с таким ужасом, что я немедленно рассердилась, хотя собиралась хранить спокойствие.

— Нет, пока я не беременна, — сказала я строго. — Но надеюсь, что это очень скоро произойдёт. Потому что наш с Рейнаром брак стал настоящим браком. И не надо было потакать моему мужу в его ненужном благородстве. Ах, тётя, тётя! Зачем вы сговорились за моей спиной?

— Виоль… — пробормотала тётя и побледнела, выдав себя с головой.

— Понимаю, вы действовали из лучших побуждений, — продолжала я, — но как же вы обидели меня… Обидели недоверием, сомнением в моих чувствах. Я уже молчу о том, что вы посчитали ничем чувства Рейнара. Разве он заслужил быть ширмой? Почему вы о нём такого низкого мнения, тётя Аликс? Почему вы считаете, что его невозможно полюбить? Я думала, вы судите людей справедливо, свободны от предрассудков и…

— Ах, Виоль!.. — тётя всхлипнула и уткнулась в платочек, и при виде её слёз мой гнев сразу утих.

— Успокойтесь, тётушка, — я обняла её и прижалась щекой к плечу, как в те дни, когда мы не знали — будет жить дядя Клод или нет, — зачем плакать? Посмотрите, я счастлива. Вы не верите? Но разве форката Сегюр и форката Теннер не рассказали вам об этом?

Теперь тётя стала пунцовой, но прекратила плакать и даже засмеялась.

— Ты меня насквозь видишь, — призналась она, погладив меня по руке. — Честно говоря, я чуть в обморок не упала, когда барышни рассказали мне, как вы с мастером нежно влюблены друг в друга.

— Разве в любви есть что-то плохое? К тому же, в любви к такому человеку, как Рейнар?

— Но он и правда нежен с тобой? — тётя посмотрела на меня с сомнением и тревогой. — Прости, дорогая Виоль, но любовь женщины всегда сильнее, чем любовь мужчины. Я ничуть не сомневаюсь в благородстве мастера, но… Тогда, перед свадьбой… ты была по-настоящему влюблена, я видела это по твоим глазам. Замечала, как ты на него смотришь. А он… он всегда вёл себя сдержанно. Я переживаю, что ты любишь его больше, чем он тебя, и боюсь… — она удрученно замолчала.

— Тётя, он был влюблён в меня с самой первой встречи, — сказала я и не смогла сдержать улыбки. — Но молчал, потому что даже не надеялся, что это будет взаимно.

— С первой встречи?! — перепугалась тётя. — С той ужасной казни?!

— На самом деле, мы встретились раньше, — и я рассказала ей, как сломалась карета, и как под алыми клёнами на берегу реки я увидела человека в маске. — Всё это больше походило на сказку, — закончила я, переживая в памяти ту странную и неожиданную встречу, — а теперь сказка стала явью, и я не представляю, как могу жить без Рейнара.

— Ты опять говоришь только о своей любви, — покачала головой тётя.

— Он тоже говорит мне о своей любви, — заверила я её.

— Дорогая моя, — тётя вздохнула, — ты так добра и наивна. Я молюсь, чтобы…

О чем она собиралась молиться, я не узнала, потому что в это время негромко стукнула входная дверь. Мы с тётей сразу прекратили все разговоры, а спустя минуту в столовую вошел Рейнар. В руках у него была плоская коробка, обтянутая бархатом, а поверх неё лежали свернутые и перевязанные ленточкой шелковые чулки — алые, с золотыми стрелками.

Он не сразу заметил тётю и подошел ко мне, улыбаясь и протягивая коробку и чулки. Он наклонился меня поцеловать, но тут тётя кашлянула, привлекая к себе внимание.

Рейнар резко повернул голову, и лицо у него стало бесстрастным. Несколько секунд они с тётей смотрели друг на друга, ничего не говоря, а потом мой муж сказал безо всякого выражения:

— Добрый день, фьера Монжеро.

Тётя не ответила, продолжая сверлить его взглядом и поджав губы.

Я поспешила развеять неловкость.

— Тётушка пришла к нам в гости, — сказала я нарочито весело. — А это — подарки для меня?

— Да, — ответил Рейнар.

— Чулки вижу, они чудесны! — защебетала я. — Со стрелками! А что в коробке? — поставив коробку на стол, я открыла крышку.

Внутри лежало ожерелье из аметистов. Три крупных, замечательной красоты камня в тонкой оправе из светлого золота. В одно мгновение я забыла о разговоре с тётей и с волнением посмотрела на Рейнара.

— Нравится? — спросил он, отводя взгляд.

— Оно великолепно, — только и сказала я.

— Если что, я его не украл, — Рейнар криво усмехнулся. — Там есть свидетельство о покупке.

— Это радует, что вам уже отпускают в ювелирной лавке, — сказала тётя сухо.

— Так, пора бы нам всё прояснить, — я скрестила руки на груди, любуясь фиолетовыми камнями. — Вы — два человека, которых я очень люблю. И мне будет тяжело, если между вами сохранится недопонимание. Какие бы соглашения вы не заключали между собой, о чем бы ни договаривались — свою судьбу решаю только я. Не надо сердиться, потому что это я должна сердиться на вас обоих, что вы сговорились за моей спиной. Но я не сержусь. Я от души вас прощаю, и надеюсь, что вы проявите такое же понимание. А ожерелье мне очень нравится, я хочу его примерить, — я поставила перед собой зеркало, которое принесла тётя, и притворилась, что полностью увлечена примеркой, сражаясь с крохотным замочком цепочки.

Тётя и мой муж наблюдали за мной, не произнося ни слова. Молчание затягивалось, но тут Рейнар заговорил:

— Прошу прощения, фьера Монжеро. Но я не смог устоять перед Виоль.

— Это было моё решение, — сказала я, глядя в зеркало и поправляя камни, чтобы лежали ровно. — Ничьей вины тут нет.

Тётушка махнула на нас рукой и улыбнулась, хотя в глазах блестели слёзы.

— А я никого и не виню, — сказала она. — Глупые влюблённые, счастливые влюблённые… Кто же сможет вам что-то запретить?

— Вы же не сердитесь на меня? — спросила я, ластясь к ней. — Тётя, ведь не сердитесь?

— Как я могу сердиться? — ответила она, потрепав меня по щеке. — Благодаря вам двоим, мой муж жив и здоров.

— Вот и хорошо! — расцеловав её, я бросилась на шею мужу. — Тётушка принесла батист и шёлк — они нежные, как птичий пух! Лучшего приданого для новорожденного и не придумаешь. Я сошью рубашечки и чепчики… — я говорила, а Рейнар слушал как-то странно. Будто снова собирался извиняться за что-то.

— Я приготовила для Виоль кое-что из её вещей, — вмешалась тётя Аликс. — Их надо перевезти, нужна коляска.

— Скажите, в какой день, и я всё подготовлю, — немедленно ответил Рейнар.

Пока они договаривались о перевозке, я опять взяла зеркало, чтобы посмотреть, как красиво аметистовые камни сочетаются с цветом моих глаз. Тётушка напрасно волнуется. Всё хорошо. Всё очень хорошо, и дальше будет ещё лучше. Я верила в это всем сердцем, а когда веришь — небеса слышат. Ведь иначе и быть не может.

Примирение с тётей окончательно успокоило моё сердце, и я жила в своё удовольствие, наслаждаясь летом и любовью.

Клодетт удивлялась, что я справляюсь с работой по дому, хотя я сто раз говорила ей, что в доме моих родителей никогда не было слуг, и я точно так же сама занималась уборкой, стиркой и приготовлением еды.

Мне было совсем несложно вести хозяйство, и оставалось много свободного времени, поэтому однажды я уговорила Рейнара взять меня в лес, собирать целебные травы.

Сначала муж был против и убеждал меня, что бродить по лесам — не дело для нежной барышни.

— Но я — не нежная барышня! — возразила я, усаживаясь к нему на колени и ласково заглядывая в лицо. — Я росла в провинциальном городе и умею ходить по лесу. Рейнар, мне всегда это нравилось, я люблю лес. И думаю, что без труда смогу научиться различать травы. Ведь это так интересно. К тому же, я так скучаю без тебя…

Этот последний аргумент добил его окончательно.

— Вы вьете из меня верёвки, фьера ди Сартен, — сказал он прежде, чем мы начали целоваться.

С этого дня я сопровождала мужа почти во всех прогулках. Иногда мы просто бродили по окрестностям, высматривая, где растут те или иные травы, а иногда брали корзины и отправлялись собирать фиалки, шалфей или мяту. Поначалу я очень уставала, но сидеть дома всё равно не соглашалась. Клодетт, узнав о моем решении, поддержала меня и принесла полотняную юбку до середины икр — какие носили простолюдинки, высокие башмаки и простое белье, закрывавшее ноги не до колен, как мои шелковые штанишки, а основательно — до щиколоток, уберегая от травы с острыми краями, от колючек и мошки. Ещё мне ссудили широкополую соломенную шляпу, чтобы хорошо укрывала от солнца, и постепенно я вошла во вкус этих лесных прогулок.

Мы бродили с Рейнаром по перелескам и полянам рука об руку, а иногда он переносил меня через ручьи и небольшие речушки. Я сидела у него на спине и тихонько целовала его в шею, а он шутливо предупреждал, чтобы я была поосторожнее, иначе он вспомнит, что я — его жена и потребует исполнения супружеского долга.

Я научилась различать травы — и это было очень увлекательным занятием. Рейнар рассказывал о свойствах каждой, и я старалась запомнить всё точно — как и когда собирать, как хранить, сушить, использовать. Это было гораздо интереснее, чем сидеть с пяльцами, вышивая птичек и бабочек. Потому что здесь всё было настоящим — и птицы, и бабочки, и цветы, и запах распаренной солнцем листвы. И мужчина, который был увлечен своим делом — благородным, священным, делом спасения человеческих жизней.

Рядом с Рейнаром я забывала, что он палач. По счастью, в Сартене давно не было казней, и я до времени запретила себе думать об этой стороне жизни моего мужа. Мрачному и печальному всегда найдется место в жизни, а теперь мне хотелось только радоваться. И наслаждаться любовью.

Только в горы муж меня не брал.

— Нет, — наотрез отказался он, когда отправился собирать цветки арники, — горы — это не лес. Там в сто раз опаснее.

— Но ты же ходишь туда! — испугалась я. — Если опасно — то лучше не надо!

— Виоль, — он обнял меня и поцеловал, успокаивая, — я брожу по этим горам с детства. Но ты к этому не приучена. В горах и сильному мужчине с непривычки будет непросто — это не идти со взгорка на взгорок по холмам. А уж женщине, да ещё в юбке… Нет, даже не обсуждается.

В этот раз мне пришлось уступить, и я проводила Рейнара, уныло глядя ему вслед с порога дома.

Впрочем, у меня тоже были дела, и я занялась ими с удвоенным рвением. Поставила тесто на пироги, решив сделать большой пирог с квашеной капустой и маленькие пирожки с мясом, замочила белье для завтрашней стирки, смахнула пыль с буфета, столов и стульев, протерла зеркала и начистила столовое серебро.

Рейнар обещал вернуться к вечеру, но в дверь постучали всего через два часа после его ухода. Я бросилась открывать, но на пороге стоял вовсе не муж. Это была фьера Амелия Алансон. Та самая, которая вспомнила об ужасном обычае жертвоприношения, когда Лилиана объявила меня Королевой Мая.

У фьеры Амелии было шесть дочерей, но она умудрилась сохранить почти девичью стать и прекрасную фигуру. Конечно, фьера была не так красива, как моя ослепительная сестра, но у неё почти не было морщинок, глаза блестели, зубы были белоснежными и ровными, и она часто и с удовольствием улыбалась, показывая свои природные жемчужинки. Вот и сейчас она улыбнулась, приветствуя меня.

— Добрый день, дорогая Виоль, — сказала она, поигрывая ручкой зонтика. — Я прогуливалась и решила зайти, проведать вас. Можно войти?

— Конечно, прошу, — я впустила её, испытывая непонятную тревогу.

Когда в гости заглянули Анна и Лиз, я чувствовала себя уверенно, но в присутствии фьеры Амелии внезапно растерялась. Возможно, дело было в разнице в возрасте, а возможно… Слишком уж ярко горели глаза благородной фьеры, и слишком высокомерно она объявила о своем желании навестить меня. И что уж там говорить — слишком неожиданным было это желание. Даже встречаясь с ней на пикниках и у сестры, мы почти не общались. Чем же вызван её интерес?

Я постеснялась попросить её разуться, и проводила в столовую, потому что гостиной в доме просто не было. В этом доме раньше и гостей-то не было.

— Хотите чаю или чего-то прохладительного? — спросила я, предлагая фьера Амелии присесть.

Она села за стол, оглядев комнату, и милостиво согласилась на лимонад.

— У вас уютно, — похвалила фьера Амелия. — И новый чайный сервиз появился, как я вижу? — она указала на чайный сервиз, который прислала мне тётя.

— Да, это подарок тётушки… — начала я и осеклась.

Откуда благородной даме знать, какая посуда в доме моего мужа?

Фьера Амелия перевела взгляд на меня, и глаза её по-кошачьи вспыхнули.

— Ой, кажется, я сказала что-то лишнее, — повинилась она без малейшего раскаяния, и улыбка так и заиграла в уголках пухлых вишневых губ. — Надеюсь, вас это не слишком расстроило?

— Что именно, фьера? — спросила я, не чувствуя пола под ногами.

— Боже, какая неловкость, — она картинно прикрыла лицо тонкой холёной рукой, а я поспешно спрятала руки за спину, чтобы скрыть въевшуюся в пальцы зелень от травы. — Зачем я это сказала? — фьера Амелия удрученно покачала головой. — Так глупо проболталась…

— О чём проболтались? Я вас не понимаю.

— Ах, конечно же о том, что я бывала в этом доме, — фьера Амелия оставила фальшивые сожаления и подалась вперёд, пристально взглянув мне в лицо. — И часто, дорогая Виоль. Очень часто.

Конечно, я сразу поняла, к чему она клонит. Но верить этому не хотелось, потому что поверить в это было мучительно, страшно, просто невозможно. Только что бы ни было там, в прошлом, как может уважаемая дама, мать и жена, приходить вот так — открыто и бесстыдно, чтобы сказать жене гадости о муже?

— Вы, наверное, были очень больны? — спросила я, выгадывая время, чтобы собраться с силами и мыслями. — И приходили, чтобы получить лечение?

У неё ещё была возможность свести всё на глупую шутку, но фьера Амелия явно пришла сюда не для шуток.

— Нет, моя дорогая, — ответила она, изящно поставив локоть на стол и подперев голову. — Я была совсем не больна. Я была здорова. И приходила сюда, чтобы избавить вашего мужа от боли.

— Он был болен?

— Он очень страдал, — заверила она.

— Что ж, — сказала я, стараясь говорить ровно, — рада, что вы проявили милосердие и хотели облегчить его страдания.

— Не хотела, — ласково мурлыкнула она, — а облегчила.

— Вы тоже поднаторели в деле врачевания?

— Что касается любовных недугов, тут моим талантам нет равных, — похвалилась она. — Правильно ведь говорят, что женщина девицы слаще.

Намёк был более чем ясен, и притворяться дурочкой дальше не было смысла.

— Но зачем вы пришли сейчас, фьера Амелия? — спросила я, призывая себя к спокойствию. — Моего мужа нет дома, да он и не страдает больше ни от каких недугов. Со дня нашей свадьбы я не заметила, чтобы он был болен.

— Вы просто очень недогадливы в том, что надо настоящему мужчине, — ответила она.

— А вы, судя по всему, отлично знаете, что ему нужно?

— Всё верно, — она засмеялась, показав зубки-жемчужины. — И в этом у меня перед вами преимущество.

«Ну да, — подумала я совершенно невежливо, — и поэтому ты прибежала не к моему мужу, а ко мне».

Одна мысль, что у Рейнара могло быть… было… могло быть с этой красивой женщиной, причиняла мне страдания. Но я постаралась не выказать перед фьерой Амелией ни страха, ни смущения. Если она пришла разрушить моё счастье, я, по крайней мере, не должна играть ей в этом на руку.

— А фьеру Алонсо известно о ваших познаниях? — спросила я невинно.

Но если я думала напугать бесстыдницу гневом ее мужа, то просчиталась.

— Конечно, нет! — ответила она снисходительно. — Какая вы всё-таки глупышка, Виоль. Кто же говорит мужьям о таком? Мужья должны оставаться в неведении. Меньше знают — приятнее жить.

— Допустим, вашему мужу станет обо всем известно…

— Вы побежите и расскажете, что у меня с вашим мужем была связь? — весело поинтересовалась она. — Ой, почему вы так побледнели? Вам плохо?

Она, наверняка, догадалась, какой удар нанесла мне, подтвердив мои опасения вслух. Потому что глаза у нее загорелись ещё ярче, и на губах появилась жестокая улыбка.

За этим фьера Амелия и пришла — чтобы причинить боль мне.

— А вас это не страшит? — ухитрилась спросить я холодно.

— Давайте подумаем, — фьера Амелия, паясничая, приставила указательный палец к подбородку и возвела глаза к потолку, — вот вы приходите к моему мужу, чтобы сообщить о неверности его жены. Боюсь, Эдгар с вами даже разговаривать не станет. Вы ещё не поняли, глупая девочка, что свет отвернулся от вас? Никто не будет принимать вас в своем доме, да и разговаривать не будет. Кто опустится до общения с женой палача?

Я стиснула руки, проявляя выдержку. Пусть болтает. Чем больше скажет, тем больше шансов, что я пойму, как защититься.

— Молчите? — женщина укоризненно покачала головой. — Что вам ещё остается? Только молчать. А если вы станете распускать обо мне сплетни, я буду всё отрицать. И угадайте, кому поверят — мне или вам? — она окинула меня брезгливым взглядом. — Вы и сейчас уже выглядите, как последняя служанка в нашем доме, а пройдет еще год — и растеряете всё очарование. Поблекнут эти нежные розовые щечки, и глазки уже не будут так сиять, а волосы вы будете прятать под какую-нибудь уродливую косынку или соломенную шляпу. И что останется от дебютантки Виоль, которая подавала такие надежды в свой первый сезон?

— Похоже, вы ничего не боитесь, — медленно произнесла я.

— Жизнь слишком коротка, чтобы бояться, — она сопроводила свои слова отточенным жестом изящной руки. — Надо быть смелой и брать всё, что удастся взять. Включая… маленькие радости любви.

— Вы говорите совсем как фьера Селена Карриди… Ах, вы же были подругами… Мне рассказывала об этом сестра.

Я нашла верный рычажок, потому что теперь побледнела фьера Амелия, у нее даже губы затряслись, когда я вспомнила об убитой прошлой осенью женщине.

— С чего это вы заговорили о ней? — спросила фьера дрожащим голосом. — Убийца пойман, Сартену теперь ничего не угрожает.

— Если только пойман и правда — убийца, — заметила я. — В первый раз, как мне рассказывали, королевский дознаватель ошибся. Кто знает, может ошибка имела место и сейчас.

— Вздор! — воскликнула она. — Убийца пойман!

— И поделом ему, — подхватила я, глядя ей прямо в глаза. — Но вы не представляете, фьера, оказывается, что некоторые мужчины оправдывают его. Оправдывают убийцу — какой ужас! На рождественском балу у фьеры Монтес я слышала, как фьер Алонсо сказал, что ему жалко этого парня, потому что сам он тоже без сожаления убивал бы благородных шлюх, которые позорят честные имена своих мужей.

Вот теперь на её лице был написан настоящий ужас, и я мысленно поздравила себя с победой. Да, малютке Виоль пришлось отбросить вежливость и цветочную нежность. И даже вспомнить грязное слово, которое пачкало и язык, и сердце. Стоило ли это того? Возможно, мне просто следовало попросить фьеру Амелию уйти?

— За разговорами мы совсем забыли о лимонаде, — сказала я непринужденно. — Две минуты, дорогая фьера, и я принесу вам самый вкусный напиток, который вы когда-либо пробовали. Муж немного научил меня травам, и только для вас я добавлю туда особую приправу, она будет очень кстати — у нее расслабляющий эффект, а вы сейчас, по-моему, очень взволнованы.

Надо отдать фьере должное — намёк она поняла сразу.

— Вы мне угрожаете?! — почти взвизгнула она, вскакивая.

— Что вы, разве я смею? — ответила я с излишней почтительностью. — Ведь я — всего лишь жена палача, хуже последней служанки вашего дома. Но вот мой дядя на следующей неделе собирался нанести визит вашему мужу. Вы же знаете, что по субботам они играют в шахматы. Думаю, фьер Алонсо не откажется выслушать дядюшку… кое о каких обстоятельствах. И его словам поверит быстрее, чем моим.

— Маленькая шантажистка… — выдохнула благородная дама. — Я ухожу немедленно! — и она пронеслась мимо меня, как ураган.

— А лимонад, фьера Амелия! — крикнула я ей вслед. — И вы забыли свой зонтик!

Я даже вынесла зонт, выйдя на крыльцо, но успела заметить только пунцовое пятно платья фьеры, исчезающее в рябиновых зарослях.

Вернувшись, я заперла двери, бросила зонт у порога и отправилась в кухню, чтобы заварить крепкий чай для успокоения нервов. Внешнее спокойствие дорого далось, и сейчас меня трясло, как в лихорадке. Неужели правда, что Рейнар и эта женщина… И как мне теперь вести себя? Сделать вид, что мне ничего не известно? Попытаться расспросить Лилиану? Или Клодетт? Или… спросить Рейнара прямо? Ведь Монжеро говорят честно, а поступают ещё честнее…

В этот день у меня всё валилось из рук, и даже каша подгорела. Спасая то, что осталось съедобным, я чуть не расплакалась, хотя ничего страшного не случилось — хозяйственные неурядицы случаются со всеми. Но это не было случайностью. Я нервничала, я была неспокойна, я была уязвлена в самое сердце. Гадючий язычок фьеры Амелии сделал своё дело, заронив сомнения.

Только имею ли я право упрекать мужа? Мужчины живут по иным законам, нежели женщины. Им прощается многое, за что женщина была бы опозорена и наказана.

Рейнар вернулся уже в сумерках, принеся полную заплечную корзину мелких желтых цветков арники. От их терпкого острого запаха я сразу расчихалась, и муж поскорее унес корзину наверх — разложить цветы для сушки.

Когда он вернулся, я полила ему из кувшина, чтобы умылся, и поставила на стол кашу, жареные кровяные колбаски и чай, заваренный на ягодах земляники.

Рейнар был в прекрасном расположении духа, поцеловал меня, и я почувствовала, что волосы его пахнут солнцем и ветром. Наверное, там, в горах, есть только солнце и ветер…

— Ты хорошо себя чувствуешь? — спросил муж, усаживаясь за ужин. — Ты немного бледная.

— Просто устала, — заверила я его.

— Хорошо провела день?

— Да, приходила фьера Алонсо… — я произнесла это, не сводя взгляда с лица Рейнара, надеясь сразу понять — всё ложь или… правда.

Глава 19. Никаких тайн

Я следила за мужем из-под полуопущенных ресниц, но Рейнар ничем не выказал волнения, набросившись на кашу и поджаристое мясо.

— Твоя подруга? — спросил он, потому что я молчала.

— Нет, мы почти не общались, пока я жила в Сартене, — сказала я. — Собственно, она приходила к тебе.

— Ко мне? Она заболела? — Рейнар отложил ложку. — Что за дама?

— Ты не помнишь? — я так обрадовалась, что он удивленно поднял брови. — Она — жена адвоката, у неё шесть дочерей…

— А, шесть дочерей, — Рейнар улыбнулся и кивнул. — Точно. Младшая всё время простужалась.

Получается, он лучше помнил фьеру Алонсо как мать больной девочки, чем как… свою любовницу?

— Она сказала мне кое-что, — я сжимала ложку до боли в пальцах, но молчать уже не могла и выпалила: — Что вы с ней были любовниками.

— Так, — Рейнар откинулся на спинку стула и заложил руки за голову. — И ты поверила этой милой даме?

— Она сказала, что была здесь, — выдержка мне всё-таки изменила, и я заговорила торопливо и сбивчиво, перекладывая с места на место салфетки, столовые приборы и переставляя туда-сюда солонку. — Сказала, что появился новый сервиз — тот, что мне подарила тётя.

— А ты что ответила? — коротко спросил муж.

— Я выставила её.

— Но ты ей поверила? — повторил он настойчиво.

— Рейнар, я… — глубоко вздохнув, я решительно сказала: — Я поверю тому, что скажешь мне ты.

— Фьера Алонсо никогда не была в этом доме.

— Правда? — прошептала я, испытующе глядя на него.

— Правда, — подтвердил он. — Но, возможно, она сюда приходила.

Только что сердце у меня трепетало от страха, потом от надежды, и вот опять — от страха и обиды.

— То есть — как? Не была, но приходила?

Мой муж поднялся и подошел ко мне, встав на одно колено передо мной и взяв мои руки в свои.

— Виоль, — заговорил он, старательно подбирая слова, — до того, как ты появилась, для всех в этом городе я был хуже прокаженного. Я был для них животным, по какому-то недоразумению наделенным человеческой речью. Некоторых женщин очень… влекут животные. Фьера Алонсо, видимо, была одной из них.

— Что значит — одной из них? — спросила я севшим голосом. — И что значит… Получается, она всё же приходила сюда?

— Благородные дамы Сартена иногда приходили ко мне, чтобы осчастливить своей благосклонностью, — Рейнар скупо усмехнулся.

— Что значит — дамы?! — воскликнула я, чувствуя себя оглушительно несчастной. — Рейнар, ты хочешь сказать… они приходили к тебе… чтобы стать твоими любовницами?.. А я… О, Боже!.. — спрятав лицо в ладони, я готова была провалиться сквозь землю от стыда.

Значит, благородные дамы бегали в этот дом, чтобы насладиться любовью палача. Человек в маске всегда кажется таинственным, необычным… И любовь с таким человеком кажется особенной. Разве сама я не заинтересовалась им именно из-за того, что он прятал лицо? И разве я его сразу не пожелала? А потом предложила ему себя… Совсем как эти, остальные…

— Ты думал, я приехала за твоей любовью? Как и они? — прошептала я потрясенно.

— Нет, не думал, — Рейнар вдруг засмеялся и поцеловал меня в ладонь. — Виоль, если бы ты приехала соблазнять меня, то выбрала бы другой день — чтобы предстать во всей своей красоте, а не перемазанная глиной до макушки, в мокром платье и с перепутанными волосами.

— Наверное, тогда я была похожа на мокрую кошку…

— Ты была… — он опять засмеялся, — ты была восхитительна. Примчалась на крыльях бури, совершенно не заботясь о том, что рискуешь жизнью и репутацией, потом пыталась соблазнить меня деньгами, а потом решила, что деньги меня вроде как не интересуют и так отчаянно смело предложила…

— Не продолжай! — я зажала ему рот ладонью, краснея до корней волос. — Мне так стыдно!..

Но Рейнар перехватил меня за запястье:

— И предложила…

— Ещё слово — и я точно умру!

— Нет, не надо умирать, — он тут же стал серьезным и придвинулся ко мне, обняв за талию. — Это я чуть тогда не умер. Когда увидел, как платье облегает тебя… вот здесь… — он протянул руку и коснулся моей груди, легко приласкав. — И если тех похотливых дамочек прогнать было очень легко, то ты… не знаю, как я тогда удержался.

— Ты поцеловал меня… — я погладила его по жестким волосам, убирая прядь, упавшую на лоб, и муж уткнулся лицом мне в колени, опаляя дыханием даже через платье, продолжая обнимать меня за пояс.

— Поцеловал, — признался он глухо. — Но хотелось большего. Особенно когда ты была полностью в моей власти, и только в одной рубашке…

— И пьяная, — тихонько подытожила я.

— Это точно, — он поднял голову, посмотрев на меня затуманенными глазами. — Я спросил, могу ли приоткрыть ворот рубашки, а ты ответила — делай, что хочешь.

— Так и сказала?! — ахнула я в ужасе.

— Этими самыми словами. И ты сильно рисковала, моя дорогая жена. Даже не представляешь, как.

— А что насчет фьеры Алонсо? — напомнила я. — И остальных?..

— Клянусь, что ни с одной женщиной в Сартене у меня не было связи, — сказал он, глядя мне в глаза. — Ни одна из них не проходила в мой дом дальше прихожей, и ни одна не лежала в моей постели, — он подумал и добавил: — и я не лежал в их постелях.

— Но предлагали? — переполошилась я.

— Иногда дамы вызывали меня к себе, прикидываясь больными.

— Какое коварство… — я не могла прийти в себя от возмущения. — И… кто были эти дамы? Фьера Сморрет тоже пыталась соблазнить тебя?

— Не помню, — ответил он просто. — Я и так их не слишком различал, а когда встретил тебя, то все они стали для меня на одно лицо.

— Говорить красиво вы умеете, мастер Рейнар! — упрекнула я его. — Хотите, чтобы я поверила, что вы и в самом деле сделаны из камня?

Он смутился, и сердце моё болезненно сжалось.

— Не из камня, — признал он. — Но я наказываю тех, кто преступил закон, и как могу сам его нарушить?

— Но был близок, чтобы нарушить? — догадалась я.

— Пару раз — чуть не сорвался, один раз был влюблен, остальное время… колол дрова.

— Колол дрова? Зачем?

Он посмотрел на меня, и в глазах заплясали лукавые искорки:

— Самое лучшее лекарство от неутоленной страсти.

В этот момент я поверила ему полностью и безоговорочно, но было кое-что, задевшее меня сильнее, чем слова фьеры Амелии.

— Могу я спросить, в кого ты был влюблен? Однажды ты сказал, что тебя уже наказывали кнутом за то, что прикоснулся к благородной форкате…

— Виоль, — Рейнар притянул меня к себе и погладил по щеке, — всё это было до тебя. Давай оставим всё в прошлом? Когда ты появилась — никого не стало. Да и давно уже не стало. Потому что я понял, что всё это — лишь капризы избалованных богачек. И только ты — настоящая. Главное, чтобы ты мне верила. Как я верю тебе. Во всем. Всегда. И ещё…

— Что — ещё? — спросила я шепотом, завороженная его словами.

Он поманил меня поближе и прошептал на ухо:

— Ужин уже давно остыл.

— Надо его подогреть, — ответила я тоже шепотом и хотела встать, но Рейнар не пустил, прижав к себе.

— Не торопись, — его губы коснулись моего уха, моей щеки, — так уж получилось, что сейчас я испытываю голод кое по чему другому.

— По чему же? — я уже уступила, и он целовал меня в уголок губ, раззадоривая перед настоящими поцелуями.

— По твоей любви, — подсказал он. — И… не пойти ли нам в спальню?

Когда мы добрались до спальни, на мне из одежды оставались только чулки, а Рейнар торопливо скидывал нижние штаны.

— Как мне доказать, что я — только твой? — спросил он, начиная ласкать меня нежно, осторожно, но когда я в ответ погладила его по плечу, ласки стали жарче, откровеннее…

— Не надо ничего доказывать, — сказала я, уже улетая в волшебную страну любви, — я поверю тебе и так, без доказательств и клятв.

Огненная река снова подхватила меня и понесла на гребне волны, и я позволила себе позабыть обо всем сомнениях, обо всём, что терзало меня. Ведь и в самом деле — то, что было, было до меня. И глупо ревновать к тому, что было, прошло и никогда не вернется.

Упоительное слияние, единение — и я сначала шепотом, а потом со стоном произносила имя Рейнара, подстраиваясь под ритм его движений и желая достичь пика наслаждения как можно скорее. Ещё немного… ещё немного, и я сгорю в этом пламени до тла…

Я чувствовала, что Рейнар уже с трудом сдерживается, движения его убыстрились, дыхание сбилось, но в самый последний момент он оставил меня, уткнувшись мне в шею и содрогаясь всем телом.

Потом мы долго лежали, обнявшись, дожидаясь, пока наши сердца начнут биться ровно, успокоившись после любовной гонки.

— Знаешь, о чем я думаю, — произнесла я, поглаживая мужа по обнаженной спине, — кто-то очень завидует нашему счастью. Мне кажется, фьера Амелия — не последняя, от кого мне придется услышать о том, какой ты развратник. Но ты в самом деле не развратник, мастер Рейнар? — я с притворным гневом посмотрела ему в глаза, — вы уверяете меня в своём целомудрии, а сами творите в алькове такое… такое…

— Никаких подозрений, — заверил он меня и усмехнулся. — Просто… на досуге я много размышлял об этом.

— Когда колол дрова, — подсказала я.

— Именно, — он поцеловал меня и перевернулся на спину, вытянувшись на постели.

— И всё же… — я легла головой к нему на плечо, чертя пальцем на груди мужа буквы наших имен, — откуда фьера Амелия узнала про сервиз?

— Который подарила фьера Монжеро?

— Да, который с ирисами…

Рейнар помолчал и ответил:

— Спроси у своей тёти. Я уверен, что фьера Амелия либо видела, как его покупали, либо фьера Монжеро сама похвасталась покупкой и сказала, что приготовила сервиз тебе в подарок.

Я не стала откладывать это дело и на следующий же день навестила тетю под предлогом, что хочу купить специй. Как и предполагал Рейнар, тётя Аликс подтвердила, что покупала чайный сервиз в присутствии фьеры Алонсо и даже советовалась — понравится ли мне подарок.

Вызнав всё, я кипела от негодования. Какая низость! Вот так, на пустом месте наговорить гадостей! И кому — жене про мужа, в медовый месяц!..

Чтобы не огорчать тётю лишний раз, я ни словом не обмолвилась про визит фьеры Алонсо, но уже через пару дней, когда Рейнара вызвали в королевский департамент, присутствовать при допросе, появилась новая гостья.

Когда в дверь постучали, я сразу поняла, что это не Рёйнар — он всегда выстукивал по двери весёлую дробь, когда возвращался. К тому же, он сказал, что вернется сегодня не раньше ночи. Поэтому я замешкалась, решая — открывать или притвориться, что никого нет дома. Но стучали всё настойчивее, и я спросила через дверь, стараясь, чтобы голос звучал спокойно:

— Кто там?

— Может, ты не станешь держать родную сестру на крыльце? — последовал ответ. — Это, по меньшей мере, невежливо.

Лилиана! Руки у меня дрожали, когда я потянула задвижку, открывая двери.

Мы с сестрой не разговаривали с самого дня свадьбы, и не очень хорошо встречались после, и я не ждала от визита Лилианы ничего хорошего. Но держать её на крыльце и правда было невежливо.

— Не хотела меня впускать? — спросила она, когда я посторонилась, пропуская её в дом. — Стала настолько высокомерной, что не желаешь общаться с сестрой?

Глава 20. Фиалка и лилия

Не знаю, надеялась ли она, чтобы я сразу же бросилась разуверять её. Я не стала лгать, что рада её видеть. От прихода Лилианы я не ждала ничего хорошего. Если бы она пришла помириться, то не начала бы с обвинений.

— Зачем ты пришла, Лил? — спросила я, пока сестра прошла в кухню, в столовую, осматривая комнаты.

— А что, мне нужен какой-то особый повод, чтобы навестить сестру? — презрительно фыркнула она в ответ и продолжала напористо: — Что с тобой случилось? У тебя лицо загорелое, и румянец как у прачки!

— Мы с Рейнаром собираем травы, — я старалась говорить сдержанно, но уже понимала, что ссоры не миновать.

Сама Лилиана выглядела, как всегда, чудесно — широкополая шляпа из белого шелка защищала ее лицо от солнца, и кожа была белой, и нежной, как этот самый шелк. Только глаза сестры горели из-под маленькой вуали, и взгляды, которыми Лил награждала меня, были далеки от взглядов, полных сестринской любви.

— Собираешь травы?! — саркастически рассмеялась Лилиана. — С ума сошла! Ты подурнела! И если так пойдет дальше, ты заболеешь, ослабнешь и от твоей красоты ничего не останется.

— Спасибо за заботу, но я прекрасно себя чувствую. И Рейнар считает, что прогулки на свежем воздухе только укрепляют.

— Будто бы! — бросила она.

— Но тогда ты зря отправилась сюда из города, — мягко сказала я. — Не боишься переутомиться и потерять свою красоту?

Сестра остановилась, глядя на меня в упор. Как будто не знала что сказать, когда я повернула её же оружие против неё самой.

— Ты не беременна? — вдруг спросила она.

— Пока нет.

— Хорошо, — заявила Лилиана и пошла на второй этаж, элегантно придерживая подол платья. — Надеюсь, небеса проявят милосердие, и от этого брака не будет детей.

То, как она по-хозяйски бродила по моему дому, и как благодарила небеса за то, что у меня нет детей, разом уничтожило всё моё показное спокойствие.

— Что ты такое говоришь? — гневно спросила я, взбегая за ней по ступеням.

— А что? — она улыбнулась, и я поняла, что её очень обрадовал мой гнев. — Разве я сказала что-то не то? Лучше если у тебя не будет детей от этого мужчины.

— Рейнар — самый лучший мужчина на свете, — я встала на её пути, чтобы она не заглянула в спальню. Мне совсем не хотелось, чтобы сестра заходила в ту комнату, где мы с мужем были так близки — это было чем-то сродни кощунству. — Он добр ко мне, заботлив, нежен…

— Конечно, в первый месяц после свадьбы, — издевательски сказала Лилиана. — Но не обольщайся, сестрёнка. Сейчас он наиграется тобой, а потом вернется к прежним развратным играм — проститутки, замужние фьеры…

Я смотрела в её белое лицо, сейчас искаженное злостью, и не могла поверить, что это — моя старшая сестра, которая так заботилась обо мне, когда я только приехала в Сартен. Что же изменилось? Неужели, один только мой брак с палачом так глубоко возмутил и оскорбил Лилиану, что она не желает с этим смириться? Нет, тут было что-то другое…

— Весь Сартен был в ужасе, когда ты выбрала это чудовище, — Лилиана говорила громко, и в голосе всё чаще проскальзывали истерические нотки, — и весь город будет потешаться над тобой, когда твой мастер Рейнар променяет тебя на какую-нибудь шлюшку или стареющую развратницу!

Она говорила ещё что-то — такое же обидное, злобное, но я почти не слышала её слов, они проходили мимо меня, не задевая. Потому что я знала, что это не могло быть правдой.

Сестра замолчала, тяжело дыша. Наверное, поток её красноречия иссяк, или она просто решила передохнуть, наговорив мне столько гадостей.

— Знаешь, Лил, — сказала я медленно, воспользовавшись этой паузой, — раньше я обижалась на тебя, но теперь понимаю, что ты говоришь это, потому что сама несчастна. Что с тобой? У тебя не ладится с мужем?

Лилиана вспыхнула, мгновенно став красной, как цветок мака, потом так же стремительно побледнела и вдруг разрыдалась, схватившись за голову и сминая изящную шляпу.

Её затрясло от слёз, и я испугалась, разом позабыв все наши ссоры и разногласия. Обняв сестру за плечи, я пыталась утешить её, но Лилиана рыдала всё сильнее, и вдруг начала задыхаться, сев прямо на пол.

Перепуганная до смерти, я бросилась в кухню, принесла родниковой воды и напоила сестру. Зубы её стучали по краю бокала, но она сразу задышала, и рыдания постепенно прекратились.

— Что случилось, Лил? — спросила я, помогая ей снять шляпку и распустить ленты на горловине платья. — Фьер Капрет недобр с тобой?

Слёзы снова потекли по её щекам, и я заботливо промокнула их платочком, продолжая расспрашивать. Лилиана долго отнекивалась, но потом рассказала, и я была поражена и возмущена, услышав правду о её семейной жизни.

Фьер Капрет, который казался мне образцом респектабельности, и который постоянно бичевал распущенность, сам был завсегдатаем веселых домов в Нижнем городе. Я не могла в это поверить — ходить к гулящим женщинам, имея такую красавицу жену? Как это возможно?!

— Ты не представляешь, как мне противно и страшно, когда он прикасается ко мне, — Лилиана рассказывала, а слёзы всё катились и катились из её глаз. — Как будто меня вываливают в грязи!

— Тебе надо развестись, — сказала я твёрдо. — Ты не должна терпеть подобного обращения…

Лилиана вскинула на меня глаза насмешливо и недоумённо, и поднялась на ноги, отстранив меня, когда я хотела поддержать её.

— Если ты опозорила себя замужеством, — произнесла она высокомерно, надевая шляпу, — то хочешь, чтобы я опозорила себя разводом? Я похожа на сумасшедшую?

— Но ты страдаешь, Лил.

— Не твое дело, — отрезала она, опять становясь далёкой и чужой, как будто не плакала только что навзрыд у меня на плече. — Беспокойся о себе, а у меня всё хорошо.

Она ушла, даже не попрощавшись, и я закрыла за ней дверь с тяжелым сердцем, не зная, должна ли я вмешаться в семейную жизнь сестры или лучше и правда позаботиться о себе.

Слёзы Лилианы и её рассказ произвели на меня гнетущее впечатление. Какими бы ни были разногласия между мною и сестрой, я понимала её обиду. Не так давно я сама переживала нечто подобное — когда услышала сплетни о Рейнаре, и знала, насколько больно ранят душу подобные подозрения.

Рейнар вернулся домой ближе к полуночи, уставший. Он умылся и даже не стал есть. Я тоже не стала ужинать, и лёжа рядом с мужем, пригревшись рядом с ним, всё равно не смогла успокоиться. Я думала, Рейнар давно спит, но он вдруг погладил меня по плечу и спросил:

— Что-то случилось?

— Ничего, — ответила я. — Приходила сестра, мы поссорились, только и всего.

— Из-за чего поссорились? — Рейнар притянул меня к себе, и я, удобно устроившись головой на его плече, рассказала, что узнала от Лилианы.

— Думаешь, это правда? — спросила я. — Что фьер Капрет изменяет ей?

— Не знаю, — ответил он, перебирая пряди моих волос. — Но многие благородные господа ходят к проституткам.

— Какой ужас… — тихо сказала я и прижалась к нему покрепче, обнимая.

— Но я хожу туда только за налогами, — сказал муж, и поняла, что он улыбается.

— Верю тебе, — сказала я просто.

— Переживаешь из-за сестры? — спросил он.

— Да, переживаю. Пусть мы в последнее время не очень хорошо ладили, но мне жаль её. Она давно замужем, а детей нет. Тётя говорила, что фьер Капрет не упрекает Лилиану, но, может, поэтому у них разногласия…

— Спи, — Рейнар поцеловал меня в висок и скоро уснул, а я долго не спала, ворочаясь с боку на бок и размышляя — не надо ли поговорить об этом с тётей.

Зарядили дожди, и несколько дней в дом на рябиновом холме никто не приходил, и я сама собиралась навестить тётушку, в том числе и из-за Лилианы. Рейнар был занят работой и пару раз ездил куда-то по врачебным делам, сбор трав пока пришлось прекратить, и я занималась хозяйством, шила детское приданое и с нетерпением поджидала возвращения мужа.

Однажды после обеда в дверь постучали, и я побежала открывать, но это был не Рейнар, а мальчишка с дядиной мельницы. Он принёс письмо от тётушки, я угостила маленького посыльного куском ягодного пирога, и поскорее распечатала конверт, чтобы узнать новости.

С первых же строк мне пришлось сесть, потому что новости были просто сногсшибательными. Вопреки обыкновению, тётя не справилась в начале письма о моём здоровье, а сразу перешла к делу:

«Вчера произошло нечто, о чём я узнала только сегодня и сразу решила тебе написать, — сообщала тётя. — Мастер Рейнар выгнал из некоего заведения, которое расположено в нижней части нашего города фьера Капрета. Мне рассказал об этом Клод, а ему всё стало известно от фьера Монтеса, который любезно навестил нас сегодня перед завтраком. Откуда уж узнал фьер Монтес — понятия не имею и знать не хочу, но говорят, что мастер Рейнар запретил фьеру Капрету навещать неких девиц и велел ему проводить время с женой, иначе он приготовит самый крепкий кнут, и фьера Капрета ожидает порка. А если фьер Капрет станет пользоваться услугами дам с пониженным чувством женского достоинства, то донесет на него в дворянское собрание и позаботится, чтобы фьера Капрета осудили к общественному порицанию за недостойное поведение. А ведь за такое могут лишить и должности, Виоль! Весь город только об этом и говорит, и бедняжка Лилиана срочно сказалась больной, чтобы отменить все визиты и не отвечать на приглашения».

Я долго сидела неподвижно, уронив письмо на колени.

Значит, всё это правда, что рассказывала Лилиана. И вот теперь Рейнар пристыдил фьера Капрета. Даже не пристыдил, а пригрозил. Остановит ли это мужа Лил от измен? Я очень надеялась, что остановит. И что страдания сестры прекратятся.

Но как можно было оставаться дома, когда нашу семью снова затронули слухи и сплетни? Быстро собравшись, я взяла корзину, чтобы заглянуть заодно на рынок и купить сладостей к вечернему чаю, и отправилась в Сартен, прячась от дождя под плащом из рогожи, как простая вилланка.

Тётя лежала в постели, а дядя был великолепно невозмутим.

— Не понимаю, что ты разохалась, — говорил он тёте, воинственно протирая очки. — Лилиана заслуживает лучшего отношения. Если бы я узнал об этом раньше, то сам вышвырнул бы этого негодяя из публичного дома!

— Не произноси подобных слов в моем присутствии, — взмолилась тётя. — Бедная Лил, как ей сейчас непросто. Всё же я считаю, что не надо было устраивать подобные разбирательства при всех. Достаточно было деликатно поговорить…

— А я тоже считаю, что Рейнар поступил правильно, — вмешалась я. — Лилиана очень страдала, и была совсем одна. Я узнала об этом всего несколько дней назад, она рассказывала и плакала.

— Вы говорили? — оживилась тётя. — Хвала небесам, я верила, что Лилиана переборет свою спесь, и вы помиритесь.

Я не стала разочаровывать тётю, что примирение не состоялось, потому что новость, что мы с сестрой поладили, очень её порадовала. Тётя сразу встала с постели и заварила чай, рассуждая, как сейчас лучше вести себя с фьером Капретом — надо ли поговорить с ним со всей строгостью или сделать вид, что ничего не известно, предоставив ему самому разбираться со своей совестью.

— Думаю, мы достаточно вмешались в их семейную жизнь, — подытожила тётя, — дадим теперь им время разобраться во всем самим.

— Да, это лучший выход, — согласилась я. Но по правде, мне ужасно не хотелось сейчас встречаться с Лилианой и её мужем. То, что произошло, казалось мне предательством фьера Капрета. Смогла бы я сама простить такое Рейнару?..

На обратном пути я зашла в кондитерскую лавку и купила пирожных и фисташковой халвы. Торговец ничем не выказал, что ему что-то известно об очередном скандале нашей семьи, но едва я свернула из квартала кондитеров в переулок, путь мне преградил Гуго Капрет.

Он как будто подкарауливал меня, и я невольно попятилась, потому что мой зять выглядел сейчас совсем не так уверенно и респектабельно, как обычно. Шейный платок был подвязан косо, остатки волос лохматились, а сам он смотрел на меня хмуро, как будто это я была виновата в том, что произошло.

— Добрый день, своячница, — сказал он тоном, не предвещавшим ничего хорошего.

Я сделала шаг назад, собираясь поскорее вернуться в торговые ряды, чтобы избежать разговора с фьером Капретом, но он в мгновение ока оказался рядом, преградив мне дорогу.

— С каких это пор ваш так называемый муж взялся указывать благородному, что делать? — свирепо спросил он. — И кто позволил ему марать честь нашей семьи, позвольте узнать?

— Рейнар — мой настоящий муж, — напомнила я ему с достоинством. — Нас венчали в церкви, и союз освящен, даже если вы проигнорировали наше приглашение на свадьбу.

— Освящен? Да его даже в церковь не пустили!

— И в этом самая огромная несправедливость. Потому что странно запрещать приходить к Богу такому замечательному человеку, как мой муж, в то время как вам открыта туда дорога.

— Что?! — фьер Капрет разом растерял всю воинственность и теперь смотрел на меня растерянно, хлопая глазами.

— Мы все знаем, что произошло, — продолжала я твердо, — и все недовольны вами. Как вы могли, Гуго? Вам в жены досталась самая красивая женщина королевства, а вы променяли её… променяли… — я всё-таки не смогла закончить эту фразу, покраснев от негодования и стыда за недостойное поведение зятя. — И не смейте упрекать моего мужа. Он поступил так, как должен поступить настоящий мужчина. Он защитил честь нашей семьи. Да, он — защитил! А вы — растоптали!

— Попрошу! — возмутился фьер Капрет. — Честь нашей семьи запятнали как раз вы! Вы вышли замуж за палача! Такие родственники — это позор!

— Вовсе нет, — ответила я сердито. — Позор — это родство с вами, который пренебрегает женой, нарушая клятву, данную небесам. Не смейте говорить плохо о Рейнаре. Он мой муж и всегда будет верен мне, а я — ему. И не вам упрекать его. Тем более не смейте упрекать, что он поступил по закону — по человеческому и небесному. Если вы боитесь правды, то Рейнар в этом не виноват.

— Вы… оправдываете его?

— Абсолютно и полностью, — заявила я. — И очень сочувствую Лилиане. Мой вам совет: покайтесь и отправляйтесь вымаливать прощения у моей сестры. Иначе я больше никогда не взгляну в вашу сторону, и не заговорю. Потому что вот это — самый страшный позор, когда на страже закона стоят те, кто сами же его нарушают.

Некоторое время фьер Капрет смотрел на меня, хлопая глазами, а потом схватил за руку, больно сжав мою ладонь.

— Вы возомнили себя святой? — заговорил он быстро и тихо, приблизив лицо к моему лицу. — Слушаю вас, а такое чувство, что слышу ангельский голос.

— Не смейте прикасаться ко мне! — приказала я, пытаясь освободиться, но он тут же отпустил меня. — Я — замужняя женщина, и вы не имеете права!..

— Вы замужем за палачом, — произнес он презрительно, засунув пальцы между нагрудных пуговиц камзола и принимая важный вид. — Для многих это еще позорнее, чем жить в квартале проституток.

— Следите за языком, — бросила я ему гневно. — И вы еще считаете себя благородным фьером? Вам должно быть стыдно.

Я пошла прочь, а когда оглянулась в конце переулка, увидела, что фьер Капрет по-прежнему стоит посредине улицы и смотрит мне вслед.

Этот разговор растревожил меня ещё сильнее, чем стычка с Ллианой. Не превысил ли Рейнар полномочия? И почему он ничего не сказал мне? Решил, что я не должна вмешиваться в его дела? Но это дела моей семьи…

Домой я вернулась в растрёпанных чувствах, и чтобы отвлечься от тяжёлых мыслей занялась стиркой. Я как раз собиралась замочить постельное белье, когда пришла Клодетт. Она принесла целую охапку свежих салатных листьев и с удовольствием осталась выпить чаю с пирожными.

— Дайте мне пару минут, — попросила я, — только разведу мыло.

— Вы лучше чайник поставьте, — сказала Клодетт, засучивая рукава, — а я помогу вам со стиркой.

— Не надо!.. — только и успела воскликнуть я, как она выудила из корзины простыню, которую я сегодня утром бросила в корзину для белья.

— Мне не трудно… — начала Клодетт и замолчала, обнаружив заскорузлые пятна на белом льняном полотне.

Я готова была провалиться сквозь землю и выхватила простыню, комкая её, хотя было уже поздно скрывать подробности нашей с Рейнаром страстной жизни.

— Дайте мне две минуты, — повторила я, но Клодетт продолжала стоять за моей спиной, наблюдая, как я замачиваю простыни в мыльной воде.

— Смотрю, Рейнар слишком благороден, — сказала Клодетт после некоторого молчания. — И когда он решит осчастливить ваши распашонки?

— Что вы имеете в виду? — щеки мои ещё пылали, и я не осмеливалась оглянуться. — Что значит — слишком благороден? И при чем тут распашонки?

Опять последовало молчание, и я забеспокоилась:

— О чем вы, Клодетт?

— Какое вы ещё наивны, — она покачала головой. — Возможно, Рейнар прав. Вам ещё рано обзаводиться детьми.

— Как — рано? — я выпрямилась, резко отвернувшись от корыта. — Не говорите загадками!

— Какие уж тут загадки? — женщина всплеснула руками и возвела глаза к потолку. —   Моя дорогая фьера, да будет вам известно, что для того, тчобы появились дети, мужчина должен…

В отличие от моей тётушки, Клодетт не утруждала себя подборкой деликатных выражений и иносказаний, а объяснила мне всё в двух фразах. Чтобы появились дети, наша с мужем любовь должна быть доведена до конца, а не прерваться в самый последний момент. И всё, что оказывалось на простынях, должно было оказаться во мне.

Это открытие потрясло меня. Невольно прижав руки к животу, я слушала Клодетт и  понимала, что Рейнар обманул меня. Воспользовался моим незнанием и… обманул. Смотрел, как я шью детское приданое, слушал, как я хвалюсь, сколько распашонок сшила и — молчал!..

— Только не сердитесь на него слишком сильно, — попросила Клодетт. — Ведь он хотел как лучше. Наверное.

— Наверное! — дала я волю голосу, всё ещё не в силах прийти в себя.

— Пожалуй, я пойду, — дипломатично сказала Клодетт. — Чувствую, когда Рейнар вернётся, начнется гроза, а мне совсем не хочется вымокнуть под дождиком.

Но я не пустила её — ведь не зря же были куплены пирожные! И за чаем выспросила обо всём — чтобы муж больше не смог воспользоваться моей неосведомлённостью.

Моя гостья успела уйти до прихода Рейнара, и когда муж переступил порог дома, я ждала его одна и была настроена весьма решительно.

Глава 21. Больше никаких секретов

— Добрый вечер, — муж хотел обнять меня и поцеловать, но я упёрлась ему в грудь ладонью, удержав на расстоянии.

Он ничего не сказал, не спросил, а спокойно стоял и смотрел на меня, и это его спокойствие разозлило меня до слёз.

— Как ты мог, Рейнар? — я хотела говорить рассудительно, с достоинством, но вместо этого всхлипнула и разрыдалась. — Как ты мог?.. Не посоветовавшись со мной?..  Думал, что я ничего не узнаю?!.

— Виоль, — он сделал  ещё одну попытку обнять, но я вывернулась, и он только вздохнул.

— Мы ведь муж и жена, — продолжала я страстно, — мы всё должны делать сообща! У нас не должно быть тайн! А ты сделал по-своему — и доволен!

— Я всё сделал по закону, — ответил он, разуваясь и проходя в кухню, а я потянулась за ним.

— Какой закон разрешает такое?! — бросила я ему в спину.

Рейнар налил воды из кувшина, напился, а потом обернулся ко мне, холодно усмехнувшись:

— Если бы он ушел тихо, то никто ничего бы не узнал.

— Кто ушел тихо? — опешила я.

— Капрет, — медленно ответил муж, в глазах его мелькнули досада и настороженность, а я не выдержала — и рассмеялась.

— Сколько у вас секретов, мастер Рейнар, — попеняла я ему. — Но не этот самый ужасный.

— Я думал, ты про Капрета, — он явно обрадовался моему смеху.

— Не радуйся, — пригрозила я. — Разговор только начат. Насчет фьера Капрета я полностью на твоей стороне. Ты поступил правильно, а кто недоволен тем, что неприглядная правда вышла наружу — пусть обвиняет собственное лицемерие, а не тебя. Но я о другом… О наших детях, Рейнар… Ты воспользовался тем, что я ничего не знаю об этой стороне жизни и… обманул. Ты понимаешь, как глупо я себя чувствую? Зачем ты так со мной? Я ждала, что вот-вот забеременею, а вместо этого…

От его радости не осталось и следа.

— Я так решил, — сказал Рейнар жёстко, — и своего решения не изменю. Ты вправе решать за себя, но не вправе одна решать за детей.

Эти были жестокие слова, и они ударили меня больнее, чем пренебрежение сестры и злость её мужа.

— Зато ты прекрасно решил за них! — воскликнула я. — И за меня!..

Мы обменялись гневными взглядами, но почти одновременно опомнились. Рейнар первым сделал шаг к примирению и обнял меня, и я не стала противиться его объятиям, спрятавшись у него на груди.

— Подождём год, — тихо заговорил Рейнар, — если за это время не передумаешь, то тогда решим вместе.

— Год, это так долго, — вздохнула я горько. — Но хорошо, я готова. Потому что вижу, что иначе ты не поверишь в мою любовь. До сих пор мне не веришь.

— Давай ужинать, — сказал он. — Если больше я ни в чем не провинился.

Мы поужинали и легли спать, и когда муж погладил меня по плечу и поцеловал в шею, я не стала противиться его любви.

— Я верю тебе, — шепнул Рейнар, укладываясь на спину и притягивая меня к себе на грудь, — но иногда всё это кажется сном…

— Но это не сон, — возразила я, подчиняясь ему, когда он усадил меня на себя сверху, поглаживая мои бедра — подсказывая, чего ему хотелось.

Когда-то он разрешил делать с ним всё, что мне захочется, но я понятия не имела, как вести себя с мужчиной. Даже смешно вспомнить, как я погладила Рейнара по груди и посчитала, что это слишком бесстыдно и развратно. Сейчас я гладила его грудь ничуть не стесняясь, и хотела гораздо большего — хотела так же сильно, как он.

— Сними рубашку, — попросил Рейнар, и лёгкая хрипотца в его голосе вызвала сладкую дрожь в теле.

Я сняла рубашку и встряхнула волосами, свободно распуская их по плечам. Наградой мне было нетерпеливое движение бедрами — Рейнар уже не мог сдерживаться, но я не позволила ему сразу перейти к главному, решив немного помучить в наказание за его секреты.

— Больше вы ничего не скрываете? — спросила я, целуя мужа и касаясь сосками его груди. — Может, у вас есть ещё тайны, мастер Рейнар?

— Боже, Виоль! Ты хочешь моей смерти? — он пытался усадить меня на себя, но я продолжала его целовать, делая вид, что не замечаю, как он распалён страсть. — Никаких секретов больше, — выдохнул он, сдавшись. — Ни одного секрета, обещаю.

— Я запомнила ваши слова, мастер Рейнар, — торжественно сказала я, позволяя ему, наконец, сделать то, к чему он стремился. — Главное, чтобы вы о них не забыли… — я договаривала, уже едва сдерживая сладостные стоны, потому что вместе с ощущением наполненности вокруг всплеснули огненные волны наслаждения.

Рейнар держал меня за пояс, подсказывая движения, и я полностью доверилась ему, хотя и знала, что в последний момент, когда огненная река захлестнет меня с головой, он снова оставит меня… И невозможно упрекнуть его, ведь всё это — ради меня… Благороден… слишком благороден…

— Виоль… — простонал Рейнар сквозь зубы, заставляя меня двигаться быстрее, и больше я ни о чем не смогла думать, полностью растворившись в его любви — в любви палача с рябинового холма.

Утром меня разбудило солнце, потому что вечером я позабыла опустить шторы.

Я наблюдала уже привычную картину — как солнечные блики плясали на жёлтых обоях, словно мотыльки по цветам.

Рейнара уже не было рядом, но я слышала, как внизу звякнула ложка о чашку — наверное, он пил кофе или чай.

Спустившись вниз, я застала мужа уже на пороге, с лекарской сумкой на плече.

— Наверное, буду поздно, — сказал он, целуя меня на прощание. — Позвали в дальнюю деревню… там даже дороги нет…

— Удачи тебе, — пожелала я, обнимая его и приникая к нему всем телом. — Я буду ждать, возвращайся поскорее.

Пока он уходил с холма, я стояла на крыльце, глядя вслед. Рейнар оглядывался через каждый шаг и махал рукой.

Да, вчера безмятежность моего счастья была нарушена. Но всё в моих руках. Пусть Рейнар сомневается в моей любви, только я смогу разубедить его в обратном. Даже если для этого мне придётся прождать год. Его любовь стоит этого. Стоит и большего…

Оставшись одна, я не спеша позавтракала, чувствуя приятную усталость после бурной ночи, приняла ванну, вымыла волосы и ополоснула их травяным настоем ромашки и календулы — чтобы были мягче и сияли золотистым светом. Вряд ли Рейнару было известно о таких свойствах этих растений, тут я могла потягаться с ним в знаниях.

Потом я принесла воды, перемыла посуду и поставила вариться баранью лопатку, чтобы приготовить к приходу мужа густой суп с кореньями и пшеном, а потом затеяла уборку.

Распахнув окна во всем доме, я вымыла стекла, выколотила и разложила на солнце подушки и перины, и занялась тем, что давно хотела сделать — навести порядок в комнате, где Рейнар хранил травы, специи и готовые лекарственные снадобья.

Я тщательно протерла все колбы и реторты, ссыпала сухие травы в плетеные короба и подписала их, а потом занялась шкафом. Я старалась не нарушить порядок бесчисленных баночек, склянок и шкатулок, смахивая с них пыль и расставляя по полкам. Вряд ли Рейнар будет рад, если не сможет найти фиалковый корень, который стоял слева на верхней полке, а я вдруг переставлю его на нижнюю полку, справа.

Добравшись до середины, я нашарила в углу шкафа что-то мягкое — какую-то скомканную тряпку, и, потянув её на свет, обнаружила… женский чулок.

Шелковый чулок — с серебряными стрелками, с изящной вышивкой в виде павлина на ветке от мыска до подъема, и точно не принадлежавший мне.

В первое мгновение я чуть не упала с табурета, на котором стояла. В голове пронеслись картины — одна ужаснее другой. Рейнар принимает у себя любовницу, а потом прячет забытый ею чулок…

Неужели, Лилиана была права? И фьера Амелия со Сморретом говорили правду?.. Мой муж развлекался здесь с благородными дамами?

Отрезвление наступило быстро. Я держала в руках изящную принадлежность дамского туалета, заранее ненавидя его хозяйку.

Зачем бы Рейнару понадобилось прятать женский чулок? В память о встрече? Но тогда точно не стал бы класть на полку рядом с лекарствами. Спрятал впопыхах и забыл? Но вряд ли он принимал бы любовницу не в спальне, а в комнате с ретортами.

Я ни разу не разбирала полки в шкафу, поэтому не могла сказать, когда появился здесь этот чулок. Надо ли мне спросить Рейнара об этом прямо? Наверное, надо. К чему секреты? Мы ведь муж и жена.

«Один раз был влюблён…» — вспомнила я его признание. Надо ли мне расспросить его о том, что было до меня? Разве это имеет какое-то значение — что было до?..

Но значение имело, потому что как я ни старалась, вернуть душевное спокойствие не могла. И этот проклятый чулок походил для меня на ядовитую змею, ужалившую исподтишка. Может, лучше просто выбросить его и забыть? Но выбросить я не смогла и, кое-как закончив уборку, унесла его в спальню, свернув трубочкой и положив на сундук.

Спросить Рейнара или нет?

Я прождала мужа до полуночи, терзаясь сомнениями и ревностью, но так и не дождалась. Не появился он и утром, и я разволновалась, не зная, где его искать, если от Рейнара не будет весточки. В полдень в Сартене ни с того ни с сего грохнули пушки, и я встревожено выглянула в окно, пытаясь определить — что произошло. Но город выглядел, как обычно, ворота были открыты, и ничто не предвещало никакой беды. Может, стреляли в честь приезда какого-нибудь заграничного принца или князя?

А Рейнара всё не было.

В три часа пополудни раздался стук в дверь, и я со всех ног побежала открывать. На крыльце стоял кучер Самсон, и я не смогла скрыть разочарования. Он передал мне письмо от тётушки и… записку от Лилианы, сказав, что подождет, будет ли ответ.

Первым я прочитала письмо. Оно было коротким и совсем не печальным. Наоборот. Тётушка сообщала, что королева родила принцессу, и в честь рождения Сесилии Августы Элеоноры ожидаются трехдневные празднества. Тётя Аликс приглашала меня и Рейнара в город, чтобы мы могли повеселиться вместе с остальными горожанами.

«Поживёте несколько дней у нас, — говорилось в заключительных строках письма, — Лилиана тоже пока переехала к нам. Её муж спешно выехал по делам — и это к лучшему. Не представляю, как смотреть в глаза этому человеку».

Лилиана будет жить у тёти… Помедлив, я развернула записку от сестры.

«Виоль! Прости за то, как я себя вела, — было написано знакомым лёгким почерком с множеством вензелей и завитушек. — Нам надо поговорить, в шесть часов вечера буду ждать тебя в беседке, возле мельницы. Твоя любящая сестра Лил».

Лилиана решила помириться? Хоть это хорошо. Но мне казалось, что сестра просто не хочет ссор в присутствии тёти и хочет попросить, чтобы я забыла о разногласиях между нами хотя бы на время.

— Ответ будет? — спросил Самсон, когда я вышла к нему.

— Только на словах, — ответила я. — Передайте тёте, что мы с мужем ещё не решили, будем ли присутствовать на празднике. А фьере Капрет скажите, что мы увидимся.

Случись всё пару дней назад, я бы точно не поехала к Лилиане, но сейчас чувствовала необходимость поговорить с ней. Спросить, не поссорилась ли она с мужем, не была ли связана срочная поездка фьера Капрета со скандалом, и объяснить, что Рейнар не желал этого скандала, а всего лишь хотел помочь.

Возможно, Лилиана поняла это, раз сама написала извинения и предложила встречу. Но где же Рейнар?.. Не надо ли мне обратиться к королевскому дознавателю, чтобы начали поиски? Мне вспомнилось, что отца Рейнара убили из мести, и я совсем перепугалась.

От паники меня спасла Клодетт, которая пришла, чтобы рассказать про рождение принцессы. Узнав, что я переживаю из-за отсутствия мужа, она рассмеялась и махнула рукой:

— Не волнуйтесь, фьера, — сказала она. — Если Рейнар поехал на какие-нибудь выселки, то может и до трех дней пропадать. Такое не раз уже бывало.

— Вы знаете, куда он поехал? — спросила я.

— Наверное, в Бергер или на Козий луг, — пожала она плечами. — В прошлый раз он вроде бы говорил, что жена тамошнего старосты на сносях.

Её слова немного меня успокоили, но всё равно на встречу с сестрой я пошла с тяжестью на душе. Мельница дяди находилась неподалёку, и мне всего лишь надо было спуститься с холма и пройти лугом полмили. Я шла по тропинке между буйно цветущих маргариток, ромашек и колокольчиков, и думала, что почти год назад почти здесь же я разговаривала с Лилианой, которая пугала меня палачом — что у него звериное лицо…

Уже показалась беседка, возле которой стояла открытая коляска Лилианы. Сестры не было видно, и я рассудила, что она, наверное, ждёт меня в беседке. Я ускорила шаг, но вдруг остановилась. И сердце, которое столько времени болезненно ныло, переживая из-за отсутствия Рейнара, замерло, а потом чуть не взорвалось. Потому что поодаль, привязанный к дереву, стоял черный жеребец моего мужа — под седлом и с притороченной сумкой, в которой Рейнар возил лекарства.

Глава 22. Подслушанное признание

Что же мне делать? Уйти или…

Я не смогла уйти. Я должна была знать, почему Рейнар вдруг решил завернуть в беседку, где ждала меня сестра.

Конь тревожно дернул ушами и всхрапнул, но я погладила его по атласной морде, успокаивая, и прошла мимо, остановившись в тени кустов боярышника, не подходя ко входу в беседку. Через резную деревянную решетку мне были видны мужчина и женщина, стоявшие в беседке друг против друга. Невозможно было не узнать их, и невозможно было поверить в то, что как раз произносила Лилиана:

— …что было между нами, — говорила она пылко и протягивала руки к Рейнару, словно желая и не осмеливаясь к нему прикоснуться. — Вспомни, как хорошо нам было раньше.

Небо и земля поменялись для меня местами, и я ждала ответа с таким страхом и надеждой, будто это я задала вопрос…

Если сейчас Рейнар ответит, что это ложь… скажет, что не понимает о чем речь…

Но он молчал. Просто молчал, опустив голову. А Лилиана шагнула к нему и заговорила тише, мягче, очень нежно:

— Любимый… Рейнар… Арр… — она почти промурлыкала, произнося это. — Помнишь, я называла тебя так когда-то?

Если сейчас она прикоснётся к нему… А Рейнар ответит… Я прикусила костяшки пальцев, так что слезы от боли брызнули из глаз. Но эта боль не заглушила сердечной боли.

Арр… Она называла его Арр… Моя сестра называла моего мужа любимым…

— Лучше всего я запомнил порку, которую получил по твоей милости, — сказал Рейнар, и я вскинулась, как от удара.

Его выпороли из-за Лилианы? Из-за того, что он прикоснулся к ней?..

Я видела, что Рейнар снял перчатки и несколько раз ударил ими о ладонь.

— Не можешь мне этого простить? — из нежного голос Лилианы стал обиженно-горьким. — Ты мстишь мне за это?

— Уже сто раз сказал, что нет, — произнёс Рейнар, и в его голосе я услышала плохо скрываемое раздражение.

— Не верю! — выпалила Лилиана.

— Не верь, — последовал ответ.

— Скажи, что женился на моей сестре, чтобы мне досадить!

Мне казалось, что больнее быть уже просто не может, но Лилиана смогла сделать это всего одной фразой.

Он женился на мне, чтобы досадить ей. Чтобы отомстить.

Сестра всё-таки бросилась на шею Рейнару, а он стоял, как каменный. Не обнял её в ответ, но и… не оттолкнул.

— Признаться, я давно позабыл думать о тебе, — сказал он, пока Лилиана, привстав на цыпочки, пыталась дотянуться, чтобы его поцеловать. — Ты же сама сказала, чтобы я забыл. Обычно я всё понимаю с первого раза, повторять не нужно.

Сестра так и не смогла дотянуться с поцелуем и отступила, печально кривя губы. Рейнар отвернулся, и теперь я могла видеть лишь его спину и широкие плечи.

— Неужели ты не понимаешь, что меня вынудили так сказать! — в отчаянии Лилиана заломила руки. — Тётя и дядя хотели устроить мой брак…

— Так это фьер и фьера Монжеро тебя принудили? — усмехнулся Рейнар. — Странно, что они не принуждали Виоль.

— Как будто она стала бы слушать! — Лилиана топнула ногой. — Она так влюбилась в тебя, что словно с ума сошла!

— Это хорошо, что влюбилась, — отозвался он. — Потому что её любовь взаимна.

Лилиана всхлипнула, услышав это, а я мысленно закричала: «Если взаимна, то почему ты стоишь там, рядом с ней?! Почему ты не рядом со мной, в нашем доме?». Но вслух я не произнесла ни слова, и была не уверена, что смогу хоть что-то сейчас сказать, потому что в горле пересохло, словно от сильной жажды. Зато моя сестра проявила удивительное красноречие.

— О чём ты говоришь? А как же наша любовь? — воскликнула она. — Ты же знаешь, что в моей жизни никого не было кроме тебя! Да, я ошиблась, выйдя за Капрета. Я поздно поняла, что невозможно забыть любовь и полюбить, приказав сердцу. Рейнар, я жестоко наказана, не наказывай меня ещё сильнее…

— Чем же ты наказана? У тебя влиятельный муж, богатый дом — всё, как хотела.

— Что значит богатство и статус по сравнению с любовью? — она приникла к нему, обняв за пояс и прижавшись щекой к плечу Рейнара. — Ты не представляешь, какая это мука — ложиться в постель с мужчиной, который тебе противен…

— Не представляю, — ответил он, не поворачивая головы.

-  Пойми, — она скользнула ладонью по его спине, по затылку, играя прядями волос. — Я просто не могу видеть вас вместе… Я умираю от этого…

— Предлагаешь мне развестись? — спросил он почти весело и отодвинул её на расстояние вытянутой руки. — Не обнимайся, прошу.

— Раньше тебе это нравилось, — сказала она, снова подбираясь ближе к нему. — Но я не надеюсь, что Виоль отпустит тебя. И мой развод невозможен…

— Вот и выяснили, — сказал Рейнар. — Мне пора.

Но Лилиана заступила дорогу, бросившись ему на шею, как кошка.

— Но я попрошу лишь об одном, — теперь она молила — горячо, страстно, с придыханием и стонами. — Я хочу ещё хоть раз узнать счастье в объятиях любимого… Это мечта… Заветная мечта…

— Раньше ты мечтала о достойном муже и будущем для своих детей, — Рейнар не спешил отвечать на её призыв, но и не отталкивал, и это я умирала, наблюдая подобное.

— Разве от такого, как Капрет могут быть дети?! — Лилиана почти повисла на моём муже. — Он только и может, что кусать меня своими длиннющими зубами, когда у него ничего не получается!..  А если ребёнок родится от тебя…

— Ты спятила! — сказал он и попытался разжать её руки.

— Подумай сам, у твоего ребенка будет великолепное будущее!.. — Лилиана вцепилась в него намертво, и теперь они почти боролись, налетая на столбики беседки. — Никто не упрекнёт его, что он неблагородного происхождения… Рейнар! Арр!.. Я дам ему всю ту любовь, в которой отказала тебе!..

В зарослях бузины треснул сучок, вороной жеребец рванулся на привязи, и парочка в беседке замерла. Я не стала ждать, пока они выглянут и заметят меня, и побежала через заросли, задыхаясь от слёз, стоявших в горле, задыхаясь от стыда и горечи. Никто не преследовал меня, но я бежала не останавливаясь до самого дома, и едва оказалась за дверью, упала на колени и долго не могла подняться.

Не было сомнений, что Лилиана нарочно вызвала меня, чтобы я оказалась свидетельницей её разговора с Рейнаром. Будь у неё другие намерения, вряд ли она стала бы так откровенничать с моим мужем, зная, что скоро появлюсь я. Нет, это был хорошо разыгранный спектакль. Разыгранный для меня. Но… судя по всему, всё сказанное было правдой. У моего мужа и в самом деле была связь с моей сестрой. Любовная связь или платоническая — уже не важно. Важно то, что Рейнар ни словом не обмолвился об этом. А ведь говорил, что больше никаких секретов!..

Уже стемнело, когда раздался стук копыт по тропе. Я несколько раз быстро и глубоко вздохнула. Не надо, чтобы он увидел мои слёзы. Я ещё не решила, как себя вести. Если бы дело касалось только меня и мужа, я сразу поговорила бы с ним, выяснив всё начисто. Но теперь замешаны были трое. Была третья. Моя сестра. И я не знала, могу ли требовать сейчас откровений. И не была уверена, что готова к ним.

Я убежала в спальную комнату, схватила с кровати одеяло, подушку, и так же бегом унесла всё в комнату, где ночевал Рейнар в первые дни после нашей свадьбы. Потом вернулась и заперлась изнутри. Можно было лечь в постель, но я чувствовала, что не смогу уснуть. Я села в кресло, подобрав ноги и обнимая себя за плечи, потому что мне было холодно — очень холодно, но от этого холода невозможно было избавиться. Он шел изнутри, леденя душу и сердце.

Было слышно, как через полчаса Рейнар вошел в дом, прошёл в кухню, а потом поднялся на второй этаж. Он дёрнул дверь спальни, обнаружил, что заперто, и тихо постучал.

— Ты приехал? — спросила я, не двигаясь с места.

— Да, только что, — ответил он. — Почему заперлась?

— Сегодня не очень хорошо себя чувствую, — сказала я. — Прости, уже легла и не хочу вставать.

— Тебе что-нибудь нужно? Чем-нибудь помочь?

— Нет, благодарю. Не волнуйся, обычные женские недомогания.

— Хорошо, спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — ответила я, понимая, что не смогу уснуть, даже если насчитаю тысячу овечек на зеленой лужайке.

Рейнар ещё побродил по дому, а потом стало тихо. Но я продолжала сидеть в кресле, обдумывая, что произошло.

Уступил он Лилиане или нет? Может, именно из-за неё Рейнар не хочет детей от меня? Он признался, что был влюблён… Может, он до сих пор любит сестру. Ведь Лил — такая красавица. Красива по-настоящему сияющей,  ослепительной красотой. С самого детства я слышала об этом, и знала, что мне никогда с ней не сравниться. Может, Рейнар и Гуго Капрета наказал не ради меня, а ради неё…

Я просидела без сна до утра, но так и не решила, как мне быть. Утром всё же пришлось выйти из комнаты, и я приготовила завтрак, роняя то нож, то тарелки, и даже умудрилась расплескать воду из ведра.

Рейнар спустился поздно, проспав почти до обеда. Хотя, может он и не спал — я не заглядывала в его комнату. Он поцеловал меня, и я смогла даже улыбнуться в ответ. Заговорить о Лилиане или прикинуться, что мне ничего не известно? А если заговорю — что услышу в ответ? Если муж скажет, что, действительно, чувства прежней любви живы… Смогу ли я смириться с этим? Смогу ли жить, как раньше?

— Сегодня опять уеду, — сказал Рейнар, наливая чай себе и мне. — Наверное, снова буду поздно. Тебе ничего не нужно?

— Нет, благодарю, — ответила я, схватившись двумя руками за чашку, будто в ней было моё спасение.

Необходимость говорить, что тётушка пригласила нас в город на праздник в честь новорожденной принцессы, отпала сама собой. Какой праздник, если Рейнар занят? Только занят — чем? Снова кто-то заболел? Или скоро я узнаю, что Лилиана ждёт долгожданного ребёнка?

Бессонная ночь дала о себе знать, и когда Рейнар уехал, я проспала весь день. Сны мне снились тревожные — то я заставала мужа в объятиях сестры, то сестра выгоняла меня из дома на рябиновом холме, заявляя, что теперь она здесь хозяйка, то я видела чужого младенца — черноглазого, смуглого, так похожего на Рейнара…

Я проснулась оттого, что кто-то осторожно дёрнул двери спальни, а потом постучался. За окнами уже было темно, и из коридора раздался голос моего мужа. Он спрашивал, всё ли со мной в порядке. Я ответила, что уже сплю, и он не стал меня беспокоить.

Было слышно, как он ходит в соседней комнате, но к двери спальни больше не приближался.

Ночь я опять промучилась и почти решилась на откровенный разговор, но утром обнаружила, что Рейнара нет дома. Не было и дорожной сумки, и вороного жеребца, а на столе в кухне лежал букетик лесных фиалок.

Я не обрадовалась подарку, но поставила цветы в обливной глечик — они ведь ни в чем не были виноваты. К вечеру я опять растратила всю смелость, и, едва заслышав конское ржание и звяканье сбруи, убежала и заперлась.

В этот раз Рейнар только дёрнул двери, убедившись, что заперто, и даже не стал звать меня. Я забралась в постель и свернулась клубочком. Очень хотелось поплакать от жалости к себе, но я не успела пролить ни слезинки, потому что дверной крючок вдруг вылетел из петли от сильного рывка, и на пороге спальни появился мой муж. Он был в дорожной куртке, с отросшей на щеках и подбородке щетиной, и даже не позаботился снять сапоги.

Я села в постели, натягивая одеяло до подбородка, а он уже вошёл, хмуро глядя на меня.

— Что происходит? — спросил он. — Почему ты прячешься? Разве между нами могут быть секреты? Или пожалела, что стала женой палача?

— Не в этом дело, — ответила я глухо.

— А в чём? — он стоял возле кровати, скрестив руки на груди и широко расставив ноги. В этот момент он ничем не походил на Рейнара, которого я привыкла видеть. Он был зол, и не скрывал этого.

— Ни в чём. Я плохо себя чувствую.

— Скажи, что у тебя болит? — тут же потребовал он. — Я осмотрю тебя и помогу. Но это не женские дни, они у тебя были две недели назад.

Да, солгать о недомогании точно не получится, если твой муж — лекарь. Я смешалась, но потом сказала:

— Со мной всё в порядке, я здорова. Просто немного грустно, хочется побыть одной.

— Поэтому ты меня и выселила? — он мотнул головой в сторону комнаты, где ему пришлось провести последние ночи. — Потому что хочешь спать одна?

— Просто хочу побыть в одиночестве, — упрямо повторила я. — Ты ведь тоже делаешь, что хочешь.

— Хорошо, — произнёс он после долгого молчания. — Не буду тебе мешать. Спокойной ночи.

Он развернулся и направился к выходу, но на полпути остановился.

— А это что такое?! — услышала я его голос, а потом увидела, как он схватил с сундука женский чулок, который я оставила и позабыла. — Откуда это?

Рейнар передумал уходить и опять навис надо мной, держа чулок в кулаке:

— Где ты это взяла?

— Нашла, — я посмотрела ему в глаза. — Наверное, эту вещицу забыла какая-нибудь твоя знакомая. Может быть… моя сестра?

Всё, главное было сказано. Я жадно наблюдала за мужем, пытаясь прочесть по лицу его мысли. Теперь нет пути назад. Но это и к лучшему. К чему убегать и прятаться? Так я только продлеваю бессмысленную агонию. Монжеро всегда говорят честно…

— Твоя сестра? — Рейнар помедлил, прежде чем заговорить. — При чем тут фьера Капрет?

— Мне всё известно.

Он выдал себя с головой:

— Откуда? Это она тебе сказала?

Я промолчала, не желая ни подтверждать, ни опровергать его слова.

— Значит, она, — процедил Рейнар сквозь зубы. — У Лил всегда хватало яда. Жаль, что она решила потратить его на тебя.

Он даже не догадывался, насколько глубоко ранили меня эти слова. Насколько больно было, что он назвал Лилиану её домашним именем — Лил. Значит, для него она — Лил. До сих пор. Несмотря на порку.

— Но теперь это неважно, — Рейнар наклонился ко мне. — Меня интересует, говоришь ли ты правду насчет этого чулка? Ты нашла его?..

— В твоей комнате, — выпалила я. — Спрятанным.

— Надеюсь, это правда, — он вдруг схватил меня за горло.

Он не сжал пальцы, но я почувствовала, что мне не хватает воздуха. Лёгкие словно заполнило огнём, в голове зашумело, и на мгновение показалось, что мозг сейчас взорвётся.

— Где ты нашла это? — донесся до меня голос Рейнара — необыкновенно отчетливо, и его звук терзал сильнее, чем огонь.

Этот голос подчинял, подавлял, и его власти невозможно было противиться.

— В шкафу с лекарствами, — произнесла я, пытаясь вздохнуть.

— Кто к тебе приходил? — продолжал допрашивать Рейнар.

— Твоя сестра… тетя и… Лилиана… и фьера Алонсо… и наш кучер… и мальчишка с мельницы… форката Анна Сегюр… и еще… — я послушно перечислила всех, кто бывал в этом доме с тех пор, как я здесь поселилась.

— Многовато, — проворчал Рейнар и отпустил меня так стремительно, что я чуть не упала на подушки. — Значит, это твоя сестра рассказала обо мне и о ней? — он скомкал чулок и сунул его в карман куртки, а потом резко повернул голову, поглядев на меня.

Я невольно схватилась за горло, и лицо мужа смягчилось.

— Просто скажи, — попросил он. — Ведь между нами не должно быть секретов.

— Не должно быть секретов у меня, ты хотел сказать? А тебе секреты разрешены? Вчера Лилиана прислала мне записку с просьбой о встрече. В шесть. В беседке возле мельницы. Угадай, что я увидела, когда пришла туда? Всё поэтому?.. — я почти кричала, не в силах сдерживать обиду, отчаяние и гнев. — Поэтому ты не хочешь от меня детей? Причина в моей сестре?

Он рассмеялся — сухо и зло, и сел на край кровати.

— И в самом деле проделки Лил, — сказал он. — Она написала мне такую же записку — мол, желает сообщить что-то важное. Только попросила прийти в без четверти шесть. Била наверняка. И попала в цель, похоже.

— Зачем ей это? — спросила я, потирая горло. — И что ты сделал со мной?

— Прости, — он потер ладонью лоб, сдвинув мою ленту, под которой по-прежнему прятал клеймо. — Немного вышел из себя. Надеюсь, не слишком тебя испугал. Это дар палача, но я никогда не причинил бы тебе вреда. Всего лишь очень хотел узнать правду.

— Правду? Какую правду?

Только он замолчал, закусив губу.

— Что происходит, Рейнар?

— Как всегда, — медленно произнес он, — происходит всякая чертовщина. Но ни ты, ни я не имеем к этому никакого отношения. У меня просьба — с этого дня никому не открывай двери, пусть хоть будут плакать на пороге. Никому. Слышишь, Виоль?

— Но что случилось? — воскликнула я, задетая его словами, его грубостью, и тем, что он знал что-то, не желая рассказывать. — Рейнар!

Он посмотрел на меня, и по взгляду я увидела, что мысли его витали где-то очень далеко.

— Не желаешь говорить об этом, — сказала я, — объяснись насчет Лил. С каких пор ты называешь её так?

Он будто очнулся — вздохнул, взъерошил волосы.

- Сначала я думал, что ты всё знала.

— Ты ошибся.

-  Да, ошибся. А потом… мне не хотелось, чтобы ты знала. Я понадеялся, что всё это навсегда забыто. Кто же мог предположить, что твоей сестре захочется вспомнить прошлое.

— У тебя был роман с ней? — спросила я тихо, желая и боясь услышать правду. Как странно, что никогда я не боялась правды, а теперь…

— Роман? — он грустно усмехнулся. — Какой роман, о чём ты? Она такая красивая, невозможно не обратить внимания. Я смотрел на неё. И она заметила, как мне понравилась. Но я любовался ею только издали. Поверь, Виоль, я никогда не подошёл бы к благородной форкате, не заговорил бы с ней…

— Она сама заговорила, — догадалась я.

— Да, она первая подошла. Вела себя так, словно я был ей ровней, а потом я встретил её в лесу. Она сказала, что подвернула ногу. Я предложил помочь. Только нога оказалась в порядке. А твоя сестра… она поцеловала меня. Тут трудно не потерять голову.

— Между вами… что-то было? — ответа на этот вопрос я боялась больше всего. Боялась до дрожи, до смерти.

— Пара поцелуев в лесу и на заднем дворе церкви, тайком, — угрюмо заверил он меня. — Но я придумал себе то, чего не было. Начал глупо надеяться. За что потом и поплатился.

— Наказание поркой?.. — мне хотелось верить ему. Хотелось. И я верила.

— Когда объявили, что она помолвлена с Капретом, я поймал её на улице, хотел поговорить. Она ответила, что мечтает о нормальной жизни, с достойным мужчиной. Мечтает, чтобы её дети жили в любви и роскоши, а не были бы изгоями с самого рождения. Она многое тогда наговорила. А потом пожаловалась на меня королевскому дознавателю.

— Но разве ты прикасался к ней?

— Осматривал её ногу. Схватил за руку. Так что вина только моя.

— Но если всё было, как ты говоришь… Зачем она сделала то, что сделала? Почему не сказала мне прямо, а устроила это… в беседке…

— Не знаю, — ответил он, пожимая плечами. — Не желаю даже вспоминать твою сестру. Давай забудем про неё? Пусть льёт яд, если без этого ей не живётся. Но мы вместе, и я хочу, чтобы так было всегда.

— Как легко ты всё забываешь, — не смогла я удержаться от упрёка.

— Это было пять лет назад, — сказал он. — Тогда я ещё не встретил тебя. А теперь ты со мной, и больше никто не нужен. Пока ты не появилась, твоя сестра ни разу не вспомнила обо мне. И только позавчера решила признаться в пламенной любви. Считаешь, искренне?

Я молчала, обдумывая, что услышала.

— А когда я подошла к тебе?.. Ты думал, что я тоже играю? Как Лилиана?

— Только с самого начала, — нехотя признал он.

— Сколько гадких тайн в благопристойном Сартене, — сказала я горько. — Но я благодарна тебе, Рейнар. За правду. Надеюсь, что сейчас ты был честен и больше ничего не скрываешь.

— Виоль… — он потянулся ко мне, но я остановила.

— Когда ты понял, что мне ничего не известно?

— После прихода фьеры Алонсо.

— И почему потом ничего не рассказал?

— Зачем?  — искренне удивился он.

И правда — зачем? Раскрыть мне глаза, что моя родная сестра вела себя недостойно? Поманила изголодавшегося по женской любви мужчину и оттолкнула? К чему знать об этом? Умом я понимала, что Рейнар прав. Ведь не рассказала же я ему, как в библиотеке моего дядюшки фьер Сморрет-младший тряс меня, схватив за плечи. К чему было говорить об этом Рейнару? Только для того, чтобы усложнить ему жизнь. Ведь в ответ на мои слова он, как мужчина, должен был что-то сделать — подать жалобу на Сморрета, или… побить его, и тогда уже фьер Сморрет мог бы обратиться в суд… Глупо подставлять любимых под удар. Умом я это понимала, но сердце противилось. Если бы Лилиана, пусть даже таким образом, не раскрыла мне правды, эти двое продолжали бы переглядываться за моей спиной. Нет, подобные тайны гадки, но молчание о них ещё страшнее.

— Лил хотела родить тебе ребёнка, — произнесла я бесцветным голосом.

— Тут, как бы, нужно желание обоих. Моего желания на это нет.

— Спасибо, — искренне поблагодарила я его. — Но если бы я вас не увидела, ты рассказал бы мне об этом?

— Нет. Для меня это ничего не значит. Зачем волновать тебя?

— Какой заботливый! Если не значило, почему не ушёл сразу же?

Он кивнул, подбирая слова, а потом признался:

— Не ушел. Хотел узнать, что она скажет. Хотел, чтобы она поняла, что всё бессмысленно. Хотел попросить её, чтобы она ничего не говорила тебе.

— Я чуть не умерла там, возле беседки, — я заново пережила ужас и обиду, охватившие меня, когда увидела сестру и мужа, говоривших о прошлой любви.

— Прости, — коротко сказал он.

Мы долго и молча сидели на постели, а потом я произнесла устало:

— Иди спать, Рейнар.

— Опять прогоняешь?

— Мне надо подумать. И поговорить с Лилианой.

— Поговорить с ней?! — он вскинул на меня глаза — тёмные, грозовые.

Я так и не поняла, на кого он больше рассержен — на Лил или на меня.

— Как бы там ни было, она — моя сестра. И она — не сторонний человек в этой истории.

— Вряд ли получится что-то хорошее, — сказал он жёстко и попытался взять меня за руку, но я не позволила. — Не говори с ней, Виоль. Я клянусь, что всё в прошлом. Давно в прошлом, ещё до того, как ты приехала…

— Иди, Рейнар. Прошу, дай мне немного одиночества.

Он ушёл, ничего больше не сказав, и я пролежала без сна, обдумывая предстоящий разговор с сестрой, а утром обнаружила, что муж опять исчез. Только на столе лежал букетик фиалок.

Глава 23. Сломанная лилия

Решив не откладывать неприятный разговор, я в этот же день отправилась в Сартен, к Лилиане. Но долгий путь я проделала зря, потому что сестры не оказалось дома. Мне открыла хмурая служанка и сообщила, что фьера Капрет отсутствует, и фьер Капрет тоже.

Я не стала заходить к тёте, чтобы не выдать своих тревог и не расстроить тётушку. Да, Рейнар был прав. Никто не захочет волновать родных людей. Но это всё равно не умаляло его вины в моих глазах. Я — не престарелая тётушка. И я не желала, чтобы от меня скрывались такие тайны.

Да, это была ревность. И ревность тем сильнее, что соперницей оказалась моя родная сестра. Рейнар говорил, что он ничего не значил для Лил всё это время, и только сейчас она заговорила о любви, но я-то видела, как сестра вела себя перед моей свадьбой. Я думала, Лил переживает из-за скандала, который коснется и её семьи, что сестра волнуется за меня… Но если причина была совсем другая? Вышла замуж за фьера Капрета — со статусом и богатого, а теперь затосковала по юношеской любви?..

Надо было выходить за человека, а не за деньги! Я сердилась на сестру, негодовала, но и жалела. Согласилась бы я отказаться от Рейнара ради брака с состоятельным благородным фьером? Нет, ни за что. Особенно теперь, когда узнала его любовь. И теперь для меня было бы особенно больно потерять его, а тем более — увидеть счастливым с другой. А Лилиана?.. Не скрывают ли они ещё что-то от меня? Ведь тогда, в беседке, сестра говорила, что хочет ещё раз оказаться в объятиях любимого. О чём шла речь? О невинных объятиях на заднем дворе церкви или… о чём-то большем?..

Солнце скатилось почти до рябиновых крон, но я возвращалась домой не спеша, чтобы собраться с мыслями и успокоиться. От размышлений меня отвлекли громкие людские голоса, а потом я увидела толпу, колыхавшуюся возле развилки дороги, у подножья рябинового холма. Они не сразу заметили меня, что-то бурно обсуждая. Здесь были горожане — я узнала кузнеца и торговца шёлком. У одного в руках зачем-то был топор, у другого — тесак. Были здесь и работники с дядиной мельницы, и деревенские жители — с вилами, ножами и палками.

— Что происходит? — спросила я у мужчины, который стоял ближе всех ко мне.

Он оглянулся — и шарахнулся, словно увидел призрака, а потом заорал дурным голосом:

— Жена палача!..

Вмиг я оказалась окружена, и кто-то даже замахнулся на меня палкой.

— Что вы делаете? — воскликнула я, невольно прикрыв голову рукой.

— Подождите, — торговец встал рядом со мной, держа тесак наперевес. — Это — форката Виоль Монжеро, её сестра.

— При чем тут моя сестра? — спросила я дрожащим голосом, косясь на вилы, которыми мне едва не тыкали в лицо. — Не могли бы вы опустить эту штуку?.. — попросила я мужчину, который их держал. — Пожалуйста…

- Вы не знаете? — торговец пытливо взглянул на меня.

— Не знаю — чего? — вилы опустили, и я вздохнула немного свободнее. — Что я должна знать?

— Сегодня нашли фьеру Капрет, её убили. Задушили.

В глазах у меня потемнело, и я упала бы, но двое мужчин успели подхватить меня и усадили на траву.

— Не может быть… — хрипло произнесла я. — Это ошибка…

— Никакой ошибки, — жёстко сказал торговец шёлком и работники с мельницы закивали в подтверждение его слов. — Фьер Ламартеш уже начал дознание. Сообщили фьеру Монжеро и отправили письмо фьеру Капрету.

Я немного отдышалась и окинула взглядом мужчин, сгрудившихся вокруг меня с палками и оружием наперевес.

— Всем сообщили, а теперь решили рассказать мне? — спросила я. — С вилами? А тесак зачем? Боялись, что я с горя начну буйствовать? Или вы так боитесь моего мужа…

Кузнец стрельнул глазами, а стоявший рядом с ним мужчина мрачно потупился.

— Вам нечего бояться, — произнесла я, попытавшись встать, и меня тут же подхватили под локти, поднимая на ноги. — Вы всё рассказали мне, встречаться с моим мужем нет необходимости. Могу я попросить, чтобы меня проводили туда… где моя сестра? Её… уже перевезли в город? — я не могла говорить о Лил, как о мёртвой, просто не могла. Это не укладывалось в сознании — только что она была жива и здорова, только что признавалась в любви с такой страстью — и вдруг мертва…

— Тело уже отправили в морг, — сказал без сантиментов торговец. — Там фьер и фьера Монжеро, на опознании. Но у нас другое дело к вашему мужу.

— Какое? — спросила я машинально.

— Это он убил фьеру Капрет. Рядом с телом нашли его перчатки.

Наверное, я опять пошатнулась, потому что мужчины схватили меня крепче.

— Это неправда, — сказала я возмущенно. — Это — неправда!

Неправда? Рейнар был не в духе, когда я сказала, что намерена поговорить с Лилианой. Но не мог же он… Не мог. Я была уверена в нём. Что угодно, но не убийство…. Палач не может совершить убийство?.. А эти перчатки…

Я вспомнила, что он держал их в руках во время разговора с Лил в беседке. Но были ли они, когда он вернулся домой?..

— Перчатки — не доказательство вины, — сказала я твёрдо.

— Но фьер Ламартеш изъял их, как доказательство! — не согласился кузнец.

— И фьер Ламартеш отправил вас арестовать моего мужа?

Мужчины ответили не сразу, переглядываясь и переминаясь с ноги на ногу.

— Нет, он не давал такого приказа, — признал, наконец, кто-то из толпы. — Но мы должны наказать убийцу! Пока он не сбежал!

— Должны! Убийцу!.. — поддержали его одобрительными возгласами остальные, и виды снова опасно взлетели в воздух.

— Если дознаватель не отправился арестовывать, значит, мой муж невиновен! — я постаралась перекричать их, но меня уже никто не слушал.

Эти проклятые перчатки не сходили у них с языка, и толпа хлынула вверх по холму, увлекая меня за собой. Всё это походило на страшный сон, только проснуться не было никакой возможности. Смерть Лилианы… Рейнара подозревают в убийстве… И разгневанная тупая толпа бежит казнить даже без разбирательств. В эту минуту я поняла, насколько мелочными были мои переживания до сих пор. Что значат любовные перипетии?! Что значат эти мелкие ссоры по сравнению со смертью?!.

— Подождите! — закричала я изо всех сил. — Отведите меня к фьеру Ламартешу, это я оставила перчатки моего мужа! Я расскажу об этом!

Они остановились, неуверенно переглядываясь, и я торопливо заговорила:

— Я встречалась со своей сестрой три дня назад. Она назначала мне встречу, это может подтвердить Самсон… кучер моего дяди… и у меня сохранилась её записка. Мой муж не мог убить фьеру Капрет…

— Она его выгораживает!

Меня снова поволокли наверх, крепко держа за локти, и сколько бы я ни молила одуматься, слушать никто не пожелал. Правда, кто-то из работников дяди заикнулся, чтобы отпустить меня, потому что я — сестра убитой, и не замешана в преступлении, но его тут же заставили замолчать, пригрозив прибить.

— С ней он будет сговорчивее, — сказал кто-то из мужчин. — Не упустите её, ребята.

— Рейнар!! — закричала я, но мне прихлопнула рот заскорузлая ладонь.

Я пыталась вырваться, но не смогла, и вскоре мы оказались возле дома.

— Проверь двери, — велел кузнец, и один из мужчин осторожно ступил на крыльцо.

— Чем обязан? — раздался голос моего мужа из окна второго этажа. — К вашему сведению, господа, дверь заперта. А прямо сейчас у меня в руках арбалет, и стреляет он метко.

В подтверждение слов тяжелый арбалетный болт вонзился в крыльцо, и мужчину, стоявшего на нижней ступени, будто сдуло ветром.

— Этот холм — моя земля, — продолжал невидимый Рейнар, — и сам король не накажет меня за убийство на моей земле. Потрудитесь убраться.

Я застонала, потому что про убийство он заговорил зря. Только что присмиревшие мужчины снова распалились злобой и гневом.

— Выходи! — проревел кузнец. — Ты не отсидишься в своем логове, проклятый палач!

— Пару месяцев продержусь легко, — с насмешкой ответил Рейнар. — Хватит и оружия, и еды с водой.

— Выходи! У нас твоя жена! — крикнул виллан, который зажимал мне рот. — Не выйдешь — отвечать будет она!

Стало тихо, только было слышно, как пели птицы, шныряя в рябиновых кронах.

— Скажи ему, — велел мне кузнец. — Бобсон, открой ей рот.

Ладонь убрали с моего лица, и я первым делом сделала глубокий вдох, и… не произнесла ни слова.

— Она опять его защищает, — заворчали за моей спиной.

Жестокая рука вцепилась мне в волосы, сдирая чепец, и я не смогла удержаться от вскрика.

На втором этаже что-то грохнуло, и я закричала, надеясь, что Рейнар догадается не геройствовать:

— Не выходи! Они мне ничего не сделают!

— Заткни её, — приказал кузнец, и мне опять зажали рот.

Я хотела укусить виллана в ладонь, но это было всё равно, что кусать деревяшку.

Скрипнула дверь, и я застонала во второй раз, потому что на крыльцо вышел Рейнар — подняв руки, чтобы все видели, что у него нет оружия.

— Отпустите женщину, — сказал он. — Я не буду сопротивляться.

Меня оттолкнули в сторону, и вилы с тесаками ощетинились в сторону Рейнара, но я опередила всех и встала между мужем и толпой.

— Он никого не казнил без суда! — крикнула я в искаженные мужские лица. — Побойтесь небес! Убивать без суда — это не справедливость, а преступление!

— Виоль, иди в дом, — приказал Рейнар. — Это не твое дело.

— Моё! — продолжала кричать я, не сводя глаз с вооруженных мужчин. Мне казалось, что стоит только заговорить тише или отвести взгляд — все эти люди набросятся на нас, как стая диких собак.

Рейнар сбежал по ступеням и схватил меня за плечи.

— Иди в дом и запрись, — он попытался развернуть меня к крыльцу, но я упёрлась, не желая сходить с места. — Они мне ничего не сделают, — повторил Рейнар мои же слова. — Они ведь трусы.

Я ахнула, потому что толпа сразу заволновалась, и мужчины в первых рядах угрожающе вскинули палки и ножи.

Зачем Рейнар их дразнит?!

— Конечно, трусы, — повторил мой муж презрительно. — Прикрылись женщиной, потому что сами побоялись прийти ко мне.

— Ты сам прикрылся женщиной! — крикнули из задних рядов.

— Пусть она уйдет, — согласился Рейнар, — и мы поговорим. Уходи, Виоль, — он до боли сжал мою руку и толкнул к крыльцу.

— Не бойтесь, ребята! — заорал кузнец. — Нам ничего за это не будет! За убийство палача не наказывают! — и он первым бросился вперед, подняв топор над головой.

Я дико завизжала, когда топор полетел сверху вниз, метя Рейнару в голову. Но мой муж увернулся и пнул кузнеца в живот, отшвырнув на несколько шагов. Кузнец согнулся пополам, уронив оружие, широко разевая рот и пытаясь вздохнуть. Его подхватили под руки и уволокли в сторону. Больше повторять такой подвиг в одиночку никто не хотел, и мужчины вполголоса подзуживали друг друга броситься на Рейнара всем вместе.

— Ты цела? — спросил муж, делая шаг назад и хватая меня за шкирку, как котенка. — Заходи в дом.

— Без тебя… — начала я, но он без долгих разговоров забросил меня в дверной проём.

Я упала, споткнувшись о порог, и больно ударилась коленом, но почти не заметила этого.

-  Рейнар!.. — я хотела бежать к нему, но он оглянулся через плечо, остановив меня взглядом.

— Иди в дом, Виоль, — повторил он. — Немедленно. И запри двери.

Вряд ли я послушалась бы, потому что в этот момент совершенно потеряла возможность рассуждать здраво, но тут раздался очень знакомый голос, который привёл в чувство всех без исключения:

— Немедленно прекратите самосуд и дайте дорогу, именем короля!

Люди расступились, торопливо опуская вилы и топоры, и к дому, прихрамывая, подошел фьер Ламартеш в сопровождении четырех гвардейцев.

— Что тут за собрание? — спросил королевский дознаватель, с благожелательным любопытством оглядывая людей с ножами наголо. — Кто зачинщик беспорядка?

Все посмотрели на кузнеца, который сидел под рябинами, прислонившись спиной к стволу дерева, и пока не мог говорить.

— Замечательно, — объявил фьер Ламартеш. — Приказываю разойтись, пока я не арестовал вас всех, — он выразительно посмотрел по сторонам, и люди побрели вниз по холму, волоча за собой вилы и кузнеца, который всё ещё не мог идти.

Далеко, правда, они не ушли — остановились футах в тридцати, наблюдая, что будет дальше.

— Вы вовремя, фьер Ламартеш, — сказала я, поднимаясь и выходя на крыльцо, прихрамывая на каждом шагу. — Ещё немного — и страшно подумать, что бы сделали эти люди…

Но Рейнар смотрел на дознавателя как-то странно — не благодарил и вскинул голову, будто бросал кому-то вызов.

— Я всегда прихожу вовремя, — вежливо согласился дознаватель. — И рассчитываю, что люди обязательно проявят благоразумие и не станут чинить препятствия правосудию.

— О, уверена, что они не посмеют пойти против вас, — сказала я, держась за перила, потому что только сейчас поняла, как разболелось колено.

— Так вы приехали, чтобы защитить меня? — спросил мой муж с непонятной иронией.

— Не совсем, — улыбнулся фьер Ламартеш уголками губ. — Вообще-то, я приехал вас арестовать, мастер Рейнар.

— Что?! Арестовать?! — я чуть не скатилась по ступеням, спеша встать рядом с мужем. — По какому обвинению, фьер Ламартеш?

— По подозрению в убийстве фьеры Капрет, — сказал дознаватель громче, чем требовалось, и люди, стоявшие поодаль, опять заволновались, вытягивая шеи, чтобы лучше всё расслышать.

— Вы не имеете права… — твёрдо начала я, но Рейнар положил руку мне на плечо, взглядом заставив замолчать.

— Я подчиняюсь вашему приказу, — сказал он, — но прежде должен позаботиться о безопасности жены.

— Не волнуйтесь, — любезно ответил дознаватель, — я сам позабочусь о её безопасности. Следуйте за гвардейцами, будьте так добры. Ваша жена соберёт для вас нужные вещи, и я их вам передам.

— Благодарю, вы очень добры, — Рейнар сделал полупоклон в сторону фьера Ламартеша.

— О чём вы! — ахнула я, слушая этот странный обмен любезностями. — Мой муж не убивал…

— Всё будет хорошо, — сказал Рейнар, повернувшись ко мне и взяв моё лицо в ладони. — Прости, что я огорчил тебя. Но я не убивал Лил, верь мне.

— Верю, но… — прошептала я, а он уже отпустил меня и пошел вниз по холму.

Гвардейцы обступили его и повели, держа наперевес алебарды. Горожане и вилланы потянулись следом, возбужденно переговариваясь. Я хотела броситься за мужем, но фьер Ламартеш удержал меня.

— А мы пройдём в дом, — он продолжал говорить крайне любезно, но крепко взял меня за локоть. — С вашего позволения, мне надо его осмотреть.

— Что вы надеетесь там найти? — спросила я, оглядываясь на мужа, пока его темноволосая голова не исчезла за поворотом.

— Если бы знать наверняка, — повинился королевский дознаватель. — Ваш муж сказал, что вы нашли в доме некий чулок… Подскажите, где именно?

— Что такого в этом чулке? — спросила я резко. — Почему он так важен?

— Покажите место, пожалуйста, — попросил дознаватель, и я покорно повела его на второй этаж, в комнату с травами.

— Вот здесь, — я указала на полку в шкафу, и фьер Ламартеш с самым серьезным видом взобрался на табурет, начиная осмотр шкафа с самой верхней полки.

— Он не мог убить Лилиан, — сказала я глухо, наблюдая, как дознаватель переставляет баночки с мазями и травами, безошибочно возвращая их на место.

— Я верю вам, — произнёс он сочувственно. — Но всё складывается очень странно. Только утром мастер ди Сартен передает мне некий чулок, а днем находят тело вашей сестры… с таким же чулком на шее.

Наверное, я побледнела, потому что фьер Ламартеш спрыгнул с табурета и участливо предложил мне воды. От воды я отказалась и попросила продолжать.

— Рядом с телом лежали перчатки, которые я сам неоднократно видел, — рассказал он. — У мастера ди Сартена. И странно, что как раз за пару дней до этого между фьерой Капрет и вашем мужем произошла… не очень приятная беседа…

— Откуда вы знаете? — перебила я его.

— Ваш муж сам рассказал мне об этом. И ещё, что вы были свидетелем этой беседы…

Мне понадобилось время, чтобы осмыслить сказанное.

- Вы подозреваете Рейнара или меня? — спросила я медленно.

У моего мужа глаза были чёрные, и когда он схватил меня за горло, выпытывая правду, его глаза горели, как угли. Но тогда я испугалась меньше, чем сейчас, когда посмотрела в глаза фьера Ламартеша. Светлые, почти бесцветные, они глядели почти ласково… так же ласково, как у удава, обвившего кольцами свою жертву.

— Подозрение — это не обвинение, — мягко сказал он. — Конечно, я верю вам. Вы не могли убить сестру. Но будет лучше, если пока вы поживете у своих родных, в Сартене. Думаю, ваши дядя и тётя будут этому рады.

— Да, конечно, — еле выговорила я.

Значит, дом дяди и тёти сейчас станет моей тюрьмой. Рейнар заперт в королевской тюрьме, я — в доме Монжеро.

— Можно ли мне увидеться с мужем? — спросила я у фьера Ламартеша, но он с сожалением покачал головой.

— Боюсь, пока это невозможно. Но как только свидания с ним разрешат, я сразу вам сообщу. А пока соберите для него вещи — перемену белья, рубашку, мыльные принадлежности…

— Да, конечно, — повторила я, чувствуя, что дурной сон продолжается.

Пока я укладывала вещи в дорожную сумку, в которой Рейнар возил лекарства, дознаватель осмотрел дом. Я не вмешивалась, только вздрагивала всякий раз, когда фьер Ламартеш бесшумной тенью мелькал в коридоре.

Когда за дознавателем приехала коляска, я заперла ставни и двери, и в сопровождении королевских гвардейцев спустилась с рябинового холма. Следом вели вороного коня — его пообещали передать моему дяде.

Меня отвезли в Сартен, и тётушка вышла навстречу — заплаканная, бледная. Дядя поддерживал её под руку, но сам выглядел не лучше.

— Я сообщу, госпожа ди Сартен, когда вы понадобитесь, — сказал фьер Ламартеш мне на прощение. — Может, что-то ещё передать вашему мужу?

— Скажите, что я всегда думаю о нем, — попросила я. — И знаю, что он невиновен.

Глава 24. Жизнь и смерть, правда и ложь

Это были тяжёлые дни.

Если после смерти отца, а потом и мамы, я плакала, и на сердце становилось светлее, то теперь слёз не было, а на сердце было тяжело до удушья.

Фьер Капрет вернулся в город как раз к похоронам. Трагедия объединила нас, и он заезжал каждый день, чтобы сообщить, как идёт дознание по делу об убийстве. От него мы узнали подробности того, что случилось с Лилианой.

Она была убита в беседке возле мельницы, смерть наступила после полуночи, до шести часов утра, но тело нашли только днём. Его обнаружили работники мельницы. Зачем Лилиана отправилась в беседку ночью — неизвестно. Слуги были уверены, что хозяйка решила переночевать у кого-то из подруг, как часто делала раньше. Но никто из благородных фьер Сартена не подтвердил, что Лилиана приезжала к ним в гости. По словам служанки, она вела себя, как обычно, поужинала и поднялась к себе, после чего её больше не видели. Как она вышла из дома и как выехала из города — разузнать не смогли. По случаю праздника, ворота Сартена были открыты круглосуточно, и никто не следил за прохожими, всадниками и колясками, сновавшими туда-сюда.

— Но убийца пойман, — говорил фьер Капрет мне, тёте и дяде, гневно пристукивая в такт своим словам кулаком о ладонь,  — и будьте спокойны, я добьюсь его казни.

Подобные слова он повторял раз по сто на дню, и я уже устала разубеждать его в виновности Рейнара.

— Рейнар не убивал, — в который раз повторила я, думая о Лилиане.

Кто осмелился поднять руку на такую красоту? В ком было столько ненависти? Неужели моя сестра ужалила ещё кого-то, кроме меня и моего мужа? Я вспоминала, как Лилиана любила зло пошутить над сартенскими дамами, как безбоязненно повторяла слухи и сплетни — конечно, не все они были ложью, но теперь мне казалось, сестра получала особое удовольствие, говоря гадости о других. Только всё это было таким ничтожным по сравнению со смертью.

— Понимаю, что вы защищаете мужа, Виоль, — оторвал меня от размышлений фьер Капрет. — Понимаю, что долг диктует вам защищать его. Но не беспокойтесь, я освобожу вас. Потому что убийца получил, чего не заслуживал — самую прекрасную и чистую женщину…

— Что? — я изумленно вскинула на него глаза. — Что вы такое говорите, фьер Капрет?

— Я позабочусь о вас, — пообещал он, — когда убийцу казнят, вы станете свободны. И никто не посмеет упрекнуть вас прошлым. Клянусь.

— Вы меня слышите? — я вскочила с дивана, на котором сидела рядом с тётушкой. — Рейнар не убивал Лилиану! Тётя, дядя, вы верите мне?

Тётушка только вздохнула, а дядя пробормотал, что дознание во всём разберётся.

— Я вас слышу, Виоль, — торжественно заверил меня фьер Капрет. — И я обязательно освобожу вас от этого человека.

— Он невиновен! — закричала я, но фьер Капрет попрощался с моим дядей, поклонился тёте и отбыл в суд.

После его ухода дядя попросил Дебору принести вина и выпил, дрожащими руками налив себе полный бокал. Тётя вздыхала и утирала слёзы, а я говорила о невиновности Рейнара, но чувствовала, что говорю в пустоту.

— Зачем этот человек встал на нашем пути? — произнесла тётя, когда я замолчала. — Почему я позволила ему войти в наш дом? Ведь я знала, что ничего хорошего из этого не выйдет.

— Это моя вина, — дядя налил ещё бокал. — Только из-за меня бедняжка Виоль поехала к нему…

— Это не он, это мы встали на его пути, — сказала я гневно. — И я не верю, что он убил их. Нет, только не Рейнар.

— Думаешь, палач не способен на убийство? — спросила тётя и снова залилась слезами.

— Рейнар не убивал, — повторила я упрямо. — И я не позволю, чтобы его наказали без вины.

Но всё это были громкие слова, потому что я ничего не могла сделать. Только через неделю мне позволили свидание с Рейнаром, и я отправилась в королевскую тюрьму, не обращая внимания на мольбы тёти не выходить из дома.

Несмотря на солнечный день, я накинула плащ с капюшоном, надеясь таким образом укрыться от любопытных, но это мало помогло. Меня узнали почти сразу, и я выслушала многое, пока добралась до квартала, где находилась королевская тюрьма. Кто-то жалел меня, кто-то считал, что я действовала заодно с мужем. Горожане даже не старались говорить тихо хотя бы при мне, обсуждая новый скандал.

Я постаралась не замечать этого, но щеки пылали. Как ни надеялась я, что отношение к палачу переменится, люди не желали меняться. Даже те, кто раньше относился ко мне без высокомерия, сейчас спешили отвернуться.

Но кое-кто поспешил не от меня, а ко мне. Я уже подходила к королевской тюрьме, когда дорогу мне преградил фьер Сморрет-младший. Последний раз я видела его на своей свадьбе, когда он наговорил гадостей. Вроде бы, не так давно, но Элайдж Сморрет показался мне призраком, вынырнувшим из далёкого прошлого. Он и выглядел, как призрак — бледный, глаза и волосы казались выцветшими, как после болезни. Может, он и в самом деле болел, а может, казался блеклым, потому что был одет в черное. Я припомнила, что тётушка упоминала о смерти фьеры Сморрет, матери Элайджа. Но убитым горем он точно не выглядел. Впрочем, наверное, я тоже не производила такого впечатления.

— Как ваши дела, Виоль? — спросил Сморрет напористо. — Вы куда-то спешите? Позвольте, провожу.

— Нет, благодарю, — твёрдо отказалась я. — Я вполне способна добраться сама. Здесь недалеко.

— И куда вы идёте?

— Недалеко, — повторила я, всё же постеснявшись сказать про тюрьму, но он сам догадался.

— Понятно, — произнес он с лёгким презрением. — Идёте проведать палача. Заботитесь об убийце сестры, Виоль? Траур вас не душит?

— А вас? — не спустила я ему.

— Я не предавал память матери, — мгновенно обозлился он.

— И я не предавала памяти сестры. Потому что мой муж — не убийца. А вы порочили свою бедную матушку при жизни, и вряд ли попросили у неё прощения перед смертью.

— Так он сумел убедить вас в своей невиновности? — в глазах Сморрета вспыхнули опасные огоньки, и я на всякий случай отступила, чтобы ему не вздумалось схватить меня, как в ночном майском лесу.

— Зачем убеждать в том, что я и так знаю?

— Знаете или верите? — уточнил он. — Где ваш палач был ночью, когда убили вашу сестру?

— Дома, — сказала я как можно увереннее. — И не называйте его так. У него есть имя и фамилия. Не желаете произносить их, достаточно говорить «ваш муж, госпожа ди Сартен».

— Меня передёргивает всякий раз, когда я вспоминаю, что он ваш муж, — признался Сморрет. — Но вы лжете, Виоль. Его не было дома.

— Прощайте, — резко сказала я, обошла его и ускорила шаг, не желая выслушивать очередные грязные сплетни.

Но Сморрет догнал меня и пошёл рядом, не отставая ни на шаг, и спросил, таинственно понизив голос:

— Разве вам не интересно, где ваш муж был в ту ночь, Виоль?

Я остановилась так резко, что он пробежал пару шагов уже без меня, но сразу вернулся.

— Если вам есть, что сказать — то говорите, фьер Сморрет, — потребовала я. — У меня мало времени, и я не хочу, чтобы нас видели вместе. Моему мужу это не понравится.

Было видно, как борются в нём желание помучить меня неизвестностью и желание огорошить тем, что он знает. Победило второе.

— В ту ночь я видел его, — сообщил он, задыхаясь от важности того, что говорил. — Здесь, в Сартене. Рядом с домом вашей сестры. После полуночи. А ведь фьеру Капрет убили именно в это время, не так ли?

— Вы лжёте, — сказала я ровно, но сердце пустилось в бешеную пляску. Рейнар ушёл от меня, примерно, в полночь. Я не смотрела на часы. И не выходила из спальни, поэтому не знаю, во сколько он уехал. И куда.

— Как легко вы меня обвинили во лжи, — Сморрет дёрнул углом рта. — Но я говорю правду. И даже могу поклясться в этом… на суде.

— Вас допрашивали? — тут я не смогла скрыть волнения, и он ухмыльнулся уже открыто.

— Не допрашивали. Я открылся только вам. И хотел спросить — надо ли мне… открыть то, что я знаю, другим?

— Что вы имеете в виду?

— Я мог бы заговорить, мог бы промолчать… — он посмотрел на меня многозначительно.

Я затравленно оглянулась по сторонам, улица была пустой, и нас никто не слышал. Теперь уже во мне боролись двоякие чувства. Я прекрасно понимала, чем обернуться для Рейнара показания Сморрета. Лжёт он или нет? Говорит правду или хочет навредить моему мужу? А Рейнар?.. Если Сморрет говорит правду, что он делал в Сартене ночью? Возможно, кто-то заболел?..

— Виоль, — напомнил о себе Сморрет, — ради вас я мог бы промолчать…

Он хотел взять меня за руку, но я отдёрнула её.

— Не прикасайтесь ко мне, Элайдж. И будете вы молчать или заговорите — пусть это останется на вашей совести. Я знаю, что мой муж невиновен, и когда всё выяснится, он выйдет на свободу. Пустите! — и я побежала по направлению к королевской тюрьме.

— Я говорю правду! — крикнул Сморрет мне вслед, но я не оглянулась.

Неважно, что скажут хоть тысяча Сморретов. Я должна обо всём спросить у Рейнара. И посмотреть ему в глаза. Теперь, когда Лилианы нет, мои сомнения сможет развеять только он. И если я почувствую ложь…

Боже, Виоль, как ты её почувствуешь? Ты что — обладаешь тайными знаниями королевских колдунов? Твой муж и твоя сестра столько времени водили тебя за нос, и ты ни о чём не подозревала…

— Виоль ди Сартен, — сказала я, когда окошечко на массивных воротах тюрьмы приоткрылось. — Вот мой пропуск.

— Ожидайте, — раздалось в ответ.

Да, я ничего не подозревала… Была слишком наивна, не замечала того, что надо было заметить… Лилиана надела красное платье, чтобы быть ярче всех на моей свадьбе… Лилиана говорила, что Рейнар занимается развратом… Лилиана сказала, что Рейнар бросит меня, когда наиграется…

Умом я понимала сомнения, но сердце не желало верить ничему против мужа. Пока это — не доказательства. Это только подозрения. Как говорил фьер Ламартеш: подозрения — это не обвинение.

Тем более, я давала клятву перед небесами, что буду рядом с мужем и в горе, и в радости. Кто, как не я, поверит ему? И если не буду верить я…

Дверь тюрьмы открылась, и пахнуло холодом и сыростью, хотя день был солнечным и тёплым.

— Заходите, ди Сартен, — приказал мрачный охранник. — Если что-то принесли заключённому, то оставляйте у входа.

Я принесла корзину, в которую сложила перемену белья, хлеб, сыр и вяленое мясо. Послушно поставив корзину у входа, я прошла следом за охранником под своды массивного каменного здания, спустилась  по узким лестницам, прошла через сырой коридор, где глухо, как из-под земли слышались то ли стоны, то ли проклятия…

— У вас полчаса, — напомнил охранник, отыскивая на связке нужный ключ и отпирая одну из камер.

— Поняла вас, спасибо, — прошептала я, входя в полутьму через узкую низкую дверь.

Глаза не сразу привыкли к темноте, но я услышала голос Рейнара, шагнула вперёд и… налетела на решётку.

Камера была перегорожена толстой железной решёткой, сквозь прутья которой можно было только просунуть руку, и по одну сторону решётки была я, а по другую — Рейнар.

Он совсем не изменился, как я того боялась. Не похудел, не осунулся, и я сразу потянулась поцеловать его, насколько это было возможно сделать через металлические прутья.

— Как ты? — спросили мы одновременно, и одновременно рассмеялись.

Правда, я тут же заплакала, и Рейнар принялся вытирать с моего лица слёзы.

— Я принесла кое-что из одежды, немного еды… Тебе что-то ещё нужно?

— У меня всё есть, — ответил он и достал из-под рубашки серебряный медальон, который я ему подарила. — Главное — ты со мной, — Рейнар поцеловал медальон, а потом неловко поцеловал меня через решётку, — всё остальное — не страшно.

— Страшно, — не согласилась я принялась рассказывать последние новости — что живу у тёти с дядей, что меня допросили только один раз — даже не вызывая в королевскую сыскную гильдию, что конь Рейнара стоит у дяди в конюшне.

Рейнар слушал, не перебивая, но мне казалось, что он не слышал и половины.

— Ты меня простила? — спросил он, когда я замолчала. — За то, что не сказал про Лилиану?

— Ты был прав, — ответила я, взяв его за руку и крепко сжав, — всё в прошлом. Особенно теперь. Я верю тебе, не могу не верить, Рейнар. И это не твоя вина, это твоя прежняя жизнь, поэтому мне не за что тебя прощать. С тем же успехом я могу просить у тебя прощения за то, что танцевала на новогодних балах.

Он невесело усмехнулся.

— Понимаю, что ты промолчал, чтобы не тревожить меня, — торопливо сказала я. — Сначала я была обижена, но потом поняла, что ты поступил верно. Я не стала рассказывать об этом тёте и дяде… о тебе и Лилиане… Не хочу, чтобы они знали. Пусть для них Лил останется красивой, доброй, весёлой…

— Я промолчал не только поэтому, — сказал он, и я вопросительно на него посмотрела.

— Ты думаешь обо мне слишком хорошо, Виоль, — он наклонился и поцеловал мою руку, обжёг горячими губами ладонь, прижался щекой. — Да, сначала не хотел печалить тебя, но потом… боялся.

— Боялся? Чего же?

–  Ты — ангел, я с самого начала знал, что недостоин тебя…

— Совсем не так, Рейнар… — взволнованно возразила я.

— Недостоин, — перебил он меня. — Честно говоря, я до сих пор боюсь, что это какая-то ошибка — наш брак. И что небеса заберут тебя так же, как подарили. Я боялся, что если ты узнаешь про меня и твою сестру — то счастье закончится. Потому что какая-то там фьера Алонсо — это одно, а родная сестра — совсем другое. Но теперь я боюсь, что ты оставишь меня из-за Лилианы уже по другой причине. Я правда не убивал её. Перчатки потерял в беседке, снял их и оставил где-то там. Когда вернулся на следующий день — их уже не было. Наверное, их забрала Лилиана, я тогда ушёл первым.

— Там был кто-то… — произнесла я, запинаясь. — Я сразу не вспомнила, Рейнар, но возле беседки был кто-то ещё. Я убежала, потому что зашумело в кустах, и твой конь заволновался.

— Ты видела кого-нибудь поблизости?

Но я отрицательно покачала головой. Я опять ничего не видела. Как в церкви, когда убили фьеру Томазину. Почему же я такая невнимательная?.. Ведь стоило задержаться на чуть-чуть…

— Послушай, Виоль, — Рейнар легко встряхнул меня, возвращая в реальность. — Очень тебя прошу — будь осторожнее. Не выходи из дома, не надо больше приходить сюда. Никому не доверяй, будь всё время с тётей и дядей. Я не говорил тебе, но тот, кого схватили по подозрению в убийствах женщин в прошлом году — он невиновен. Убийца на свободе. И я уверен, что именно он убил и твою сестру. Поклянись, что будешь сидеть дома.

— Куда я денусь? — невесело пошутила я и перешла к главному. — Сегодня мне встретился фьер Сморрет…

Рейнар нахмурился, но ничего не сказал.

— Он говорит, что видел тебя в ночь, когда убили Лилиану. Ты был в городе, возле её дома.

Затаив дыхание, я ждала ответа, но Рейнар молчал. И молчал очень уж долго.

— Ты был в городе? — повторила я, даже не в силах стоять спокойно. — Рейнар, ответь!

— Был, — коротко сказал он.

Значит, Сморрет не лгал… Я вцепилась в прутья решетки, теряя опору под ногами.

— Для чего ты приезжал сюда? Ты хотел увидеться с Лил?

— Нет.

— Ты можешь ответить?! — закричала я шёпотом, потому что в этот момент Рейнар злил до невозможности своим молчанием. — Он придёт и скажет это на суде!

— Я был в городе, мог проезжать мимо дома Капрета, — раздельно и медленно произнес муж, — но к твоей сестре это не имеет никакого отношения. Я не говорил с ней, не видел её в ту ночь и точно не убивал.

— Ты можешь сказать, где ты был?

— Нет, — резко ответил он, но тут же объяснился: — Это не моя тайна, Виоль. Я не могу тебе сказать, прости.

— Слишком часто просишь прощения, — сказала я с досадой, — и тут же снова скрываешь правду.

— Скрывать правду — не значит лгать.

— Замечательная отговорка!

— Но ты же мне веришь? — спросил он просто, и моя злость мгновенно улетучилась.

— Да, верю, — наши руки опять встретились и пальцы переплелись. Было обидно чувствовать Рейнара так близко и не иметь возможности обнять его по-настоящему, поцеловать, раствориться в его объятиях.

— Это главное. Чтобы ты верила.

— Что бы ни случилось, я верю тебе и буду с тобой, — зашептала я, прижимаясь лицом к решетке. — Если… если они не поверят тебе, я продам всё, подкуплю всех — и устрою тебе побег. Я спасу тебя…

— Не безумствуй, — Рейнар погладил меня по щеке. — Я не стану бежать. Я невиновен. Если я сбегу, это будет признанием вины. Всё закончится хорошо, не сомневайся. Так хочется тебя поцеловать, — прошептал он, просунув руку сквозь прутья решётки и лаская меня под плащом, — и не только поцеловать…

Но в коридоре уже раздавались шаги, и загремела связка ключей, и это означало, что  время свидания закончилось.

Я шла домой, теперь совершенно не обращая внимания на косые взгляды и обидные слова. Всё будет хорошо. Рейнар убеждён в этом, и я должна в это верить, чтобы не подвести его. Ламартеш обязательно во всём разберётся. Рейнар невиновен, и его не могут наказать без вины. Если бы ещё этот упрямец не скрывал, где находился в ночь убийства…

Впервые после смерти Лилианы я уснула крепко и без кошмаров, а наутро дядя сообщил новость — невероятную, невозможную…

Ночью Рейнар сбежал из королевской тюрьмы. Ворота Сартена закрыты, выпускают только по именным пропускам, палач объявлен в розыск, и за его поимку живым или мёртвым назначена награда в двадцать сольеров.

Это был удар для меня. Я не знала, что и подумать. Может, они тайком казнили моего мужа и списали всё на побег? А может, Рейнар и в самом деле сбежал? Но почему? Ведь только накануне говорил, что это станет признанием вины…

Сразу после завтрака нам нанёс визит фьер Ламартеш. Он долго выспрашивал у меня подробности свидания с мужем и настоятельно уговаривал признаться, если мне известно, где прячется Рейнар.

Я отрицала всё, но втайне была рада — в любом случае, мой муж жив. А вот почему он сбежал…

После отъезда дознавателя, тётя и дядя тоже долго разговаривали со мной, призывая к благоразумию, а после к ним присоединился и фьер Капрет, заглянувший к нам перед тем, как отправиться на службу. В конце концов, я не выдержала этого тройного допроса.

— Думаете, я принесла ему кольцо-невидимку? Или спрятала напильник в рукаве? — произнесла я с вызовом. — Я знаю о том, где он, не больше чем вы.

Только тогда меня оставили в покое, я заперлась в своей комнате и не выходила до вечера.

Неужели, опять ложь? Я не хотела в это верить. Не могла поверить, что всё, сказанное вчера, было ложью, всего лишь игрой. Были какие-то причины… Рейнар не мог поступить так со мной…

Я забылась тяжелым сном, но даже в сновидениях не переставала искать мужа. Бродила по каким-то каменным лабиринтам, звала его, и вдруг он появился — я услышала, как он произносит моё имя и целует меня. Поцелуи были нежными, нетерпеливыми, и я ответила на них, боясь проснуться.

Но сон не проходил и становился всё реальнее, и я беспокойно открыла глаза. В свете ночной лампы я увидела своего мужа, который склонился надо мной и… продолжал целовать.

— Рейнар?! — ахнула я, пытаясь сесть в постели. — Откуда ты…

Он не позволил мне подняться, стягивая с одеяло.

— Ничего не говори, Виоль, — попросил он, — я уже не могу без тебя.

Но как можно было молчать?!

— Сказали, что ты сбежал! — я только сейчас заметила, что он забрался в мою постель уже голый, волосы были ещё влажными и пахли лавандовым мылом, а на лбу и груди блестели капли воды. Я стерла их ладонью, и Рейнар прижался ко мне всем телом, пытаясь поцеловать в губы, но я увернулась. — Где ты был? — продолжала расспрашивать я. — Как ты оказался здесь?

— Не спрашивай ни о чем, — он указательным пальцем коснулся моих губ, словно запечатывая все вопросы. — Так надо, Виоль.

— Ты ведь говорил, что побег — признание вины! — упрямо возразила я, но и сама уже загорелась от его близости. Не всё ли равно, что будет завтра, если сейчас он со мной? Рядом, в моей постели, и хочет моей любви. — Это опасно, — сдалась я, уступая его ласкам. — Тебя все ищут… Живым или мёртвым, Рейнар…

— Если ты не поцелуешь меня, тогда я точно умру, — он положил руку мне на колено, поднимая подол моей ночной рубашки. — Просто поцелуй, Виоль.

Разумеется, одним поцелуем не обошлось, и мы занялись любовью — стараясь не шуметь, замирая от каждого шороха, как настоящие преступники. Но в этом была своя прелесть, Рейнар словно сошёл с ума, набросившись на меня, как дикарь, а я совсем потеряла голову, отдавшись этой запретной страсти. Впрочем, почему — запретной? Мы муж и жена! И если люди решили разлучить нас, то это не мы нарушаем закон…

Движения Рейнара стали безудержными, он уже не сдерживал стонов, и я зажимала ему рот ладонью, чтобы не шумел. Он приходил в себя, целовал мою руку, продолжал любовную атаку и тут же снова забывал обо всём.

По счастью, мы никого не разбудили, и в доме по-прежнему было тихо.

Рейнар лежал рядом со мной, тяжело дыша и закрыв глаза, а я гладила его по плечу, позволив себе несколько безмятежных минут, Он накрыл мою руку своей и прижал ладонью к груди. Сердце у него билось порывисто и сильно, но постепенно стук его выравнивался.

— Только не говори, что ты сбежал, чтобы увидеться со мной, — сказала я. — Что происходит, Рейнар? Где ты прятался? К чему всё это?

— Так надо, — опять повторил он. — Я правда не мог тебя не увидеть. Это самое мучительное, Виоль, быть вдали от тебя.

Моя ночная рубашка оказалась на полу, и Рейнар снова целовал меня, подчиняя страсти, заставляя терять голову.

— Никому не говори, что видела меня, — шептал он, целуя всё жарче, — и никому не верь, Виоль.

— Тебе тоже не верить?

— Верь только мне…

Это была удивительная ночь. Я наслаждалась каждым мгновением близости с мужем, и он тоже тянулся ко мне, будто изнывал от жажды, а я утоляла её. Наверное, именно это и было нам сейчас нужно — почувствовать друг друга, стать одним целым, отбросив все сомнения, хотя бы на время вернувшись в те беззаботные дни, когда были только мы и наша любовь.

Перед самым рассветом, когда немилосердно клонило в сон, я заволновалась:

- Скоро рассветёт, Рейнар… Куда ты пойдёшь?

— Сейчас, две минуты… — ответил он сонным голосом, обняв меня и уткнувшись лицом мне в шею.

— Оставайся, тебя не станут здесь искать.

— Нет, надо идти, — пробормотал он и… не двинулся с места.

Я зевнула, давая себе слово, что не усну и разбужу мужа через полчаса, но не заметила, как задремала, и проснулась от громкого стука внизу. Кто-то стучал во входную дверь, будто собирался её выбить.

Мы с Рейнаром вскочили в одно мгновение. Муж выпрыгнул из постели, подбирая с пола брошенные штаны, рубашку, сапоги… Я не смогла найти свою ночную рубашку и набросила халат прямо на голове тело.

— Виоль! — муж метнулся ко мне и крепко поцеловал. — Всё будет хорошо, я обещаю!

Стук прекратился, и снизу раздались взволнованные голоса тёти и дяди.

— Пойду посмотрю, что там, — я вывернулась из объятий Рейнара и поспешила вниз, предварительно заперев свою комнату и зажав ключ в кулаке.

На первом этаже происходило настоящее столпотворение — гвардейцы короля бесцеремонно открывали все двери, перепугав Дебору, которая приняла их за разбойников и истошно кричала: «Помогите! Убивают!» Они совершенно не обращали внимания на возмущение дяди, который позабыл снять ночной колпак, и тётушки, которая без сил опустилась в кресло, схватившись за сердце.

А руководил всем этим организованным беспорядком… фьер Ламартеш.

— Проверьте в кухне, — командовал он, — не забудьте кладовую, — и тут он заметил меня, стоявшую на лестнице. — А, доброе утро, госпожа ди Сартен, — приветствовал он радушно, как гость, заглянувший на чашечку чая. — Где вы прячете своего мужа?

— О чем вы? — постаралась изобразить я удивление.

— Как вы смеете… — слабо начал дядя, но фьер Ламартеш проигнорировал его, пристально разглядывая меня.

— Что это вы так крепко сжимаете в кулаке? — спросил он. — Ключ? Ключ от вашей спальни, госпожа?

— Кто дал вам разрешение обыскивать наш дом? — спросила я с вызовом. — Потрудитесь отозвать солдат! Мы совсем недавно пережили такое горе, а вы…

— Мне не нужно ничье разрешение, — улыбаясь уголками губ ответил Ламартеш. — А вы, для убитой горем, имеете слишком цветущий вид. Будьте добры, позвольте нам осмотреть вашу комнату?

— С чего бы это? — я начала медленно подниматься по ступеням. — Вы не имеете права…

— Эй, не глупите, госпожа Виоль, — вкрадчиво попросил дознаватель. — Отдайте ключ.

— Виоль! — ахнула тётя, а дядя встал возле лестницы, преграждая гвардейцам дорогу.

Но я понимала, что они не остановят Ламартеша, поэтому рванула вверх по ступеням, на второй этаж.

— За ней! — послышался приказ королевского дознавателя, а потом слабые протесты дяди и топот сапог.

Гвардейцы во главе с дознавателем догнали меня почти сразу, и я не стала ждать — распахнула окно и швырнула ключ в сад, в самую середину клумбы с вьющимися розами.

— Как неразумно, — покачал головой дознаватель.

— Полезете отыскивать ключ сами? — спросила я, не скрывая злорадства.

— Нет, глупышка, — произнёс он сочувственно и приказал гвардейцам: — Ломайте двери.

Дверь вышибли в одно мгновение, и хотя я пыталась помешать, фьер Ламартеш схватил меня за плечо железной хваткой.

— Не бушуйте, госпожа ди Сартен, — посоветовал он. — Вы всё равно ничего не измените.

— Никого нет, фьер Ламартеш, — объявили гвардейцы, заглянув в комнату.

Нет! Рейнар успел сбежать!

Королевский дознаватель отпустил меня и сам прошел в комнату. Я заглянула следом за ним. Рейнара и в самом деле не было, только окно было приоткрыто.

— И к чему было это маленькое представление с ключом? — поинтересовался Ламартеш, проходя по моей спальне и заглядывая в каждый угол.

— Мне просто не понравилось, как бесцеремонно вы себя ведёте, — смело сказала я. — Теперь, может, оставите наш дом? Вы ведь убедились, что я не прячу мужа.

— То, что его нет, не значит, что его здесь не было, — задумчиво произнёс дознаватель и остановился перед моим тазом для умывания. — Как странно. Кувшин пустой, но по вам не скажешь, что вы успели умыться.

— Ночь была жаркой, — нашлась я с ответом. — Я умывалась ночью.

— Ах, вот в чём дело… — Ламартеш дошёл до кровати, на которой подушки и простыни были сбиты и скомканы, а одеяло свесилось до самого пола.

Если он сейчас приподнимет одеяло… Я почувствовала, что краснею, как рак. Но Ламартеш не притронулся к постели, только сказал:

— И спалось вам беспокойно.

— Это из-за жары.

— От ночной рубашки вы избавились тоже по причине жары? — учтиво поинтересовался он, выуживая из-под кровати мою рубашку и беззастенчиво её разглядывая.

— Как вам нравится рыться в чужом белье, — презрительно сказала я.

— А тут что? — дознаватель пошарил под кроватью и вытащил на свет… куртку Рейнара. — Не ваш размерчик, по-моему?

— Куртка моего мужа, — сказала я невозмутимо. — В этом доме много его вещей. Тётя Аликс приглашала нас пожить у неё, — мне даже не понадобилось врать, потому что тётушка приглашала пожить, а жили мы или нет — это уже второй вопрос.

— Тогда прошу прощения, — Ламартеш аккуратно повесил мою рубашку и куртку Рейнара на спинку кресла, и скомандовал гвардейцам: — Уходим, парни.

— Всего доброго, — сердито попрощалась я.

— Прощайте, — учтиво поклонился дознаватель. — Ещё раз извините, что побеспокоил.

Он и гвардейцы вышли, а я рухнула в кресло, сжимая виски. Что же это происходит? Когда это всё закончится? И где сейчас Рейнар?.. Повинуясь внезапному порыву, я подошла к умывальному тазу. Всё верно, воды в кувшине нет, Рейнар умылся, прежде чем лечь ко мне в постель. Но… моё мыло не пахло лавандой. Я пользовалась мятным мылом… А от мужа пахло лавандой…

И где он успел вымыться, позвольте узнать?

Когда я спустилась к завтраку, все ещё обсуждали утренний визит гвардейцев.

— Это возмутительно, — сказала тётя, поджимая губы. — Надо жаловаться королю на такой произвол.

— Я сегодня же подам жалобу, — пообещал дядя. — Фьер Ламартеш явно превышает должностные полномочия.

— А ты как, Виоль? — заботливо спросила тётя.

— Чуть не упала в обморок, — заверила я её. — Помогли только нюхательные соли.

Уже привычно заглянул фьер Капрет и, узнав о том, что произошло, пришёл в негодование. Он тут же пожелал помочь дяде подать жалобу на королевское имя, и даже предложил подвезти его до здания суда.

— Поедемте и вы, фьера Монжеро, — предложил он. — Вы выступите свидетелем, ваша подпись понадобится.

Он звал и меня, но я отказалась. Во-первых, я надеялась, что Рейнар снова даст о себе знать, а во-вторых, слова фьера Капрета натолкнули меня на одну мысль…

— Лучше останусь дома, — объяснила я. — Когда выхожу — на меня все смотрят, как на преступницу. Это так тяжело…

— Хорошо, оставайся, — тётя сочувственно погладила меня по голове. — Мы вернёмся быстро, ты не успеешь заскучать.

Но я и не собиралась скучать. Проводив их, я расположилась в своей комнате, вооружившись письменным прибором и пачкой тонкой бумаги, и принялась сочинять письмо королю. Если он изволил заглянуть на нашу с Рейнаром свадьбу, то должен помочь при несправедливом обвинении. Я исписала пять или шесть черновиков, прежде чем начала переписывать письмо начисто, и тут звякнул дверной колокольчик. Наверное, вернулись дядя с тётей. Я услышала, как Дебора вышла в прихожую, но не услышала голоса тёти или дяди.

— Кто там, Дебора? — крикнула я с порога своей комнаты.

— Никого! Наверное, мальчишки балуются, — сердито крикнула она из кухни.

Я вернулась к письму и сразу же посадила от рассеянности кляксу.

Вот незадача! Скомкав письмо, я бросила его в корзину для бумаг, взяла новый лист и начала старательно выводить слова: «Ваше Королевское Величество». Подняв голову, чтобы помакнуть перо в чернила, я обнаружила, что в комнате стоит фьер Капрет. От неожиданности я вздрогнула и благополучно посадила ещё одну кляксу.

— Я не слышала, как вы стучали, — сказала я строго, убирая перо.

Очередное письмо было испорчено, к тому же, присутствие фьера Капрета было вовсе ни к чему. Мне до сих пор было неприятно видеть его, хотя на фоне последних событий грехи мужа Лилианы заметно померкли.

— Наверное, я забыл постучаться, — произнёс он угрюмо.

В черном камзоле он походил на нахохлившегося ворона, и охотничья шляпа с козырьком, которую он только что снял, усиливала впечатление.

— Вы уже вернулись? — я встала, показывая, что желаю выпроводить его и комнаты. — Тётя и дядя написали жалобу?

— Их задержал фьер Ламартеш, — пояснил он. — Я приехал сообщить об этом.

— Что значит — задержал? — перепугалась я.

— Видимо, это связано с утренним инцидентом, — фьер Капрет помахал шапкой, подыскивая слова. — Но он заверил, что ничего страшного. Несколько вопросов — и всё.

— Фьер Ламартеш явно занимается не тем, чем надо, — сказала я себе, вспомнив слова Рейнара о том, что убийца фьеры Селены и фьеры Томазины до сих пор не найден. Как и убийца моей сестры.

— Он разыскивает вашего мужа, — подсказал фьер Капрет.

— Занимается не тем, чем надо!

— Да, вы правы, — согласился он. — С этой суетой вокруг палача все забыли о Лилиане. Вы хоть вспоминаете о ней?

— О чем вы?! — возмущённо заговорила я. — Лил — моя сестра и…

— А в письме на имя его величества вы собирались просить за неё?

Он сумел меня пристыдить, и я снова села, уставившись на кляксу на слове «Величество».

— Я постоянно вспоминаю о ней, — сказал фьер Капрет. — Я виноват перед ней. Когда она была рядом, я не ценил её, вёл себя, как свинья, особенно в последнее время.

— Прошу вас… — пробормотала я.

— Это правда. Как самая настоящая свинья. Я доставил ей много огорчений. И даже не смог попросить прощения, как её… не стало. И только потеряв её, я понял, как скучаю по ней.

Я взяла перо, размазывая кляксу по листу. Мой зять был прав. Мы все очень быстро позабыли о Лилиане. А что до меня, я даже не смогла как следует поплакать. Больше слёз пролила из-за живого мужа, чем по так страшно погибшей сестре.

— Мы никогда не забудем её, — сказала я глухо, чувствуя, как слёзы подступают к горлу.

— Я — точно не забуду, — откликнулся фьер Капрет эхом. — И наша самая главная задача — найти убийцу, чтобы душа Лил могла спать спокойно.

— Рейнар не убивал её, я знаю.

— Она была такая красивая, — он говорил будто сам с собой. — Никогда не видел женщины красивее. Но я был так невнимателен к ней. Мы все были к ней невнимательны…

Слёзы сами собой закапали на бумагу, и я уже не могла их сдерживать.

— Фьер Ламартеш просил, чтобы я привёз вас на допрос, — сказал фьер Капрет. — Он приехал бы сам, но не хочет жалоб со стороны вашей семьи. Моя коляска стоит в переулке, я натянул тент, чтобы на вас не слишком глазели…

— Да, спасибо, — прошептала я, вытирая глаза.

— Заедем на могилу Лил? — предложил он. — Я купил лилии, подарим их ей. Она будет рада увидеть нас.

— Да, конечно… — я дрожащей рукой чертила бездумные каракули. Он прав, я слишком быстро забыла о родной сестре. Я потеряла её, даже не выслушав. Не узнав, что заставило её поступить так со мной… Вряд ли она сделала это для собственного удовольствия. При всей желчности характера Лилиана не была злой. Я верила, что не была. Она была несчастна, а мы не замечали этого…

— Буду внизу, — фьер Капрет надел шляпу, превратившись в унылого ворона, и вышел, оставив меня одну.

Я не заставила его долго ждать и просто накинула плащ поверх утреннего платья. Мы вышли через внутренний двор, прошли через заднюю калитку и там, в переулке, действительно, стояла крытая коляска, запряженная какой-то невзрачной серой лошадью со спутанным и грязным хвостом.

В коляске лежал букет лилий, и я взяла его на колени, уткнувшись лицом в хрупкие белые цветы, пахнущие так тонко и нежно.

Фьер Капрет сел рядом, взял вожжи, и коляска покатила по улице.

Лилиану похоронили на одном из семи кладбищ Сартена — на самом старом и красивом, там был фамильный склеп Монжеро. Мы оставили коляску возле церкви, прошли узкой извилистой улочкой к Ливанским воротам и оказались на кладбище Хиллс-корт.

Старинные мавзолеи стояли в тени величественных ливанских кедров, охранявшись тишину последнего пристанища жителей Сартена. Статуи со скорбными ликами, увитые плющом, казались тенями прошлого — душами тех, кто был похоронен здесь сто, двести, пятьсот лет назад. Пройдя кедровую аллею, мы проплутали между поросшими травой холмами, на которых ещё были видны могильные плиты с полустертыми надписями. Потом начались одиночные склепы, а потом мы вышли к каменной часовне, за которой находилась усыпальница рода Монжеро.

Букет нёс фьер Капрет, но подойдя к склепу, он передал цветы мне и открыл туго повернувшуюся в петлях литую калитку.

Я опустилась на колени, смахнула с могильной плиты Лилиан засохшие цветы и положила лилии, погладив холодный камень.

— Надеюсь, вы любили её, — сказал Капрет, снимая шапку и кладя её на скамейку у стены.

— Очень, — ответила я, расправляя листья букета. — Мы были очень близки, пока она не переехала в Сартен. А когда я приехала сюда, она заботилась обо мне.

— Тогда ради её памяти — скажите, где прячется палач?

Я медленно подняла голову, посмотрев на него. Он стоял против входа в склеп, и свет бил ему в спину, превратив унылого ворона в черную зловещую фигуру.

— Но мне не известно, где он, — сказала я, выпрямляясь.

— Вы лжете, — сказал он ровно. — Палач был у вас этой ночью. Вам удалось обмануть Ламартеша, но меня вы не обманите.

— Зачем вы выспрашиваете о нём? По приказу фьера Ламартеша?

— По своему собственному желанию. Мне нужно знать, где прячется ваш палач, чтобы его убить.

— В сотый раз повторяю вам, что Рейнар — не убийца, — воскликнула я, но он не стал меня слушать.

— Нет сомнений, что это он, — отрезал фьер Капрет. — Вызвал её на свидание, а потом убил. Но так ей и надо, лживой гадине. Она обманула меня, говорила, что любит, а сама только и думала, что о своем «любимом Арре».

— Откуда вам известно, что она его так называла? — спросила я, чувствуя, как начинаю дрожать. Но вовсе не от холода могильных камней.

Гуго Капрет чуть повернул голову, свет упал на его лицо, и я увидела, усмешку, показавшуюся мне дьявольской.

Глава 25. Узнать правду до конца

— Вы это знали, — сказала я, понимая, что попала в ловушку. — Вы были там, возле беседки… Слышали их…

Всё это походило на встречу со Сморретом в ночном лесу. Когда я оказалась полностью в его власти, и помочь было некому.

Рейнар сказал не выходить из дома, не доверять никому… Я забыла об этом — и вот результат. Рейнар говорил…

Я вспомнила встречу с мужем, когда он защитил меня от Элайджа Сморрета. «Если встретите в лесу мужчину — попробуйте убежать». Я бросилась вперёд, не раздумывая. Капрет попытался поймать меня, но я поднырнула под его руку и выскочила из склепа.

Ноги сами несли меня по кладбищу — и это было не сложнее, чем бродить по лесу, перелезая через горы валежника или  взбираясь на холмы. Только бы добежать до церкви!..

Сильный удар по голове на мгновение заставил мир стать из солнечного чёрным. Я рухнула, как подкошенная, уткнувшись лицом в траву, а когда пришла в себя, то обнаружила, что лежу поперек могильного камня Лилиан, на ворохе помятых лилий, а надо мной стоит на коленях Гуго Капрет.

— Что со мной? — прошептала я, пытаясь приподняться, но во всем теле была тяжесть, и в голове звенело.

— Вы так прытко убегали, что пришлось бросить в вас камнем, — объяснил он. — Итак, я хочу услышать, где прячется палач.

«Не получилось убежать — попробуйте разговорить». Да, убежать точно не получится… Я оперлась на локоть и увидела, как Капрет достал из кармана чулок — женский, шелковый… Блеснула серебряная стрелка, а потом я заметила вышивку в виде павлина…

— Я закричу, и меня спасут, — сказала я, надеясь напугать.

Но не получилось, Капрет даже бровью не повел:

— Кто вас услышит здесь, дорогая Виоль? А если и услышит, то убежит, решив, что это мертвец заманивает жертву, чтобы выпить кровь.

— Дебора видела, как вы вошли, вас всё равно вычислят! И накажут!

Он только улыбнулся на это.

— Что вы сделали с Деборой?! — крикнула я, но сразу получила крепкую затрещину.

— И всё же я не советовал бы вам повышать голос, — сказал он, наматывая чулок на кулаки и растягивая его, проверяя крепость.

— Значит, это были вы, Гуго? — спросила я, как можно спокойнее. — Эти ваши поездки по делам… Они всегда совпадали с убийствами… Вы хотите поступить со мной так же, как с Лил? Как с теми бедными женщинами? Но почему?.. За что?.. Что я вам сделала?

— Ничего, — ответил он меланхолично. — Я не хотел причинять вам боли. Если бы вы сразу сказали мне, где ваш муж — я бы вас и пальцем не тронул. Но теперь, к сожалению, придётся. И это целиком ваша вина. Но я понимаю — жена всегда стоит за мужа до последнего. Вы — святая, Виоль. А святым не место в нашем грешном мире. Святым лучше не знать земных страданий. Как это символично — одна сестра в аду, другая на небесах.

— Вы убили Лилиану, — сказала я. — Это вы попадете в ад. А она стала мученицей, и небеса простят её за слабости.

— Простят прелюбодейку? — усмехнулся он. — Ну уж нет, таким нет прощения. И жить им тоже незачем. Лицемерки, которые не могут даже удовлетворить мужчину…

Я заскребла каблуками, пытаясь отодвинуться, но он поймал меня за щиколотку и без труда подтянул к себе.

— Не бойтесь, — утешил он меня, — это быстро и не больно.

— Проверьте на себе, а потом говорите!

Он придвинулся, но вдруг остановился, глядя на меня задумчиво и печально.

— Вы очень красивы, — сказал вдруг он. — Красивее Лилианы. Её красота была холодной, чем дольше смотришь — тем омерзительнее становится. А вы… вы как солнце. Согреваете всех. Я понимаю, почему палач разлюбил Лил и полюбил вас. Я ведь слышал всё, о чем они говорили тогда. Это вы убежали раньше, а я остался до конца представления.

— И о чём же они говорили?.. — торопливо задала я вопрос, хотя сейчас меня меньше всего интересовало, о чём говорил Рейнар в беседке.

— О, там была такая драма, — Капрет усмехнулся, — палач просил, чтобы Лилиана не рассказывала вам ничего. Он боялся вас потерять, этот мерзавец. А она сначала смеялась, а потом заплакала. Она поняла, что проиграла. Гадкая женщина. Они оба стоят друг друга. Им надо было быть вместе, а я должен был жениться на вас.

— Это было вашим решением… — напомнила я. — Вы выбрали мою сестру по любви.

— Ошибся, — признал он. — Самая огромная ошибка в моей жизни. Но теперь вы — передо мной, вы в моих руках. И будет справедливым, если я испытаю то наслаждение, когда обладаешь чистой женщиной.

— Что?! — воскликнула я, и смерть от чулка показалась мне не такой уж страшной.

— Вам всё равно умирать, Виоль, — произнёс он проникновенно. —   Вы должны сделать ещё одно доброе дело — осчастливить меня, несчастного грешного страдальца.

— Я лучше умру, но не предам Рейнара! — бросила я ему в лицо.

— Вы защищаете его даже перед смертью, — восхитился Капрет. — Почему я не встретил вас раньше вашей сестры?

— Я защищаю его, потому что люблю! — уже кричала я, в безумной надежде, что хоть кто-нибудь меня услышит. — А вас я бы сама убила, даже будь вы моим мужем!

Он зажал мне рот и попытался задрать подол моего платья, но я так сопротивлялась, что Капрет никак не мог со мной справиться. Пару раз я укусила его — ладонь благородного господина была не такой деревянной, как ладонь виллана. Он ударил меня в висок, а потом прижал к могильной плите, придавив локтем в солнечное сплетение.

— Вы в любом случае умрете, — прохрипел он мне в ухо,  — Я даже чулок для вас припас особенный.

— Помогите!.. — завопила я изо всех сил, и тут Гуго Капрет упал на меня мешком, гулко ударившись головой о камень.

Уже в следующую секунду его тело скатилось в сторону от крепкого пинка, а я почувствовала, как меня обнимают сильные и горячие руки, согревая, защищая…

— Рейнар! — узнала я и заплакала навзрыд.

Муж вынес меня из склепа, и снаружи я увидела отряд из десяти гвардейцев во главе с королевским дознавателем.

— Откуда вы здесь? — только и смогла спросить я, а фьер Ламартеш уже нырнул в темноту склепа, и следом протиснулись пятеро гвардейцев.

Рейнар обнял меня так крепко, что и правда чуть не задушил. Но я освободилась из его объятий, когда из склепа показался довольный Ламартеш, а следом появились гвардейцы, тащившие бесчувственного фьера Капрета.

— Зачем было так его бить? — спросил дознаватель. — Мне не терпится расспросить господина, а он сейчас вроде увядшего померанца — повис всеми лепестками. Когда ещё придёт в себя…

Рейнар отвернулся от него, ничего не сказав, а я поморщилась и потёрла затылок, вспомнив о собственных ранах.

— И чулочек — тот же самый, — Ламартешу не терпелось похвастаться. Он растянул злополучный чулок с серебряной стрелкой и откровенно им любовался. — Это последний, четвертый. И последнее похождение нашего судебного секретаря.

— Ничего не понимаю, — я вытирала слезы, пока Рейнар вытаскивал шпильки из моей прически и ощупывал мой затылок. — Как вы здесь оказались? Только не говорите, что просто проезжали мимо?

Тут Капрет слабо застонал, и фьер Ламартеш сразу потерял к нам интерес.

— Всё завтра, — отмахнулся он. — Судебное заседание начнется в десять. Вы оба должны быть без опозданий.

— Ещё и суд? — простонала я. — После того, как он чуть меня не убил? А что с Рейнаром?

— Забирайте своего мужа и езжайте домой, у меня дела, — отрезал Ламартеш.

Он отрядил четверых гвардейцев нам в сопровождение и поспешил отбыть в отделение сыска.

— А ты что молчишь? — спросила я у Рейнара, когда нас под конвоем повели с кладбища. — Ты знал, что это фьер Капрет убил мою сестру?

— Узнал только сегодня, — ответил он, подхватывая меня на руки, потому что я еле шла по тропинке между могил. — Но давай оставим все разговоры на завтра. Сегодня я должен позаботиться о тебе. У тебя шишка на затылке.

— Он бросил в меня камнем, когда я убегала.

— Наверное, волосы смягчили удар. Но надо приложить лёд.

— Ничего не надо, — принялась спорить я. — Хочу узнать всю правду до конца!

Но Рейнар не произнес больше ни слова, пока мы уходили из мрачного царства Хиллс-корт, скрытого под сенью столетних кедров.

Сначала мы отправились в дом дяди, чтобы забрать коня Рейнара. Тётушка пришла в ужас, когда узнала, что фьер Капрет арестован за попытку убить меня. Дядя побледнел и пожелал немедленно отправиться к Ламартешу, чтобы узнать подробности дела, но я его отговорила. Фьеру Ламартешу сейчас вряд ли до нас. Когда он раскрывает преступление века.

— Что с Деборой? — сразу спросила я.

Но с нашей служанкой всё было в порядке. Гуго Капрет примкнул её в кухне, и она просидела взаперти, пока не вернулись тётя с дядей.

— Ты сама не пострадала? — суетилась тётя вокруг меня. — Надо вызвать врача!

— Со мной всё в порядке, — заверила я её, почти не солгав. — И у меня есть личный врач, который точно не причинит мне вреда.

Пока я разговаривала с тётей и дядей, Рейнар терпеливо стоял поодаль, позволив мне самой объяснить всё родственникам. Тётя Аликс посмотрела на дядю, бросила на моего мужа взгляд искоса, заплакала и спросила у меня шёпотом:

— Мы, наверное, должны попросить прощения у мастера Рейнара?

— Не надо, — остановила я её. — Он ничего не знает, не обижай его ещё и признанием, что вы в нём сомневались.

— Да, так будет правильнее, — с облегчением согласилась она, а дядя пригласил Рейнара выпить, для поддержания духа.

- Может, останетесь у нас на ночь? — предложила тётя. — Если вам завтра всё равно возвращаться в город, да ещё так рано…

- Нет, спасибо, — ответили мы одновременно с Рейнаром.

— Прости, тётя, но я не хочу видеть сегодня никого, только мужа, — сказала я.

— Тебя столько дней не было дома, — заволновалась она. — А ехать сейчас в лавку — просто немыслимо! Чем вы будете ужинать и завтракать?

Конечно же, она дала мне с собой провианта на целую неделю. Но я не отказалась, так как не собиралась сегодня посвящать время камину и печи.

До рябинового холма мы с Рейнаром ехали вместе на черном жеребце. Я сидела перед мужем, на подушечке, заботливо предложенной тётей, и отдыхала в его объятиях. Вопросов было много, но говорить уже не хотелось. Вернее, все разговоры казались сейчас неважными. Кроме одного…

Дом ждал нас — тихий, грустный, и я сейчас же перестелила постельное белье, распахнула окна, чтобы впустить свежий лесной воздух, разожгла жаровню, чтобы в спальне стало тепло и уютно.

Рейнар поставил в стойло коня, а потом наполнил ванну.

Мы умудрились втиснуться в неё вдвоём и мылись долго, с поцелуями и любовными клятвами, пока не закончился кипяток, и вода не остыла.

Поужинав прямо в постели хлебом, холодным мясом и сыром с вином, мы забрались под одеяло, прижавшись друг к другу, и я сказала то, что мучило меня в последние несколько часов.

- Знаешь, о чем я жалела больше всего, когда думала, что умру в склепе?

Рейнар поцеловал меня в висок и ничего не сказал, но я чувствовала, что он ждёт ответа.

— Я жалела, что я так и не узнала твоей настоящей любви. Жалела, что не смогла подарить тебе ребенка.

— Тебе надо отдохнуть, ты многое пережила…

— Не хочу больше откладывать это, Рейнар, — сказала я упрямо и приподнялась на локте, глядя ему в лицо. — Не надо тянуть. Никто не знает, что произойдет с нами завтра, поэтому я требую… я хочу… — я положила руку ему на грудь.

— Чего хочешь? — спросил он, притягивая меня к себе.

— Хочу узнать твою любовь до конца.

В этот раз всё начиналось так же, как всегда — с головокружительных поцелуев, с обжигающих ласк. И точно так же я застонала, когда Рейнар вошёл в меня — сначала осторожно, нашептывая ласковые слова, целуя в глаза, губы, а потом огненная река захватила не только моё тело, но и душу. Рейнар позабыл об осторожности, и я впервые узнала его настоящую страсть — безудержную, яростную, сжигающую дотла. Мир перестал существовать, и я забыл обо всех и обо всём — был только мужчина, ставший со мной одним целым, не только телом, но и душой. И в этот раз огненная река не отхлынула, оставив меня в одиночестве, а вознесла высоко-высоко, до самого сияющего солнца.

Глава 26. Главный свидетель

Утром следующего дня мне показалось, что весь Сартен собрался у здания суда. Внутрь пропустили лишь избранных, но всё равно зал был переполнен. Меня и Рейнара опять сопровождали гвардейцы, посланные Ламартешем, и они с трудом сдерживали толпу, выкрикивая, что розыск сартенского палача прекращен, и награды за его поимку уже не будет.

Фьер Капрет на скамье подсудимых поверг зрителей процесса в шок. Сам же подсудимый держался очень уверенно и надменно смотрел поверх толпы, отказываясь давать какие-либо показания. От адвоката он отказался, пожелав защищать себя сам. Фьер Ламартеш, в качестве королевского обвинителя, появился в синей мантии и встал справа от стола судей, рядом с пустым креслом. Трое судей заняли свои места, и слушание началось.

Первым делом зачитали решение суда о полном оправдании Рейнара ди Сартен. Поднялась невообразимая шумиха, пока я душила мужа в объятиях, но потом вперед выбежал светловолосый молодой человек в трауре.

— Решение незаконно! — закричал он, и постепенно все затихли, чтобы послушать, что он скажет.

— Назовитесь, — предложил председатель суда.

— Элайдж Сморрет-младший, — объявил он и полез на свидетельское место, не дожидаясь разрешения. — Хочу сказать…

— Вас вызывали в качестве свидетеля? — холодно поинтересовался судья, а я мысленно взмолилась, чтобы Сморрета прогнали отсюда как можно скорее.

— Да, ваша честь, — вмешался Ламартеш, — это я вызвал благородного фьера. Это важный свидетель.

Я попыталась взглядом выразить, что думаю об одном и о другом, но Рейнар предупреждающе сжал мою руку.

Сморрет поведал о том, как встретил Рейнара ночью на улице, и произошло это в то время, когда, по слухам, убили фьеру Капрет.

— А сейчас этот человек незаслуженно оправдан! — горячо закончил свою речь Сморрет. — И на скамье подсудимых сидит неутешный муж убитой! Я требую правосудия!

Судя по тому, как его поддержали в зале, многие поверили его словам. Но тут выступил фьер Ламартеш.

— Прошу разрешения на пару вопросов, ваша честь, — попросил он с необыкновенно благожелательным видом, который уже не мог меня обмануть.

Было ясно, что этот человек не просто так вызвал Сморрета — и как только он разузнал о нем?!

— Это ты? — шепнула я Рейнару. — Это ты рассказал ему?

— Тише, — одними губами ответил мой муж, и мне пришлось довольствоваться этим.

Разрешение на допрос было получено, и фьер Ламартеш приступил к делу.

— Вы увидели ди Сартена после полуночи? — спросил он.

— Да, — ответил Сморрет с вызовом.

— Как узнали его в темноте?

Элайдж смутился, припоминая. В зале зашептались, а Ламартеш с улыбкой смотрел на свидетеля, дожидаясь ответа.

— Я видел его лицо… — Сморрет покраснел, а потом вспомнил и обрадовано заговорил: — Я видел его лицо! Точно! Там ехала повозка, и палач посторонился, чтобы дать ей дорогу! Он повернулся к фонарю, и я очень хорошо его разглядел!

— Замечательно! — восхитился фьер Ламартеш. — Что была за повозка?

— Обыкновенная, двухколёсная, — торопливо вспоминал Сморрет, — верх затянут, лошадь светлая, с пятнами вдоль хребта!

— Благодарю, вы очень помогли, у обвинения вопросов больше нет, — объявил Ламартеш.

— У подсудимого есть вопросы к свидетелю? — спросил судья.

— Нет, ваша честь, — с достоинством ответил фьер Капрет. — Я благодарен фьеру за эти показания. Ведь они подтверждают вину палача в убийстве моей жены.

— Возвращайтесь в зал — предложил Ламартеш Сморрету. — А теперь ещё один важный свидетель, ваша честь… Попрошу господина Флоренса пройти на свидетельское место.

— Кто это ещё? — шепнула я Рейнару, а он только пожал плечами.

На свидетельское место вышел старик — высокий, крепкий и седой. Вид у него был такой недовольный, словно он сделал всем невероятное одолжение своим появлением.

— Господин Флоренс, — обратился фьер Ламартеш к нему, — где вы проживаете?

— Двадцать миль от Сартена, деревня Тальмон.

— Есть ли у вас повозка и лошадь?

— У всех в деревне есть повозка и лошадь, благородный фьер, — иронично ответил виллан.

— Значит, вы располагаете и тем, и другим?

— Отвечайте по существу, — проворчал судья.

— Да, располагаю, — ответил господин Флоренс.

— Как они выглядят? — продолжал расспрашивать фьер Ламартеш.

— Обыкновенно, — фыркнул виллан. — Двухколёсная крытая повозка, лошадь серая, с пятнами вдоль хребта.

Зал опять загудел, и председатель суда вынужден был зазвонить в колокольчик, призывая всех к спокойствию и тишине. Я бросила взгляд на фьера Капрета. Он сидел с каменным лицом, не выказывая интереса к показаниям свидетеля.

— То есть это вы накануне дня святого Бранса ехали на своей повозке, запряженной серой лошадью по Сартену? — спросил дознаватель.

— Нет, фьер, это был не я.

— Кто же?

— И повозку, и лошадь я сдал в аренду.

— Кому же?

— Откуда я знаю? — старик насмешливо покосился на Ламартеша. — Разве я буду спрашивать у благородного фьера его имя, если он пожелал остаться неизвестным?

Я готова была сама придушить этого важного свидетеля за то, что цедил показания в час по чайной ложке, но фьер Ламартеш демонстрировал невероятное терпение.

— Если не знаете его имени, — расспрашивал он дальше, — может, узнаете его в лицо?

— Узнаю.

— Этот благородный фьер присутствует здесь?

- Присутствует.

— Укажите же нам на него! — не выдержал председатель суда.

— Вон он, — буркнул господин Флоренс и указал на фьера Капрета.

Судье понадобилось минут пять, чтобы навести тишину в зале — такой поднялся переполох. Мы с Рейнаром переглянулись, но фьер Капрет оставался невозмутимым.

— Вопросов у обвинения больше нет, — сообщил фьер Ламартеш.

— Есть вопросы у подсудимого к свидетелю? — спросил судья.

— Нет, ваша честь, — ответил Капрет и добавил с оттенком презрения: — Это всё ложь. Неужели вы поверите словам виллана против моих показаний?

— Значит, я вру?! — побагровел господин Флоренс.

Фьер Капрет пожал плечами, глядя в пространство.

— Я не вру! С чего бы врать! — возмущался свидетель, пока его по знаку судьи препроводили в зал.

— Фьера Капрет была убита ночью, после полуночи, — заговорил фьер Ламартеш, обращаясь и к суду, и к зрителям в зале, — обвинение утверждает, что фьер Капрет убил свою жену в собственном доме, а тело вывез за пределы города и оставил в беседке. Вывез в этой самой повозке, которая была арендована у господина Флоренса.

— А что палач делал в городе?! — выкрикнул с места фьер Сморрет.

— Попрошу суд пригласить ещё одного свидетеля, — фьер Ламартеш так и светился, — очень важного свидетеля… Только он ещё не приехал, придется немного подождать.

— Сколько ждать? — спросил председатель суда, выразительно взглянув на часы.

— О-о… — задумчиво протянул фьер Ламартеш. — Думаю…

— Свидетель здесь, — раздался женский голос от входа.

Мы все оглянулись, и я не поняла, почему благородные дамы и господа Сартена вскочили со скамеек и согнулись в сторону дверей. Даже судьи торопливо поднялись со своих мест, фьер Капрет раскланялся, а гвардейцы из числа охраны суда вытянулись во фрунт. Рейнар тоже поклонился и незаметно толкнул меня локтем, чтобы не стояла столбом.

— Ваше величество! — с придыханием произнес судья. — Какая честь…

Я смотрела на женщину, идущую между рядами, во все глаза.

Королева?!

Она была в простом синем платье, бледная, с немного впалыми щеками, и если бы не поистине королевская осанка, я не выделила бы её из толпы сартенских дам. Проходя мимо нас, её величество кивнула Рейнару, и это не осталось незамеченным. Судье снова пришлось трезвонить колокольчиком, чтобы добиться тишины.

— Я приехала дать показания на суде, — спокойно произнесла королева, когда все немного успокоились. — Где мне встать, фьер Ламартеш?

— Королева!.. Показания!.. — раздалось в зале.

А я поняла, что мой муж опять скрыл от меня нечто важное. Сколько же секретов у этого человека? И закончатся ли они когда-нибудь?

— Прошу сюда, ваше величество, — фьер Ламартеш подал королеве руку. — Благодарю, что соизволили приехать. Не могли бы вы рассказать, где находился палач — мастер Рейнар ди Сартен, в ту ночь, когда трагически погибла фьера Капрет?

Лицо королевы чуть порозовело, но в абсолютной тишине она твердо и чётко произнесла:

— В ту ночь мастер ди Сартен был срочно вызван в столицу, так как мне требовалась врачебная помощь после тяжелых родов. Скажу даже больше. Этот человек присутствовал и при рождении принцессы, приглашенный в качестве врача.

После этого судья тщетно тряс колокольчиком и кричал:

— Тихо! Тихо! — но никто не желал успокаиваться.

Королева подняла руку, и все замолчали, как по волшебству.

— Вы можете осуждать меня, — произнесла её величество, и щеки её пылали всё ярче, а голос зазвенел, — можете забросать камнями этого человека, за то, что он осмелился прикоснуться к благородной женщине без законных оснований. Но он спас новорождённую принцессу, мою дочь, и меня вместе с ней, а ещё раньше спас наследного принца, вашего будущего короля, от сильнейшего отравления. Поэтому я и мой супруг на всю жизнь в долгу перед этим человеком..

— Благодарю вас, ваше величество, — фьер Ламартеш раскланялся перед королевой. — Благодарю, что вы посетили нас, разрешите проводить вас…

— Я останусь до конца суда, — объявила королева. — Я хочу знать, какое решение примет суд в отношении мастера Рейнара.

Казалось, судьи сейчас упадут без чувств. Но вот председатель взял себя в руки и торжественно повторил, что все обвинения в убийстве фьеры Капрет с мастера Рейнара сняты, и никто не вправе преследовать его за это.

— А как же фьера Карриди и фьера Роджертис?! — выкрикнул с места Сморрет, и люди опять загалдели, как морские чайки.

— Прошу внимания! — голос фьера Ламартеша заглушил всё.

Я даже подумать не могла, что у дознавателя такой трубный голос.

— Если ваше величество желает остаться, — продолжал Ламартеш, присядьте вот в это кресло, будьте любезны.

Далее королевский обвинитель взял слово и произнес великолепную речь (явно заготовленную и заученную), рассказав, что удалось узнать во время расследования.

— Первая жертва была задушена лентами, фьера Роджертис и фьера Капрет — шелковыми чулками, — рассказывал он, и все слушали его, затаив дыханье. — Очень интересные чулки — шелковые, с серебряной стрелкой и характерной вышивкой. Ещё один такой чулок передал мне мастер Рейнар незадолго до убийства фьеры Капрет — чулок был спрятан кем-то в его доме. А четвертый чулок я лично изъял с места преступления — во время покушения фьера Капрета на родную сестру своей жены — госпожу ди Сартен, — он указал в мою сторону, и весь зал немедленно повернулся ко мне. — Итак, четыре одинаковых чулка… ни один из которых не изготовлен ткачами нашего города. Мои люди несколько месяцев искали лавку, в которой были приобретены эти чулки, и нашли. Нашли и торговца, который продал их… фьеру Капрету, в прошлом году, летом. Как раз незадолго до начала убийств. По долгу службы фьер Капрет часто выезжал из города, но всегда возвращался, взяв в аренду повозку и лошадь у господина Флоренса. И возвращался тайком, надо сказать.

— Но зачем? — не утерпел судья.

— Ответ прост, — фьер Ламартеш с торжеством огляделся. — Подсудимый страшно ревновал свою красавицу жену. Он был уверен, что она ему изменяет и следил за ней, чтобы узнать имя любовника. Но ему не везло. Жена оказывалась дьявольски хитра, и поймать её никак не удавалось. Зато фьер Капрет узнал много других тайн. О любовных связях некоторых замужних дам с некими мужчинами. Он подкарауливал свою жену в беседке, возле мельницы, где дамы устроили пикник, а увидел встречу фьеры Карриди с любовником. И фьера Карриди была убита. Правда, лентами — ведь фьер Капрет не собирался никого убивать, всё вышло случайно. Зато узнав о любовной связи фьеры Роджертис он уже подготовился и задушил её чулком. Думаю, чулки были куплены фьером Капретом в подарок жене, но дарить их он раздумал и превратил в орудие мести развратным нравам столицы.

— Всё ложь, — ровно произнёс фьер Капрет.

Но дознаватель продолжал — воодушевленно и уверенно:

— Мы начали расследование, были задержаны несколько подозреваемых, и фьер Капрет затаился. Но вот прошло время, ревность дала о себе знать…

Я похолодела, представив, как сейчас фьер Ламартеш при всех, при самой королеве расскажет о разговоре в беседке и о прошлом моего мужа и моей сестры.

— …и участь фьеры Капрет была предрешена, — театрально закончил фьер Ламартеш. — Чтобы пустить дознание по ложному следу, в дом палача, который находится рядом с мельницей, был подброшен четвертый чулок. Будь на моем месте человек, который отнесся бы к своим служебным обязанностям халатно, мастер ди Сартен был бы уже благополучно казнен за четверное убийство, а настоящий убийца продолжал бы получать соболезнования и считаться одним из самых почтенных граждан столицы.

— Всё ложь, — презрительно бросил фьер Капрет, когда дознаватель замолчал. — Рассказываете вы очень красиво, но всё это — только слова и показания неграмотного виллана и какого-то там торговца. Я не приму это в качестве доказательств вины.

Он был прав. Сто раз прав! Я в волнении сжимала руку Рейнара. Фьер Ламартеш о многом умолчал, пощадив честь моей семьи, но… у него, действительно, были одни только слова. И никто не поверит простолюдинам… Как никто не верил Рейнару…

— В самом деле, — смущенно кашлянул председатель суда. — У вас есть ещё что-то, королевский обвинитель?

В зале зашумели, обсуждая услышанное, а фьер Капрет улыбнулся углом рта, глядя на фьера Ламартеша. Но тот тоже не спускал с него глаз.

— А слова вашей жены примите доказательством? — вдруг спросил он.

Все мы уставились на фьера Ламартеша в немом изумлении. У меня мелькнула суеверная мысль, что королевские колдуны научились вызывать души умерших, и сейчас дух Лилианы будет вызван на допрос. Законно ли это? Не противоречит ли небесам — беспокоить души усопших?

— Слова покойницы? — переспросил Капрет насмешливо, а потом повторил мои мысли, будто прочитал: — Королевские маги научились воскрешать мертвых?

— Пока нет, — ответил дознаватель. — Но мне посчастливилось найти кое-что… — он подозвал помощника и взял у него толстую тетрадь в потертом переплете.

Я уже видела эту тетрадь… уже видела…

Чтобы не закричать, я прикусила губу, а фьер Ламартеш поднял тетрадь высоко над головой.

— Это дневник, который много лет вела фьера Капрет. У женщин, знаете ли, есть склонность поверять свои мысли бумаге. Опасная склонность. Но в нашем случае она оказалась полезной. Я прошу судей ознакомиться с некоторыми выдержками из этого дневника, — он передал им тетрадь, — я отметил нужные страницы закладками… будьте любезны… На его страницах фьера Капрет изливает душу, рассказывая, как больно ранят её измены мужа, который посещает — прошу прощения у дам! — весёлые кварталы в Нижнем городе… — он переждал волну ахов и возгласов ужаса от присутствующих, и продолжал: — и что она обнаружила среди его вещей две пары шелковых чулок — серых, с серебряными стрелками… Она посчитала их подарками, которые её муж приготовил своим любовницам.

— Достаточно, — произнес судья. Он был красный, вытирал пот со лба и поспешил вернуть дневник Лилианы фьеру Ламартешу, держа тетрадь двумя пальцами, будто боялся испачкаться. — У подсудимого будет последнее слово?

Фьер Капрет промолчал, но выглядел уже не так надменно, как в начале суда.

— Приговор будет вынесен завтра, в десять утра, — объявил судья. — Все свободны, подсудимый поступает в распоряжение начальника королевской тюрьмы.

— Значит, виновен, — довольно громко произнес почтенный фьер во втором ряду, — был бы невиновен — отпустили бы под домашний арест…

Первой покинула зал суда королева, а остальным пришлось ждать довольно долго, пока люди выходили один за другим. Мы с Рейнаром стояли самыми последними, но фьер Ламартеш остановил нас и поманил за собой.

Следом за дознавателем мы прошли боковыми дверями, миновав толпу, и оказались сначала в коридоре, а потом и в маленькой комнате без окон, где нас ожидал фьер Капрет под охраной гвардейцев. Ламартеш отправил гвардейцев вон и плотно прикрыл двери.

— Как вы поняли, — сказал он, важно заложив руки за спину, — я открыл не все тайны, дабы сохранить доброе имя покойной фьеры Капрет и не дать повода для сплетен в отношении четы ди Сартен. Я прочитал дневник вашей жены, Капрет, — продолжал он уже серьезно и задумчиво, — она прятала его в тайничке под полом, в своей спальне. Я нашел его во время обыска. Здесь подробно описывается, как фьера Капрет — тогда ещё форката Монжеро, флиртовала с господином ди Сартеном, но выбрала вас, потому что испугалась лишений и невзгод жизни с палачом. Она не любила вас — Лилиана Монжеро…

Фьер Капрет посмотрел на Ламартеша с такой ненавистью, что я прижалась к Рейнару в поисках защиты, но дознаватель даже не дрогнул.

— …она не любила вас, Капрет, но не изменяла. Зато больно переживала ваши измены. Вы убили жену без вины. Может, она и мечтала о господине ди Сартене, но дальше мечтаний это не продвинулось.

Фьер Капрет долго молчал, играя желваками, а потом сказал, как выплюнул:

— Никто из этих шлюх не был безвинным. Трое грешили телами, а эта — мыслями. Для небес это одно и то же.

— Вам лучше покаяться сегодня же, — посоветовал Ламартеш. — Чтобы успеть до казни.

Он позвал гвардейцев, и фьера Капрета увели.

— Его казнят? — спросила я.

— Уверен, суд приговорит его к казни, — подтвердил фьер Ламартеш.

— Боже, — я закрыла лицо руками, и дознаватель сразу понял причину моего отчаяния.

— Не волнуйтесь, госпожа ди Сартен, — сказал он, — для казни будет приглашен палач из другого города. Это личное распоряжение его величества. Учитывая деликатные обстоятельства этого дела.

Я с облегчением перевела дух. Мне не хотелось, чтобы Рейнар убивал кого-то, пусть даже такого человека, как Гуго Капрет. И пусть отсрочка ничтожна — я всё равно была рада.

— Наверное, вы должны ещё кое-что объяснить, — сказала я, поглядев сначала на дознавателя, а потом на своего мужа. — Мне надоели секреты, и я желаю покончить с ними сегодня же. Вы столько времени ничего не делали для поимки убийцы, фьер Ламартеш…

— И вы очень ошибаетесь, — хмыкнул он в ответ. — Разумеется, мы ловили этого господина душителя. Ловили, выслеживали — и вот он в наших руках. Побег вашего мужа из тюрьмы был тактическим ходом. Мы объявили о побеге, чтобы выманить Капрета. И это удалось. Кстати, ваш муж прятался в моем доме.

— В вашем доме? — я не могла взять этого в толк, но Рейнар кивнул, подтверждая правоту фьера Ламартеша.

— Видите ли, — Ламартеш приосанился и снова заговорил, как по написанному, — я почти сразу догадался, что убийца женщин — кто-то из благородных, служащих суда или дознания. Убийце было известно всё о следствии, и когда схватили второго подозреваемого, и его вина не подтвердилась — затаился. Он долго не давал о себе знать, но вдруг проявил себя. И проявил возле вашей семьи. Значит, это кто-то из вашего окружения. Поэтому я решил немного поторопить его, расшевелить, чтобы он выдал себя. И он выдал, — дознаватель усмехнулся. — Как он хотел подставить вашего мужа, и я позволил ему от души поволноваться, а потом спустил его, — он указал на Рейнара.

— Спустили? — спросила я. — Как это — спустили?

— Как охотничью собаку на зайца, — самодовольно заявил Ламартеш. — Я ведь знал, что стоит только вашему мужу оказаться на свободе, он не вытерпит и побежит к вам. Так и случилось. Даже «фас» говорить не понадобилось. Ну а остальное было совсем просто — я устроил показательный обыск, все прекрасно поняли, что глупые влюбленные поспешили соединить сердца на свой страх и риск, и также я позаботился, чтобы об этом узнал фьер Капрет. Возле каждых городских ворот дежурили мои люди, они должны были проверять пропуски, и фьер Капрет, похитив вас, точно не проехал бы мимо незамеченным. А я был уверен, что узнав о вашей с мужем бурной ночи, он выберет вас следующей жертвой.

— Он не хотел меня убивать, — произнесла я, запинаясь, потому что всё, что я слышала, было ещё ужаснее, чем убийства. — Он хотел узнать, где Рейнар…

— Враньё, — уверенно возразил Ламартеш. — Он сразу хотел убить вас, даже не сомневайтесь. Чего ради тогда он прихватил с собой чулок?

— Только он не стал вывозить меня из города, — заметила я.

— Да, тут он нас чуть не провёл. Я был уверен, что он повезет вас в беседку возле мельницы. Пришлось и на этот раз дать команду вашему мужу. Как видите, он прекрасно справился.

— Ещё один дар? — спросила я у Рейнара.

— Просто увидел твои письма, — ответил он, ласково убирая с моего лица выпавшую из причёски прядку. — Там были следы от слёз и кресты.

— Кресты?

— Ты рисовала кресты. Много… И я подумал про кладбище.

— Он шёл по вашему следу, как хороший охотничий пёс, — вмешался Ламартеш. — И я впервые видел нашего палача таким испуганным.

— Не называйте его так, — попросила я, едва сдерживая гнев. — Для меня он — самый лучший на свете. Для меня он — целитель, а не убийца.

— Признаюсь, этот целитель чуть меня не убил, когда узнал обо всём, — дознаватель потёр челюсть, — но я незлопамятный, не буду подавать жалобу.

— Очень любезно с вашей стороны! — я всё-таки вспылила. — Вы играли нами! Мною и Рейнаром! Играли нашими жизнями! Теперь я понимаю, почему вы назвали меня глупышкой! Мы и правда глупцы, раз сыграли вам на руку!

— Зато убийца пойман, и спасены многие другие жизни, — парировал он.

— И вы сумели покрасоваться перед королевой! Устроили перед ней настоящее театральное представление! Теперь она уверена, что вы — само благородство и справедливое возмездие во плоти!

Но он ничуть не смутился.

— Что поделать, госпожа ди Сартен? — произнёс он, улыбаясь уголками губ, а светлые глаза сделались колючими, как острые льдинки. — У меня нет капиталов, нет родственных связей, и я вынужден прокладывать себе путь лишь своим умом. По-моему, у меня это неплохо получается.

— Кем вы вообразили себя? Вершителем судеб? — не удержалась я от упрека, но Рейнар взял меня за руку, успокаивая.

— Поверь, я не меньше тебя зол на него, — сказал он. — Но с таким человеком лучше не ссориться. Особенно если всё закончилось благополучно.

— Очень разумные слова, мастер ди Сартен, — согласился дознаватель.

— Лучше не ссориться, — продолжал Рейнар, — но и не иметь с ним дела.

Фьер Ламартеш недовольно крякнул, но больше не стал говорить на эту тему, а протянул мне… толстую тетрадь в потрепанной обложке.

— Прочитайте этот дневник, — сказал он. — Прежде чем я заберу его и уничтожу навсегда.

— Зачем мне читать это? — спросила я, но уже взяла тетрадь и прижала её к груди.

— Чтобы вы не сомневались больше в своем муже, — ответил Ламартеш. — Идёмте, господин ди Сартен. Пусть ваша жена прочитает эти страницы в одиночестве.

Не знаю, сколько времени прошло, пока я читала дневник сестры. Я читала и плакала, потому что ничего уже нельзя было вернуть, и невозможно было ничего исправить.

Между Лилианой и Рейнаром и в самом деле не было любовной связи — только несколько поцелуев. Невинное кокетство, какими их считала Лил. Судя по записям, она не вспоминала о Рейнаре все эти годы, и только лишь после моего решения выйти замуж за сартенского палача, начала писать о зависти, о сожалении. Она желала разрушить наш брак, и каждая строчка дневника так и брызгала ядом и ненавистью ко мне и к Рейнару…

Была здесь запись о фьере Амелии Алонсо — та имела неосторожность довериться моей сестре, рассказав о неудачной попытке соблазнения палача. Вспомнив об этом Лилиана сумела убедить «глупую наседку с выводком цыплят» — именно так сестра называла фьеру Алонсо в дневнике — что во всём виновата я. И я такой нежный цветочек, что имеет смысл сходить и поговорить со мной откровенно.

«Кто же знал, — писала сестра днём позже, разбрызгивая по страницам чернила, — что моя неженка-сестрёнка будет отстаивать своего палача, как тигрица. Я удивлена. Виоль хватил припадок ума и храбрости?»

С особенным злорадством она описывала, как подбросила чулок в мой дом, пока я бегала за водой для неё.

Бедная Лилиана считала, что я никогда не узнаю, кому принадлежит чулок, и буду вечно мучиться в сомнениях. Так она мстила сразу мне, Рейнару и собственному мужу, считая, что чулки были подарком для любовницы Гуго Капрета.

Возможно, этим она и подписала себе смертный приговор… Когда фьер Капрет обнаружил пропажу, Лил превратилась из жены в опасного свидетеля.

Последняя запись была сделана в день памятного разговора в беседке. Всего несколько строчек, но, прочитав их, я долго сидела неподвижно, глядя в стену и ничего не видя.

«Я проиграла, — было написано летящим почерком сестры. — Мне казалось, я приобрела целый мир, а на самом деле потеряла всё. Как жаль, что некоторым девушкам их красота не приносит ничего, кроме надежды на богатство. И как несправедливо, что моя сестра получила больше, чем богатство, а ведь я красивее, чем она».

Когда я вышла из комнаты без окон, то увидела, что фьер Ламартеш и Рейнар стоят в коридоре, терпеливо дожидаясь меня. Я вернула дневник дознавателю, взяла мужа за руку, и мы с Рейнаром покинули здание суда, а потом отправились домой, на рябиновый холм.

Мы шли пешком, ведя вороного в поводу, и почти не разговаривали. Но в этом не было необходимости, потому что сейчас между нами возникли то понимание и то единение, о которых я мечтала. Уже подходя к дому, я призналась мужу:

— Лилиана не желала мне добра. Как страшно, что родная сестра не желала мне добра. Но мне всё равно её жаль. Всё равно.

Эпилог

— Пересядь от окна, пожалуйста, — попросил Рейнар, когда я только-только устроилась за столом, чтобы позавтракать.

В дверь постучали, и я побежала открывать, успев заметить, как муж переставляет мой стул на другое место.

На крыльце стоял королевский курьер, и я, оробев, приняла у него под роспись письмо — конверт из белоснежной шелковистой бумаги был опечатан красной печатью с оттиском короны.

Королевское послание!..

Руки у меня дрожали, когда я ножом для бумаги взрезала конверт и извлекла из него сложенный вдвое листок.

— Что это? — спросил Рейнар недоумённо, встав позади меня и положив подбородок мне на плечо, чтобы прочесть письмо вместе со мной.

Это была выписка из королевского указа, заверенная подписями первого советника и королевского дознавателя.

С этих пор палачи королевства обретали гражданский статус и защиту короля, а Рейнару и всем его потомкам, за особые заслуги,  присваивалось гражданство Сартена. Так же Рейнар увольнялся с должности палача и был зачислен в королевскую гильдию врачей.

— Боже! — только и сказала я, прочитав всё до конца, а потом расплакалась, уткнувшись мужу в грудь.

Он ласково погладил меня по голове и спросил:

— Зачем же ты плачешь, если всё закончилось?

— Это от радости, — призналась я, шмыгая носом. — Представляешь, теперь мы вместе будем ходить в церковь, и никто нам слова не скажет.

— Конечно, это — самое главное, — добродушно поддакнул Рейнар. — Садись завтракать, чай остынет.

— Самое главное, что теперь наши дети будут защищены, — сказала я, прижимаясь к нему сильнее.

— Да, я очень рад за нашего сына, — согласился Рейнар. — Впрочем, если будет дочка, я обрадуюсь не меньше. Думаю, ребенок родится к маю.

Я ахнула, а он рассмеялся.

— Как ты узнал? — бросилась расспрашивать я. — Ведь я сама подумала об этом только недавно, и даже не уверена…

— Зато я уверен, — ответил он. — Отойдите от окна, фьера ди Сартен, чтобы не продуло. В вашем положении надо больше заботиться о здоровье.

Теперь палач стал лекарем, и я была счастлива, что мой муж, наконец-то, получил от сограждан то уважение, которого заслуживал. А я вздохнула спокойно, зная, что больше ему не придется затягивать петли и пытать преступников. Признаться, сначала мне очень хотелось уехать из столицы, чтобы никогда не встречать тех людей, которые так желали смерти Рейнару, не имея достоверных доказательств его вины. Но проходил день за днём, и я видела, как доволен и спокоен мой муж, занимаясь теперь только любимым делом — принимая больных в королевской лечебнице, собирая травы, изготавливая какие-то таинственные целебные смеси и записывая каждый случай болезни с дотошностью королевского писаря.

Он был счастлив, и вместе с ним была счастлива и я. К тому же, мне так не хотелось оставлять дом на рябиновом холме — теперь он не казался мне пугающей черной крепостью, он был для меня настоящим домом. Дворцом любви. И я очень надеялась, что скоро в этом доме раздадутся детские голоса, и счастье будет уже полным, абсолютным.

Рейнар оказался прав, и через девять месяцев пришло время родов. Чтобы соблюсти приличия, пригласили повитуху, но муж разрешил ей только греть воду и быть на подхвате. Он сам водил меня по комнате, поддерживая и утешая, пока я мучилась схватками, и сам принял нашего ребенка, перерезав пуповину, и ополоснул новорожденного.

Я слушала плач сына, как самую прекрасную песню, ощущая освобождение и усталость. Смотрела, как пеленает младенца мой муж — осторожными, но уверенными движениями, и думала, что его руки созданы для того, чтобы спасать жизни, а не отнимать.

Рейнар спеленал ребенка, сделал шаг к кровати и вдруг замер, и на лице у него отразилось такое беспокойство, что несмотря на боль и усталость, мне стало смешно.

— Почему засомневался? — поддразнила я его. — Неси нашего ребенка сюда. Неужели ты думаешь, я отдам его кормилице?

— Виоль, — выдохнул он с облегчением и приложил ребенка к моей груди, — благородные дамы не любят сами выкармливать своих детей, но я много раз замечал, что здоровые дети вырастают чаще всего у тех матерей, кто сами кормят грудью.

— Конечно, — сказала я, глядя с любовью на сморщенное смуглое личико, обрамленное темными волосами, — что может быть полезнее и целебнее, чем молоко матери? Рейнар, он так похож на тебя… Такой же красивый!..

— А мне кажется, он похож на тебя, — возразил муж.

— Да он смуглый, как и ты!

— Зато глаза светлые.

— У всех младенцев светлые глаза, — сказала я со знанием дела. — Я слышала это сто раз.

— Ну, если вы слышали, фьера Виоль, не стану с вами спорить, — тут же согласился муж.

В это время малюточка сморщился и заорал — да как! басом! Я поспешила дать ему грудь и совсем не удивилась, когда Рейнар помог мне уложить ребенка поудобнее и подтолкнул его под подбородок, заставляя сосать.

— Разве это не счастье? — спросила я, чувствуя сильную и горячую руку мужа на своём плече. — Совсем неплохо для жены палача, не находишь?

— Для полного счастья не хватает только одного, — подсказал Рейнар. — Нашему сыну нужно имя. Как хочешь его назвать?

— Давай назовём его Боннар[3], - предложила я, поглаживая черный пушок на голове ребёнка. — Для полного счастья.

— Прекрасное имя, — согласился муж и поцеловал меня в макушку.

А малыш Боннар смотрел сонными глазками, и птицы заливались на сто голосов, хозяйничая в кронах рябин, и солнце лилось в окно золотым полотном, обещая, что всё будет хорошо. И что пусть иногда жизнь нахмурится, как в ноябре, или заледенит, как в январе, обязательно наступит май и отогреет сердце солнцем и счастьем.

Конец

Примечания

1

Здесь — отсылка к греческому мифу о волшебнице Медее, чей муж — аргонавт Ясон хотел жениться второй раз на царевне Главке

2

От «tueur» — человекоубийца.

3

Боннар — от французского «bonheur», счастье.

Content

Ната Лакомка
Жена палача

Пролог

Глава 1. Сартенский палач

Глава 2. Новая встреча

Глава 3. Маска

Глава 4. Лента и свеча

Глава 5. Ужасная осень

Глава 6. В логове палача

Глава 7. Ночь в доме палача

Глава 8. Прикосновение, обжигающее сердце

Глава 9. Рождественский обед

Глава 10. Королева мая

Глава 11. Скандал в городе

Глава 12. Невеста палача

Глава 13. Фиалка и эдельвейс

Глава 14. Настоящая свадьба

Глава 15. Вторая ночь в доме палача

Глава 16. Новая жизнь

Глава 17. Призвать к ответу

Глава 18. Визит за визитом

Глава 19. Никаких тайн

Глава 20. Фиалка и лилия

Глава 21. Больше никаких секретов

Глава 22. Подслушанное признание

Глава 23. Сломанная лилия

Глава 24. Жизнь и смерть, правда и ложь

Глава 25. Узнать правду до конца

Глава 26. Главный свидетель

Эпилог

Примечания