Евгения Витальевна Корешкова

Надежда Тальконы

1

Двигатель отказал почти в самом конце разгона, уже перед самым выходом в гиперпространство. Экстренное торможение было настолько жестким, что даже Надежда, обычно спокойно и беспроблемно переносящая перегрузки, почувствовала себя не в своей тарелке, и, отсиживаясь в каюте, ворчала, что, похоже, на этом корабле напрочь забыли о людях. Рудному концентрату в трюмах ничего не сделается, ни один контейнер даже не сдвинется, а вот экипажу пришлось туго. Хотя, если подумать, эта поломка — единственное приключение за последние два рейса.

Летать на частном транспортнике — дело скучнейшее, но куда ещё возьмут без напарника. Дар предвидения — дело нереальное. Кто мог знать заранее, что напарник погибнет перед самыми выпускными экзаменами? Отключился надежный, казалось бы, айдер, а внизу оказались скалы. И прощай заявка на военный крейсер. Там теперь летает другая пара, а она, вот уже два года, вынуждена довольствоваться этим потрепанным стареньким грузовиком.

Стоило учиться на десантника, чтобы за весь рейс ни разу не исполнить прямых обязанностей охранника. Но с другой стороны, что могут сделать шесть человек охраны (а также грузчиков и подсобных рабочих по совместительству) в случае реального нападения? Немного, пожалуй.

Тяжело вздохнув, Надежда наклонилась и подобрала с пола своего рептилоида, который свалился с полки во время торможения.

— Бедный ты мой, — вслух пожалела она свою любимую игрушку, и, наверное, целую минуту стояла, закрыв глаза и прижимая к груди зеленого кожаного друга. Только игрушке она могла рассказать о ежедневном однообразии стандартного до мелочей полета, о непонятном беспокойстве, гнездящемся в душе в последние два месяца. Может, причиной был настойчиво повторяющийся сон? Знакомый, уже выученный наизусть.

Она вне корабля. В открытом космосе. Одна. На тонком страховочном фале, который, неожиданно, натягивается, как струна и рвется, медленно распуская в пушистую кисточку нити сверхпрочных волокон, которые и ножом перерезать сложно. А корабль включает двигатели и уходит. Без неё. Насовсем. Быстро превращаясь в светящуюся точку и, наконец, вовсе пропадая. И панический ужас одиночества. Нет, не смерти, а именно одиночества и полной беспомощности. И каждую ночь Надежда просыпается в этом ужасе, с мокрым от слез лицом и подключает гипнотрон, чтоб оставшиеся четыре часа доспать безо всяких снов.

В дверь коротко стукнули, она приоткрылась и почти сразу же из-за косяка проснулась бритая голова бортинженера, а затем и он сам до пояса.

— Надежда, как ты тут? — с искренней заботой в голосе поинтересовался он. Все-таки, как-никак, в этой каюте обитает самый красивый десантник на корабле. И может ли быть неинтересной для мужского взгляда двадцатилетняя выпускница Джанерской Школы Даярды?

Еще бы! Такое сочетание профессионализма и стройной фигурки! Кого могли оставить равнодушным веселые, ярко-синие глазищи и светлые, чуть волнистые локоны, очень легкомысленно лежащие на плечах. Вот и бортинженер, до сих пор безуспешно мечтая хотя бы о намеке на взаимность, прищурился в беззлобной усмешке, — опять со своим хищником обнимаешься?

— И сколько раз тебе говорить, — почти всерьез обиделась девушка, — не хищник это, а рептилоид. — И, приподнявшись на цыпочки, усадила игрушку на полку над креслом.

— Все равно кукла детская, тьфу! Лучше бы меня, что ли обняла, или кого другого из экипажа. Плохи ли у нас парни? А то два года уже летаешь, и все никого не выбрала.

Надежда резко повернулась, собираясь сдерзить, но бортинженер, виновато улыбаясь, уже коротко и примирительно покачивал поднятыми руками возле своего лица.

— Всё, всё, всё… я пошутил. Я по делу пришел. Помоги мне посмотреть двигатель. Только надень перчатки от легкого скафандра, нам некогда ждать пока там все остынет. Прикинем, сможем ли справиться сами или придется вызывать Патруль Контроля.

— «ДэБи-14»? — усмехнулась девушка.

— Что?

— На «ДэБи-14» летают мои родители.

— Может, и они ответят на вызов. — И поторопил. — Давай скорее. А то мы торчим в зоне разгона. Не самое подходящее место для ремонта. В любой момент кто-нибудь может выйти из гиперпространства как раз на месте нашего корабля. Представляешь, что от нас останется?

— Не пугай, пуганая уже. Пошли лучше, что в дверях стоять.

Должность помощника Надежда освоила давно. На все пять «п», как говорится: подай, принеси, подержи, подкрути, припаяй… Хоть какое-то занятие, по крайней мере.

Работали, невзирая на душную жару, дружно и сосредоточено, перебрасываясь короткими фразами, и уже почти добрались до отказавшего блока, когда по общей связи прозвучал приказ:

— Охранникам срочно собраться в рубке управления!

И были в спокойном тоне приказа какие-то едва уловимые нотки, которые весьма не понравились и Надежде и всем остальным тоже.

— Похоже, у нас скоро будут гости. Судя по мощности гравитационного всплеска, где-то рядом вышел из гиперпространства корабль значительно крупнее нашего. Будем надеяться, что он пройдет мимо, но, все равно, экипажу боевую готовность.

Надежда вполне понимала тщательно скрываемое беспокойство капитана, являющегося к тому же владельцем корабля. Он бы рад не встречать ни одной живой души от взлета до посадки. Встреча в открытом космосе — всегда риск. Никто ещё не исключал опасности потерять и груз, и сам корабль. Пока вызовешь Патруль Контроля, пока помощь прилетит… Тут, даже несколько ракетных установок могут не спасти, не то, что одна.

Потянулись минуты гнетущего ожидания, когда все взгляды скрестились на чистом пока экране локатора. Надежда успела ещё обвести глазами сосредоточенные лица охранников с суровым прищуром и сведенными к переносице бровями, успела заметить побелевшие костяшки стиснутых кулаков капитана и мелкие капельки пота у него на лбу. И только уже потом на локаторе, вверху и справа, появилось, мутное пятнышко засеченной цели, пока ещё визуально не различимой.

Корабль явно приближался. Вот уже на экране обзора стали видны его смутные очертания, не позволяющие пока классифицировать видимый объект, чтобы определить планету приписки. Но это было что-то очень большое и очень быстрое. Теоретически Надежда была готова к встрече с чужаками, знала, как держать леггер в руках, но не более. И поэтому на душе было тоже не очень спокойно. Что-то будет…

Но постепенно очертания объекта становились все более отчетливыми, и он все больше принимал очертания военного крейсера. Крейсера Даярды.

Капитан сначала облегченно выдохнул, но затем вновь насторожился. Даярда не только обеспечивала кораблями свой флот, но и продавала их. Так что ещё неизвестно кому принадлежала эта громадина, могущая при желании разнести их грузовичок на атомы, особо себя не утруждая.

— Попытайтесь связаться с ними, — приказал капитан.

— А может, они нас не заметили? — без особой уверенности спросил второй пилот.

— Конечно! Уж если мы их прекрасно видим, то наш корабль у них, как на ладони.

Чужак приближался. Вот уже на экранах дальнего обзора стал четко виден его корпус с мощными орудиями.

И тут Надежда ахнула радостно, узнавая:

— Так это же «Хаккад»! Успокойтесь! Это — «Хаккад»!

— Откуда ты можешь знать? — голос капитана звучал очень недоверчиво, — они же на связь не выходят.

— Так ведь ещё минуты после выхода не прошло. А я сейчас проверю, если это «Хаккад»… — и замерла, зажмурившись, прижимая кончики пальцев к вискам, выходя на телепатический контакт. И буквально через полминуты заулыбалась, открыла глаза, прерывая связь.

— Это они, точно они! Мне ответил кас Кларт.

— Кас? — удивился капитан. Твой дядя на «Хаккаде»?

— Нет, он не совсем родственник. Просто я его так ещё с детства привыкла называть. Он очень близкий друг нашей семьи. И капитан «Хаккада».

Её прервал пилот.

— Капитан, «Хаккад» на связи. Они просят принять десантный бот и спрашивают, не нужна ли какая помощь.

Гостей встречали, как положено по военным правилам, с почетным караулом из всех шести охранников, замерших в парадной десантной стойке с леггерами перед грудью и гордо вскинутыми подбородками.

Кларт, едва ступив на палубу чужого ангара, сразу же отыскал глазами Надежду, стоящую крайней в левом ряду с таким же, как у всех торжественно-суровым выражением лица. Она не улыбнулась, когда их взгляды скрестились, только в глазах вспыхнул на секунду восторг.

С Клартом прибыли пять человек сопровождения, в том числе трое ремонтников, которые сразу же из ангара проследовали осматривать поврежденный двигатель. Кларт со своими охранниками ушел вместе с капитаном, и время для Надежды почти замерло и тянулось медленно-медленно. Ей казалось, что капитаны разговаривают между собой слишком уж долго, что Кларт, её Кларт, с которым она не виделась около трех лет, теперь никогда не обратит на неё внимания и не захочет общаться. Вот так, изводя себя глупой детской ревностью, она просидела в ангаре до тех самых пор, пока капитан не вызвал её по браслету в гостиную, где, почти сразу же оставил её наедине с Клартом.

Надежда замерла, едва переступив порог, все ещё ощущая свою, очень детскую обиду, и простояла бы ещё дольше, но Кларт поднялся, улыбнулся грустновато-ласковой улыбкой, и…

— Девочка моя… — он произнес эти слова почти шепотом, но девушка тоненько, по-птичьи пискнув, прыгнула к нему на шею и повисла, согнув ноги.

— Кас Кларт! Как здорово! Я так соскучилась!

Капитан «Хаккада» стиснул её в объятиях и долго не отпускал. Надежда что-то пыталась лепетать, захлебываясь от радости. Получалось слишком быстро и не совсем внятно.

— Ну вот, — вздохнул Кларт, разжимая, наконец, руки, — а я подумал сначала, что ты уже успела повзрослеть. Ты была такая серьезная с леггером в руках.

— Вы даже внимания на меня не обратили. — Всё ещё обиженно посетовала Надежда, отступая на шаг.

— Ещё как обратил! — уверил её Кларт, — я даже заметил, что ты и перед гостями умыться не соизволила. До сих пор вон щека в смазке.

Девушка ойкнула и устремилась к зеркалу, чтоб попытаться убрать со щеки сине-зеленый мазок. Она яростно терла лицо и рассказывала, как они напугались, было «Хаккада». Наконец, оборачиваясь, спросила:

— Кас Кларт, а вы сейчас на Даярду?

— Не совсем, — уклонился он от прямого ответа, — но примерно через месяц, если ничего не случится, рассчитываю на отпуск. И постараюсь провести его у себя дома.

— Как здорово! Вы даже не представляете, как все здорово! — Надежда взяла гостя за руку, потащила за собой на диван, — Вы же ничего ещё не знаете! — И начала рассказывать: перед этим полетом мне передали информблок. От родителей. Они сообщили, что через полгода у них будет отпуск, и они собираются на Даярду. Мы тоже летим домой. Получается, что через месяц или полтора мы все соберемся на Даярде, и будем отдыхать все вместе и Вы с нами. — Лицо её возбужденно зарумянилось, глаза светились, и она никак не могла понять слишком серьезного Кларта, старательно пытаясь передать ему свой восторг от предстоящей, совсем уже недалекой встречи. Ведь это такая редкость, чтоб отпуска у всех самым невероятным образом вдруг совпали. Это же целых три недели счастья, когда можно будет уехать на океан или в заповедник или…

— Надя, — очень тихо и осторожно позвал её Кларт.

— Да? — удивилась она, замолкая.

— Надя… — опять повторил он, глядя в её сияющее лицо, — я должен тебе кое-что отдать… Я не предполагал, что придется встретиться именно здесь.

— Вы привезли мне подарок! — обрадовалась она совсем по-детски и замерла, глядя, как Кларт медленно расстегивает левый нагрудный карман. И почему-то смотрит куда-то в сторону.

— Н-нет. — Как через силу выдавил он. — Подарка я не привез… Я пообещал, что передам…

Надежда, окончательно заинтригованная, со всем возможным вниманием смотрела, как он достал из кармана плоскую синюю коробочку с пол-ладони величиной, открыл крышечку с торца, чуть отодвинулся, освобождая место на диване. Он уже начал наклонять коробочку, когда девушка, чтоб устроить себе настоящий сюрприз, крепко зажмурилась, выждала ровно секунду и открыла глаза.

На гладкой, темно-коричневой поверхности дивана лежали две витые золотые цепочки. На одной был серебряный кулон, на другой — золотой крестик. И по тонкому обручальному колечку на каждой.

И нечем стало дышать, горло перехватило. Она, не мигая, смотрела на такие, до мельчайших деталей знакомые вещи и лихорадочно соображала, так и не дыша (она умела очень надолго задерживать дыхание):

— Родители никогда не снимали этих цепочек. Никогда. И, если они у Кларта… обе… Нет!.. Они обещали через месяц на Даярду. Обещали мне. Они меня никогда не обманывали… Обе цепочки… обе…

И кислород в легких выгорел без остатка. Она судорожно выдохнула и коротко, со всхлипом втянула новую порцию воздуха. Рука сама поползла к цепочкам, чтоб дотронуться, но замерла на полдороге. Плечи ссутулились, до предела подтягиваясь вперед.

— Такого не может быть! Просто не может! — губы сами почти беззвучно шепнули спрашивая: Ма?… Па?

Кларт молчал. Надежда заставила себя поднять голову.

Капитан «Хаккада», уткнувшись губами себе в плечо, старательно отводил взгляд, но девушка спросила его не совсем то, чего он так боялся.

— Когда? — с трудом выдавила она, уже почти зная, что именно он ей ответит.

— Два месяца назад.

И уже только потом:

— Как?

Кларт медленно поднялся, прошелся несколько раз туда-сюда, опять сел, сплетя пальцы на левом колене. Глядя в одну точку перед собой, полностью втянул в рот губы, прикусив их. Надежда молча ждала. Кларт посидел так ещё с минуту и, опустив подбородок на грудь, наконец, начал.

— В седьмом секторе, в созвездии Синдантол есть планета Локм. Это довольно старая колония Ксантлы. Ты наверняка знаешь — на Ксантле перенаселение, а тут — почти необитаемая планета. Там в свое время была довольно развитая цивилизация, но они почти все погибли. Умерли. Была пандемия. Эта болезнь так и названа — Локменская чума, хотя к настоящей чуме не имеет никакого отношения. Переселенцы с Ксантлы высадились туда и спокойно жили около двухсот лет. На Локме уже насчитывалось около девяти миллионов человек.

А потом планету накрыл тайфун. Настоящее светопреставление: наводнения, сели, ураганный ветер. С Локма запросили помощь. Туда вылетело десять экипажей Патруля для укрощения тайфуна и ликвидации последствий. Шесть из них было с Накасты.

Поначалу все шло нормально, а потом в лагерях для беженцев начали заболевать люди, все больше и больше с каждым днем. Патрульным пришлось организовывать размещение и лечение заболевших. На Локменскую чуму никто и не подумал. Заболевание считалось мертвым, оно не встречалось более трехсот лет. Оно даже не включалось в состав комплексной вакцины. А характер у болезни весьма дурной. Инкубационный период у неё больше трех недель, причем человек опасен, как источник инфекции, практически с первого дня после заражения. Он убивает окружающих, сам не подозревая, что болен. И распространение самое обширное: при дыхании, при контакте, с водой, с пищей… Когда удалось идентифицировать вирус, все Патрульные одели биомаски и скафандры, но слишком поздно. Их подвел слишком длительный скрытый период болезни, когда вирус, находясь в организме, ничем себя не проявляет, чтоб потом, меньше чем за неделю свести человека в могилу. Скорее всего, именно старые захоронения, размытые водой, и стали источником заразы.

На Даярде, в Институте межгалактической микробиологии КНОЛа, в коллекции хранился штамм этого вируса. Корабли Даярды самые быстрые. Вакцину готовили уже на «Хаккаде», в полете. У нас было девять миллионов доз вакцины, но когда мы долетели, понадобилось уже только шесть. И ещё около двух миллионов человек мы привили слишком поздно.

Аринду я уже не застал, а Сергея видел. Мы поговорили, успели поговорить. Ему было плохо, несмотря на прививку, температура зашкаливала. У него на правый кулак была намотана цепочка Аринды, он отдал мне сначала её, а потом и свою снял. Отдай, говорит, Надюшке после дезинфекции и скажи, что я прошу у неё прощения, что обманул с отпуском. Она уже большая девочка, должна понять. Я ему говорю, перестань, все обойдется, мы же тебя привили. А он мне сказал, что, мол, давай хоть сегодня не будем врать друг другу. Аринда ждет, я и так задержался. И ещё он велел, чтобы ты вернула на Талькону какой-то голубой перстень, что Аринда просила это сделать его, а он не сумел. И все беспокоился о тебе, что ты одна остаешься. Я ему поклялся, что буду заботиться о тебе. Потом он начал говорить с Шетоном, о корабле, о каких-то технических подробностях. Шетон сидит весь тусклый, выцветший, а Сергей ему про микросхему в навигационнике, которую не успел заменить, про кладовщика на базе, который обещал новый вакуум-комплект для десантного бота и, конечно, зажмет, если ему не напомнить. Все торопился, торопился, а потом говорит, что устал, попросил воды и уснул. Он умер к вечеру, так больше и не приходя в сознание. Их вещи у меня на «Хаккаде».

Надежда сидела, закаменев, глядя перед собой в одну точку, и дрожала, как от холода. Кларт прижал её к себе и ласково гладил по голове, ничего больше не говоря. Он и так уже сказал слишком много. Прошло ещё много времени, прежде чем Надежда, ощутив себя маленькой беспомощной девочкой, сумела, наконец, расплакаться в его объятиях горько и безутешно.

Кларт вовремя уловил момент, когда, облегчающий душу плач начал переходить в истерику, и, используя гипноз, заставил девушку заснуть. Он знал, что у неё уже больше не осталось сил, чтоб сопротивляться воздействию.

Двадцать минут принудительного сна сняли нервный срыв, но боль потери не уменьшили нисколько. Глаза девушки, ещё недавно такие веселые, с азартной искоркой в глубине зрачка, теперь были постоянно наполнены слезами, беспрепятственно стекающими по красному опухшему лицу. Надежда сидела, съежившись, втянув голову в плечи, по-детски шмыгала носом, и была такой маленькой, жалкой и беспомощной, что у Кларта сжималось сердце, но он абсолютно не знал, что ещё можно сделать в такой ситуации. Два месяца он носил в себе эту боль, десятки раз прикидывал, какие слова можно сказать в утешение этой девочке. А пришло время высказаться, приласкать, успокоить и все заранее приготовленные слова оказались бесполезными, совсем не подходящими. И Кларт молчал, накрыв своей широкой ладонью тонкие холодные пальцы её правой руки, бессильно лежащей на колене. И горе было огромным и общим для них двоих.

Надежда заговорила первая:

— А… Ш-Шетон? — спросила она невнятно, так что Кларт едва понял её, — Шетон как?

— Он жив. Только он изо всего экипажа. Рептилоиды не восприимчивы к этой болезни. И накастовцы тоже. А все остальные… со всех десяти кораблей. Патрульные больше других общались с больными, ухаживали, пытались лечить, организовывали карантинные мероприятия, ну и…

— Кас Кларт, как Вы думаете, успели на Базе набрать новые экипажи?

— Наверное, ещё нет. — Отозвался он, отметив, что маска скорби на лице девушки впервые сменилась заинтересованностью, глаза ожили.

— Мне срочно нужно на Накасту, — вполне уверенно заявила она. — Я хочу в Патруль Контроля, на «ДэБи-14», — и взмолилась: Кас Кларт, миленький, поговорите с капитаном, пусть он меня отпустит. Мне нужно успеть завербоваться. Меня он и слушать не будет, у меня контракт на пять лет после Джанерской Школы, Вы же сами знаете, я обязана отлетать на этом корыте ещё три года. Я же здесь с тоски умру! Кас Кларт, пожалуйста, Вам он не откажет, тем более, сейчас, после ремонта. Пожалуйста, поговорите с ним! Я больше в жизни Вас ни о чем не попрошу, только уговорите капитана и захватите меня с собой до Накасты. — И замолчала, жалобно глядя ему в глаза.

— Хорошо, — ласково улыбнулся он, — только одно условие…

— Любое, Кас Кларт, — быстро заверила она и выжидающе посмотрела ему в лицо.

— Так вот, — Кларт поднялся, и, наставительно подняв указательный палец, произнес: пока я хожу, независимо от результатов разговора, ты должна умыться и привести себя в порядок, как бы тебе сейчас ни было тяжело. «Хаккад», все-таки, военный крейсер, и мне не хотелось бы, чтобы ты появилась там в таком виде.

Ожидание было бесконечным.

Но, когда Кларт вернулся, Надежда, как ни старалась, ничего не сумела прочесть по его лицу. Попыталась, было, узнать, о чем же он думает, стоя у самых дверей, но наткнулась на прочную блокировку. А Кларт нарочно тянул с ответом, радостно отмечая, что перед ним сейчас, находится вполне живая, полная ожидания и любопытства девушка, а не скорбная безжизненная мумия.

— Кас Кларт, Вы договорились? Нет? — она терялась в догадках, каким-то чудом ещё удерживая себя на диване, но уже готовая в любое мгновение вскочить. Кларт не стал больше испытывать её терпение. Он улыбнулся:

— И где же твоя выдержка? Какое же ты ещё дитё малое! — и успокоил, наконец, — да всё, всё, договорился я. Можешь собирать вещи. Только побыстрее, мои ремонтники уже заканчивают работу.

Надежда вскочила, издав короткий радостный писк, подбежала к своему спасителю, дотянувшись, чмокнула его в щеку и вылетела в коридор, едва не сбив с ног одного из охранников, как на грех, проходящего мимо.

2

Выспаться не удалось. Надежде показалось, что нежный переливчатый сигнал корабельной связи прозвучал сразу же, как только её голова коснулась подушки. Приоткрыв один глаз, девушка посмотрела на браслет. Спала она сорок пять минут. Маловато. Будь она на работе или в Джанерской Школе, давно бы уже стояла одетая, а сейчас, уютно свернувшись в калачик, дремотно слушала вежливый, приторно-мягкий, с отлично отработанной дикцией женский голос.

— Уважаемые пассажиры, наш лайнер выходит на орбиту Тальконы. Просим извинения за прерванный сон, но вам нужно приготовиться к посадке.

Надежда полежала ещё немного, и начала, не торопясь, одеваться, испытывая что-то вроде наслаждения от исполненного желания и вполне уверенно зная, что, все равно, успеет собраться значительно быстрее остальных пассажиров.

Новенькая, ещё не успевшая полностью утратить характерный запах упаковки, форма Патрульного, аккуратно сложенная, ждала у кровати. Девушка потянулась за одеждой и ощутила, как в правой кисти, отголоском острой боли, ожило совсем недавнее напоминание о том, что форма Патрульного на плечах — это не просто элегантность и максимальное удобство, но и постоянная ответственность, даже если находишься в официальном отпуске. Надежда положила руку на колено. Через всю ладонь по крутой дуге расположился четкий ряд ещё заметных алых точек. Точно такая же дуга украшала руку и с тыльной стороны кисти. Девушка растерла кисть, кончиками пальцев левой руки, убирая боль и оставшиеся следы, одновременно вспоминая каким образом, заработала это «украшение».

Пять дней назад, в космопорту Накасты Надежда ждала начала посадки на лайнер. Всё пока шло, как и хотелось. Её не только приняли в Патруль Контроля, но и дали возможность слетать на Талькону, чтобы вернуть перстень, пока осиротевшие корабли не пригнали с Локма на Базу.

Откуда появился потный, до крайности возбужденный толстяк, Надежда не поняла, так как была полностью погружена в свои не очень веселые мысли. Но он клещом повис у неё на рукаве и с довольным криком:

— Наконец-то я нашел хоть одного Патрульного в этом дурацком космопорту! — буквально поволок её за собой.

В коридоре, соединяющем пассажирскую и грузовую части космопорта, собралось около двадцати любопытствующих: людей с разных планет, естественно, накастовцев и даже двух представителей Арахны. Они толпились возле закутка, образованного грузовыми контейнерами, заглядывали туда, дотягиваясь через головы друг друга, и все разом, перебивая друг друга, говорили, говорили на разнообразно искажаемом интерлекте. Толстяк закричал, перекрывая общий шум, чересчур высоким для мужчины, но очень сильным голосом:

— Да разойдитесь же вы, наконец! Я привел Патрульного!

Не переставая шуметь и, с любопытством оглядываясь на Надежду, зеваки всё же расступились, давая ей пройти.

В углу сидел детёныш рептилоида: маленький, белёсый, до предела напуганный. Он таращил желтые глазищи и отчаянно свистел.

— Видите! Видите! — кричали Надежде в уши, — он ничего не понимает! Он бросается! Он опасен!

Девушка круто повернулась к толпе, успокаивающе подняла руки и, стараясь выглядеть как можно спокойнее и увереннее, приказала:

— Я считаю до трех. На счет три вы все замолкаете и делаете пять шагов назад. Итак. Раз!.. Два!.. Три!

Она сама удивилась, что её послушались. Зеваки отхлынули, и многоголосый шум превратился в шепот. Тогда она шагнула к детенышу, насвистывая на его родном языке. Малыш уже не реагировал даже на это. Он кричал не переставая, и его отчаянные крики, в виде шипения и свиста, переводились на человеческий язык так:

— Уйдите! Уйдите! Уйдите! Я боюсь! Я хочу к папе! Не трогайте меня!

— Успокойся, маленький. Всё будет хорошо. Я найду твоего папу, только успокойся. Всё будет хорошо. Пойдем! — и протянула руку, чтоб взять детёныша за одну из лапок судорожно прижатых к груди.

Реакция у рептилоида оказалась молниеносной. Он всей пастью хапнул чужую руку и сцепил на ней многочисленные, острые, как иголки, зубы. Надежда попыталась вырваться, но, вовремя заметив, как вслед за движением её руки, резко мотнулась на тонкой шейке голова детёныша, замерла. Она поняла, что освободиться самой, не переломав при этом половину зубов, мертвой хваткой вцепившихся в её кисть, просто невозможно. Детёныш так и остался сидеть с задранной вверх мордочкой.

Не надеясь больше на слова, девушка мысленно пыталась успокоить рептилоида, стараясь не отвлекаться на острую боль в прокушенной руке. Наконец в глазах малыша появились признаки понимания. Он начал постепенно успокаиваться, но зубы разжал лишь после того, как ему натекла полная пасть крови, и он был вынужден дважды сглотнуть, чтоб не захлебнуться. И вновь в его глазах плеснулся испуг.

— Всё хорошо, — успокаивала его Надежда, — всё хорошо, всё в порядке. Успокойся. — Она присела на корточки, пряча за коленом прокушенную руку. — Как тебя зовут?

— Селш Ват, — по взрослому представился малыш, хотя отвечал еле слышно, и нижняя челюсть у него заметно дрожала.

— Хорошо Селш Ват. Меня зовут Надежда. Ты когда-нибудь слышал про Патруль Контроля?

Детёныш утвердительно потряс головой.

— Вот и хорошо. Ты веришь, что я хочу тебе помочь? Только помочь.

Он вновь потряс головой.

— Ты не будешь меня больше бояться? Нет? Тогда иди ко мне, я тебя согрею. Ты же совсем замерз.

Малыш чуть тронулся с места и замер, в ужасе глядя куда-то вниз.

— Селш, что случилось? — Надежда проследила за его взглядом и обнаружила, что смотрит он на пол, куда натекла уже приличная лужица крови из её руки.

— Селш, — она старалась говорить, как можно спокойнее. — Ты никуда не побежишь, пока я немного полечу руку? — и улыбнулась ласково. — У тебя очень острые зубы, малыш. Ты уже вполне можешь защитить сам себя. — И спросила вновь — ты подождешь? Не будешь больше пугаться?

Он согласно качнул головой и, глядя, как девушка, прикусив нижнюю губу, приводит в порядок раненую руку, — спросил чуть слышно — Тебе очень больно, да? — и заглянул снизу вверх ей в глаза.

— Сейчас уже нет, маленький. — Улыбнулась ему Надежда, расстегивая куртку — иди ко мне, здесь тебе будет тепло.

Она шла, прижимая к груди щуплое, почти невесомое тельце чужого детёныша, завернув его в свою куртку, и зеваки, расступаясь, давали ей дорогу. Малыш часто и коротко дышал ей в левое ухо и так крепко обнимал за шею тоненькими лапками, что было трудно дышать. Им не пришлось искать отца. Крупного рептилоида, бестолково мечущегося среди пассажиров, Надежда заметила, едва переступив порог зала ожидания. Она повернула голову влево и тихонечко позвала:

— Селш, ну-ка посмотри, малыш, это не твой папа? Во-он там, возле табло? — Надежда указала направление рукой, помогая малышу сориентироваться, и едва удержала его, с такой силой, неожиданной для хрупкого тельца, тот рванулся к родителю. — Нет, подожди, подожди, — попыталась она утихомирить малыша уже вновь близкого к истерике, — Селш, давай его позовем отсюда, и он сам к нам подойдет. Договорились? Ты ведь уже большой, ты сумеешь позвать его так, чтоб услышал только он?

— Не знаю, — просвистел малыш, — он далеко, не услышит.

— Не волнуйся, не надо, — погладила девушка чешуйчатую мордочку, — мы сделаем так: ты позовешь отца, а я настроюсь на тебя и усилю твой сигнал, чтоб он услышал.

— Не получится. — Почти по-человечески вздохнул малыш. — Люди не могут так общаться, как мы.

— Ещё как получится! Ведь я же разговариваю с тобой на языке Чионы? Ну, зови!

Папаша прилетел на зов сына, едва не сметая всё на своём пути. От волнения он тоже был белёсым и едва ли понимал, что сам говорит, на интерлекте, а Надежда свистит ему в ответ на языке Чионы. Девушка только успела передать с рук на руки малыша, почти восстановившего весёлую зелёную окраску, как объявили:

— Заканчивается посадка на рейс, следующий по маршруту Накаста — Талькона.

Она бережно тронула за среднюю лапку счастливого малыша:

— Ну, Селш Ват, прощай и не теряйся больше. А мне пора, я уже опаздываю.

Взрослый рептилоид что-то кричал ей вслед, но бесполезно. Она даже не оглянулась. Не до того было. Так быстро, как в тот раз ей давно бегать не приходилось.

Пока вспоминала — оделась и, не дожидаясь команды, уселась в противоперегрузочное кресло. И динамики вновь ожили:

— Уважаемые пассажиры, наш лайнер идет на посадку. Пожалуйста, займите ваши места в противоперегрузочных креслах, пристегнитесь, пожалуйста, и нажмите кнопку визуального контакта с экипажем, которая находится в правом подлокотнике кресла. Просим не беспокоиться, возможны небольшие перегрузки, абсолютно безопасные для вашего здоровья. Если возникнут какие-то проблемы, пожалуйста, дважды нажмите кнопку контакта. Желаем вам мягкой посадки.

Надежда усмехнулась:

— Ах, какая предупредительность! — и отключила наблюдение за каютой. Она не любила, когда её разглядывают. Бортпроводницы забеспокоились сразу же:

— Пассажир пятьдесят девятой каюты, у вас всё в порядке? Пожалуйста, не отключайтесь! Мы должны видеть Вас. Вдруг Вам станет плохо во время перегрузок?

— Тоже мне, перегрузки называются! — фыркнула Надежда, зная очень мягкий и бережный ход пассажирских лайнеров. Она показала в камеру удостоверение Патрульного и вновь отключила внешнее наблюдение. Больше её не беспокоили.

После того, как пассажиров так же вежливо попросили проследовать к выходу, Надежда переждала ещё семь минут, сидя у самой двери своей каюты и держа на коленях маленький рюкзачок — единственный багаж. Она знала глупую пассажирскую привычку оказываться на трапе всем разом, поэтому и не торопилась. Она покинула лайнер одной из последних и ещё на трапе взглянула вверх. Небо, полностью затянутое тяжелыми, низко нависшими тучами, готовилось обрушить из своих набрякших недр мощный тропический ливень.

На пропускном контроле Надежду и ещё семерых пассажиров-накастовцев с вежливо-елейной настойчивостью попросили пройти в соседнее помещение, оказавшееся маленьким конференц-залом с довольно уютными креслами. Смуглый и черноглазый служащий космопорта в кремовой форме прочитал, видимо обязательную, лекцию для впервые посещающих Талькону и, не уставая улыбаться, вручил каждому по сувениру — круглому значку с изображением сине-зелёного двуцветного флага Империи. Затем, пожелав приятно провести время, наконец, удалился. К накастовцам подошел экскурсовод, и, что-то вежливо объясняя, увел их.

Надежда осталась одна. За прозрачной стеной фойе, вероятно, был выход, но тугая, белёсая стена дождя не давала толком рассмотреть ничего кроме козырька-навеса, не спасающего, впрочем, от ливневых струй, и красной мигающей вывески на нем, высвечивающей сначала две строки непонятного местного текста, а потом перевод на интерлект:

«Парковка любого транспорта запрещена».

— М-да, невесело встречает Талькона, — подумала Надежда, — торопиться сегодня некуда. По местному времени день клонится к вечеру. Только устроиться в отель, а все дела завтра с утра.

Фойе как вымерло, даже служащие космопорта куда-то все исчезли. Выходить под ливень не хотелось, и, прислонясь к стене, Надежда смотрела сквозь пустой зал на дождевые струи, настроившись на саморелаксацию и отключаясь от внешнего мира. Из-за этого она чуть было не упустила возможности получить нужную информацию.

Откуда-то из боковой двери вышли трое молодых мужчин и, держась тесной группой, направились к выходу. Идущий слева что-то на ходу говорил в передатчик, прижимая его почти вплотную к губам. Парень, пониже других ростом, что держался в середине и на полшага впереди, ритмично отмахивал правой рукой, в которой нес за ремешок легкий джанерский шлемофон. Они уже почти достигли двери, когда Надежда, не найдя лучшего способа, чтобы привлечь к себе внимание, сунула два пальца в рот и коротко звучно свистнула. Все трое обернулись, хотя и не одновременно. Сначала рослые парни с боков, стремительно и пружинисто, как и положено телохранителям — профессионалам, а затем парень со шлемофоном, тоже легко, но заметно отставая от своих охранников.

Увидев, что свист не остался без внимания, Надежда вскинула правую руку перед лицом, тыльной стороной вперед, в общем для всех джанеров жесте — указательный палец строго вверх, большой и мизинец до упора в стороны — нужна помощь!

Парень со шлемофоном видимо понял — коротко махнул в ответ, приглашая подойти. Надежда заторопилась навстречу, отметив, как напряженно закаменели лица телохранителей, правая рука у каждого на кобуре, в которой бластер, а может и ещё что-нибудь не менее мощное. Чтобы не провоцировать их, девушка держала руки перед грудью, раскрытыми ладонями вперед, хорошо, что рюкзак за спиной и не мешает.

Вблизи парень в середине, по-девичьи тонкий в кости, оказался почти одного роста с ней и примерно ровесником. Непривычно расположенная граница волос у него на лбу, характерная для всех тальконцев, спускалась почти до густых с крутым изломом бровей, над внимательными бездонно-черными глазами. Черты красивого высокоскулого лица, тонкие и правильные, выражали нескрываемое любопытство.

— Айя, — первая поздоровалась Надежда на джанерский манер, — извините, не подскажете, где здесь стоянка такси? — и виновато улыбнулась, извиняясь, — Ливень, ничего не видно. И какой отель лучше выбрать?

— Сто метров влево и через площадь. — Недовольной скороговоркой буркнул телохранитель, что стоял ближе к девушке, готовый взглядом стереть в порошок незваную возмутительницу спокойствия. Но парень со шлемофоном был настроен значительно миролюбивее.

— Вы к нам отдыхать? — вполне доброжелательно спросил он.

— Нет, у меня здесь одно дело. Только вот погода у вас…

— Это надолго, — не обрадовал парень.

— Не повезло. Хотела сегодня столицу посмотреть. Говорят, Талькдара у вас красивый город.

— Красивый. Есть что посмотреть, хотя хорошей погоды сегодня может и не быть.

— Жаль, — грустно улыбнулась Надежда, чувствуя, что пора уже заканчивать разговор. Они и так уже слишком долго стояли, не отрываясь, глядя друг на друга и улыбаясь совершенно по-идиотски, без причины.

— Если хотите, могу подвезти до отеля. Я знаю один вполне приличный.

— Это было бы здорово! — не отказалась Надежда.

Оба телохранителя разом начали, было что-то вежливо выговаривать парню на языке Тальконы. Он оборвал их короткой фразой, заставляя умолкнуть. В это время прямо под вывеской «стоянка запрещена» остановилась белая приземистая машина с ярко — синей полосой по борту. Один из телохранителей раскрыл прозрачный зонт над головой своего подопечного и, сам, пристраиваясь боком под спасительное укрытие, провел его к раскрытой задней дверце, которую, предусмотрительно забежав вперед, открыл второй телохранитель. Они оба сели в машину, оставив дверцу открытой. Надежда, чтоб не промокнуть, подняла руки над головой ладонями вверх, ставя защитное поле, и так побежала к машине. Она едва успела сесть, взяв рюкзачок на колени, как второй телохранитель, безнадежно промокший, резко захлопнул дверцу и сел на переднее сиденье.

Парень произнес два коротких слова на своем языке, и машина рванула с места, зависая почти над самой поверхностью дороги, залитой потоками воды. Первое время все молчали. Надежда попыталась разглядеть что-либо за окнами машины, но безуспешно. Тогда она принялась рассматривать салон, не поворачивая головы и не подавая даже вида, что любопытничает, тем более что левым плечом постоянно чувствовала насколько жестки мышцы тренированной руки телохранителя. Он старательно притискивал непрошенную соседку к дверце, лишая возможности даже пошевелиться.

На мягких, легко пружинящих сиденьях накидки из светло-коричневого короткого натурального меха. Надежда чуть надавила пальцами правой руки, погладив шелковистый ласковый ворс. Прикосновение получилось скользящим и нежным. Шикарно! Верх машины и стойки отделаны тисненой тканью в желто-коричневых тонах. Чуть скосив глаза влево и вверх, она отметила два узких и почти плоских светильника расположенных на крыше вдоль задних и передних сидений, высокие сплошные спинки которых не позволяли рассмотреть приборную панель. А там, наверняка, было много интересных деталей и приспособлений, совсем не обязательных для того, чтобы машина могла свободно передвигаться.

Молчание первым нарушил хозяин. Он наклонился вперед, чтобы видеть лицо девушки, и спросил с легкой безобидной иронией и каким-то сказочным пафосом:

— Скажите, прекрасная незнакомка, откуда Вы явились на нашу планету?

К явному недовольству своего стража, Надежда тоже наклонилась вперед, отвечая вопросом на вопрос:

— Вас интересует место, откуда я сейчас прилетела, или моя родная планета?

Они непринужденно проболтали всю недолгую дорогу, досадуя про себя, что охранник явно мешает общению, заставляя сидеть в неудобной позе. А когда машина остановилась, Надежда ощутила легкую жалость от расставания с этим красивым и приятным в общении незнакомцем.

— Сколько я должна Вам за проезд? — наконец опомнилась она, уже держась пальцами за нагрудный кармашек, где лежали заранее припасенные купюры.

— Вы преднамеренно хотите обидеть меня?! — в голосе парня прозвучали одновременно и нешуточный гнев и досада.

— Извините. Я не хотела. На самом деле не хотела. — И виновато улыбнулась, заглядывая ему в глаза. — Спасибо… и прощайте.

— Вас проводят.

— Не беспокойтесь, я сама как-нибудь, — и взялась за ручку дверцы, прикидывая, что, пожалуй, не успеет закинуть рюкзак, хотя бы за одно плечо и поставить защитное поле, прежде чем промокнет насквозь.

— Вас ПРОВОДЯТ! — Возражения, похоже, здесь не принимались.

Охранник с переднего сиденья мгновенно оказался у её дверцы, услужливо распахнул её, держа наготове заранее раскрытый зонт. По широким ступеням он поднялся вместе с Надеждой до самых дверей фешенебельного отеля, при этом бормоча на своем языке что-то весьма и весьма недружелюбное. На прощание он одарил Надежду взглядом полным такой тяжелой ненависти и презрения, что девушка не выдержала, рассмеялась и, поддразнивая, с нарочитой хитрецой во взгляде, специально несколько раз качнула кистью руки, прощаясь. И ушла, не оглядываясь.

Добравшись, наконец, до своего номера, слишком шикарного по её меркам, Надежда швырнула рюкзак в прихожей на нижнюю полку шкафчика у самой двери, медленно прошла в спальню. Она постояла немного, оглядываясь по сторонам, забралась с ногами на широкий подоконник и стала смотреть в окно, сосредоточив взгляд на струях дождя, обильно омывающих стекло. Она сидела, обхватив колени руками, надолго замерев в одной позе. А мысли, раз за разом возвращались к случайной встрече в космопорту. Что-то в нем было, в этом парне, сразу располагающее к контакту, какое-то внутреннее обаяние. А ведь они даже не успели познакомиться.

Надежда смотрела в окно, пока не почувствовала, что ноги окончательно затекли. Тогда она слезла с подоконника, прихрамывая, медленно подошла к роскошной кровати с резными спинками и упала на неё лицом вниз, безжалостно сминая пышное кружевное покрывало. Через пару минут повернулась на бок, наощупь расстегнула ботинки, стряхнув их с ног. Не открывая глаз, стянула с себя верхнюю одежду, бросая кучей на пол рядом с изголовьем, завернулась в край покрывала и замерла, подгибая колени.

Настроение было отвратительным: сразу несколько ощущений перемешались в душе: тоска от потери родителей, одиночество, безделье, неопределенность завтрашнего дня и просто сильная усталость. Она уснула, обнимая подушку.

Стук в дверь, который и разбудил её, был негромким, но довольно настойчивым. Босиком, протирая на ходу глаза, Надежда подошла к двери и, плохо ориентируясь, спросонья, в незнакомой конструкции, открыла внутренний запор, ничуть не заботясь о том, что на ней только нижняя обтягивающая водолазка из тонкого полупрозрачного трикотажа, едва прикрывающая трусики.

На пороге стоял тот самый молодой человек, что подвозил её к отелю. Только одетый теперь не в лётную форму, а в белую тонкую рубашку с широкими рукавами, собранными на манжет у запястья и перехваченными выше локтя строчеными синими ремешками в три пальца шириной. Рубашка была заправлена с напуском в строгие темно-серые брюки. Он улыбался и держал в левой руке на уровне подбородка пышный бледно-розовый цветок на высоком ребристом стебле.

— Извините, пожалуйста, — начал он довольно бойко, едва лишь открылась дверь, — я Вам не…

Последнее слово в заранее приготовленной фразе, очень четко определяющее создавшуюся ситуацию, было «помешал». И его, изрядно смутившемуся парню, пришлось выдавливать из себя буквально по слогам, разом осипшим голосом.

— Нет, — вежливо соврала Надежда, только сейчас окончательно проснувшись и отводя со лба взъерошенные во время сна волосы. — А что случилось?

— Ничего, но Вы собирались посмотреть нашу столицу. Дождь кончился. И, если хотите, я могу показать Вам город. — Он улыбнулся, протягивая цветок, — а это вам.

Она приняла подарок, осторожно вдохнула тонкий холодноватый аромат и вновь взглянула парню в глаза, пряча почти все лицо за нежными, извитыми лепестками.

— Я уснула. Планетное время с корабельным не совпало.

— Так я Вас разбудил? — откровенно огорчился посетитель и признался, — я боялся другого, что Вы уедете в город без меня. Тогда будет трудно Вас обнаружить?

— А разве это так уж необходимо, искать меня?

— Не знаю, — пожал плечами парень, — просто мне очень бы хотелось, чтобы Вы разрешили Вас сопровождать. Город я знаю отлично, и машина внизу ждет…

— Хорошо, — согласилась Надежда, — если Вы дадите мне время, чтобы одеться хотя бы…

— Я буду ждать Вас внизу.

Закрыв за парнем дверь и на несколько секунд задержавшись в прихожей около высокого зеркала, Надежда фыркнула и рассмеялась.

— Оригинальное сочетание казенного нижнего белья и прекрасного цветка! Бедный парень! — подумала она, — шел на встречу с девушкой, а тут из дверей такое чудище растрепанное и чуть не голое. Неудивительно, что он так смутился. Если учесть строгость нравов Тальконы… На лекции в космопорту предупреждали: прозрачную и в обтяжку одежду на улицу не надевать, подол не выше коленей, купаться только на специальных пляжах для туристов, куда местных жителей, похоже, не допускают… И тут же вскинула подбородок: ну и пусть смотрит! Не уродина же какая-нибудь!

Когда она, тщательно причесанная и даже аккуратно подкрашенная, спустилась вниз, то стала свидетелем довольно резкого разговора между тем самым молодым человеком, сидящим в кресле нога на ногу, и стоящим перед ним навытяжку телохранителем с переднего сиденья, что провожал её к отелю.

— Но Вы же знаете, что со мной будет, если узнают, что я бросил Вас одного? — умолял он дрожащим голосом, так не подходящим к его мощной фигуре.

— Да, знаю. Но я знаю и то, что если ты не останешься сейчас здесь, то можешь считать, что ты уже безработный! — и более миролюбивым тоном добавил: да не бойся, ничего со мной не случится! Можешь посидеть в баре или идти в номер. Я сам тебя найду, когда потребуется и никто ничего не узнает.

Увидев Надежду, он, улыбаясь, поднялся и пошел к ней, уже через плечо довольно жестко спросив:

— Так ты понял?

— Да, слушаюсь. — Покорно склонил голову телохранитель, пробормотав дальше что-то весьма неразборчивое, по крайней мере, для Надежды.

Темно-серая машина, повернутая правой стороной, стояла вплотную к ступеням отеля, и парень, зайдя вперед, распахнул переднюю дверцу перед Надеждой, приглашая садиться. Сам он занял водительское место, положил руки на массивные подлокотники, а кисти на опалесцирующие плавающие прямоугольники сенсорных панелей управления. Он слегка притопил кончиками пальцев податливые панельки, и машина плавно взяла с места, в несколько секунд набрав вполне приличную скорость.

Парень оказался отличным экскурсоводом, он притормаживал в нужных местах и объяснял вполне слаженно и связно. Они катались уже довольно долго, когда Надежда спросила:

— Мы, что, так и будем обращаться друг к другу во втором лице?

— Почему? Я знаю, Вас зовут Надежда.

— Откуда? — удивилась она и попросила: тогда не называйте меня на «вы», а то получается слишком официально…

— Я посмотрел Вашу анкету в отеле. Ведь как-то я Вас, то есть, тебя нашел.

— Не знала, что анкеты гостей показывают всем, кому захочется!.. Хотя… если судить по охране и этой роскошной машине, то, похоже, меня пригласил на прогулку не самый рядовой горожанин? Как прикажете называть Вас?

— Угадали. Но даже, если я не самый рядовой горожанин, то предпочел, чтобы ты называла меня Аллант.

— Хорошо, Аллант. Скажи, куда мы сейчас поедем?

— Смотри, — он убрал правую руку с панели управления, быстро, четырьмя пальцами набрал комбинацию цифр на квадратной клавиатуре справа, и на экране монитора, расположенного перед сиденьем Надежды, высветилась трехмерная карта города. Аллант остановил машину и повторил:

— Смотри! Вот космопорт. Мы ехали по этой дороге. Вот твой отель. На севере океан: там порт, пляжи. За портом заводы и рабочие кварталы, ничего интересного. Мы поедем сюда, к центру города.

— А там что? — Надежда показала на крупный комплекс зданий, расположенный отдельно, на юго-западе.

— Императорский дворец.

— Да. Туда, на ночь глядя, ехать не стоит.

— Я тоже так думаю, — согласился Аллант и ненадолго замолчал, глядя на спутницу и чему-то загадочно улыбаясь.

— В чем дело? Я сказала что-то не так?

— Нет, все в порядке. Просто я вспомнил, как отец рассказывал мне, что на Даярде очень красивые девушки. Но я не думал, что настолько… Здесь, на Тальконе, ни у одной девушки нет глаз такого цвета. Синий цвет священный.

— Может, все-таки поедем куда-нибудь? — осторожно прервала его Надежда, наклоняя голову к плечу почти горизонтально.

— Да, конечно, пока снова дождь не начался. Я покажу тебе Храм Неба.

Дорога с оживленным движением, ограниченная с боков полосами низкого стелющегося кустарника, украшенного пушистыми кисточками мелких белых цветов, которая огибала город с юго-восточной стороны, после продолжительного однообразия начала круто подниматься на холм и раздвоилась. Машина свернула направо. Здесь почти не встречалось транспорта, только редкие прохожие мелькали на обочинах. Дорога оборвалась на круглой площади, с восточной стороны которой возвышалась крутая пирамида внушительных размеров, увенчанная ярко-синим полушарием.

Аллант остановил машину на краю площади.

— Пойдем, здесь можно только пешком, — и протянул Надежде руку, приглашая следовать за собой.

И ей почему-то захотелось, чтоб её, как маленькую, провели по вечерней чужой площади, огибая многочисленные мелкие лужи, разлитые по тщательно выровненной брусчатке. И она послушно подала руку, ощутив, как горяча его сильная ладонь.

— Этому храму больше семисот лет. А он построен на месте ещё более древнего, разрушенного землетрясением. Божественному Небу поклонялись всегда, насколько история сохранила память о прошлом планеты. Этот храм считается главным на Тальконе, хотя в последние пятьдесят лет население столицы стало заметно меньше посещать храмы. Но зато на другом, Западном материке религиозность почти полная, доходящая порой до фанатизма. В главные храмовые праздники сюда приезжает столько паломников, что площадь не вмещает всех желающих.

Крутые стены были выложены вертикально расположенными ромбами ярко-синей плитки, кое-где осыпавшейся. У самых ворот, открытых настежь даже вечером, широких внизу и сужающихся к верху до крутой арки, Надежда остановилась.

— Слушай, а может мне не стоит входить внутрь, ведь я чужачка.

— Не бойся, сюда можно входить всем. Вера не требует строгой принадлежности к определенной нации, приветствуя терпимость и доброжелательность. Так что, если у тебя нет ничего злого за душой, можешь не бояться.

Есть древнее предание, и оно гласит, что когда-то к дверям храма подошел воитель, захвативший этот город и жестоко казнивший оставшихся в живых его защитников. Двери захлопнулись перед ним, и он не смог войти в храм, как ни старался. Тогда он велел привести ребенка из числа пленных, и маленький мальчик свободно открыл дверь, с которой не могли справиться два десятка сильных воинов. Но вместо того, чтобы войти внутрь и укрыться, ребенок вернулся к матери. Воитель в ярости схватил малыша и задушил одной рукой. И тогда с чистого, без единого облачка неба, ударила молния, и от убийцы остался только расплавленный камень в месте, где он стоял. — Аллант показал влево от входа, — вот этот.

Картина была знакомая. Так плавят гранит взлетающие корабли. Но здесь диаметр пятна не превышал метра. И был обведен тремя кругами, нарисованными фиолетовой, синей и белой красками, начиная с центра. И в самой середине, вплавленная в гранит, косо торчала источенная ржавчиной рукоять меча.

Не чувствуя за собой греха убийства, Надежда смело взялась за фигурно-кованую ручку внутренней двери.

Храм был пуст и освещался несколькими десятками маленьких чашечек-светильников, горящих ярким голубоватым пламенем. На полу, в центре храма каменной мозаикой в сине-белых тонах была выложена огромная звезда с многочисленными волнистыми лучами и расходящимся от каждого лучика сложным геометрическим узором.

В самой глубине храма, на алтарном возвышении стояло изваяние женщины среднего возраста в полтора человеческих роста из бело-розового камня. Левую руку она молитвенно прижимала к груди, правую, обнаженную, простирала вперед и вверх, держа на ладони низкую чашу — увеличенную копию жертвенных светильничков. Голова изваяния со вскинутым подбородком и распущенными по спине волосами, свободно перевитыми лентой, и вся фигура передавали начало движения. Пышно спадающая одежда не открывала ног, но казалось, что женщина уже немного привстала на цыпочки и сейчас или шагнет или взлетит. Это ощущение подчеркивалось дрожащими огоньками жертвенных светильничков, наиболее многочисленных у ног статуи, и мерцанием на стенах золотистых искорок лазурита. Женщина была и в самом деле божественно красива.

Надежда засмотрелась и не заметила, как из-за колонн к ним подошел служитель. Голос его прозвучал так неожиданно, что девушка вздрогнула. Служитель был уже немолод и носил просторное, ниспадающее до пола синее одеяние, отороченное золотистой каймой.

— Что привело вас сюда, дети Неба?

Аллант ничуть не смутился. Он протянул служителю денежную купюру.

— Я пришел зажечь свой светильник и показать этой девушке Храм, Богиню Защитницу и рассказать о древнем пророчестве.

Служитель принес белую незажженную чашу с тонкой ленточкой голубой росписи по краю, и, держался рядом, наблюдая, при этом искоса поглядывая на Надежду, неодобрительно подумал:

— Что ей здесь нужно? Да такого еще не бывало, чтоб они заявлялись в наши храмы, в открытую афишируя свою принадлежность!

Аллант подошел к нижней из трех ступенек, ведущих к площадке перед изваянием, встал на колени, зажег от соседней чаши огонек и поставил среди других свой дар храму. Губы его беззвучно шевелились.

— А Вы не желаете выразить свою признательность Защитнице? — на приличном интерлекте, с каким-то вызовом спросил служитель у Надежды.

Она пожала плечами:

— Не знаю. Я первый раз в храме. Если у вас так принято… — И тоже подала деньги, наугад вытянув купюру из грудного кармана.

Устанавливая свой светильничек, она заметила, что у ног статуи лежит каменная плита с непонятным текстом, треснувшая почти по диагонали.

— Что здесь написано? — тихонечко спросила она у служителя. И увидела, как он сразу торжественно развернул грудь, став выше на несколько сантиметров.

— Это древнее пророчество. Оно написано на языке наших предков и ему около тысячи лет. — Тонкая сухая рука указующим жестом простерлась в сторону плиты, и голос зазвучал величественно: Пройдут века, и люди забудут истинную веру. И будут войны, болезни и беды под священным Небом. И закроется Небо, и только самые искренние молитвы будут достигать его высот. И придет срок. И пошлет Небо своего Посланца и знаком Неба пометит его. Но будут люди глухи и слепы, и только невинная кровь ребенка напомнит им о том, что час пробил. И неведомой силой зажжет Посланец чашу свою, и вновь вспыхнет свет в руке Защитницы, хотя и не коснутся её руки Посланца. И воцарится мир, и спокойствие и любовь на планете избранной Небом. Да будет так!

— И когда он настанет, этот час?

— А этого не знает никто. Но он настанет! Обязательно! И каждый служитель Храма на протяжении этих долгих веков надеялся, что именно он увидит этот благословенный миг…

Надежда с Аллантом постояли ещё немного и направились к выходу, сопровождаемые служителем. Но их остановил тонкий мелодичный звон. У дверей стоял, прочно расставив ноги, коренастый молодой мужчина, внимательно, с нескрываемым любопытством смотрящий на одиноких посетителей храма, а перед ним на полу, на самой дороге, скрестив ноги, сидела женщина преклонных лет. Её спутанные седые волосы висели клочьями, почти скрывая изуродованное давним ожогом безглазое лицо. В левой руке она держала подвешенные к палочке серебряный цилиндрик и шарик. Она исступленно трясла палочкой, и раздавался звон. Правая рука, иссохшая, с отвисающей изношенной кожей, шарила в воздухе.

— Не проходите! — проскрипела она — Во имя Защитницы и Неба!

Аллант удивился и почему-то обрадовался. Торопясь, достал денежную купюру и вложил её в руку женщины, быстро присев на корточки. Старуха цепко ухватила его запястье.

— Не спеши! Я не так часто могу видеть судьбу милосердных людей. Ты готов узнать, что тебя ждет?

Скрюченные пальцы с раздутыми суставами пробежали по лицу, голове, ощупали кисти рук. Потом женщина положила ладонь ему на лоб, а другой обхватила его правое запястье. Покачалась взад-вперед, произнесла вслух одно единственное слово: — Слушай! — и замолчала. Но Надежда ощутила некий импульс, а Аллант отчетливо услышал:

— Счастливое детство, весёлая юность. Твоя судьба была спланирована ещё до твоего рождения. Но всё будет не так, потому что Небо уже позвало тебя. И ты вернешь Тальконе то, что не смогли вернуть другие. Небо возьмет жестокую плату. Через смерть и горе ты придешь к величию. Если ты сумеешь сохранить то, что заполнит твое сердце, то умрешь счастливым, и дни твои будут долгими.

Женщина убрала руки, а потом махнула правой кистью, отгоняя от себя парня. Аллант немедленно поднялся, а женщина спросила, но так, словно уже знала ответ.

— Ты ведь не один? С тобой должна быть девушка? Где она? — и добавила криво усмехнувшись. — Впервые я не могу понять, что происходит. Впервые передо мной человек не спешащий узнать судьбу. А я так торопилась сюда! — в голосе прозвучала горькая грусть.

— Извините, но я не верю в гадания. И смятение понять легко — я чужачка, — стараясь. — Стараясь быть предельно вежливой, отозвалась Надежда.

— Да ты что! — возмутился Аллант — и ты ещё отказываешься! Да такое бывает раз в жизни! Давай, соглашайся, что ты теряешь?

— Хорошо, уговорил. — Надежда присела и тоже подала деньги гадалке.

Пальцы у старой ведьмы были то ледяные, то почти горячие. Энергией она владела изумительно. Женщина долго, легкими сухими касаниями, ощупывала лицо Надежды, беззвучно шевеля тонкими морщинистыми губами, перешла к рукам, вновь вернулась к лицу и, наконец, взялась за правое запястье. И Надежда услышала необыкновенно четкий сигнал телепатической связи.

— Ты ничья. Ибо дом твой — Небо. Ты везде своя и чужая. Была беда, и смерть и чужая воля. И долго ещё смерть будет стоять у тебя за плечами, и не раз будет касаться тебя. Лишь то, что тебе дороже жизни может вернуть тебя к счастью. И долго ты не будешь знать своего назначения, а, узнав, удивишься и удивишь. В тебе разрушение и созидание. Если сумеешь пройти через ужас — будешь счастливой сама и дарить будешь счастье. Ибо судьбы ваши уже соприкоснулись и не тебе противиться року.

Контакт прервался. Женщина приложила ладошку правой руки к своему лбу, а затем к сердцу, коснулась лбом пола и, поднявшись, протянула обе купюры назад.

— Я не возьму ваши деньги, не нужно платы.

Но так как ни Надежда, ни Аллант забирать деньги назад не собирались и быстро покинули храм, она с трудом повернулась и сказала, подавая купюры служителю:

— Возьми деньги и унеси их из храма. И те деньги, что получил с них за светильники тоже. Завтра утром сюда придет молиться беременная женщина с мальчиком. Отдай эти деньги ей. Ибо ребенок, которого она ждет, поможет исполниться одному из твоих желаний. Защитница очень долго ждала, она подождет и ещё немного. Эти деньги чисты, но поверь, им не место в храме. И помоги мне подойти к Защитнице, что-то у меня дрожат ноги. Наверное, потому, что я не думала дожить до этого дня.

— Ты как всегда говоришь загадками, Шигила, и никогда ничего не объясняешь, — проворчал служитель, которому было очень жаль расставаться со столь щедрым пожертвованием. Он, придерживая Шигилу под локоть, провел ее вперед. — Твои способности проснулись в этот раз не вовремя. Мало того, что прошло только три года, так ещё и дело к ночи. Вряд ли кто ещё придет сегодня в храм. А если ты будешь так швыряться деньгами, то не заработаешь сегодня не только на еду, но и на светильник Защитнице. Ты так спешила навстречу этой поклоннице Небесного Воина?

— Ты слышишь, слепец? Это не я слепа, это вы все слепы! Немедленно сделай так, как я тебе сказала! — в тихом голосе прорицательницы зазвенел металл, — Может быть, ради этого дня я и прожила жизнь? Я уверена, даже если я не вылечу ни одного человека и больше ничего не предскажу, Защитница все равно примет меня. А эта девушка еще очень нескоро узнает о том, что поклонники Небесного Воина есть на Тальконе. И никогда не суди о людях по их одежде! А ты ещё встретишься с этими людьми, запомни! — и замолчала, опускаясь на колени перед изваянием.

Служитель, все еще удивляясь, стоял, прислонясь плечом к ближайшей колонне и комкал в кулаке деньги. Он смотрел, насколько исступленно молится сегодня Шигила, держа ладони у лба и ритмично касаясь груди острым подбородком. Он абсолютно ничего не понимал.

* * *

Аллант, уже тронув машину с места, первым нарушил молчание.

— Ничего себе, сходили в Храм, называется!

— Ты можешь объяснить, что это было?

— Это была Шигила. Самая загадочная женщина города, а может быть и всей планеты. Ее считают прорицательницей и колдуньей. Она лечит людей и раз в пять лет предсказывает здесь, в Храме. Она может поговорить с сотней людей или ограничится одним человеком. Когда как. Обычно она берет такую плату, которую ей предлагают. Это может быть жалкая монетка или даже кусок лепешки или драгоценности. Ей все равно, лишь бы плата была посильной и искренней. Но она говорит только с теми, с кем сама захочет, и ничем: ни слезами, ни деньгами, ни силой её нельзя заставить ни лечить, ни гадать. Она, наверное, единственный человек, который не подчиняется даже Императору Тальконы. Когда-то моя мать хотела узнать свою судьбу. Три раза она просила Шигилу, трижды через пять лет. Бесполезно! А её предсказания всегда сбываются, хотя она и говорит загадками. Её слышит лишь тот человек, с которым она говорит. Это, наверное, потому, что нельзя никому рассказывать, что именно она предсказала. А иначе начинает сбываться все самое плохое. Люди годами караулят этот день, когда Шигила предсказывает, мечтают, чтоб она им погадала.

— А нам она сама набилась, — Голос Надежды был немного раздраженным. — И зачем ей это было нужно, чтоб мы знали, что нас ждет?

— И она еще так попрощалась с тобой…! Я, честно, не ожидал. — Аллант удивленно глянул на девушку и спросил весьма озабоченно — Она предсказала тебе хорошее?

— Ты же сам сказал — нельзя говорить. По крайней мере, о прошлом рассказала точно, а что будет — посмотрим. Сплошные загадки. Я не всё поняла, но, похоже, это не жесткая конструкция, она предусматривает лабильность. — Надежда задумалась, потирая пальцами лоб, и уже через минуту попросила совсем другим голосом: поехали куда-нибудь поужинаем. Я с утра ничего не ела.

— И ты молчала! — возмутился Аллант, рывком прибавляя скорость.

После ужина Аллант повез девушку в парк аттракционов, оставил её на скамье у пестро разукрашенных ворот, за которыми бушевал разноцветный шумный мир, и вскоре вернулся, держа целый веер пестрых жетончиков.

— Пойдем, — протянул ей руку, — поверь, я выбрал самые лучшие аттракционы!

Так, как в этот вечер, Надежда не веселилась уже давно. Аллант и в самом деле выбрал такое, что дух перехватывало, даже у них, джанеров, и они вместе с другими туристами визжали и орали, никого не стесняясь. Хохотали, глядя друг на друга, грызли мелкие, круглые, соленые орешки и, под конец, осторожно целовались, стоя на медленно вращающейся спирали, что поднимала маленькие кабинки вверх над шумом и весёлой музыкой парка. Сверху открывалась обширная панорама, позволяющая видеть всё вокруг и оставаться только вдвоем.

Они прощались у дверей отеля и очень долго не могли расстаться и оборвать деликатную нежность объятий и ласковую ненасытность поцелуев. Наконец Надежда высвободилась из его рук и сделала шаг к дверям.

— Всё, хватит.

Аллант поймал её за руку, коснулся кончиками пальцев её щеки рядом с губами и осторожно провел вниз, к подбородку:

— Ведь мы увидимся завтра? — спросил он, явно желая получить утвердительный ответ.

— У меня завтра, а точнее уже сегодня, должна состояться очень важная встреча. Разве что вечером, перед отлетом.

— Перед каким отлетом? — ужаснулся Аллант.

— Я здесь ненадолго. Мне нужно возвращаться на Накасту. Может быть, они уже набрали экипаж, пока я сюда летала.

Охранник, успевший, видимо, выспаться, потому что его правая щека выглядела помятой, несказанно обрадовался, получив своего подопечного назад целым и невредимым.

3

Как Надежда и предполагала, дальше ворот дворца её не пустили. Ворота, закрытые кованой узорной решеткой, состояли из трёх арок: большой в центре для транспорта и двух маленьких по бокам для пешеходов. Решетка была тщательно сохраняемой бутафорией. Вход охраняла не она и не Императорские гвардейцы в голубой с зелёными лампасами форме с холодным оружием наголо, чем-то средним между легким мечом и рапирой. Главной охраной служило защитное силовое поле. Знакомые зеленоватые проблески появлялись и за решёткой и над глухой каменной оградой.

Начальник караула в довольно грубой форме заявил, что на приём к Императору нужно записываться заранее, за две недели вперёд в определённые дни. Что нужно ещё проверить, можно ли допускать во дворец неизвестно кого. И неважно, служит кто в Патруле Контроля или нет. Да ещё и пригрозил, что если девушка не перестанет настаивать на встрече, он прикажет стрелять, благо излучатели висели на животе у каждого из четверых гвардейцев, стоящих у ворот в почётном карауле. Наверное, он ждал, что Надежда попятится и, извиняясь, пойдет прочь, под насмешливые взгляды около полутора десятков людей, терпеливо ждущих своей очереди метрах в пятнадцати от ворот. Она терпеливо выслушала всё до конца, достала из нагрудного кармана голубой перстень и подала начальнику караула.

— Я требую передать перстень Его Мудрости Императору Заланду. Сейчас! Я уйду только после того, как получу ответ. — И демонстративно уселась на дорожку перед воротами, скрестив ноги и положа руки на колени.

Видимо, перстень и в самом деле имел влияние на жителей Тальконы. По крайней мере, спесь с начальника караула слетела мгновенно. В голосе появились мягкость и почтение.

— Я прошу Вас пройти в караульное помещение. Там вам будет удобнее подождать ответа.

— Мне и здесь неплохо! — С ощутимой дерзостью ответила Надежда и отвернулась.

Ждать пришлось недолго. Из ворот быстрым легким шагом вышел высокий статный мужчина, лет около пятидесяти, с зачесанными назад чуть пробитыми сединой волнистыми волосами в форме гвардейца, но сшитой из более дорогой ткани с золотистыми аксельбантами. За ним, забегая сбоку, что-то на ходу объясняя, и одновременно пытаясь заглянуть в лицо, трусил начальник караула, красный и потный.

Надежда с невозмутимым выражением лица смотрела на подошедших снизу вверх.

— Я Баток Найс начальник охраны дворца, — спокойно, с достоинством представился он, — предъявите, пожалуйста, Ваши документы.

Он внимательно изучил уверенно протянутое удостоверение, вернул его и чуть склонил голову:

— Его Мудрость Император Тальконы соизволил принять Вас прямо сейчас. Прошу следовать за мной.

Девушка спокойно поднялась, отряхнула пыль с одежды и пошла следом за начальником охраны, почти чувствуя на затылке дыхание двух гвардейцев, шагающих по пятам. Было любопытно. Она знала царей, королей и Императоров только по многочисленным сказкам отца и его же рисункам на детских информблоках.

По дорожке с пластиковым покрытием, глушащим звуки шагов, и обсаженной с боков рабатками из стелющихся цветов, образующих сложные узоры, они дошли до дворца, действительно поражающего взгляд изяществом и великолепием архитектуры, но свернули влево от главного входа и попали внутрь через весьма скромную дверь, за порогом которой стояли двое охранников. То ли конвой, то ли почетный эскорт сменился. За поворотом широкого светлого коридора Надежду с извинениями тщательно обшарили сканером в поисках спрятанного оружия и лишь после этого пропустили дальше. Строгая простота интерьера была приятна глазу. В отделке дворца присутствовали как пластик, так и натуральные камень и дерево с подчеркиваемой искусной обработкой естественной фактурой каждого вида древесины.

Надежда предполагала попасть в тронный зал, но её ввели в уютную гостиную, где у журнального столика в глубоком кресле сидел седой, немного грузноватый мужчина примерно такого же возраста, как и начальник охраны. Внешность у него была вполне характерней для Тальконы. Свободное голубое одеяние с пелериной отделанной ярко-синей блестящей тесьмой, полностью закрывало ноги. В соседнем кресле слева удобно расположилась изящная женщина. Лицо её с тонкими чертами, даже сейчас, в более чем зрелом возрасте, было красиво. Женщины такого типа до глубокой старости сохраняют изящество и привлекательность.

Её платье, также священного бирюзово-синего цвета, вполне скромное на вид, с глухим, высоким, под самый подбородок воротником-стоечкой. На груди две нитки крупного жемчуга. Голову украшал высокий жемчужный венчик с пятью яркими сапфирами.

Надежда приветствовала Императорскую чету быстрым наклоном головы, замерев в парадной стойке, как того требовала форма Патрульного. Молчание затягивалось. Изучающие взгляды скрестились сейчас на ней. Наконец Император спросил:

— Откуда у тебя этот перстень? — в голосе сквозило разочарование и любопытство одновременно.

— Мне поручили вернуть его Вам.

— Когда-то я подарил его одной девушке…

— Это была моя мать, Ваша Мудрость. Она погибла два месяца назад, и мой отец тоже. И он просил, чтоб я вернула перстень, — говоря это, Надежда смотрела в лицо Императору и поэтому увидела, как болезненная гримаса исказила его черты. Некоторое время стояло молчание, потом Император спросил довольно глухо:

— Как это случилось?

Пришлось рассказывать.

— У твоих родителей были ещё дети? — мягким голосом с заметным акцентом в интерлекте спросила женщина.

Надежда отрицательно покачала головой, но затем вспомнила о правилах приличия, спохватилась и четко произнесла:

— Нет. Рэлла Тальконы.

— Так это ты родилась в полёте?

— Да, Рэлла Тальконы, я, — ответила девушка, про себя благодаря инструктажную лекцию. По крайней мере, она теперь знала, как нужно правильно обращаться к Императорской чете.

— Тогда у тебя должен быть талисман.

Надежда подняла руки к шее, спиной ощутив, как нервно дернулись охранники, расстегнула цепочку и показала на ладони свой цветок из синих и зеленых камешков.

Начальник охраны взял у неё украшение и поднес Императрице, которая взглянула из его рук, улыбнулась и быстрым жестом приказала вернуть.

— Подойди! — приказал Надежде Император. Охранники шагнули, было, следом.

— Оставьте нас! — приказ сопровождался характерным взмахом правой кисти. Конвой исчез. — Садись! — он показал на мягкий стул на витых ножках, — и рассказывай.

— О чем, Ваша Мудрость?

— О родителях, о себе… Я хочу познакомить тебя со своими детьми, чтобы, когда я передам правление сыну, ты знала, что на Тальконе всегда будут рады тебя видеть.

Начальник охраны быстро вышел, и вскоре в комнате появились двое: молодой человек, уже почти мужчина и девушка чуть постарше Надежды, оба стройные и темноволосые, похожие друг на друга.

— Геранд. — представил парня Император, — наследник престола Тальконы.

Надежда вежливо улыбнулась, склоняя голову. Наследник смотрел с недоумением и любопытством. Видимо, нечасто ему приходилось видеть, чтобы посторонние вот так сидели в их гостиной рядом с Императором да ещё без охраны.

— Моя дочь Аринда.

Сердце дрогнуло. «Аринда». Можно было не гадать, в честь кого назвали черноглазую чопорную красавицу, поджавшую тонкие губы в ответ на поклон. Император указал детям на места рядом с матерью и, пока они усаживались, на пороге появился… Аллант.

Надежда не сумела скрыть своего изумления, но улыбка в секунду сменилась серьезно-вежливым выражением лица. Он был поражен не меньше. И это не осталось незамеченным.

— Да вы, я смотрю, знакомы?!

— Отец, это ей я вчера показывал столицу. Только я не сказал, кто мои родители, а она не сообщила цель своего приезда.

Лишь теперь, запоздало, Надежда сообразила, что к чему. И телохранители, и шикарная машина и сверхпочтительное обслуживание…

— О, ужас! Просто так взять и познакомиться, по сути дела на улице, с принцем. И так себя вести!

И вот теперь они, не отрываясь, смотрели друг на друга. На радостную улыбку Алланта Надежда ответила подчеркнуто-вежливым наклоном головы. И начала рассказ, стараясь быть краткой. Когда она закончила, Император взял со столика перстень и, держа его большим и указательным пальцами правой руки, показал всем присутствующим.

— Этот перстень я когда-то подарил девушке, которая спасла мне жизнь. Которую я любил все эти годы и люблю до сих пор, хотя мне только что сообщили, что её больше нет под Священным Небом, — он говорил негромко и трудно, — ваша мать, и я благодарен ей за это, никогда, ни разу не упрекнула меня, хотя и знала, что я люблю другую. Я не выбирал себе жены, но мы прожили все эти годы в согласии. Мы вырастили вас. И ты, Геранд, как наследник Империи, тоже будешь вынужден жениться по расчету, и ты, Аринда, тоже выйдешь замуж за того, за кого прикажут. У сладких плодов власти всегда горькая сердцевина. Но я отвлекся. Сидящая перед вами девушка — дочь Аринды — Надежда, и я передаю этот перстень ей. Я хочу быть уверен, что когда меня не будет под Священным Небом, вы не откажете ей в помощи, если таковая потребуется. И что она всегда будет желанной гостьей в нашем дворце.

Надежда, не привыкшая к таким речам, смутилась и старательно разглядывала носки своих ботинок, а на её ладони лежал голубой перстень. Девушка перевела взгляд на многообещающий подарок, несколько секунд пристально смотрела на него, потом опустила в нагрудный карман и замкнула застёжку.

— Отец, — подал голос Аллант, — я хочу показать нашей гостье дворец.

— Что ж, идите. — Улыбаясь, разрешил Император.

Сразу же за дверью к ним пристроились охранники, тот самый, что прижимал Надежду к дверце машины вчера вечером, и второй, следующий в некотором отдалении.

Аллант выглядел счастливым. Он вел девушку по дворцу, рассказывая его историю, объясняя все, как заправский экскурсовод. Попадающиеся навстречу люди уступали им дорогу и молча кланялись, прикладывая ладонь ко лбу. Официальная часть дворца выглядела роскошно и поражала элегантным изяществом интерьера. Надежда держалась спокойно и вежливо. В одном из залов, украшенном яркими фресками, разделенными узкими высокими зеркалами, Аллант возбужденно обернулся, спрашивая:

— Ну, как? Тебе нравится? Ведь красиво?

— Да, Ваше Достоинство, красиво.

Он отшатнулся как от удара, и прошептал, опешив:

— Что? Повтори…

— Да, Ваше Достоинство, здесь действительно красиво, — спокойно повторила девушка.

— Что произошло? Может, объяснишь?

— Да, Ваше Достоинство. Я прошу прощения за мою вчерашнюю дерзость и нетактичное поведение. Больше такого не повторится, поверьте, — и склонила голову, отводя взгляд.

— За что? — простонал он, — что я такого сделал?

— Вы не назвали вчера своего титула. Отсюда и моя неадекватная реакция. Если бы я знала, с кем общалась, то вела бы себя по всем правилам дворцового этикета. По крайней мере, постаралась бы соблюсти приличие.

Аллант, взбешенный, схватил её за плечи, толкнув к стене, так, что она упёрлась лопатками в рельефную каменную рамку одной из фресок, и неистово тряхнул.

— Так ты притворялась?!

Надежда только ещё начала поднимать руки, чтоб попытаться высвободиться из яростного захвата, как лезвие рапиры охранника, ощутимо царапнув по краю нижней челюсти, решительно ткнулось ей под подбородок, заставляя вскинуть голову и замереть.

— Не двигаться!

Она и не собиралась этого делать. Хватило просто особым образом пристально глянуть в глаза чересчур рьяному охраннику, чтобы он безвольным мешком мягко сполз на пол. Весь инцидент занял несколько секунд.

Аллант, похоже, только сейчас опомнился, отпустил её плечи и, немного опоздав, яростно крикнул:

— Идиот! Найса сюда! — и сразу же испуганно и почти шепотом, — О, Небо, кровь! Он ранил тебя.

— Успокойтесь, пожалуйста. — Надежда отыскала взглядом зеркало, подошла к нему, с кривой усмешкой разглядывая длинную царапину на шее, от мочки уха к подбородку. Три тонких струйки крови уже успели проложить алые дорожки за воротник. Испуганный Аллант протянул ей белоснежный платочек, источающий холодноватый запах дорогого мужского дезодоранта. Она спокойно вытерла кровь и, опуская подбородок к груди, прижала к щеке ладонь, став похожей на человека, страдающего острой зубной болью.

Начальник охраны вбежал в сопровождении четверых гвардейцев. И пронзил Надежду уничтожающим взглядом. Аллант злобно пнул лежащего охранника.

— Уберите отсюда этого идиота, и чтоб я больше его во внутренней охране не видел!

— Да, Ваше Достоинство!

Бесчувственное тело подхватили и уволокли.

Надежда, тем временем, отняла ладонь от лица, с удовлетворением отметив, что царапина превратилась в еле заметную розоватую черту.

Она повернулась к Алланту, обеспокоенно следящему за ней, и усмехнулась, кривя левый уголок губ:

— Ну и охрана у Вас!

— Прости его, идиота! Пожалуйста, прости. — Попросил Аллант весьма жалобно и, взяв девушку за руку, потянул за собой, — пойдем в сад. Там хоть поговорить спокойно можно, — и тут же рыкнул на второго телохранителя, двинувшегося было за ними следом: Бакет, я сказал: никакой охраны!

Таких роскошных, идеально ухоженных садов Надежда ещё не видела.

— Ваше Достоинство, — спросила она с той же ледяной вежливостью, — не подскажете, где здесь у вас можно умыться?

Аллант, почти не давая осмотреться, быстро провёл её по центральной аллее и, когда они сворачивали налево, Надежда успела тренированным взглядом заметить, что телохранитель всё-таки маячит метрах в тридцати сзади, не смея приблизиться, но и не упуская из виду Алланта.

Двадцать шагов по боковой аллее и перед ними оказался небольшой фонтан, где пять желто-коричневых, устрашающего вида каменных рептилий, с высоким гребнем по спине и хвосту, изливали из зубастых пастей кристально-прозрачную воду в розовато-белую низкую чашу.

— Вот. Можешь умываться.

— Жаль, зеркала нет. — Надежда комкала в руке платочек, испачканный кровью.

— Разреши мне, — ласково улыбнулся Аллант, — садись.

Она, повинуясь, уселась на бортик и не сопротивлялась, когда Аллант, отобрав платочек, намочил его и стал самым аккуратнейшим образом стирать у неё со щеки и шеи следы крови. Он делал это до того бережно, словно мог причинить сильнейшую боль своими легкими касаниями. И, наверняка, давно уже не было никаких следов, а он всё ещё протирал и протирал чистую кожу.

Наконец Надежда не выдержала:

— Может, хватит, а? — и наклонилась, выворачиваясь из-под его руки.

Вид у Алланта был до того нежный и виноватый, что девушка улыбнулась:

— Ну что Вы, в самом деле? Ведь ничего ж такого не случилось.

— А если бы этот идиот чуть глубже…

— Он же Вас защищал.

— Защитничек! — и вдруг, улыбнулся — А как это ты его?

— Боевое воздействие. — и успокоила, — Ничего, полежит с полчасика и очнется. Я не хотела причинять ему вреда.

— Надя… — позвал Аллант и замолчал.

— Я слушаю, Ваше Достоинство…

— Ну, пожалуйста, не говори так! — жалобно попросил он. — Я люблю тебя, слышишь, люблю! И перестань притворяться, что ты абсолютно ко мне равнодушна, — он явно нервничал, начиная жестикулировать, — Ну, при чём здесь мои родители? Ты можешь мне объяснить?

— Могу. — Надежда убрала со лба волосы и отодвинулась чуть подальше — для начала попытайтесь успокоиться. И, если мы уже не в силах исправить то, что случилось вчера, то попытайтесь всё забыть. Просто забыть и всё. Тем более, я улетаю. Сегодня. Я завербовалась в Патруль Контроля. На «ДэБи-14». На тот корабль, на котором летали мои родители. На котором я родилась. Там изо всего экипажа остался один Шетон. И то потому, что он не человек, а рептилоид. На Базе набирают сейчас новый экипаж, вернее, не один, а целых шесть сразу. Пострадали все отряды, что летали на Локм.

— Никуда я тебя сегодня не отпущу!

— Силой будешь держать? — и сама не заметила, как оговорилась, перейдя на «ты».

— Глупая! Я люблю тебя! — и рванулся к ней, стискивая в объятиях и целуя в губы, уже готовые что-то возразить.

Она поначалу попыталась вырваться, но вскоре Аллант почувствовал, как расслабились её напряженные мышцы, и губы раскрылись, отвечая на поцелуй. И телохранителю Алланта, исподлобья глядевшему из-за куста, пришлось ждать очень долго. Значительно дольше, чем ему хотелось бы. Но он дождался. И, единственный, радовался тому, как Надежда отпрянула почти испуганно, бормоча не совсем внятно и уворачиваясь от настойчивых губ:

— Мне в космопорт… мне лететь надо!.. Пусти! Пора мне…

Аллант кое-как уговорил подождать, отправил телохранителя узнавать расписание полётов, а пока предложил покататься верхом.

— На Тальконе есть лошади? — удивилась девушка.

— Кто такие лошади я не знаю, но прокатиться на хрунте могу предложить.

— На ком?

— На хрунте. Пойдем, сама увидишь.

Хрунты содержались в низком каменном здании за парком. Издалека виднелась двускатная крыша из ярко-зелёного пластика.

Мужчина средних лет, отряхивая одежду, подбежал к решётке ворот, с поклоном распахнул обе створки.

— Ваше Достоинство, седлать? — радостно обратился он к Алланту, одновременно разглядывая чужачку, которую принц держал за руку.

— Да, Мекат. Только выведи сначала для моей гостьи… — он на несколько секунд задумался, — … Бади, пожалуй. Да. Бади.

Мужчина бегом же метнулся назад за ворота и вскоре вернулся, ведя в поводу незнакомое Надежде животное с грациозно посаженной головой, украшенной огромными темными глазами и подвижными ушами, напоминающими локаторы. Они то раскрывались до почти правильного круга, то сжимались, как двустворчатая раковина. На ходу зверушка наклоняла голову и всё пыталась подвижными губами, верхняя из которых была раздвоена, ухватить за ухо ведущего её человека. Он коротко дергал повод и что-то ворчал, хмуря брови. Подведя поближе, он поставил животное боком, чтоб удобнее было рассмотреть. Небольшая голова сидела на круто поставленной шее, тело лёгкое, ноги длинные и тонкие, оканчивались лапой с тремя пальцами и подошвой подушечками. И тремя мощными втягивающимися когтями. Пушистый короткий ворс, покрывающий тело, светло-кремовый по фону в обильных брызгах густо-коричневых мелких и средних пятен. Гибкий и толстый хвост спускался почти до травы и топорщился отдельными шерстинками как ёршик. На спине животного лежало седло, мягкое и объёмное, с углублением, повторяющим контур сидящего человека. По переднему краю широкой узорной подпруги свисали изящные стремена.

Мужчина вынул из кармана небольшой белый кубик, подал Надежде.

— Угостите её с ладони и попытайтесь хотя бы немного расположить её к себе. Хрунты — животные своенравные. Если Вы ей не понравитесь, она к себе не подпустит. И постарайтесь не показывать, что боитесь.

— А с чего Вы решили что я боюсь? — удивлённо рассмеялась девушка и покатала указательным пальцем кубик по раскрытой ладони, — кстати, что это такое?

— Это — соль. — Ответил Аллант, — хрунты её очень любят. — И улыбнулся, подбадривая — давай, пробуй! — и сразу же резко и жестко, — Мекат! Следи за передними ногами.

Уязвлённое самолюбие — вещь неприятная. Надежда тряхнула головой и шагнула вперёд, протягивая к морде раскрытую ладонь. Не вполне надеясь на слова, она обратилась к зверю, как учил Шетон, на уровне подсознания и на равных.

Бади не заставила себя долго ждать. Мягкими губами подхватила кубик с ладони, тут же схрумкала его и снова потянулась к руке. Тщательно обнюхала ладонь, лицо, волосы и, полуприкрыв глаза, свесила по сторонам кругляшки тонких, будто сразу увядших ушей.

И Мекат, стоящий у хрунта перед грудью, и внимательно следящий за мордой и за передними ногами, и Аллант одновременно заморгали, не веря своим глазам.

— Надя! Да она признала тебя! Полностью признала! — удивлённо воскликнул Аллант. — С первого раза! Но так не бывает, никогда не бывает! И теперь она тебя не сбросит и не ударит, можешь спокойно садиться.

Он приблизился к хрунту, так и стоящему в блаженной полудрёме и показал:

— Ставь ногу в стремя и держись вот так за седло. Я тебе помогу.

— Подожди, я сама попробую.

Тренированное тело легко справилось с задачей. Девушка нашла второе стремя и прочно обосновалась на спине хрунта.

— Молодец! — оценил Аллант — с первого раза!

— Так я джанер всё-таки или нет?

Второй хрунт, которого мальчик-подросток вывел Алланту, был значительно крупнее и выше. Мощную шею его украшал темно-коричневый пышный воротник, спускающийся на грудь и свисающий между передними, нервно танцующими ногами. Зверь лупил сам себя хвостом по бокам, поигрывал черными отточенными когтями, то втягивая их, то выпуская на всю двенадцатисантиметровую длину.

— Бридан! — позвал Аллант.

Хрунт, вскидывая голову, отозвался громким, воркующим хрюканьем и рванулся вперёд, словно не замечая мальчишки, висящего на поводе. Аллант взлетел в седло, и мальчишка ловко отскочил в сторону.

Мужчина потянул повод, и Бади медленно пошла по дорожке, взрыхлённой когтями. Надежда, слегка покачиваясь, сидела в седле и придерживалась одной рукой. Ощущения были странными: смесь любопытства, восторга и собственной неопытности. А она-то думала, что после Джанерской Школы умеет всё. Непривыкшая чувствовать себя беспомощной, она потребовала отдать ей поводья.

— Только пожалуйста, осторожнее! Держите крепче повод и не давайте ей воли, — попросил её мужчина.

Легко сказать «не давайте ей воли». Бади, почувствовав неопытность всадницы, ощутимо шлёпнула её хвостом по левой ноге и прыжком рванула с места. Надежда чуть не свалилась, но сумела удержаться и позвала, пробиваясь к сознанию животного:

— Бади, пожалуйста, поаккуратнее. Дай мне присноровиться!

Бади поняла и перешла на лёгкий пружинящий шаг.

Катались долго через парк в луга к небольшому почти круглому прозрачному озеру, вокруг него и обратно. И к концу прогулки Надежда научилась уверенно держаться в седле, даже когда Бади стелилась над тропинкой в стремительном галопе, пытаясь догнать Бридана. Аллант всё время оглядывался, беспокоясь за Надежду.

Когда они вернулись, телохранитель Алланта уже ждал их.

— Ваше Достоинство, сегодня рейса на Накасту уже не будет. Наш лайнер ушел рано утром, а завтра будет только транзитник и тоже утром.

— Вот видишь, — обрадовался Аллант, придерживая за повод Бади, пока Надежда слезала с седла, — у нас с тобой ещё целый вечер впереди.

* * *

Прощались утром на пороге отеля. Надежда была категорически против того, чтоб Аллант провожал её в космопорт. Единственное, на что она согласилась, так это на машину. До начала регистрации оставалось уже меньше часа, и водитель Алланта повёз девушку в космопорт, оставив Алланта с телохранителем в вестибюле отеля.

После того, как машина скрылась за поворотом, Аллант ещё минут десять нервно шагал из угла в угол, и сердце его разрывалось. Таких потерь он ещё не знал. В нем сейчас боролись обещание не провожать и желание ещё хоть на минуту увидеть любимое лицо. В конце концов он не выдержал, выбежал на улицу, остановился на крыльце, опираясь плечом о колонну, с тоской глядя в ту сторону, куда ушла машина.

А жизнь вокруг шла своим чередом: две девочки, взявшись за руки, хохоча, прыгали по ступенькам вниз. Знатная дама со служанкой, степенно ступая, поднимались к отелю, сторонясь озорниц. Грузноватый лысый мужчина, подогнав машину к самым ступеням, открыл обе левые дверцы и багажник и начал выгружать бесчисленные баулы, сумки и коробки. Скоро их громоздилась уже целая гора, и мужчина, вынув из кармана большой носовой платок стал вытирать потное лицо и шею. Вот тут Аллант и бросился вниз через две ступеньки и телохранитель, чуть отставая, вслед за ним.

Мужчина ещё ничего не успел понять, когда двое парней заскочили в его машину, и она рванула с места, хлопая крышкой незакрытого багажника. Он закричал, когда воры уже скрылись за углом.

Аллант гнал машину на предельной скорости, явно нарушая правила движения, но ему сейчас было всё равно, лишь бы только успеть в космопорт до отлёта лайнера. У телохранителя, парня отнюдь не трусливого, дыхание перехватывало от сумасшедших виражей. Он боялся, что Аллант сейчас куда-нибудь врежется или сшибёт неосторожного пешехода. Но пока, хвала Небу, всё обходилось. Он только успел так подумать, как Аллант всё же сплоховал, на обгоне не вписался между грузовиком и бордюром и кое-как вырвался под визг обдираемых бортов. Он затормозил только раз, и так затормозил, что несчастную машину развернуло и потащило боком. И всё это лишь потому, что у обочины торговали цветами. Аллант купил огромный букетище, бросил его на переднее сиденье и салон сразу же наполнился ароматом потревоженных растений.

Лишь когда машина, наконец-то благополучно остановилась у здания космопорта, телохранитель посмел напомнить Алланту про обещание «не провожать».

— И без тебя помню! — рыкнул на него Аллант и повернул к служебному входу.

Пришлось даже предъявить удостоверение личности и только после этого его вежливо и почти благоговейно проводили в операторскую, где на полутора десятках экранов было видно практически всё, что происходило сейчас в разных помещениях космопорта. Алланту показали экран зала ожидания, и он пару минут напряженно следил за плывущим изображением пока не нашел, наконец, Надежду. Он попросил остановить движение камеры и дать, по возможности, крупный план.

Девушка сидела, держа на коленях рюкзачок, и выглядела отнюдь не радостно. Аллант подозвал одного из служащих космопорта, показал ему на экране девушку, вручил букет, попросив передать его и коротенькую записку, состоящую только из трёх слов на интерлекте: «Я люблю тебя».

Получив подарок, Надежда удивилась, что-то спросила, не совсем веря, что цветы предназначены именно ей, потом прочитала записку, улыбнулась и спрятала лицо в букет по самые глаза, теперь искрящиеся и весёлые. А через шесть минут объявили посадку.

На посадочной площадке камер слежения не было, и поэтому Аллант уже не увидел, что Надежда, почти у самого трапа, отдала свой букет служащей космопорта. Всё равно в корабль, а тем более транзитный, с цветами не пустят.

Аллант тем временем попросил одного из дворцовых охранников отогнать похищенную машину назад, к отелю и заплатить владельцу за ущерб. Суммы, которую он велел заплатить, вполне хватило бы не только на ремонт, но и на покупку новой машины. Охранник ушел, недоумевая. Обычно Аллант предпочитал приказывать, а не просить. Сегодня с хозяином творилось явно что-то не то. Всю дорогу он просидел молча, глядя в одну точку на приборной панели, а добравшись до своих апартаментов, улегся на кровать в одежде и ботинках. Сгрёб под себя подушку, уткнулся в неё лицом. Когда его попытались хотя бы разуть, он злобно пнул благожелателя и зарычал:

— Пошли все отсюда! Оставьте меня в покое!

Он пролежал так до самого вечера, даже обедать не пошел. Ужинать он тоже не собирался, но вставать всё же пришлось. Бакет, его телохранитель, заговорил с ним предельно вежливо, но в то же время непреклонно и очень настойчиво.

— Ваше Достоинство, Его Мудрость Император Тальконы требует, чтоб Вы немедленно явились к нему. Он очень сердит. Пожалуйста, Ваше Достоинство.

Вся семья сидела за столом, но ужин ещё не начинали. Ждали Алланта. Император и в самом деле был в ярости.

— С каких это пор ты стал игнорировать семейные традиции?! Ты отсутствовал за ужином и завтраком, не явился на обед и вот теперь решил и этот ужин пропустить?

— Я не хочу есть, отец.

— То есть, как не хочешь?

— Не хочу.

— О, Небо, Заланд, ты только посмотри на мальчика, он заболел! — вмешалась мать.

Вид у Алланта был и в самом деле не очень то… За этот день он осунулся, под глазами появились темные круги, взгляд наполнен тоской: ни дать ни взять, с похорон вернулся.

— Ещё как заболел! — С подковырочкой подтвердил Геранд, — я даже знаю как зовут его болезнь. Похоже, в нашей семье становится традицией увлечение девушками с Даярды. Может и мне выписать оттуда блондиночку, до свадьбы, естественно.

— Хватит! — тяжелый кулак Заланда так грохнул по столу, что посуда подпрыгнула и стоящий с краю фужер разбился с коротким жалобным звоном. Геранд, почувствовав, что сболтнул лишнего, притих, сосредоточенно копаясь в тарелке.

Аллант не среагировал ни на хамство брата, ни на окрик отца, остался сидеть, глядя на стол перед собой, так и не притрагиваясь к ужину.

Поднимаясь из-за стола, Заланд положил руку на плечо сына:

— Через полчаса у меня в кабинете.

Официальная обстановка отцовского кабинета предполагала серьезность разговора, но к моменту, когда Аллант взялся за ручку двери, он уже знал, о чём будет просить отца. Он стремительно пересёк кабинет, и полный решимости взгляд опустил, только встав на колени перед креслом Императора Тальконы, молча следящего за действиями сына.

— Отец! Отпусти меня в Патруль Контроля!

— Так это и есть то самое, над чем ты раздумывал сегодня весь день? Мать напугал. Что за глупость ты выдумал?

— Это не глупость, отец! — вполне уверенно возразил Аллант и настойчиво повторил, — отпусти.

— Для начала встань, возьми стул и садись рядом. Ты всё-таки мне сын, хотя и непутёвый. Что опять за идея? Сначала Джанерская Школа, потом эти бесконечные полёты. Теперь Патруль Контроля. Что будет дальше?

— Ничего. Больше ничего. Только отпусти. У меня же нет обязательств перед Империей. И Геранду спокойнее будет.

— Кстати, о Геранде. Выходит, он был прав, и здесь действительно замешана девушка?

— Я люблю её, отец. Ты сам любил. Ты знаешь, что это такое. Я жить без неё не смогу!

— И именно поэтому ты разбил сегодня чужую машину и гонял по городу, как сумасшедший?

— Я боялся опоздать в космопорт. Я хотел взглянуть на неё ещё раз, ещё раз хотя бы!

— И как, успел?

— Успел. А толку-то! Она же всё равно улетела. И я видел, как ей тоже плохо. Мы любим друг друга! Ты можешь это понять, любим! — Вид у Алланта снова стал жалким, — на Накасте сейчас набирают экипаж. Отпусти меня, я боюсь опоздать. — И пригрозил, — я всё равно убегу, даже если не разрешишь! Угоню корабль или ещё что-нибудь придумаю, но убегу. Шигила не врёт.

— А при чём здесь Шигила? — не понял Заланд.

— Мы с Надеждой вчера были в Храме Неба, и Шигила гадала нам и даже денег не взяла.

— Получается, ты один изо всей семьи знаешь свою судьбу? — Вид у Заланда стал весьма грустным, — и в её предсказании Патруль Контроля значится обязательным пунктом твоей биографии?

— Почти. — Уклонился от прямого ответа Аллант.

— Но с Тальконы не вербуют в Патруль Контроля. Вот ты прилетишь на Накасту, а тебя не возьмут. Тогда что?

— Не знаю. — Прошептал Аллант. Такого варианта он не предусматривал и заметно растерялся. Вид у него стал до того жалкий, что Заланд, подавшись вперед, дотянулся до клавиши внутренней связи.

— Обеспечьте мне канал связи с Накастой. Да, срочно. Патруль Контроля. Командующего Базой. — И неожиданно подмигнул оторопевшему сыну. — Вот только что нам с тобой мать скажет?

4

Надежда сунула в щель пропускного автомата свою карточку и приготовилась шагнуть через проходную, но дверь не открылась. Зато на экране появилась запись: На Ваше имя имеется сообщение. Введите Ваш личный код.

Надежда быстро набрала знакомую комбинацию цифр и через секунду получила текст, предназначенный лично ей. Он гласил:

«Вам необходимо явиться на Базу к девяти утра для прохождения тестирования. Форму Патрульного временно снять» — и дата внизу.

Надежда прикинула. До назначенного срока у неё оставалось больше суток свободного времени, и она решила посвятить его подводному плаванию. Когда ещё придется вволю понырять.

В коридоре Базы было в это утро очень шумно и тесно, к нужному кабинету Надежда протиснулась с трудом. Чем ближе к цели, тем плотнее стояли, ходили, сидели самые разные личности, судя по разнообразию биологических видов и пестроте одежды, те самые претенденты на свободные места в Патруле Контроля.

Дождавшись своей очереди, Надежда, наконец, попала в кабинет регистрации и подала Патрульному — накастовцу свое удостоверение. Он быстро глянул на документ и, отклонившись в сторону, сказал в открытую дверь соседней комнаты:

— Она пришла.

Оттуда вышел сам начальник Базы.

— Видишь, что творится в коридоре? — Обратился он к девушке вполне доброжелательно, — мы рассчитывали завербовать 29 стажеров в экипажи, пострадавшие на Локме, и ещё семь просто для пополнения, а заявлений подано 82. Поневоле пришлось назначать отборочное тестирование. Тебе тоже придётся пройти тестирование, и дело вовсе не в твоей пофпригодности, ты уже принята, независимо от результатов. Твоя задача подобрать себе экипаж, ещё троих. А форму я велел снять, чтоб не смущать остальных претендентов. Тебе не обязательно держаться до конца. Почувствуешь, что больше не можешь — выходи.

— Я продержусь, — упрямо вскинула голову девушка, — я не хуже других!

— Хорошо. Я буду только рад, что заключил контракт с действительно надежным джанером.

Претендентов попросили спуститься на лифте на нижние этажи Базы и предложили построиться в довольно большом и абсолютно пустом зале.

Начальник Базы прошелся вдоль не очень ровного строя и объявил:

— Я хочу объявить начало тестирования. У каждого из вас джанерское образование и определённый практический опыт. Что такое стресс-тест объяснять, думаю, не нужно. Продолжительность теста и его интенсивность зависит только от вас самих. Как только кто-нибудь решит, что с него достаточно, пусть подойдет к двери и нажмет сигнал. Его тут же выпустят. Когда вас останется 36 — тестирование прекращается. Постарайтесь подобрать себе экипажи. Нужно: три экипажа по 4 стажера, 3 экипажа по 3, четыре по два, остальные по одному. Список на двери. Ваш выбор будет учтен при распределении вас на Базе Накасты и на соседней. Я хочу пожелать вам удачи.

После этого объявления все Патрульные ушли, оставив претендентов одних в пустом зале.

Строй рассыпался. Кто бесцельно бродил взад-вперед, кто, как позднее поняла Надежда, наиболее умные, начали занимать удобные места вдоль стен и по углам. Надежда тоже села у стены из светлого, тисненого ромбиками металла, обхватила колени руками и стала осматриваться, прикидывая примерный состав претендентов. Примерно третья часть из них была, естественно, накастовцами, четыре рептилоида, в том числе крупный самец в ближайшем углу. Девушек было тоже четыре, все с Ксантлы. Они держались кучкой, и подходить к ним не имело смысла.

Прямо в центре зала, тоже плотной кучкой, уселись пять похожих на меховых игрушек гуманоидов, и девушка тщетно пыталась вспомнить название их планеты.

Трое желтолицых представителей Сальсулы расположились в дальнем углу и что-то оживлённо обсуждали, встав в круг. Шестеро парней с Даярды облюбовали себе угол справа от двери и уже дважды призывно махали Надежде, приглашая к себе. Она равнодушно отводила взгляд. Искать себе экипаж Надежде пока не хотелось вовсе, настроения не было.

Выходцев с Ксантлы было явно больше десяти. Они не только заняли четвертый угол, но и слонялись бесцельно по залу. Ничего напоминающего стресс-тест пока не ощущалось, видимо, дали время на знакомство. Вот двое парней с Ксантлы подошли к рептилоиду и о чём-то тихо с ним заговорили, Надежда сначала не прислушивалась, но после того как один из парней, рисуясь, развернул и без того широкие плечи, насторожилась. И точно, рептилоид ответил на интерлекте значительно громче, чем требовалось.

— Извините, я первый занял это место.

Что ему ответили, девушка не разобрала, но судя по интонации, что-то не очень ласковое и весьма смахивающее на угрозу. Рептилоид был, по меркам Чионы, не мелкий, но парням с Ксантлы едва доставал до плеча. Назревала серьезная ссора, так как рептилоид явно не желал уступать своего места, хотя и был слабее этих двоих. И держался почему-то отдельно от соотечественников. Не дожидаясь, пока ссора перерастёт в стычку, Надежда поднялась и, протиснувшись мимо, широко расставившего ноги, ксантловца, встала рядом с рептилоидом, ярко — зелёным от возбуждения.

— О, ты погляди какая к нам гостья! — издевательски оскалил зубы стоящий слева ксантловец, обращаясь к товарищу, — сама к нам в экипаж просится, чтоб в полёте скучать не пришлось. А мы парни хоть куда! — он картинно, не торопясь, согнул левую руку, демонстрируя накачанные бицепсы. — Уж обниму, так обниму! — и оба нагло расхохотались. И ещё не переставая смеяться, очень миролюбиво посоветовал рептилоиду:

— Так что, давай, ящерица зелёная, вали отсюда!

Другой придержал друга за рукав черной десантной формы:

— Подожди, мы же его ещё не спросили, а может, он самочка? — и оба вновь зашлись в приступе хохота.

Рептилоид сделал шаг вперед, разводя все рабочие конечности, и угрожающе зашипел, широко раскрывая рот.

— Подожди, подожди! — засвистела ему Надежда на языке Чионы, — не обижайся на всяких дураков. Они уйдут, сейчас уйдут.

Ящер удивленно посмотрел на неё и захлопнул пасть.

— У вас с головами всё в порядке? — обратилась Надежда к парням, наконец-то переходя на интерлект, — вы пришли в Патруль Контроля вербоваться или на пиратское судно? — и посоветовала: шли бы вы отсюда…

— Что? — искренне удивились оба — крошка, ты выбираешь эту ящерицу? Он же холодный и зелёный!

— Не ваше дело! — огрызнулась Надежда, а рептилоид шагнул вперед ещё раз, стараясь, чтоб девушка оказалась у него за спиной. Она не позволила ему сделать этого, придержала и, повторив: шли бы вы отсюда, что ли! — просто выбросила перед собой руки, ставя защитное поле.

Немного размытые фигуры ксантловцев удивленно потоптались перед неожиданной преградой, одновременно крутанули пальцами у виска и удалились. Надежда с облегчением опустила руки.

— Каш Салт, — представился рептилоид и сразу же поинтересовался, — откуда Вы знаете язык Чионы?

— Это долгая история, — усмехнулась девушка, присаживаясь на корточки у ног рептилоида. Он тоже сел.

— Похоже, времени у нас много.

— Ну, хорошо, — согласилась Надежда и начала рассказ о «ДэБи-14», о Шетоне-старшем и Шетоне-младшем, о Льюс Дане, о Шакс Тоне и своей игрушке… Ящер слушал очень внимательно, лишь изредка перебивая рассказ короткими вопросами.

Надежда уже почти закончила, когда открылась дверь, и через порог в зал шагнул… Аллант. Девушка прервалась на полуслове и начала медленно подниматься, ещё не вполне веря собственным глазам, и поэтому глуповато хлопала ресницами. Но нет, это действительно был Аллант в своей зеленовато-голубой лётнойлетной форме. Он стоял, вытягивая шею, и явно кого-то искал. И Надежда знала, кого именно. Аллант заметил её, когда она сорвалась с места и, улыбаясь, бросился навстречу.

— Аллант, ты? — успела спросить девушка, когда он обнял её, отрывая от пола, — Как ты здесь ока… — Он не дал ей даже договорить, запечатав рот поцелуем. Они стояли посреди зала и долго, с наслаждением, целовались, не обращая внимания на десятки любопытных глаз, различные реплики и громкий заливистый свист со всех сторон.

В свой угол она привела Алланта за руку и представила друг другу человека и рептилоида. Аллант, естественно, очень удивился и руку для пожатия протягивал не совсем уверенно. Они ещё не успели поговорить, когда кто-то невидимый, крепко нажимая, провел железом по стеклу. Через полминуты душераздирающий скрежет повторился, потом ещё и ещё.

— Начинается, — проворчал Каш Салт, опуская морду к груди, — держитесь!

Визги, вопли и завывания неслись из динамиков под потолком с такой громкостью, что, казалось, вот-вот лопнут барабанные перепонки. Надежда и Аллант вслед за ней, натянули капюшоны и зажали уши руками, но это почти не помогало. И, вдруг, наступила тишина. Но ксантловцы дружно попадали на пол, обхватив головы руками. Кто стонал, кто ругался, кто-то, наиболее уязвимый, уже побежал к дверям. Потом они вроде бы успокоились, но к дверям бросились сразу трое накастовцев и, не дожидаясь, пока им откроют после сигнала, неистово забарабанили кулачками в дверь, требуя выпустить. Надежда смотрела на них вполне спокойно, пока не почувствовала мощную волну беспричинного ужаса и желания убежать отсюда куда подальше. Аллант, с искаженным от страха лицом, попытался вскочить на ноги, но Каш Салт силой удержал его:

— Сиди! Это инфразвук, это сейчас пройдет, потерпи.

На него самого этот диапазон никакого действия не оказывал и, видимо, был предназначен именно для людей.

Зловещая тишина внезапно взорвалась воем, постепенно уходящим на ультразвук. Сколько продолжалась жуткая какофония, Надежда не смогла бы сказать. Она старалась сосредоточиться на саморелаксации, отключаясь от внешнего мира, и в конце концов перестала-таки слышать сводящие с ума звуки. Рептилоиду даже пришлось слегка встряхнуть её за плечи, чтоб вернуть к действительности.

— Поздравляю, — сказал он, — первое испытание, кажется, прошли.

Никогда ещё обычная тишина не казалась таким блаженством. Двое накастовцев прошли в дверь, расположенную как раз напротив входной. Туалет и умывальник: единственные удобства, которые оставили претендентам. Они вышли, блестя мокрой шерсткой на головах. За ними потянулись другие желающие освежиться. Образовалась даже небольшая очередь. В этот момент открылась входная дверь, и в зал вошел Патрульный, толкая перед собой двухярусную тележку на колесиках, заполненную разноцветными пакетами.

— Получите свои пайки, — объявил он и начал раздавать собравшимся вокруг людям — розовые, накастовцам — голубые, рептилоидам — зеленые пакеты.

Аллант заторопился, было, но Надежда удержала его:

— Не торопись, успеем. Зачем толкаться.

Они отправились за пайками самыми последними. Почти у самых дверей, мешая пройти, лежал на животе черноволосый парень и что-то бормоча сосредоточенно чертил на полу сложную формулу. Как на него ещё никто не наступил, оставалось загадкой, и пакета с пищей перед ним, естественно, не было.

— Эй ты! — не удержалась Надежда и потрясла его за плечо, — ты паек собираешься получать?

— Да, да, конечно, — рассеянно отозвался он, не отрываясь от работы, — вот только расчет микросхемы закончу. Да, да.

Вставать он, похоже, не собирался, не задумываясь о том, что может остаться без еды. И Надежда пожалела остолопа. Получая свой паек, она показала большим пальцем через плечо и попросила:

— И на него, пожалуйста.

— Каждый получает на себя, — возразил Патрульный.

— Но он из нашего экипажа! — не сдалась девушка.

— Да, да. — Подтвердил-подтвердил Каш Салт и даже Аллант, ещё не совсем понимая в чем дело, утверждающе качнул головой. И Патрульный сдался, отдал пакет с пайком, удивляясь: Быстро же Вы сумели смешанный экипаж сколотить!

Когда Надежда поставила пакет на пол перед лицом парня, созерцающего только что законченную работу, он поднял-таки голову, разглядывая неожиданных помощников. У него было шоколадное лицо с темными раскосыми глазами. Типичное лицо уроженца Ксантлы.

— Ну вот! — услышала Надежда возмущенный тонкий свист Каша, — он же с Ксантлы!

Видимо недавняя стычка всё ещё была свежа в его памяти.

— Не суди по двум недоумкам обо всей планете, — просвистела она в ответ, а на интерлекте сказала, обращаясь уже к парню:

— Вставай, пойдем с нами.

Парень посмотрел снизу очень удивленно, но все же поднялся. Не в пример остальным джанерам Ксантлы, как на подбор рослым и мускулистым, он оказался худым, нескладным, узкогрудым и не выше Надежды. Добравшись до своего, никем не занятого угла, Каш уселся поудобнее, показал парнишке место рядом с собой и потребовал:

— Давай, рассказывай о себе, а то мы хоть и сказали Патрульному, что ты из нашего экипажа, а сами о тебе ничего не знаем, кроме того, что ты с Ксантлы.

— Меня зовут Матенс, и я не с Ксантлы, я с Локма.

— С Локма? — удивленно переспросила Надежда. С недавних пор она не могла спокойно слышать название этой планеты.

— Ну да, с Локма, — повторил парень, — я только учился на Ксантле и работал тоже, два года. Я, вообще-то, не джанер. Я ремонтник, компьютерщик, любое электронное оборудование… Вы, наверное, слышали, что недавно случилось у нас на Локме. Отец и два старших брата погибли, и от дома ничего не осталось. У меня семья там: мать и три младших сестрёнки. Они сейчас во времянке живут. Я — единственный кормилец в семье. Я случайно узнал, что набирают в Патруль Контроля. Вот я денег на дорогу занял и прилетел. Говорят, здесь платят очень хорошо. Я столько нигде больше не заработаю. Мне обязательно нужно попасть в экипаж чего бы это ни стоило.

— Так ты что, — довольно презрительно спросил Аллант, — из-за денег в Патруль собрался? И только?

— Да, из-за денег, — казалось, вовсе не заметил его презрительной интонации Матенс, — мне семью содержать нужно, дом новый строить. Я больше нигде столько не заработаю. На Ксантле, если ты не коренной житель, хорошей работы ни за что не получишь. Я два года подсобником отработал на космодроме. Ничего серьёзного делать не доверяли, зарплата, естественно, соответствующая, будто я неумеха какой. Вы не подумайте, я могу выполнять ремонт любой категории сложности, я разбираюсь…

Каш Салт вскрыл вакуум-упаковку своего пайка, заглянул внутрь пакета и сказал:

— Хватит самого себя нахваливать. Досиди сначала хоть до конца теста. Сумеешь продержаться, потом будет время показать на что ты способен. — и, запустив лапу в пакет, отвернулся к стене хрустеть хитином сушеных насекомых. Надежда поддержала рептилоида:

— Хватит говорить, ешь, давай! Думаешь, спокойная пауза будет бесконечной?

Матенс беспомощно вертел в руках пакет, не зная, с какой стороны к нему подступиться. Надежда, криво усмехнувшись, отобрала пакет, ловко вскрыла и вернула густо покрасневшему Матенсу, краем глаза отметив, что Аллант вскрывал свой пакет полностью копируя её действия. Она передвинулась поближе к Алланту, пристроила пакет на коленях и приступила к еде, начав с солоноватых подушечек белкового концентрата. Паек был стандартным: большая упаковка концентрата, пачка фруктового пюре, обильно сдобренного глюкозой и плоская семисотграммовая бутылочка воды с хитрой пробкой. Даже открытую бутылочку можно бросить на пол — не прольется ни капли. Пить положено, потихоньку высасывая содержимое. Наиболее нетерпеливые в момент сильной жажды не выдерживали, срезали ножом горлышко и выпивали воду в несколько глотков, не понимая вкуса и не успевая утолить жажду, сами себя наказывали.

Аллант, вскрывая пачку с пюре, умудрился половину выдавить себе на руки и теперь сидел с косой брезгливой гримасой, держа кисти на весу, с растопыренных пальцев сползала густая розовая масса. Надежда рассмеялась:

— Облизывай теперь! Как хоть тебе помогло? Иди, вымой руки.

Аллант пошел, но вернулся слишком быстро.

— Там воды нет.

— Как нет?

— Нет и всё. Отключили, наверное.

— Каш, не пей пока. Неспроста они воду отключили.

Каш Салт, ничего не говоря, запустил правую среднюю лапу в пакет к Матенсу и отобрал бутылочку с водой. Парнишка беспомощно смотрел на ящера, приоткрыв рот, затем всё-таки сделал слабую попытку возмутиться произволом:

— Это-то же ма-аё…

Надежда успокоила обиженного:

— Не дергайся, не выпьет он твою воду. Рептилоиды неделю могут не пить. У него целее будет. — И отобрала воду у Алланта, отдав Кашу и свою бутылочку тоже, не без основания подозревая, что пить ещё захочется.

Доесть им не дали. Многочисленные лампы на потолке начали быстро наращивать яркость, доведя её до слепящей прожекторной. Как ни отворачивайся, всё равно пришлось поневоле жмуриться до слез, выжимаемых из-под ресниц. И вдруг сразу резко — темнота, и даже перед закрытыми веками красные и зеленые пятна. Не успели глаза привыкнуть к кромешному мраку, вновь ослепительный свет, ощущаемый не только глазами, но и всей кожей, И тьма и свет без определенного ритма в чередовании. Прятали глаза от света кто как мог: обматывали головы одеждой, закрывались локтем, ложились ничком на пол… Только приспособились к световому безобразию, как добавилось звуковое сопровождение: гулкое шлепанье на пол редких водяных капель с гнетущим инфразвуковым фоном в неравномерных промежутках между ними. Звуки вполне безобидные, но в бесконечно длящейся тишине на нервы действовали раздражающе. Время остановилось, и рука Алланта, сжимающая пальцы девушки стискивала их сильнее и сильнее, неосознанно причиняя боль. Надежда стояла рядом, не вырывая руку, плотнее прижимаясь к его плечу и шепча на ухо:

— Не обращай внимания. Это кончится, обязательно кончится.

Где-то внизу, под ногами, катаясь по полу, жалобно причитал Матенс:

— Мамочка, да что же это! Неужели они не понимают, как мне нужна эта работа? Да когда же это прекратится?

Судя по невнятности голоса, на его голову была тоже намотана куртка.

Кто-то, видимо, не выдержал, забарабанил в дверь с криком:

— Выпустите меня, выпустите!

И опять сводящие с ума световая пляска и звуковой фон.

Сначала Надежда не поняла, зачем Каш грохнул кулаком по металлической обшивке стены. Но гулкие, слышные во всем зале, удары следовали один за другим, постепенно складываясь в ритм знакомой всем песни, звучащей в барах космопортов по всем секторам. Первыми запели те самые ксантловцы, что попытались сначала выжить Каша из угла, а после уселись неподалеку слева.

Го-тов в по-лёт ко-ра-бль наш.

На борт под-нял-ся э-ки-паж.

Сей-час нач-нет-ся стар-то-вый от-счет.

Надежда подхватила знакомые слова с четвертой строки, громко, во весь голос:

При-дет-ся дол-го нам ле-тать,

Пар-секи сот-ня-ми счи-тать.

Пус-кай нам в э-том рей-се по-ве-зет!

Припев подхватили многие, в том числе и Аллант с Матенсом.

Эй! Ве-се-лей! В кру-гу дру-зей

Лю-бые пере-груз-ки не страш-ны.

Эй! Ка-пи-тан! К той-сам об-ман.

Мы к сро-ку в кос-мо-порт прий-ти дол-жны.

Второй куплет пели практически все, если всё происходящее можно было назвать пением. Слова выкрикивали с воодушевлением, не жалея горла, отбивая ритм задорной мелодии кто на стене, кто хлопками в ладоши, стараясь перекрыть с трудом переносимое звуковое сопровождение теста.

А ты, род-на-я, не грус-ти,

Скажи, те-бе что при-вез-ти.

Что оты-скать средь милли-ардов звезд?

С чужих пла-нет цве-тов нар-вать?

Ис-крис-тых ка-муш-ков дос-тать,

Или ко-ме-ту при-та-щить за хвост?

Пели вслепую, ощущая себя сейчас в единой команде, удивляясь, что эту незамысловатую песенку знают все и поют в основном на интерлекте, а кое-кто и на своем языке.

А я в лю-бом кос-мо-пор-ту

Най-ду по-хо-жую на ту,

Что сле-зы льет и, гля-дя в не-бо, ждет.

Шаль-ну-ю ноч-ку про-ве-ду,

И рас-пла-чусь и прочь уй-ду,

И сно-ва наш про-дол-жит-ся по-лет.

Отзвучали последние слова припева, и наступила тишина, перемежаемая редким капельным аккомпанементом. Все переводили дыхание, чтоб после короткой паузы дружно начать все сначала. Песня и в самом деле помогала, сводя практически на нет цель, поставленную данным заданием, поэтому, когда без перерыва, не боясь сорвать голоса, запели по четвертому разу, Каш выкрикнул:

— Всё! Можете смотреть. Вроде бы кончилось.

Улыбались друг другу так, словно не виделись долгое время. Каш выдал одну из бутылочек с водой, сам, сделав только один глоток. Бутылочку пустили по кругу, начав с Надежды и закончив Матенсом.

А в зале, тем временем, стремительно холодало, и к стенам уже больше никто не прислонялся. Было непривычно тихо. Надежда с Аллантом шептались о своем, и не сразу заметили, что их дыхание, смешиваясь, превращалось в пар, уже вполне видимый. Матенс сидел, до предела втянув голову в плечи, пряча ладони согнутых рук где-то под подбородком. От крепкого морозца, заставляющего ёжиться и прятать руки в рукавах формы уже сбежали несколько накастовцев и все три рептилоида. Сзади послышалась возня. Надежда оглянулась. Каш Салт, белесый и трясущийся, неуклюже поднимался на ноги, и взгляд у него был отчаянно-несчастный.

— Ты куда собрался? — спросила Надежда рептилоида, хотя и так все было ясно.

— П-про-сстите, я п-пошел. — Даже голос, и тот уже плохо подчинялся Кашу.

— А ну, стой! Я тебе пойду! — Как можно строже скомандовала девушка и одновременно ткнула локтем в бок съежившемуся Алланту:

— Вставай, раздевайся! Матенс, и ты вставай! Слышишь, тебе говорят, вставай немедленно! Каш, держись, мы сейчас.

И рванула застежку куртки. Аллант сначала не понял, что она имела в виду, приказывая раздеваться, и был шокирован, видя, что девушка торопливо сбрасывает всё, полностью обнажаясь до пояса. И ей никакого дела не было до жадных посторонних глаз. Свитерок она, правда, сразу же забросила на спину, связав рукава узлом на горле, вновь скользнула в рукава куртки, ещё хранящей прежнее тепло, так и оставив полы нараспашку. И только потом рыкнула на парней, очумело глазеющих на неё:

— Что уставились, раздевайтесь, а то Каш замерзнет сейчас, его отогревать нужно. Он же холоднокровный.

Довольно ловко она начала освобождать от одежды Каша, который стоял отрешенно покачиваясь, и уже не сопротивлялся, лишь всё норовил присесть. Надежда не давала ему этого сделать. Из его снятой одежды она соорудила на голове у рептилоида объемный тюрбан, откуда торчал только кончик морды и виднелись глаза на две трети затянутые молочно-голубой пленочкой третьего века. Самое страшное для нехотя раздевающегося Алланта произошло тогда, когда девушка распахнув полы куртки, прижалась к ящеру. Теплая нежная человеческая кожа соприкоснулась с холодной чешуйчатой шкурой.

— Держись за меня, — приказала Надежда Кашу, едва восстановив дыхание, прервавшееся от ледяного контакта — лапы мне под куртку, на спину. Только не царапайся!

Парни, немного отстав, стиснули рептилоида со спины и с боков, образуя тесный круг. Причем Матенс, повинуясь приказу, снял с себя всё, а Аллант, не сумев преодолеть приступа брезгливости, майку оставил, но прижимался к ящеру добросовестно, грея во рту стынущие пальцы то одной, то другой руки. Чуть позднее они придумали более рациональный способ согревания рук, засовывая кисти в рукава друг другу. И долго так стояли, приплясывая от нестерпимого холода и своим теплом отогревая рептилоида, которого Надежда к тому же постоянно тормошила, не давая засыпать, заставляла говорить и говорить, рассказывать всякую чепуху, вплоть до перечисления главных космопортов по секторам и последовательности операций при подготовке корабля к взлету. И умудрялась ещё целоваться с Аллантом через плечо низкорослого Каша.

У любого испытания бывает конец. Закончилось и это. Быстро потеплело, и Каш Салт, которому так и не дали замерзнуть, приобрел здоровый зеленый цвет и способность нормально соображать.

После морозильного периода претендентов в зале значительно поубавилось, а приятное тепло, которому радовались перезябшие упрямцы, начало перерастать в тропическую влажную жару. И пришлось раздеваться снова. Жара донимала сильнее холода, невыносимо хотелось пить, а вода закончилась слишком быстро. Устроители стресс — теста постарались, включив соответствующее звуковое сопровождение: запись весело журчащего ручья.

— Чтоб у них там динамики поотключались!

Напрасно мокрый от пота Матенс тряс пустую бутылочку, надеясь извлечь оттуда хоть несколько капель воды. Наконец Кашу это надоело, и он, передвинувшись вплотную к измученному парню, протянул к его лицу лапу с растопыренными пальцами и коротко приказал:

— Спи!

И Матенс, уронив голову на грудь, забылся в гипнотическом сне. Но, даже спящий, не выпустил бутылочки.

— Везет же человеку! — вздохнул Аллант — спит и ничего не слышит.

— Взял да тоже уснул, — криво усмехнулась Надежда, медленно убирая липнущие ко лбу волосы.

— Уснешь тут! Сколько времени прошло? Сутки? Двое? Больше?

— Не зря они браслеты отобрали. И аптечки тоже. Сейчас бы капсулу стимулятора и полный порядок. А насчет сна… Хочешь, Каша попроси, хочешь — я тебя уложу, если сам сосредоточиться не можешь.

— Уж лучше ты, — Аллант попытался улыбнуться пересохшими губами.

Когда дежурный Патрульный зашел в зал проверять, не потерял ли кто сознание на такой жаре, в углу лежали трое претендентов и над ними зеленым изваянием бодрствовал Каш Салт.

— Ну, спят люди и спят. Не мешайте!

— Спят? Здесь? — удивился Патрульный.

— В правилах теста спать не запрещается. — возразил Каш Салт, — выспятся и проснутся.

Они проспали до самого конца теста, так и не узнав, что ещё было приготовлено для отсева лишних. Каш Салт будил членов своего будущего экипажа уже тогда, когда объявили конец теста и все оставшиеся в зале, неимоверно уставшие, с темными кругами под глазами у людей, обвисшей складками, потерявшей тургор кожей у накастовцев, начинали строится к приходу начальства.

Их поздравили с успешным прохождением теста и дали двое суток отдыха, чтобы потом, распределив по экипажам, начать подготовку стажеров к работе в Патруле.

5

Четыре стажера в одном экипаже — это всегда лишку, даже если один из них такой опытный как Каш Салт. У него за спиной было уже десять лет полетов, а не два, как у Надежды. Про Алланта и Матенса вообще говорить нечего. Но Шетон ЛарТач был очень рад, если кислую улыбку можно считать радостью. После Локма он разучился даже свистеть песенки во время вахты, а без этого беспрерывного щебета он был не похож сам на себя, и было неизвестно, станет ли этот капитан «ДэБи-14» прежним веселым Шетоном или нет. Но у него даже и в мыслях не было — заполучить в экипаж Надежду — единственное, что его связывало с прошлым. Начальник Базы на распределении объявил, что «ДэБи-14» получает один из наиболее удачно сформированных новых экипажей. Но чтоб в нем оказалась Надежда?!

Разобрались с жильем быстро. Матенсу Шетон открыл каюту Лоннеда, Кашу — давно пустовавшую каюту Льюса. Надежда с Аллантом заняли бывшую каюту её родителей.

Аллант переступил порог с любопытством, у Надежды в душе смешалась, бушуя, настоящая буря чувств: тоска, любовь, радость встречи с ранним детством, нереальность происходящего… Она села на нижнюю, ещё не застеленную койку, готовая расплакаться. Алланту, с нескрываемым интересом изучающему слишком тесное будущее место жительства, хватило одного короткого взгляда, чтоб оказаться рядом с Надеждой, прижать её к себе и, чуть покачиваясь, нежно гладить по голове, успокаивая.

— Ну, что ты? Не расстраивайся. Нас теперь двое.

* * *

День начинался и шел вполне обычно. Аллант заступил на дежурство после Матенса, скучая, отсидел свои пять часов за пультом, сдал смену Надежде.

Уже уходя, перегнулся через спинку кресла, нежно поцеловал её куда-то в висок и отправился к себе. Этот свободный вечер Аллант решил посвятить фильмам, тем, что привез с Тальконы. Сначала посмотрел комедию из жизни знатной дамы, потом поставил свой любимый — вольную интерпретацию истории зарождения Императорской Династии Тальконы, поданную в приключенческо-любовном ключе, очень красивую и захватывающую. Он успел просмотреть две трети пятичасового фильма, когда вернулась Надежда и стала расчесывать волосы перед сном. И тут Аллант, находясь скорее в мире фантазий, среди героев фильма, чем в реальности, потребовал:

— Слышишь, принеси мне соку! И поскорей!

Надежда удивленно посмотрела на него, поражаясь неожиданной интонации, пренебрежительно-капризному звучанию слов. И, естественно, не тронулась с места.

— Надо тебе, сам сходишь!

— Но ты мне вроде бы жена, — недовольно отвернулся от экрана Аллант, — и…

— Что, и… — оборвала его Надежда, — выходит, я должна буду подавать тебе завтрак в постель, и до самой смерти быть бесконечно благодарной судьбе, что на меня, недостойную, снизошло внимание Его Императорского Достоинства принца Тальконы!

Слово за слово — поссорились.

И Аллант, вместо того чтоб сразу просить прощения, умудрился ляпнуть что-то о женской покорности и что дома ему женщины не перечили.

— А здесь, насколько мне кажется, Патруль Контроля. И я в служанки к тебе не нанималась! А на досуге можешь посчитать, сколько парсеков отсюда до твоего обожаемого дворца! — и выбежала за дверь.

На экране главный герой собирался на бал, но смотреть фильм дальше уже не имело никакого смысла. Аллант, вздохнув, погасил экран и, глядя перед собой в пол, стал ждать, когда придет Надежда. Все-таки поздно, спать пора. Бесполезно прождав пару часов, он выглянул в коридор. Никого. Тонкий червячок беспокойства уже начал ворочаться в груди. Собственное оскорбленное достоинство мало-помалу допускало мысль о наличии возможной вины. Он зря просидел, ожидая пока откроется дверь. Ночевать Надежда так и не пришла.

Корабль и в самом деле не дворец. Не столкнуться — проблематично. Они встретились уже за завтраком.

— Надя! — обрадовался Аллант. В ответ резкий поворот головы через левое плечо, жесткий взгляд и чуть более глубокие ямочки в уголках рта, так и не раскрывшегося хоть для какого-то ответа.

Два дня он пытался заговорить, теперь уже полностью осознав собственную вину — бесполезно. Надежда обиделась всерьез, сразу после вахты запираясь в гостевой каюте. Даже обедать садилась с рептилоидами.

* * *

«ДэБи-14» перешла в обычный режим полета. Планировалось где-нибудь дней через десять завернуть на Ксантлу для заправки. Все планы нарушил Матенс, дежуривший на пульте. Он включил динамики общекорабельной связи и, как всегда при волнении, немного заикаясь, объявил:

— К-ксантла в-выз-зывает П-патруль К-контроля. Т-там у них з-захват…

Он продолжал говорить в микрофон даже, когда весь экипаж уже стоял у него за спиной. Шетон отключил микрофон и, развернув Матенса вместе с креслом на 180R к пульту, приказал:

— Успокойся! Перестань, наконец, заикаться и объясни в чем дело!

Матенс покраснел неровными пятнами, вцепился в подлокотники и начал:

— На Ксантле, в каком-то маленьком космопорту произошел захват почтового корабля. На борту ценный груз, принадлежащий местной ювелирной фабрике, и одиннадцать заложников — дети младшего школьного возраста с учительницей. Террористы высадили экипаж почтовика и взлетели. Всё. Ксантла просит помощи.

— Прекрасно! — возмутился Шетон, занимая место в соседнем кресле и надевая наушники, — Куда, интересно бы знать, смотрела охрана космопорта! Сами прозевали, а Патруль Контроля расхлебывай! — и почти без паузы, — Матенс, обеспечь связь с Ксантлой!

Бросок через гиперпространство к орбите Ксантлы стоил многострадальному Матенсу ещё одного приступа плохо проходящей дурноты. К моменту прибытия стала известна ещё кое-какая информация о террористах. Их шестеро, двое умеют обращаться с космическими кораблями. У всех криминальное прошлое. Имелись досье на каждого с портретами. Изо всех новостей несколько более-менее успокаивающих. Во-первых, на почтовике не было тяжелого корабельного вооружения, во-вторых, выбирая корабль для захвата, террористы не знали, что он садился не только для погрузки, но и для ремонта. Ещё самим экипажем до захвата был снят неисправный блок в двигателе. В результате корабль не мог выйти в гиперпространство, где бы его было почти невозможно обнаружить, а мог довольствоваться только обычным режимом полета.

«ДэБи-14» не пришлось даже искать захваченный корабль. Его уже обнаружили и блокировали истребители вооруженных сил Ксантлы. Но и только. Террористы нервничали, на переговоры не шли, угрожая взорвать свой корабль вместе с заложниками, если к ним приблизятся.

«ДэБи-14» — пока единственная из кораблей Патруля, вышедшая к Ксантле, аккуратно вклинилась между двумя местными истребителями. Шетон, отстранив Матенса, сам вышел на связь с террористами.

— Я — Шетон Тач — капитан «ДэБи-14», Патруль Контроля. Кроме меня на борту ещё три члена экипажа, — преднамеренно соврал он, зная, что бандиты, наверняка, в курсе, что четверо в экипажах Патруля — вполне обычное явление. — Я предлагаю провести обмен заложников на моих людей. В результате вы получаете замен поврежденного блока и специалиста по ремонту. Смотрите сами, что для вас лучше: быть мишенью для истребителей или получить возможность уйти в гиперпространство. Тем более, у меня в экипаже стажеры. Ненамного постарше тех детей, что вы захватили. Или вы уже боитесь даже неопытных юнцов? Я жду ответа.

Шетон замолчал, ожидая, и почти сразу на дополнительной спецволне услышал весьма взволнованный голос:

— Я — генерал Биртенс, руководитель операции. Вы, что действительно собираетесь ремонтировать корабль террористам? Вы сошли с ума! Соваться со стажерами в такое дело! Вы срываете мне всю операцию. Вы хотите, чтоб они ушли? Да у них на корабле ценностей на такую сумму, которая вам и не снилась.

— Послушайте, Биртенс, или как вас там… — перебил Шетон, не дослушав, — если Вы такой уж умный стратег, то какого… — Шетон сделал недвусмысленную паузу, не пропуская ругательство в прямой эфир, (Генерал, как-никак) — вы дали им возможность взлететь. Зачем нас вызывали? А уж раз вызвали, то будьте так добры, не вмешивайтесь! Я беру на себя ответственность за всё происходящее. И прошу единственное — срочно сообщить, что конкретно у них там не в порядке, чтоб потом времени не терять. Всё. Да, и ещё план их корабля. Теперь точно, всё.

Террористы вышли на связь через десять долгих минут, причем даже на визуальный контакт. Вполне интеллигентный с виду мужчина держал за волосы судорожно всхлипывающую девочку.

— Эй ты, ящерица! Мы согласны. Вы даете нам блок для двигателя, ремонтника, оружие, время для ремонта и свободный проход в гиперпространство. Ещё. Я хочу увидеть твоих стажеров, может, ты врешь. Учти, малейшее нарушение условий и я начну медленно резать на куски этих визгунов. И пущу прямой трансляцией на всю Ксантлу.

Он демонстративно поднес лезвие боевого ножа к щеке девочки под левым глазом и слегка надавил. Глаза ребенка округлились от ужаса, рот раскрылся в немом крике. По лезвию к цветной рукоятке медленно сползала крупная капля крови.

— Подожди! — ужаснувшись, вмешался Шетон. — Прекрати! Мы же не нарушали условий.

Террорист расхохотался, убрал нож и одновременно дернул ребенка за волосы.

— Мамочка! — крикнула она, — мне больно!

— Итак. Я хочу увидеть твоих стажеров.

Шетон сделал знак Кашу, чтоб он не показывался. Зато все остальные члены экипажа встали у него за спиной и, повинуясь строгому приказу капитана, очень старались выглядеть, насколько возможно, удивленными, немного встревоженными неопасными дилетантами.

Ребёнок исчез с экрана, но зато на нем появился ещё один из террористов с голой волосатой грудью и накачанной мускулатурой. Они оба внимательно рассмотрели экипаж «ДэБи-14» и, видимо не найдя в облике Патрульных ничего особо опасного, согласились на сближение, приказав, однако, в пятистах метрах остановить корабль, чтоб проверить инфрасканерами отсутствие на корабле других живых существ. Кашу пришлось срочно нырять в воду в душевой, доводя температуру тела до температуры воды, чтоб скрыть свое существование. Матенс срочно ставил электронную блокировку на двигатели и корабельное вооружение, чтоб чужие, в случае чего, не смогли даже стронуть «ДэБи-14» с места, не то, что стрелять. Блок для двигателя почтовика уже стоял около самого шлюза, уже имеющий в основной электронной начинке практически незаметный чип, способный отозваться на особый сигнал даже из гиперпространства.

За недолгое время сближения Шетон давал экипажу последние рекомендации и под конец развел в стороны все четыре рабочие конечности, укоризненно воскликнул, обращаясь к Надежде и Алланту:

— Да вы помиритесь, в конце концов, или нет? Хотя бы сейчас! Ведь мы же не в куклы играем! — и прикрикнул: миритесь, кому сказал!

Он облегченно выдохнул только тогда, когда Надежда, сев на подлокотник кресла всё-таки быстро поцеловала Алланта и всю оставшуюся, уже очень короткую дорогу, просидела, положив голову ему на плечо и глядя, как неизбежно приближается чужой корабль. Аллант провел стыковку очень мягко, и после легкого толчка Шетон, как молитву произнес:

— Ну, храни нас судьба!

Уже на пути к шлюзу он напоминал:

— Не забудьте, никакой инициативы, никакого намека на сопротивление до того, как все дети будут у нас на борту. Матенс, не бойся, ты — ремонтник, они ничего тебе не сделают, пока ты не смонтируешь им этот блок, будь он неладен… Аллант, стерпи, даже, если будут унижать. Не пострадает твое честолюбие… Надежда, никаких выходок до моего сигнала на браслет.

Аллант неожиданно крутнулся на месте, оборачиваясь к Шетону:

— Шетон, у неё же браслет с Даярды. Они могут догадаться на что она способна даже без оружия.

— Да. Сними-ка лучше его. Надень мой, — согласился Шетон. — Мой браслет хоть и бутафория для тебя, но зато внимания не привлечет. Ты меня и так услышишь.

Шлюз открылся, теперь их разделяло только слабое защитное поле в дверном проеме. Надежда наклонила вперед голову, набычиваясь:

— Я готова, Шетон.

Аллант тут же обеспокоено воскликнул:

— Не пускай её первую! Ещё неизвестно что там. Лучше я.

— Он прав, — отозвался Шетон, — Стой, где стоишь! Это приказ.

Надежда яростно стрельнула глазами, но подчинилась.

Шетон вышел вперед.

— Ну, ты, ящерица, нам здесь на дух не нужен! — Возмутились сразу двое из трех вышедших к шлюзу террористов. — Менять будем молодежь на молодежь. И бластеры не забудьте!

— Не забудем! — отозвался Шетон, — как договаривались. Двоих детей за Патрульного, одного за бластер. Ведите детей.

— Покажите сначала, что бластер исправный.

— Прямо здесь? — наигранно удивился Аллант и поднял с пола леггер. — Стрелять не буду. Но, если вы разбираетесь, то смотрите, — он повернул леггер боком, — индикатор на зеленой отметке. Батареи заряжены полностью. (О своей персоналке в леггере он, естественно, умолчал.)

— Ну, давай, давай, неси его сюда, — заторопили его.

— Сначала дети, — возразил Шетон.

Откуда-то вытолкнули троих ребятишек, донельзя перепуганных и жмущихся друг к другу, и показали им на шлюз:

— Идите.

Шетон отключил защитное поле и Аллант, держа леггер за ремень в левой опущенной руке, двинулся навстречу неизвестности.

Надежда приняла детей, стараясь обнять сразу всех, успокаивая:

— Всё, всё! Скоро вы будете дома. — Она пропустила детей через защитную мембрану и вернулась к шлюзу. Она старательно настраивалась на Алланта и почему-то ничего не слышала. На две минуты отвлеклась на детей и, пожалуйста…

— Шетон, — позвала она ящера телепатическим контактом, — с Аллантом что-то случилось.

— Почему?

— Я его не слышу.

— Но он жив?

Надежда напряженно сощурилась, прижимая кончики пальцев к вискам, чтоб через тридцать секунд удовлетворенно произнести:

— Жив. Но, кажется, без сознания.

— Это усложняет всё дело, но отступать поздно, — отозвался рептилоид.

И, словно ничего не произошло, спокойно продолжил:

— За блок для двигателя двоих, и двоих за ремонтника.

Матенс, бледный до зелени, прошел, прижимая к животу блок, а Надежда проводила под защиту мембраны к Кашу ещё четверых детишек. И опять вернулась. Теперь была её очередь.

Она морально подготовилась, но главарь террористов неожиданно потребовал:

— Пусть она снимет форму. Это нечестно. Оказывается, ваша форма и ножом не пробивается.

Надежда прикусила нижнюю губу и начала у всех на виду медленно раздеваться, оставшись в нижнем, облегающим стройную фигурку, белье. Она потянулась за леггером, но террорист опять сказал:

— Стоп! И в наручниках.

Пришлось подчиняться. Шетон, надевая девушке наручники, глянул ей в лицо девушке и мгновенно выцвел до желтизны, до того жалким был вид у его последней добровольной заложницы: удивленно вздернутые брови над широко раскрытыми немигающими глазами, полуоткрытый кривящийся рот. Он с болью выдохнул полушепотом:

— Наденька, девочка моя!

И мгновенный всплеск задора у неё в глазах и широченная задорная улыбка, благо она стояла спиной к шлюзу:

— Шетон! Вот уж не думала, что и ты купишься! — и снова маска растерянности и плохо скрываемого страха на лице.

Она старательно убеждала террористов, что не представляет для них абсолютно никакой опасности. Позволила себя окружить, добровольно отдала леггер, допустила наглое лапанье, даже в мыслях не разрешая себе никакого сопротивления. Может, поэтому все пятеро террористов так и не успели уловить момента, когда растерянная заложница превратилась в стремительно атакующую бестию. Даже наручники скованные руки почти не помешали ей сделать три выстрела с рук, на которые она была способна без боевого пояса. С азартной улыбкой, в диком прыжке достала ногой в лицо четвертого бандита, безуспешно жмущего на спусковой крючок её собственного леггера, вмазав нападающего в стену. Пятый, поняв, что в этой скоротечной схватке нож самое надежное, встретил девушку, поигрывая вороненой сталью лезвия. Он даже успел зацепить её по руке, прежде чем она нарочно подставила руки под нож, чтоб коленомногой вполне точно угодить между расставленных в боевой стойке ног террориста и добавить ему, болезненно согнувшемуся, сцепленными в замок руками по шее.

Когда Шетон ворвался в ангар почтовика, рассчитывая помочь, всё было уже кончено. Надежда сидела верхом на лежащем ничком террористе, сжимая руками его шею. Остальные неподвижно лежали на полу ангара.

— Где Матенс? — прокричал он.

— Не знаю. Ищи, — отозвалась Надежда. — Я справлюсь.

Подоспел Каш и принялся заламывать назад руки и надевать наручники на бесчувственных террористов.

— Каш, — позвала Надежда, — сними с меня наручники. А то у меня этот гад скоро захлебываться начнет. — И, обращаясь уже к террористу, ткнула ему коленом в бок, — что плюешься, кровь на вкус не нравится? Глотай, глотай, сам ножом махал.

Голова террориста была повернута набок, и Надежда, упираясь ему в челюсть согнутой в запястье левой рукой, прижимала врага к полу. Рука была серьезно задета ножом и быстро немела. Девушке приходилось всё сильнее наваливаться, чтоб хватка не ослабевала.

Террорист дергался, как она поняла позднее, уже не для того, чтобы освободиться, а чтоб ему на подбородок и губы не попадала кровь, обильно стекающая с её руки.

Каш подбежал, но не сразу сумел попасть ключом в замок наручников густо заляпанных сгустками крови.

Освободившись, наконец, от оков, Надежда сразу же зажала рану рукой, останавливая кровь. Она быстро поднялась, и пол перед глазами поехал влево. Она сумела удержать равновесие и, жестоко пнув напоследок террориста под ребра, подобрала свой леггер и пошла искать друзей. Где-то в помещениях почтовика разгуливал ещё один вооруженный террорист.

Надежда опоздала. Террорист лежал на боку, около вскрытого двигателя, в который так и не успели установить новый блок вместо поврежденного. Левая рука у него была неестественно завернута, а вокруг головы растеклось обширное кровяное пятно. Рядом валялась метровая фиксационная планка, видимо достаточно тяжелая, чтоб ей можно было убить. Матенс, широко расставив ноги, согнулся у стены, опираясь на неё ладонями и лбом, и, судя по звукам, его выворачивало наизнанку. Шетон стоял рядом, положив ему на спину обе левые конечности, гладил его и пытался успокоить.

Увидев, что здесь её помощь не требуется, Надежда развернулась и побежала дальше, хотя в глазах темнело от потери крови.

Вторая справа каюта по коридору оказалась запертой. Надежда грохнула кулаком в дверь, тут же присев от боли в руке. Она зажмурилась на секунду, со свистом втянув воздух сквозь стиснутые зубы, и только потом крикнула:

— Аллант, ты там?

Ей отозвался всхлипывающий женский голос:

— Мы здесь, здесь!

Она отстрелила замок и, пинком, открыла дверь.

Аллант лежал на полу ногами к двери, подтянув колени к животу. Руки у него были стянуты за спиной тонким синим шнуром, а голова, обмотанная какой-то цветастой тряпкой, покоилась на коленях у молодой женщины, которая, при появлении Надежды, испуганно попыталась прикрыть обнаженную грудь обрывками платья. Губы у неё дрожали, а левый глаз почти полностью закрылся, опухая. На темной коже синяков не было видно, но ощущалось, что «приласкали» её от души.

— Успокойтесь, пожалуйста. Никто Вас больше не тронет, — попыталась войти в контакт с женщиной Надежда, опускаясь рядом на колени и ещё не полностью осознавая, что её собственный вид способен скорее напугать, чем успокоить.

— Аллант, ты как?

Он промычал в ответ что-то невнятное, но глаз не открыл.

— Я попыталась развязать его, — подала голос женщина, — но там узел какой-то сложный. И никак.

— И не надо, — отозвалась Надежда, добывая из приклада леггера нож с узким длинным лезвием. Она просто перехватилаперерезала шнур сразу в нескольких местах.

Аллант со стоном расправил руки, а Надежда полезла ему под куртку на пояснице:

— Аптечку не отобрали?

— Не знаю… — довольно разборчиво выговорил Аллант.

— Ага! Жив всё-таки!

— Я пока не уверен…

— Аптечка на месте. Сейчас будешь уверен.

Она быстро задрала ему правый рукав, сделала инъекции анальгетика и стимулятора. Несколько секунд подумала и вколола стимулятор себе, здраво рассудив, что прилечь отдохнуть, как того настойчиво требовал организм, удастся ещё не скоро. Выждав положенные тридцать секунд, чтоб убедиться, что стимулятор уже начинает действовать, она стала разматывать импровизированную повязку на голове у Алланта. Кровотечение уже остановилось само, рана на затылке выглядела не особо страшно и Надежда потребовала:

— Вставайте, пошли! А то сейчас Шетон искать побежит.

— Как там дела? — спросил Аллант, выходя в коридор.

— Нормально. Представляешь, Матенс с испугу убил террориста! Железячиной по черепу. И лупасил его до тех пор, пока всю голову ему не расколотил. А потом оказалось, что его, видите ли, тошнит от вида крови.

Время для Ксантлы практически замерло. Ждали внизу и в Центре управления полетами, ждали на эскадре истребителей. На экранах два небольших состыкованных корабля. Генерал Биртенс теребил двумя пальцами мочку правого уха и про себя ругался. Как он мог разрешить невесть кому участие в такой операции. Тем более стажерскому экипажу. Как он теперь будет оправдываться в случае провала? И он не сразу поверил, когда на экране опять появилась зеленая морда рептилоида:

— Я — Шетон Тач, — сказала морда, — капитан «ДэБи-14». Я прошу посадки на Ксантле. У меня на борту шестнадцать человек пассажиров. Заложники живы все, три террориста убиты.

Его заставили повторить сообщение ещё раз, и уже потом Биртенс спросил:

— А груз, груз в порядке?

— Не проверял. Да куда он с корабля денется, ваш груз! Буксируйте сами свой почтовик. Это — не срочно. — Шетон еле сдерживался, — срочно то, что у меня на борту насмерть перепуганные дети, которые хотят домой, к родителям. Срочно то, что мне нужно посадить корабль в течениетечении часа, мой пилот ранен и держится на стимуляторе. Назовите порт посадки.

Аллант сидел на верхней ступеньке трапа, прислонясь левым виском к обшивке. Металл был прохладным и это немного снимало противную пульсацию в голове. Когда сидишь на легком ветерке, то хотя бы голова не кружится. А чтоб не тошнило, Аллант захватил с собой пакет местных ягод: крупных, оранжевых, с ярко багряным румянцем на боку, в кисточках по четыре. Они были с кислинкой и успокаивали тошноту. Ночью кто-то принес к трапу цветы и большую плоскую корзину с фруктами. Космопорт маленький, охраны почти никакой, не удивительно, что здесь угоняют корабли.

К нижней ступени трапа ветер пригнал серо-зеленый комок плотно спутанной травы. Он зацепился и замер. Аллант, зажав между пальцами гладкую плоскую косточку из ягоды, стрельнул ею вниз, стараясь попасть в комок. Немного промазал. Это раззадорило. Аллант положил в рот ещё ягодину, прижал к нёбу языком и раздавил. Хорошо хоть кусать не нужно, а то верхние передние резцы после вчерашнего ощутимо качались, а он так и не мог вспомнить, кто же его так попотчевал. Сначала пытались ножом между лопаток, потом чем-то тяжелым по затылку. А уж что было потом он совсем не помнил.

Языком освободил косточку и чуть не подавился ею, потому что из комка травы высунулось тонкое ярко-красное щупальце, которое деловито обшарило ступеньку и покрытие космодрома. Наткнулось на косточку, зацепилось за ней. Комок быстро перекатился к добыче, накрыв её сверху. Вообще-то кормить местных животных отходами с корабля запрещалось, чтоб не отравить. Метаболизм на каждой планете различный. Но ягоды тоже выросли на Ксантле, и тут особой беды не было. Вторая косточка попала под самый бок к таинственному комочку, но тот не шевелился и признаков жизни не подавал. Наверное, ещё ту косточку не переварил.

— Надо будет потом спросить у Матенса, кто это — растение или животное.

Сзади совершенно бесшумно подошел Шетон.

— Аллант, — удивился он, — ты почему не поехал в город вместе со всеми?

— Не, из меня сегодня ездок… — невесело отозвался Аллант, — я уж лучше тут посижу.

— Что, плохо? — забеспокоился Шетон, — может, пойдешь, ляжешь?

— Нет. Я лучше тут. Здесь воздух свежий. И вон ещё гость какой-то у нижней ступеньки. — Аллант, стараясь лишний раз не шевелить головой, показал вниз рукой. — О, и вторую косточку слопал! Повезло мне вчера как утопленнику. Зря мне запретили сопротивляться, я бы успел двоих-троих уложить из леггера.

— Конечно, а оставшиеся четверо убили бы сначала тебя, а потом заложников!

— Но я же не сопротивлялся! Стоял, как скотина на бойне, за что они меня?

— Значит что-то было не так. Я не видел. Анализируй сам, что именно им могло не понравиться: поза, жест, поворот головы, взгляд, наконец… Не знаю, но какая-то причина была. Так ты жалеешь, что пошел первым?

— Нет. Не знаю. Не Матенса же в конце концов посылать!

— Ты прав. Кому-то нужно было стать этой, самой первой ступенькой в лестнице успеха. Я ночью сидел и просчитывал варианты. Получается, что мы выбрали наилучший. Ведь, если бы тебя выставить в наручниках против пятерых, то я ещё не знаю, что бы из этого получилось. Не обижайся. Я и сам, пожалуй, не справился бы. Ты — пилот. А Надежда — десантник. Десантник Даярды. А это кое-что значит. Выходит, что ты не напрасно подставлял голову. Ты расчищал ей дорогу. Они проверили на тебе с Матенсом, что нас можно брать голыми руками и расслабились.

6

Надежда приняла смену после Алланта. Пульт привычно светился всеми положенными огоньками в желто-зеленой гамме, но проверять работу приборов входило в обязательный перечень действий, выученный наизусть и она быстро прощелкала контрольные тумблера и пробежала пальцами по сенсорным панелькам. Запустила программу промежуточного дежурного тестирования и надела наушники ещё хранящие тепло Алланта, словно маленький безмолвный привет. После рептилоидов наушники нейтральной температуры, как будто их и не надевал никто. В эфире тишина. Как обычно. Теперь только проверить состояние энергосистемы и можно скучать всю смену, если никто не выйдет на связь. Она дотянулась сенсора в правом верхнем углу, коснулась, посмотрела на экран. Порядок. И делать абсолютно нечего. Только ждать, ждать и ждать…

Во время манипуляций с пультом правый рукав чуть задрался, и стал виден шрам поперек запястья, как раз на том месте, где на левой руке расположен браслет. Единственный шрам на теле, который Надежда не стала стирать. Знак замужества по законам Тальконы. У Алланта точно такой же. И этому знаку уже больше двух лет.

Они тогда решили провести отпуск на Тальконе. Третий отпуск после вербовки. Первый они посвятили Даярде, второй — Накасте, общаясь с Тальконой путем коротких сеансов связи. Аллант тратил на эти сеансы почти весь свой заработок. Иногда удавалось поговорить за счет посольства, и они были всё-таки в курсе того, что творилось у Алланта дома. Аринду выдали замуж, и она улетела с Тальконы. На другой год женился Геранд, и во дворец пришла будущая Рэлла Тальконы. И всё это прошло мимо Алланта, не совпадая с отпусками.

А в тот год всё получилось немного сумбурно. Шетон решил задержать «ДэБи-14» на два дня для профилактики на орбитальной ремонтной базе, и экипаж отправился вниз, на планету, на десантном боте. Начальник Базы подписал приказ на отпуска, и Аллант сразу же, из диспетчерской Базы, уточнил расписание рейсов на Талькону. Картина получалась интересная: рейс через час и трое суток перерыва из-за того, что Накаста не продлила срока договора о транзите с Локмом. Получалось — или лететь прямо сейчас, без вещей, только с документами и кредитными карточками, или ждать ещё трое суток, терять попусту драгоценные дни отпуска. Решили лететь, успев прорваться на лайнер в последние минуты перед окончанием посадки.

Они оказались единственными пассажирами, у которых не было не только багажа, но и абсолютно никаких вещей. Хорошо, хоть Аллант заказал каюту класса «люкс», как всегда, не экономя на удобствах. Он предпочитал оформлять билеты сам, отбирая у Надежды документы. Она против не была.

Аллант отсутствовал на Тальконе три года, но его узнавали, ему улыбались, обслуживали с приветливым почтением, мгновенно предоставив и транспорт до дворца и эскорт сопровождения, который, впрочем, никто не заказывал.

Прямо из космопорта Аллант с Надеждой попали за празднично сервированный обеденный стол, практически не опоздав к началу какого-то торжественного приема. Здесь, кроме членов императорской семьи, находилось ещё около двух десятков парадно одетых представителей самых знатных семейств планеты.

Аллант был приятно удивлен, обнаружив, что его обычное место, слева от матери, также как и место его сестры, никто не занял. И они с Надеждой оказались напротив Геранда с его женой, женщиной весьма неприглядной внешности с мелкими, слишком тесно расположенными чертами сильно вытянутого лица, маленькими темными глазками, острым носиком и тонкогубым, похожим на щель ртом. Всё остальное приходилось на весьма пухлые щеки и тяжелый подбородок. Руки тоже были пухлыми, короткопалыми, унизанными целой коллекцией перстней.

Надежда почти физически ощутила на себе тяжелый, буквально ощупывающий ледяной взгляд. Она выдержала нужную паузу и вполне вежливо улыбнулась в ответ, сделав вид, что не заметила неприязни.

Этикет не рекомендовал в открытую выражать радость встречи, и Алланту пришлось довольствоваться только сдержанными улыбками. Надежда поздоровалась с Императорской четой незаметным для посторонних телепатическим контактом, похоже, сильно удивившем родителей Алланта. После этого она глянула на стол перед собой и пришла в тихий, едва контролируемый ужас. Расторопные слуги мгновенно сервировали стол ещё на два прибора, и целый ряд ножей и вилок абсолютно непонятного назначения лежал сейчас перед ней на белой, почти искрящейся чистотой скатерти. Вот он, шанс прилюдно опозориться! Конечно, она умела обращаться с ножом и вилкой и не стала бы лезть в общую тарелку руками, но и только…

— Аллант! — беззвучно позвала она, — спасай. Я влипла! Я не знаю, что со всем этим делать.

Аллант выручал её весь, казавшийся бесконечным обед и, так как Надежда сумела выдержать спокойно-холодноватое выражение лица, то некоторую медлительность их движений все сочли нарочитой. Но кто бы только знал, что творилось у неё в душе! Постоянный телепатический контакт с Аллантом, почти не глядя на него. Хорошо хоть от неё не требовали ведения непринужденной беседы, а то бы конец всему представлению. Одно лишь чередование неизвестных блюд способно было вывести из себя. Алланту легко! Он чувствовал себя вполне уверенно и наслаждался едой, вкус которой успел позабыть.

Хорошо, что всё на свете имеет конец. Подошла к концу и затянувшаяся пытка официального обеда. Надежда с великим облегчением поднялась из-за стола. Теперь в её памяти имелись необходимые минимальные данные, чтобы в следующий раз, даже без Алланта, не показаться абсолютной неумехой.

Геранд, с трудом сохраняя спокойствие, предписываемое ему этикетом, подошел, наконец, к брату. Они, отойдя за колонну, долго тискали друг друга в объятиях. Уезжал Аллант тощим поджарым юнцом, а теперь в плечах был, пожалуй, пошире, чем старший брат. И значительно сильнее.

Надежда, тоже в джанерской форме, стояла чуть позади, ощущая себя лишней и настолько неподходящей для дворцового общества, что очень хотела исчезнуть отсюда как можно скорее.

Аллант отпустил брата, который ещё не был уверен, все ли ребра у него целы, и спросил весьма возмущенно:

— И что же это наследник престола до сих пор не познакомил меня со своей половинкой?! Женился и молчишь?!

— Сейчас, — Геранд отошел ненадолго, чтобы вернуться с супругой.

— Шоракси — моя жена.

Аллант вежливо склонил голову.

— Ваше Достоинство, — обратился он к новой родственнице, сделав два шага назад, — это Надежда. Мы летаем вместе.

В ответ на вежливый наклон головы, Шоракси, негодуя, выдавила некое подобие дежурной улыбки. Получилось весьма неудачно. Презрение и собственная значимость с трудом маскировались под спокойствие, предписываемое этикетом.

Надежда получила возможность поближе рассмотреть будущую Рэллу Тальконы. Под роскошным бледно-голубым платьем, на которое ушло огромное количество кружев и жемчуга для отделки, скрывалась нескладная фигура. Создавалось впечатление, что Природа не очень-то старалась. Взяла длинный прямоугольник и, не затруднив себя даже намеком на талию и всё остальное, прилепила довольно тяжелый бюст. При минимальном вырезе платья, (большее позволить было нельзя из-за бледной крупнопористой нездоровой кожи,) на груди мерно колыхалось в такт быстрому дыханию затейливое бриллиантовое колье.

Шоракси была недовольна, муж оторвал её от созерцания выступления двух танцовщиц с Западного материка, специально привезенных на праздник владельцем металлургического завода.

Создавшееся напряженное молчание начинало затягиваться. Ситуацию спасла служанка, бесшумно, даже звука шагов по каменному мозаичному полу не слышно, возникшая рядом.

— Ваше Достоинство, — с поклоном обратилась она к Алланту, — Рэлла Тальконы приглашает Вас к себе. А Вашу спутницу мне поручено проводить в апартаменты Вашей сестры, чтоб она смогла отдохнуть с дороги, если не захочет остаться на празднике.

Надежда с облегчением последовала за девушкой.

Остаться одной! Это было то, что и требовалось.

Роскошь и торжественная красота отделки официальной части дворца сменилась теплым домашним уютом светлого широкого коридора жилых апартаментов. Охранники нескольких постов весьма настороженно смотрели вслед необычной посетительнице, одобряюще оценивая достоинства ее фигуры, подчеркиваемые облегающей джанерской формой, и Надежда спиной чувствовала эти взгляды, пока перед ней не открыли спасительную дверь.

В маленькой прихожей на прозрачном журнальном столике — переливчатая океанская раковина, рядом со столиком — мягкий стул. Ещё одна дверь — в уютную гостиную с пушистым ковром на полу, глубокими креслами и видеотехникой в углу, слева от большого окна с овальным верхом. Полупрозрачные шторы, перевитые широкой золотистой лентой, свисали до самого пола кружевными воздушными складками. Справа была ещё дверь. Сколько за ней было ещё комнат? Две? Три? Больше? Надежда не стала выяснять. Она села в одно из кресел и приготовилась ждать Алланта. Ждать она умела, тем более, что Аллант обещал долго не задерживаться.

Служанка встала у двери, чуть приподнимая оборку белого, отделанного широкой тесьмой передника. Она была практически ровесницей Надежде, как все тальконцы смугловатая, приятной неброской внешности. Волосы полностью скрыты сложным сооружением из куска светло-кремовой грубоватой материи, такой же, из которой было сшито платье с узкими длинными рукавами, немного расклешенное книзу. На платье — узкий ярко-синий поясок.

Надежда надолго задумалась о своем, глядя на мелкий цветочный узор ковра.

Спустя полтора часа, девушка стояла у двери в той же позе и лишь переминалась с ноги на ногу.

— Ты чего там стоишь? — удивилась Надежда, — садись.

— Мне нельзя, Праки, — почти испугалась служанка, — запрещено.

— Что запрещено? Садиться? Так мы же только вдвоем. Никто не узнает.

— Запрещено, Праки, — жалобно повторила девушка.

— А если я прикажу?

— Мне придется подчиниться Вам, Праки.

— Тогда включи какую-нибудь музыку и садись рядом. Будем слушать. И скажи, наконец, как тебя зовут. Должна же я как-то к тебе обращаться.

— Бетина. Но если желаете, Праки, можете никак меня не называть. — Девушка включила музыку очень тихо, фоном, и, ещё сидя на корточках, обернулась к Надежде, — Так или погромче?

— Оставь.

Бетина поднялась, подошла к креслу, но садиться не стала.

— Праки, может Вы хотите ванну принять? Или Вам принести чего-нибудь?

— Да не суетись ты! Сейчас подойдет Аллант, и ты избавишься от меня. Мы в город собирались.

Прошло ещё два часа. Аллант не появлялся. Конечно, с матерью после такой разлуки поговорить — дело святое, но не четыре же часа, в самом деле! Похоже, он просто забыл, что прилетел не один.

Надежда, теряя терпение, начала ходить по комнате, ставя пятку вплотную к носку другого ботинка. Сначала от кресла к противоположной стене, потом к двери и от неё к окну, возле которого робко стояла Бетина.

Сзади послышался шорох, Бетина с восторженным изумлением всплеснула руками и закрыла пальцами рот. Надежда быстро обернулась.

У дверей молча стояли трое незнакомых мужчин. У каждого повязана через лоб широкая розовая лента с узлом на левом виске. Средний держал перед грудью узкую длинную деревянную шкатулку, покрытую затейливой резьбой. Двое других, так же перед грудью, по крупному махровому цветку. Цветы были практически одинаковы во всем за исключением цвета. У стоящего слева цветок был ярко-оранжевым, а у другого — розовым. Все трое очень доброжелательно, с нескрываемым любопытством смотрели на Надежду. И явно чего-то от неё ждали. И она абсолютно не понимала, чего именно.

Единственная помощь — Бетина, которая так и стояла, закрывая рот руками.

— Кто эти люди и что им от меня нужно?

— Это же свадебные вестники!

— К-кто??

— Свадебные вестники, Праки. Разве Вы не ждали их?

— Н-нет, конечно. — Надежду трудно было удивить, но сегодня она была обескуражена. — И долго они будут стоять и молчать?

— Хоть сутки, Праки. Пока Вы не спросите их.

— Это должна быть какая-то определенная фраза?

— Да, Праки. Вам нужно спросить: Кто прислал вас к порогу моего дома?

Надежда медленно повторила, хотя уже заранее знала, что именно ей ответят. Бетина продолжала помогать, тихо встав сзади.

— Теперь Вам, Праки, нужно дать им ответ. Вы должны выбрать цветок и положить его в шкатулку. Другой следует сломать и бросить на пол, предварительно оборвав лепестки.

— И который?

— Смотря что Вы желаете ответить. Розовый означает «да». Оранжевый — «нет». Вам не нужно больше ничего говорить, Праки. Просто положите цветок в шкатулку.

Надежда быстрым движением языка скользнула по верхней губе, очень медленно сделала шесть шагов вперед, взяла цветок, опустила в шкатулку, задержав пальцы на лакированной крышке.

Мужчины склонили головы, одновременно повернулись и вышли. На ковре у двери остались лежать витые оранжевые лепестки. Надежда коротко и шумно выдохнула, отошла к окну и, перенеся вес тела на левую ногу, стала смотреть на зеленоватое мерцание защитного поля. И думала о том, что Аллант сейчас, наверняка, волнуется, ожидая, какой же ответ принесут ему торжественные и неторопливые свадебные вестники. И что Аллант, вообще-то, мог бы и предупредить её о намерении узаконить их отношения.

Она простояла так довольно долго, пока её не отвлек от мыслей осторожный стук в дверь. Надежда обернулась. К ней пожаловал не кто иной как начальник дворцовой охраны.

— Вы позволите…?

Надежда лихорадочно вспоминала, как же зовут неожиданного посетителя, чтоб через пять секунд доброжелательно отозваться:

— Да, пожалуйста, Праки Найс.

Начальник охраны поразился:

— Вы знаете мое имя?

— Да. Вы же представлялись мне. Помните, три года назад, у ворот, когда я приносила перстень.

— И Вы запомнили?

— Выходит, что так, Праки Найс.

— Нет-нет, Вам не нужно называть меня «Праки». Так обращаются простолюдины к знатным людям, слуги к хозяевам…

— А еще младшие по отношению к старшим, не так ли?

— Да, конечно. Но Вы, Праки — невеста Его Достоинства Алланта и послезавтра все будут обращаться к вам, как к принцессе.

— Послезавтра? — ужаснулась Надежда.

— Дату свадьбы назначила Рэлла Тальконы, а мне поручено проводить Вас, Праки, в отель. По свадебным правилам Вам, Праки, нельзя находиться под одной крышей с женихом. Сколько Вам, Праки, нужно времени, чтоб собрать вещи?

— Мы прилетели без багажа. Мне нужно только увидеться с Аллантом.

— Это невозможно, Праки! До свадьбы нельзя общаться даже через средства связи.

— Но это мне необходимо! У Алланта мои документы и кредитная карточка. Как я, по вашему, устроюсь в отель? Мне нужно купить хотя бы платье с туфлями, не говоря уж о косметике и прочих мелочах. Я что-то сомневаюсь, чтобы у вас было принято видеть невесту на свадьбе в форме Патрульного.

— Вам не о чем беспокоиться, Праки. У Вас будет абсолютно всё, что потребуется. И должный уровень обслуживания, и охрана. Вам нужно будет только сказать служанке о своем желании. Бетина будет всегда в Вашем распоряжении. Машина подана.

* * *

Суперлюксовский гостиничный номер казался Надежде роскошной клеткой. Настроение испортилось. Чувство собственной беспомощности угнетало и нервировало. Аллант не должен был с ней так поступать, даже не предупредив о своих намерениях. И теперь она вынуждена сидеть и ждать, бездействуя и скучая. Конечно, никакая охрана, будь её даже не три поста, а значительно больше, не смогла бы её остановить, захоти она вырваться. Но всё это так похоже на комфортабельный арест. Надежда злилась, и Бетина, интуитивно чувствуя её настроение и боясь попасть под горячую руку, предпочитала скрыться от глаз долой и отсиживалась в прихожей. Кто знает, чего можно ожидать от этой новой Праки, что, если она также щедра на оплеухи как Её Достоинство Шоракси?

Через полтора часа полной тишины появились первые посетители: модельер Рэллы Тальконы — маленький, похожий на мячик, с абсолютно седым ежиком волос, со своей девушкой — помощницей. Он был полон деятельной энергии и едва дождался, пока Бетина представит его, чтоб приступить к делу.

— Праки, мне поручено сшить Вам свадебное платье. — Он он двигался по комнате слишком легко для своей полноты. — И, хотя я не понимаю такой спешки, думаю, что успею к сроку.

Он остановился перед креслом Надежды, потирая маленькие полные ручки в предвкушении творческого азарта.

— Итак, Праки Надежда, что именно Вы бы хотели?

— А вы думаете, что я хоть что-нибудь понимаю в свадебных нарядах Тальконы? — огорошила его встречным вопросом нежданная заказчица, — Я полностью доверяю Вашему опыту. Что сошьете, то и надену. — Голос у неё был грустноватым и немного усталым. Лицо тоже особого энтузиазма не выражало.

— Э-э, нет, так не пойдет! Вы говорите так. Праки, словно заказываете смертное одеяние. — голос смягчился до предельно вежливой просьбы, — Вы не могли бы встать и, если только это возможно, снять куртку?

Надежда подчинилась.

— Прекрасно! — глаза у модельера загорелись вдохновением, — А теперь пройдитесь по комнате и повернитесь. Ме-ед-леннее. И ещё раз! Прекрасно! — он был доволен. — О, Небо! Какая у Вас фигурка! Мне будет очень легко. Не нужно исхитряться, чтобы прятать недостатки. Будьте добры, Праки Надежда, присядьте, мы обсудим с Вами варианты моделей. Вы выберете, что Вам понравится и будем корректировать по Вашему вкусу. Это должна быть эксклюзивная модель.

Помощница передала ему ноутбук. Они уселись на диване, и Бетина украдкой наблюдала, как они совещались, наклонив головы к экрану, как Надежда пыталась что-то объяснять, немного жестикулируя сразу двумя руками, как внимательно слушала и, соглашаясь, кивала головой или скептически поджимала губы, прежде чем возразить. Похоже, они всё-таки пришли к общему мнению, потому что после ухода гостей Надежда уже не была такой грустной. Бетина осмелела настолько, что уговорила её поужинать.

— Только заказывай сама и немного. И про себя не забудь, иначе умрешь с голода. А я пока сполоснусь.

Надежда пошла в сторону ванной. Бетина тенью последовала за ней.

— А ты куда? — резко обернулась Надежда.

Бетина остановилась в недоумении:

— А кто же Вам, Праки, будет помогать?

— Я что, паралитик? Сама не справлюсь? Не нуждаюсь я ни в какой прислуге!

В дверях она обернулась. Бетина по-прежнему стояла посреди комнаты, низко опустив голову и подозрительно громко шмыгала носом.

— Ну что ещё случилось? Ты плачешь?

— В-Вы гоните меня-я… М-меня-я уво-ля-ят т-теперь…

— За что уволят? — не поняла Надежда, — Да, говори ты нормально!

— Я В-вам не угоди-ила-а… Но я бу-уду стараться! Поверьте, не гоните!

— Ну за что мне такое наказание? — взмолилась Надежда. — Я всю жизнь обходилась без прислуги и не рассыпалась. Свалилась же ты на мою голову! — и увидев, как испуганно съежилась Бетина, обреченно махнула рукой. — Делай что хочешь, только не плачь, пожалуйста. Я не хотела тебя обижать, мне просто дико и всё.

— Спасибо, Праки Надежда, — обрадовалась девушка и скрылась за дверью ванной, — я сейчас, я всё быстро приготовлю!

Надежда тяжело вздохнула:

— Ничего не поделаешь, придется терпеть няньку. Но только ради тебя, Аллант, только ради твоего спокойствия. Если для этого нужна свадьба, то пусть будет свадьба.

Эти слова она твердила про себя, как заклинание, терпя старательную надоедливость Бетины. На следующее утро, умирая от безделья, Надежда слонялась из комнаты в комнату и мимоходом включила инфоком. На экране был парадный портрет Алланта, а бодрый баритон за кадром вещал:

— Самой сенсационной новостью столицы является неожиданно срочная свадьба младшего сына Его Мудрости Императора Тальконы. Ни одному информагентству не удалось выяснить, что же стоит за такой спешкой. Его Достоинство Аллант только вчера прилетел домой. Официальных интервью, к сожалению, получить не удалось, но известно, что вместе с Его Достоинством прилетела девушка. К сожалению, был дождь, и рассмотреть внешность предполагаемой невесты не удалось, но, со слов персонала космопорта, она чужачка и волосы у нее светлые. Была одета в форму Патрульного. На сей момент это пока всё, но следите за выпусками новостей на нашем канале. Как только будут известны новые подробности о таинственной невесте Его Достоинства Алланта, мы сразу же сообщим вам. Наш канал также будет вести репортаж со свадебной церемонии. Оставайтесь с нами.

Надежда нажала на выключатель и, рухнув на диван, яростно стукнула кулаком по колену:

— Репортеров только на свадьбе не хватало! — и повернулась к робко замершей Бетине, — слушай, ты замужем?

— Да, Праки Надежда.

— Тогда расскажи мне, пожалуйста о свадебном обряде. Нельзя же подставлять Алланта. Постарайся вспомнить нюансы, на которых я могу сделать что-нибудь не так. Я, честно сказать, знакома с вашими свадьбами лишь по паре фильмов.

— В некоторых фильмах свадебные обряды показаны очень подробно. Может быть, Вам стоит ещё кое-что посмотреть? Я знаю несколько таких фильмов, заказать?

— Заказывай, — согласилась Надежда, — а пока расскажи, что знаешь сама.

— Для невесты считается позором, если она не сумеет освободиться сама или упадет в обморок. Случаются и такие ситуации, когда невеста помогает освободиться жениху. И это для него пятно на всю жизнь, такое не забывают. А уж вовсе стыдобушка, когда трусят оба. Им приходится позориться до наступления темноты. До ночи никто не вмешается и не поможет, а издеваться будут все.

— Ну, до этого, я думаю, у нас дойти не должно. — усмехнулась Надежда, представив ситуацию.

Бетина заказала целых пять душещипательных любовных мелодрам, и Надежда, вооружившись пультом, полдня просматривала их целиком и отрывками, пока не поняла, что, пожалуй, опозориться не должна бы. Она приготовилась скучать до самого утра, но неожиданно нагрянули гости. И не с пустыми руками. Пожаловал Геранд со своей супругой, которая, как села в дальнее кресло, так и не встала до конца визита и не изронила ни слова. Лишь плотное и колючее, почти осязаемое, облако недовольства и отчуждения окутывало её.

Геранд привез потрясающий ювелирный комплект из колье, длинных, спадающих искристыми каскадами серег, изящной с подвесочками диадемы и перстня с крупным, сложной огранки камнем. Всё это переливалось и сверкало оригинальным сочетанием бриллиантов и голубых топазов.

— Это от нас с Шоракси. — Геранд улыбался вполне доброжелательно и искренне. — Аллант там вконец извелся и всех задергал. Просил передать, что соскучился безмерно, что любит тебя и считает часы до начала церемонии. — Геранд засмеялся. — Вот уж не думал, что мой братец может так влюбиться!

Они болтали весело и непринужденно пока Шоракси, окончательно потеряв терпение, не взвилась с кресла.

— Геранд! Поехали отсюда! У меня болит голова!

— Давайте, я попробую помочь Вам, — простодушно предложила Надежда, — я умею снимать боль.

— Ещё чего! — презрительно фыркнула Шоракси и устремилась к дверям настолько проворно, что сразу стала видна надуманность причины ухода. Больной человек с такой резкостью движений перемещаться не стал бы. Геранд, коротко извинившись, последовал за супругой. Визит наследников престола был окончен.

Утром Надежда позволила себе немного поваляться в постели. Бетины не было слышно, да и день предстоял напряженный.

Когда она поднялась, выяснилось, что её терпеливо ждет целая делегация, очень тихо сидящая в прихожей: парикмахер, визажистка и тот же модельер, успевший-таки выполнить заказ. Платьев было два: нежно-розовое, воздушно-кружевное для свадебной церемонии и ещё одно, голубое, чуть более скромное, но не менее изящное и красивое.

Надежда вздохнула и приготовилась терпеть, чувствуя, что ещё не скоро отделается от этой компании. Она покорно облачилась в свадебный наряд, удивленно отмечая, что платье, сшитое в такой спешке и без единой примерки, было точно по фигуре и именно таким, как уговаривались. Двойная кружевная широкая оборка по рукавам чуть выше локтя, по вырезу и на пышном подоле, вышитый цветочный орнамент розовый по розовому, широкий пояс, что завязывался сзади на большой бант, обтягивая и без того тонкую талию.

Она закрыла глаза, стараясь отключиться от внешних ощущений и безропотно ожидая, когда ей сделают прическу и нанесут макияж.

Должно же всё это когда-нибудь кончиться! И конец мучениям, похоже, был уже близок, потому что обнаженной кожи шеи и груди коснулись холодные камни колье. Надежда открыла глаза и впервые после начала процесса посмотрела в зеркало. Оттуда оценивающе улыбнулась практически чужая, вполне светская красавица с пышной прической и мастерски нанесенным макияжем. Она вдела в уши серьги, поданные Бетиной, и чуть тряхнула головой, чтоб посмотреть, как играют камешки в слишком крупных, по её понятиям, украшениях, почти достающих до плеч.

Их наконец-то оставили одних.

— Праки Надежда, — робко попросила Бетина, — Вам, наверное, нужно снять Ваш браслет…

Да уж, джанерский браслет вовсе не сочетался со свадебным нарядом. Она сняла его и протянула Бетине:

— Пусть пока побудет у тебя. — Но это ничего не решило — на левом запястье теперь четко выделялась полоса незагорелой кожи. Нужно было что-то делать и срочно — времени оставалось каких-то полчаса. Даже купить украшение не успеешь. Несколько минут Надежда сосредоточенно смотрела себе на руку, положенную на колено, потом быстро повернулась к Бетине:

— Здесь где-нибудь ножницы есть?

И пока служанка, ничего не понимая, ходила за ножницами, Надежда, примеряясь, обхватила запястье пальцами правой руки. Получалось чуть меньше четверти. Недолго думая, она развязала бант на поясе и уверенно отстригла от ленты кусок немного длиннее отмерянного пальцами. Бетина только ахнула, закрывая руками рот. Но и это было ещё не всё. Посередине отстриженного куска Надежда сделала маленькую дырочку, в которой закрепила на два узла с изнанки свой, так и ненадетый перстень. После этого она конфисковала у визажистки флакон лака для ногтей с блестками и провела по краям импровизированного браслета две широких искрящихся полосы. Оставалось только закрепить браслет на руке, что она и сделала при помощи двух маленьких шпилек для волос. Последним штрихом к свадебному наряду были розовые изящные туфельки на небольшом каблучке. Вот теперь она могла ехать. Времени — в обрез.

Можно было заранее догадаться, что народу будет много, но чтоб столько! Тут же и журналисты с камерами. Вот уж кого бы не пускать!

Аллант стоял на противоположном краю мощеного крупными дикими камнями круга, около десяти метров в диаметре. Он был одет в свободную розовую рубашку с рукавами по локоть и темные брюки. И восторженно улыбался, увидев Надежду. За его спиной теснилась целая толпа: все члены Императорской семьи и множество других незнакомых Надежде людей. За её спиной — Бетина, шофер и шестеро охранников.

Всё остальное вполне соответствовало просмотренным накануне фильмам. И круг, ограниченный узенькой, пробитой в камне канавкой, и два пятиметровых каменных столба по краю круга, друг напротив друга, сверху донизу покрытых резьбой на цветочную тему. Примерно на уровне плеча каждый столб опоясывала довольно толстая серебряная цепь. Шесть её звеньев свободно свисали вниз, оканчиваясь узким тонким кольцом. Посреди круга зеленело выстриженное из мелколиственного кустарника мифическое чудище, поднявшее в небо широченную пасть, составляющую две трети круглой головы. От храма к кругу приближался священнослужитель, облаченный в торжественное лазурного цвета одеяние. В левой руке он нес зажженную чашу-светильник, в правой — с трудом удерживал большой высокий кувшин с тонким изогнутым носиком. За священнослужителем следовал мальчик — подросток с подносом в руках. На подносе три кувшинчика из непрозрачного стекла и чаша. Переступив черту канавки, Священнослужитель вдруг запел красивым сильным голосом и пошел по кругу, выливая в канавку содержимое кувшина. Затем жестом приказал сначала Алланту, а затем Надежде вступить в круг. Как только они сделали это, Священнослужитель наклонился и поднес светильник к канавке. Мгновенно вспыхнуло бездымное голубоватое пламя, низким огненным обручем отделяя стоящих в круге от всех остальных.

Священнослужитель подошел к Алланту:

— По собственному ли желанию и без принуждения хочешь ты, Сын Неба, вступить в брак?

— По собственному… — весьма хрипло отозвался Аллант.

— Готов ли ты пройти испытание?

— Готов. — выдохнул Аллант и шагнул к столбу, поднимая к плечу правую руку.

Широкая спина священнослужителя загородила его от Надежды на какую-то минуту. Но этого оказалось достаточно, чтобы серебряная цепь протянулась от столба к его правому запястью. Аллант старательно кривил губы, изображая улыбку, а от запястья к локтю стекала алая струйка, и частые тяжелые капли падали на камни.

Священнослужитель, задавая Надежде свои вопросы, очень внимательно смотрел ей в глаза. Не зная, правильно она поступает или нет, но девушка не отвела взгляда, и они, чуть дольше положенного, смотрели друг на друга: изучающе, спокойно, вполне корректно, без явного вызова. Священнослужитель моргнул первым и, взяв двумя руками кольцо цепи, развел кисти: левую от себя, правую к себе. Кольцо оказалось распиленным наискось, а с другой стороны крепилось незаметным винтом. Священнослужитель, больно зацепив двумя пальцами, сильно оттянул Надежде кожу на правом запястье и ловко проколол складку. Заточка среза у кольца была идеальной, он почти не прилагал усилий. Закрепив кольцо, он ещё раз посмотрел девушке в глаза, как бы спрашивая: ну как?

В первые мгновенья её лицо было просто спокойным, разве что зрачки расширились, реагируя на боль, но перехватив вызывающий взгляд, она дерзко улыбнулась, показывая, что ей все равно и что, мол, не дождешься. Боль была вполне терпимой. Единственное, что Надежда сделала, это шагнула влево, почти натягивая цепь и отводя локоть в сторону а еще, подбирая, чуть сместила влево подол платья, чтоб случайно не закапать кровью. И пока священнослужитель распевал свои непонятные из-за сложной мелодии песнопения, они с Аллантом смотрели друг на друга и улыбались. Когда же священнослужитель, наконец, окончил пение и, встав посреди круга, воздел к небу руки с возгласом:

— Да свершится воля Неба! — толпа, глухо гудевшая всё время, замерла, затаив дыхание. Мальчик подошел к нему, протягивая поднос и священнослужитель вылил в чашу содержимое одного из кувшинчиков: Небо — свидетель этому браку! Море — свидетель этому браку! — и вылил содержимое второго. — Талькона — свидетель этому браку! — и опорожнил третий кувшинчик.

И, разведя руки в стороны, поманил одновременно и Надежду и Алланта, — подойдите ко мне, дети Неба.

Все замерли в ожидании, только оператор с камерой (чтоб ему провалиться!) всё метался за кругом, выбирая лучший ракурс.

Аллант не подвел, освободился одним рывком, так и продолжая смотреть Надежде в глаза. Его приветствовали дружным одобрительным воплем.

Надежда выждала несколько секунд, сжала правый кулак, и так же, в один стремительный рывок всем корпусом влево, не стирая улыбки с лица, избавилась от цепи.

Ещё только не хватало показать перед камерами, жадно ловящими каждое движение, что рвать собственную кожу все-таки очень больно. Но оскал стиснутых зубов, если очень постараться, мог вполне сойти за улыбку. И они старались. Мальчик опустился на колени перед Аллантом, подставив чашу под струйку крови, стекающую с его пальцев. Священнослужитель стоял рядом, наблюдая, и когда решил, что натекло достаточно, жестом отправил мальчика к Надежде, которая держала руку на весу, немного наотлет, всё ещё боясь за платье. Сам он, достав откуда-то из-под одеяния маленький флакончик, смочил остро пахнущей синей жидкостью пораненное запястье Алланта и в три витка закрепил плотную повязку. Затем он проделал это же с Надеждой. Жидкость оказалась ко всему ещё и едкой. Что ж, болью больше, болью меньше… Разницы, по сути дела, никакой.

Но и это было ещё не всё. Под свое громкое и успевшее надоесть пение, Священнослужитель поднес ритуальную чашу к губам Алланта, заставляя глотнуть странной смеси из дождевой и морской воды, вина и крови. Повернулся к Надежде. Вот тут-то он и отыгрался за ее дерзкий взгляд.

Если Алланту предлагалось сделать чисто символический глоток, то у губ Надежды он задерживал чашу значительно дольше, заставляя отхлебывать по полному рту солоновато-терпкой жидкости. И так все пять раз, очень внимательно следя за её глазами.

— Ничего, — думала девушка, заставляя себя подавлять предательскую тошноту, — и не такую гадость пить приходилось, — и так же дерзко и невозмутимо выдерживать изучающий взгляд, — не дождешься!

Остатки жидкости священнослужитель вылил в пасть зеленому чудищу, и площадь радостно взревела, приветствуя новых молодоженов. И был лишь один ненавидящий, прожигающий спину взгляд. Надежде не требовалось даже оборачиваться, чтобы узнать, кто стоит сзади, рядом с Императорской четой. Шоракси. Больше некому. Но почему?

По идее, церемония была закончена, толпа расступилась, и в круг ввели двух украшенных розовыми лентами и цветочными гирляндами хрунтов. Бади и Бридан. Вспомнила девушка, узнавая грациозных животных.

Она так и не смогла понять, что же напугало хрунтов: догорающий в канавке огонь, крики людей или запах свежей крови, только Бридан, коротко и пронзительно взвизгнув, шарахнулся в сторону. Аллант, оказавшийся совсем рядом, прыгнул и повис на поводе, успокаивая зверя, способного изувечить не одного человека, если позволить ему ворваться в толпу. Бади успела сбить с ног парня, что вел её, и взвилась на дыбы, оскалив зубы и выпуская страшные когти, только чудом ещё не задев лежащего у неё под ногами человека. Священнослужитель с завидной скоростью порскнул за столб. И только оператор продолжал стоять рядом, не прекращая съемку. Именно он и заснял эти уникальные кадры, как Надежда, понимая, что больше ничего не успевает сделать, вскинула к плечу левую руку ладонью вниз, сжатыми пальцами по направлению к морде обезумевшего зверя, уже почти нависшего над ней. И отчаянный взгляд поверх руки, как её продолжение, с мысленным приказом остановиться.

Бади удивленно хрюкнула, крутнула головой, замахала передними конечностями почти над головой у Надежды, явно теряя равновесие и… плюхнулась на украшенный цветочной гирляндой собственный зад. Со стороны казалось, что она наткнулась на невидимую стену, несуществующее защитное поле. С полминуты Бади хрюкала. Сначала удивленно, а затем воркующе, узнавая и радуясь. И всё это время Надежда успокаивала её на уровне подсознания:

— Ну что ты, маленькая! Ведь это же я, забыла? Успокойся, маленькая. Всё хорошо! Сейчас поедем домой. Успокойся, пожалуйста.

Бади слушала, удивленно вытянув вперед шею и поигрывая локаторами напряженных ушей. Потом, даже Надежда не ожидала такого, взяла и легла у её ног, подогнув колени, вытянув доверчиво шею и полуприкрыв глаза. Уши, только что напряженно торчащие, повисли мятыми тряпочками. Надежда коротко и шумно выдохнула и опустила руку. Обошлось.

Аллант и Надежда ехали верхом почти впереди свадебной процессии, и хрунты вышагивали, чуть пританцовывая, вполне слушаясь повода, словно и не дурили вовсе.

7

Утром следующего дня Алланту пришлось подняться значительно раньше, чем хотелось бы. Наспех организованная свадьба совпала по срокам с храмовым праздником на Западном материке, на котором, по давней традиции, должны были присутствовать все мужчины Императорской династии. И, плюс ко всему, в этот же день проходил Выпускной вечер в Джанерской Школе, куда попасть тоже было необходимо. И все это нужно было успеть сделать до полудня, когда начиналась вторая часть свадебной церемонии.

Аллант осторожно и ласково поцеловал ещё дремлющую, теперь уже законную жену и, выбравшись из постели, натянул одеяло, прикрывая её до подбородка. Она открыла глаза и улыбнулась в ответ, блаженно щурясь после очень короткого сна.

— Уже уходишь?

— Спи. Отдыхай и ни о чем не думай. Расслабься хотя бы сегодня. У нас все-таки отпуск и свадьба. — он бережно отвел у неё со лба прядь растрепавшихся за ночь волос. — Я постараюсь не опоздать.

— Бедный-бедный, мой Аллант! — она лениво нежилась на роскошной кровати, — даже сегодня тебе не дали отдохнуть!

Они ещё раз поцеловались на прощание, Аллант вышел из спальни, а Надежда, повернулась на правый бок досыпать. Сна, естественно, не получилось. Слишком непривычно для неё было такое времяпровождение. Она провозилась ещё полчаса, тщетно пытаясь уснуть, и поднялась. Из прихожей появилась Бетина, которая очевидно караулила момент пробуждения хозяйки, чутко вслушиваясь в каждый шорох. И, когда Надежда, умывшись, попыталась надеть форму, она робко запротестовала и принесла то самое голубое платье.

Надежда была вынуждена подчиниться, запоздало сообразив, что действительно, лучше походить в платье и привыкнуть к нему хотя бы немного, чтоб не путаться в широком длинном подоле, как вчера во время свадьбы. Хорошо, хоть другие не заметили, как ей было некомфортно без привычной удобной формы. От завтрака она отказалась и, присев у туалетного столика, чтоб надеть серьги, попросила Бетину принести соку. Бетина пошла, было, но от самых дверей попятилась.

— К Вам гости, Праки Надежда.

— Тогда на всех неси! — и, ещё вдевая вторую серьгу, Надежда вышла в гостиную. У стола, на котором громоздилась огромная куча вчерашних свадебных подарков, стояла Шоракси. За её правым плечом скромно потупила глаза молоденькая служанка, та же самая, что сопровождала Шоракси на свадьбе. Она тоже разглядывала угол, заваленный подарками.

Надежда до того удивилась, что не сумела сдержаться:

— Шоракси, Вы?! — и тут же спросила как можно вежливее: Геранд тоже уехал? — и радушно пригласила, — садитесь. Как хорошо, что Вы зашли. Будем вместе ждать возвращения наших мужчин.

Шоракси резко повернулась. В руках у неё была изящная фарфоровая вазочка с инкрустацией самоцветами — голубой узор по перламутровому фону. И лицо её вовсе не выражало дружественных чувств.

— Нам нужно кое-что выяснить! — и, так же резко повернувшись, быстро сунула вазочку в грудь ничего не подозревающей служанке. Та не успела подхватить и хрупкая вещица мгновенно превратилась в кучу осколков.

— Безрукая тварь! — взвизгнула Шоракси и закатила служанке мощную оплеуху, от которой девушка пошатнулась и, вскрикнув, закрыла рот ладонью. Надежда сначала подумала, что от испуга. Но широко распахнутые глаза, выражая и ужас и боль, переполнились слезами, а между пальцами начала медленно просачиваться кровь.

— Ну зачем же так! — попыталась заступиться за служанку Надежда, — подумаешь, одной безделушкой меньше! Тем более, что она и не виновата…

Вот тут-то всё и началось.

— А ты вообще замолчи, безродная шлюха! — истерично закричала Шоракси, подбочениваясь, как простолюдинка и нисколько не ограничивая себя в выражениях, — ты что думаешь, я тебя навещать пришла, нищета поганая? Я пришла сказать тебе, чтоб ты не больно расфуфыривалась. Думаешь, вскружила голову принцу, так и сама пролезешь в знатные дамы? Да ты как была нищенкой, бесприданницей так и останешься ей! Да у тебя даже на свадьбу надеть ничего не нашлось, всё из милости подали, чтоб перед людьми не позориться. На тебе и сейчас серьги из моих обносков. Подали милостыньку нищенке нахальной!

Надежда остолбенела и ошарашено слушала, ещё с трудом веря во всё происходящее. Бетина, успев отдать распоряжение о соке, вернулась и стояла на пороге, пораженная не меньше.

— Да будет тебе известно, — всё больше распалялась Шоракси, — твой муженек младший в семье, и он не наследует ни престола, ни богатства. Так что можешь ни на что не рассчитывать. Я, а не ты, скоро буду Рэллой Тальконы! И тогда ты не то что порога этого дворца не переступишь, на Тальконе не посмеешь появиться. Выскочка безродная, шлюха с космопорта! Да за твоей спиной на свадьбе не только родителей не было, а вообще никого кроме нашей прислуги, нищенка! И ты ещё вздумала равняться со мной, единственной наследницей. Да у меня в приданом столько богатств, что тебе и не снилось!

Надежда молча слушала, понимая, что возражать что-либо сейчас просто бесполезно. Она приготовилась принять всю бесконечную тираду оскорблений и грязи. Бетина, пытаясь хоть как-то помочь своей Праки, буквально выхватила из рук подошедшей служанки поднос с двумя высокими хрустальными бокалами и широкогорлым кувшином, наполненным ярко-рубиновым соком, подбежала, встав между Надеждой и Шоракси.

— Ваш сок, Праки Надежда.

— Спасибо, Бетина, — поблагодарила Надежда и, простодушно улыбаясь, предложила разъяренной фурии, — может быть, соку хочешь?

Шоракси, до предела взбешенная таким спокойным поведением противницы, от которого поневоле пропадает весь пыл и неоткуда становится черпать злость для продолжения ссоры, буквально взревела:

— Хочу!!! — и, стремительно схватив кувшин, выплеснула его содержимое в лицо Надежде.

Она несколько секунд стояла ошеломленная, затем медленно провела правой ладонью по лицу сверху вниз, вытираясь, и, снисходительно улыбнувшись Шоракси, спросила участливым тоном:

— Ну что, тебе полегче стало?

Эти слова оказались последней каплей в чаше ярости.

— Ах ты, тварь! Да я тебя… — Шоракси размахнулась. Но драться с джанером не то, что со служанкой. Надежда ловко перехватила занесенную руку, до боли стиснув запястье.

— Вот что, голубушка, хватит, наверное! Надоело! Иди-ка вон в коридор, остынь немного. Успокоишься — приходи, поговорим.

С этими словами она вывела Шоракси из своей комнаты несмотря на то, что та кривилась от боли в руке, не смея даже вскрикнуть. Изумленная служанка, всё ещё вытирающая кровь с разбитых губ, выскочила следом.

Надежда вернулась, встала посреди гостиной, глядя на черепки на полу, которые поспешно собирала Бетина. На душе было препогано. Прекрасное праздничное настроение было безнадежно испорчено, так же как и платье.

Бетина, ахая и причитая, суетилась вокруг, а Надежда начала с того, что сняла серьги, уложила обратно в футляр, где лежали колье и диадема, вручила футляр Бетине и приказала:

— Отнеси ей. Мне чужих обносков не нужно. Не будет брать — оставь на полу возле двери.

Пока Бетина бегала, Надежда успела переодеться в форму Патрульного и старательно умывалась, пытаясь смыть с лица не только липкий сок, но и тяжелую, незаслуженную обиду. Не получилось. Она, как пьяная, прошла в спальню, свалилась поперек кровати лицом вниз и горько, безутешно расплакалась.

Слезы иссякли, а горечь не выплакалась, заставляя ничком лежать на кровати и жарко дышать в мокрую подушку. Бетина тихо жалась в уголке прихожей, не осмеливаясь вмешаться. Она уже почти настроила себя на то, чтоб войти и попытаться хоть как-то утешить хозяйку, когда дверь распахнулась и ворвался Геранд: весёлый, довольный, с целой охапкой диких цветов, прижатой к груди.

— Надежда у себя? — спросил он у Бетины, почти не замедляя шага.

— Да. Но…

— Ничего. Аллант велел мне разбудить её, если она ещё спит. — это он говорил, уже входя в спальню. И вид Надежды, все-таки поднявшейся при его появлении, Геранду очень и очень не понравился.

— Так. — строго сказал он, сразу приняв серьезный вид. — Мой свихнувшийся от любви младший братец всю дорогу рта не прикрывал, расхваливая свою молодую жену. В результате, он потребовал посадить люфтер в горах, сам карабкался по скалам за цветами, хотя я абсолютно не понимаю, чем этот дикий веник лучше садового букета. Но он меня заверил, что ты это оценишь по достоинству. — С этими словами, сгибаясь в шутливом полупоклоне, он вручил букет Надежде, которая всё ещё находилась в растрепанных чувствах. — А молодая жена этим временем изволит рыдать? Не дело! В день свадьбы! Короче! (голос приобрел командные нотки) Аллант приказал мне тебя разбудить, поднять, одеть и отвезти в ювелирный салон за браслетом. Десять минут тебе на то, чтоб умыться-причесаться. Я жду. — И вышел.

— Можешь объяснить, что тут произошло? — обратился он к Бетине таким строгим тоном, что служанка, и без того испуганная, окончательно вжала голову в плечи и кое-как, глядя снизу вверх, сбивчиво попыталась рассказать о недавних событиях.

— А ты куда смотрела, бестолочь! — сорвался Геранд на ни в чем не повинной служанке — ничего доверить нельзя!

Уже в машине он, заглядывая в лицо Надежде, тихо попросил:

— Прости, пожалуйста, ее, идиотку. Пожалуйста! Если можешь, прости… Я знал, что Шоракси взбалмошная, но не думал, что настолько. Ещё бы! С детства знать, что будет править Империей. Вот и не вынесла. Зазналась. Власть — она и в самом деле штука тяжелая. Не даром же говорят «бремя власти». Она не каждому по плечу.

Надежда сосредоточенно рассматривала маленькую точку грязи на левом колене.

— Ты не переживай, — продолжал утешать её Геранд, — Шоракси больше не посмеет. Я поставлю её на место. Я просто не ожидал от неё такого… А украшения ты ей зря отдала. Они Шоракси никогда не принадлежали. Она тебя просто спровоцировала. Может, самой понравились, может, чтобы досадить. Я их сам позавчера утром покупал для тебя. Но я с ней разберусь, обязательно разберусь!

— Не надо. — вдруг попросила Надежда.

— Чего не надо? — не понял Геранд.

— Ничего не надо. Разбираться. Всё равно время вспять не повернешь. Что было, то было. И Алланту ничего говорить не надо. Расстроится.

Машина остановилась.

— Вот и приехали, — обрадовался Геранд, — сейчас я куплю тебе другое платье…

— Только попробуй! — пригрозила Надежда, — я ещё сама в состоянии купить то, что мне нужно, хотя меня и обзывают нищенкой! — недавняя обида, всколыхнувшись, вырвалась наружу. — Я ещё могу заработать себе и на одежду и на украшения!

Она выбрала себе довольно элегантное платье цвета морской волны, тонкая ткань которого была способна менять окраску в зависимости от освещения с зеленого на голубой. Надежда подала для расчета свою кредитную карточку. Она разговаривала с продавцом и не слышала, как Геранд, притиснув к стене владельца салона, угрожающе прошипел ему на ухо:

— Снимешь хоть кредос у неё с карточки, будешь иметь дело со мной. Счет пришлешь мне.

Ювелирный салон находился в трех минутах езды.

— Здесь работает самый знаменитый мастер Тальконы. Даже наш дворцовый ювелир уступает ему в мастерстве, хотя тоже считается одним из лучших на планете. — Объяснял Геранд, поднимаясь по широким ступеням и осторожно поддерживая девушку под локоток. Надежда вполне могла передвигаться самостоятельно, но, чтоб не обижать расстроенного Геранда, не отказывалась от его деликатной заботы. Четверо охранников следовали за ними.

В стилизованном под сказочную пещеру салоне находилось около десяти посетителей, которых очень быстро и молча отжали от прилавков к выходу. И что самое удивительное — никто не попытался возразить.

Один из продавцов мгновенно оказался рядом и, сгибаясь в поклоне, пригласил пройти в кабинет, чтобы в удобной обстановке посмотреть товар. Надежда с трудом переносила это униженное заискивание. Она пристально глянула на продавца, отчего он склонился ещё ниже:

— Я сама хочу посмотреть. — и, почти не замедляя шага у витрины с бриллиантами, прошла в правый угол к серебру и полудрагоценным камешкам. Один из продавцов следовал за ней по ту сторону прилавков.

Из полусотни самых разных браслетов она попросила показать два. Повертела их в руках, померила и остановила свой выбор на более легком и ажурном. Геранд молча стоял у неё за правым плечом. Теперь нужно было придумать что-нибудь под цвет единственного имеющегося украшения. Надежда выудила из-за воротника свою подвеску и, не снимая цепочки, зажала синий цветок в пальцах. Она выбрала ниточку некрупных бус синего кошачьего глаза. Бусы оказались немного длиннее, чем хотелось бы, и девушка попросила укоротить их, дополнительно заказав ещё одну нитку втрое длиннее. Продавец предложил немного подождать, и в этот момент сзади прозвучал громкий надтреснутый голос:

— О, Небо! Мне никак нельзя болеть!

Надежда и Геранд обернулись почти синхронно.

У дверей лифта, ведущего на второй этаж здания, стоял неестественно скрючившись, плотный пожилой мужчина в красном бархатном халате до полу. Он болезненно морщился и правой рукой держался за поясницу.

— Я в постели только два дня, — продолжал возмущаться он, — а эти олухи таких гостей держат в общем зале! Сейчас же пойдемте наверх! Ваше Достоинство, не обижайте старика.

Геранд прошипел на ухо Надежде:

— Придется идти, иначе он и в самом деле обидится.

Маленькая, уютная комнатка, в которую привел их хозяин, была специально предназначена для приема гостей: кресла, диванчик, журнальный столик с настольной лампой, чтобы удобнее было рассматривать украшения. Старый ювелир предложил гостям садиться, а сам остался стоять, боясь сделать лишнее движение. И Надежде стало его жаль.

— Давайте я полечу Вам спину, — предложила она, — я немного умею.

Даже Геранд, и тот не поверил:

— Ты? Умеешь лечить людей?

— По-твоему, я бы стала предлагать понапрасну? — и, уже обращаясь к хозяину салона, настояла, — вы ложитесь, ложитесь, чего зря мучаться.

Со стонами и пыхтением он лег на диван, спустил халат до бедер, обнажая рыхлую бледную кожу спины.

— Как прихватило меня, почти сразу после Вашего ухода, так до сих пор шевельнуться не могу, не то что работать. И на свадьбу к Вашему брату не попал, — говорил ювелир, обращаясь к Геранду, пока Надежда, встав на колени, разглаживала ему спину, круговыми движениями кончиков пальцев, спускаясь вдоль позвоночника к крестцу, не обращая внимание, на то, что пациент периодически дергался от боли и с шумом втягивал воздух сквозь сжатые зубы. — Репортаж с церемонии я, конечно же, смотрел. Давненько мне не приходилось видеть таких красивых свадеб. Кстати, Ваше Достоинство, а невеста, то есть жена Вашего брата…

— Лечит Вам спину. — смеясь, перебил ювелира Геранд.

— Что-о??

— Не лечит, а уже закончила, — вмешалась в разговор Надежда, — вставайте. Не бойтесь, болеть не должно.

Старый ювелир поднимался чрезвычайно бережно, каждую секунду ожидая болевого укола. Но боль исчезла. Тогда он, уже смелея, повернулся. Боли не было. Он наклонился. Спина нисколько не беспокоила.

— Но как же так?!

— Всё в порядке. Больше не заболит.

— Да я не об этом. Я то всё время думал, старый пень, кого же Вы, Праки, мне напоминаете, хотя точно знал, что мы не встречались! Геранд! Ваше Достоинство, неужели Вы не могли сразу мне сказать, кто именно пришел с Вами?

В дверь аккуратно постучали. Вошел тот самый продавец, держа в руках три коробочки.

— Ваш заказ. — Он оставил всё на журнальном столике и вышел.

Ювелир разразился целой серией восторженных комплиментов в адрес Надежды, которые она, вежливо благодаря, была вынуждена выслушать, лишь потом он спросил: — Какие, конкретно, украшения Вы хотели бы приобрести?

Пришлось снова доставать из-за воротника подвеску.

— Я пытаюсь подобрать что-то в комплект к этому цветку. Осталось только серьги купить.

— Ну-ка, ну-ка, — живо заинтересовался ювелир, вытягивая шею, — Праки, только не гневайтесь, пожалуйста, нельзя ли мне посмотреть поближе?

Пришлось снимать цепочку.

Он, положив украшение на ладонь, долго и внимательно рассматривал его под лупой в разных ракурсах, поднеся поближе к настольной лампе.

— Интересно, очень интересно, — бормотал он себе под нос и, наконец обратился непосредственно к Надежде:

— Как давно у Вас это украшение?

— Лет с трех. Мои родители прилетали тогда на Талькону, и Рэлла Тальконы подарила его мне, как талисман, на счастье. А в чем дело?

— Просто такие подвески уже больше трехсот лет, как не делают. Их, в небольшом количестве, изготовляли, одно время, в мастерской при горном храме Западного материка. Их, действительно, носили как обереги, потому что это не что иное, как храмовый символ Неба — стилизованный цветок, посвященный Защитнице. После Большой Войны таких вещиц остались единицы, по крайней мере я только слышал о них, а в руках держать не приходилось. На нашем материке подобные обереги всегда гравировались на круглых золотых пластинках. Боюсь, что ничего достойного к этому украшению я сейчас Вам подобрать не смогу. Но я обещаю, я сделаю Вам такой комплект. Подберу достойные камни и сделаю. А сейчас… — ювелир задумался, упираясь указательным пальцем между седых кустистых бровей, — сейчас, если только по цвету, то… Ну, конечно! — обрадовался он, — Как же я мог забыть! Это именно то, что нужно. Я сейчас принесу! — И, совершенно забыв про больную поясницу, почти бегом скрылся за дверью.

Он вскоре вернулся, держа в руках коробочку.

— Вот, посмотрите. Таких больше нигде нет. Я и делал их не на продажу, а просто для удовольствия.

Надежда заглянула в коробочку.

На черной бархатной подкладке лежали два ярко-синих цветка — колокольчика. От застежки вниз под углом отходили два малахитовых листочка, а от них на трех звеньях золотой цепочки сам цветок: тонкостенный, чуть не просвечивающий, с ободком, отделанным алмазной крошкой. Три золотых тычинки оканчивались полусферами, в которых крепились небольшие бриллиантики. Четвертый искрился в месте, где сходились листики.

Надежда, восторженно улыбаясь, смотрела на изящные серьги. Аналогов ей ещё не приходилось видеть ни здесь, ни на других планетах. Действительно, единственный экземпляр, созданный мастером высочайшего класса. Молчание затягивалось. Необходимо было что-то отвечать, желательно внятное и одобрительное, а она всё ещё пыталась прикинуть, хватит ли у неё на счету денег. Получалось, что, пожалуй, маловато. Поэтому улыбка перешла в кривоватую ухмылку.

— Прелесть! — и сразу же заметно смутившись, — мне бы подешевле что-нибудь…

И Геранд и ювелир возмутились одновременно и одинаково яростно:

— Да кто сейчас о деньгах говорит! Что у меня денег не хватит что ли? Лишь бы только тебе понравились.

Мастер легонько тронул руку девушки:

— Нравятся? По мысли?

— Очень нравятся. — Не стала притворяться Надежда, — по мысли.

— Тогда они твои. — И, не давая ничего возразить, закрыл коробочку и вложил девушке в руку. — И ничего не говори! Это мой свадебный подарок. И с меня ещё причитается за лечение. Я сделаю достойный комплект, как и обещал. И я буду рад, если Вы будете хотя бы иногда посещать мой салон.

Аллант уже заждался и возмущался, полушутя:

— Геранд, я только попросил тебя передать Надежде букет, а ты решил насовсем похитить мою жену? Тебе что, своей мало?

Геранд в долгу не остался:

— Я бы поменялся с удовольствием. Как, братец, меняться будем: на вес или поштучно?

— Ну уж нет! — Аллант повернулся к Надежде, — ты только посмотри каковы замашки у наследника престола! Мало ему всего того, что он наследует по закону, так он ещё пытается отобрать у меня единственное богатство, которым я владею. Ну уж нет! — повторил он и неожиданно подхватил Надежду на руки, — пора спасаться бегством от этого захватчика, тем более, что времени в обрез, и моя единственная драгоценность рискует остаться к началу церемонии неодетой и непричесанной. — С этими словами, несмотря на сопротивление, он понес жену в сторону своих апартаментов.

* * *

Вечер был в полном разгаре, и голову Надежды уже украшал изящный жемчужно-сапфирный венчик принцессы Тальконы, а её всё не покидало странное чувство. Что-то было не так. Но что? И лишь за праздничным столом она поняла: рядом с Герандом не было Шоракси. Она, пренебрегая правилами приличия, на праздник не пришла. Хотя, особо удивляться было нечему. После всего, что было… Но то, что это ещё вовсе не конец неприятной истории Надежда не догадывалась. Да она и не хотела думать о Шоракси, тем более сейчас и развлекалась от души вместе с ничего не подозревающим Аллантом.

Уже около полуночи, когда бал был в полном разгаре, к Надежде, раскрасневшейся после быстрого танца подошла служанка и склонилась в полупоклоне:

— Ваше Достоинство, Вас приглашает к себе Рэлла Тальконы.

Надежда не удивилась, ведь, по сути дела, она ещё толком и не говорила с матерью Алланта с самого прилета.

Рэлла Тальконы ждала её у себя в гостиной. Она устало откинулась на спинку кресла и вытянула босые ноги перед собой на низенькую, обитую белым мехом скамеечку. Служанка, стоя на коленях, массировала ей стопы.

— Такие бурные празднества уже тяжеловаты для меня, — произнесла императрица, как только Надежда переступила порог, — как тебе сегодняшний вечер?

— Всё прекрасно, Рэлла Тальконы! Я даже и предположить не могла, что всё закончится свадьбой. Всё так неожиданно и так великолепно! Спасибо.

Ни сесть, ни пройти вперед Надежде не предлагалось, и поэтому она так и осталась стоять возле дверей.

— У тебя нет никаких претензий?

— Нет, спасибо, Рэлла Тальконы, всё в порядке.

— Ты, как я смотрю, довольно быстро осваиваешься. Даже успела приобрести себе новый наряд. Ведь, насколько я знаю, ты должна была быть в другом платье. В том, которое специально шили для тебя. Оно чем-то тебя не устроило?

Надежда поняла, куда клонит Императрица, но виду не подала.

— Нет, Рэлла Тальконы, платье было прекрасным. Просто я, как растяпа, его испортила. Нечаянно облила соком. Мне так неудобно…

— Сама облила? — в голосе Рэллы Тальконы прозвучали холодные нотки.

— Да. Конечно. Кто же ещё. — Но даже взгляда не отвела.

— Может, подтолкнул кто?

— Нет, что Вы?!

— И никаких конфликтов сегодня тоже не было? — уже почти совсем напрямую спросила Рэлла Тальконы.

— Нет. — Уверенно соврала Надежда, про себя проклиная доносчиков.

— Ты уверена? — голос был ледяным.

— Да, Рэлла Тальконы, всё в порядке.

Императрица ногой отшвырнула скамеечку и служанка, что делала массаж, пятясь, поспешила убраться подальше от надвигающейся грозы.

— Я знала твоих родителей, как достойных людей и не думала, чтобы они учили тебя так нагло врать мне в глаза! Или всё-таки учили?

— Нет, Рэлла Тальконы, не учили. — Надежда, ничуть не смущаясь, смотрела в красное, искаженное гневом лицо императрицы, — но и жаловаться меня тоже не учили.

— Но неужели нельзя было обойтись без драки? Да это позор на всю Талькону, если только журналисты пронюхают. Как же! Две принцессы разодрались на свадьбе!

— Но никакой драки не было!

— Как же! Не было! И синяки у Шоракси возникли сами собой? И она, бедная, теперь вынуждена сидеть безвылазно у себя. Ты меня разочаровала, Надежда! Я просто не ожидала, что ты, буквально с первого дня пребывания во дворце начнешь решать конфликты таким способом.

Надежда сникла и опустила голову.

— Да, конечно, — убитым голосом подтвердила она, — если кожа очень нежная, следы могли и остаться. Я, наверное, не рассчитала, слишком крепко перехватила ей руку.

— Причем здесь рука, если у неё на лице синяк! Ты хоть представляешь себе, что это такое? Она ведь не служанка какая-нибудь, а наследница престола.

Тут Надежда удивленно вскинула голову:

— Но я её не трогала!

— А Шоракси утверждает, что ты её била. Что ты на это скажешь, новоявленная принцесса? Это же надо додуматься! Выволочь в коридор и избить!

— Ничего я не скажу. — Уже с вызовом в голосе и злым прищуром — Если Вы так считаете, значит, так оно и было. Свидетелей-то нет. Выходит, Шоракси, — и поправилась, — Её Достоинство Шоракси, права. Чего ещё, кроме подлости, можно ожидать от такой безродной твари, как я? Неведомо, из какой милости возведенной в ранг принцессы Тальконы и для надежности окруженной доносчиками.

— Да как ты смеешь!

— Смею, Рэлла Тальконы. Уж если Вам донесли о ссоре, так почему же не сказали правды? — и резко обернулась, — Бетина! Это могла быть только ты!

Служанка съежилась как от удара и опустила голову.

— Но я…

— А, ладно, замолчи пожалуйста! — махнула рукой Надежда. — Если Вы ждете, что я буду оправдываться и рассказывать, как всё было на самом деле, то ошибаетесь. Зачем Вам ещё один вариант происходившего? Конечно, можно ещё пригласить служанку Её Достоинства Шоракси. Она вам и третий вариант изложит, свой. А будет ли он похож на правду, зависит от того, кого она больше боится, Шоракси или Вас.

— Бетина! Быстро приведи сюда Альгиду, служанку Шоракси!

— Да, Рэлла Тальконы! — И девушка быстро выбежала из комнаты.

— Так ты продолжаешь утверждать, что не трогала Шоракси?

— Да ничего я не утверждаю, — устало выдохнула Надежда, прижимаясь щекой к правому плечу, — Вы ведь всё равно поверили Шоракси, а не мне. Что хотите, то и думайте.

— Но…

Дверь резко распахнулась. Ворвался Геранд и ещё с порога возмущенно закричал:

— Мам, да ты что! Ты хоть бы меня сначала спросила! — И, высунув голову обратно в коридор, выкрикнул, подзывая:

— Найс!

Начальник охраны, видимо, проходивший мимо, тут же зашел на его зов.

Геранд решительно взял Надежду за руку и вывел на середину комнаты. Она молча повиновалась. Рэлла Тальконы, не понимая, смотрела на старшего сына. Давно она не видела его в таком возбуждении.

Геранд отступил на три шага и громко, отчетливо начал:

— Я, Геранд, наследник престола Тальконы, в присутствии Рэллы Тальконы, моей матери, и начальника дворцовой охраны Батока Найса, приношу тебе, Надежда, принцессе Тальконы и жене моего младшего брата, Его Достоинства Алланта, официальное извинение за недостойное поведение моей жены, Ее Достоинства Шоракси и оскорбление, нанесенное моей матерью, введенной в заблуждение. Я очень прошу не держать на них зла и постараться простить их за то, что испортили тебе праздник. — И добавил немного погодя: А Шоракси ударил я. Не сдержался… Довела. И откуда столько злобы в человеке…?

Надежда окончательно смутилась, покраснела, будто и в самом деле была виновата, и, не зная, как правильно ответить на извинение, бормотала что-то не очень вразумительное:

— Да ладно… Да я… я ничего… — и часто-часто хлопала ресницами, чтоб не расплакаться вот тут, у всех на глазах. Геранд подошел, бережно обнял за плечи, спросил полушепотом:

— Ну, что ты?

И слезы сами брызнули из глаз. Она расплакалась от беспомощной обиды второй раз за день, пачкая косметикой праздничную рубашку Геранда, надетую в честь её собственной свадьбы.

Рэлла Тальконы молча наблюдала за происходящим, сохраняя ледяное спокойствие.

А через три минуты сработал браслет. Аллант вызывал молодую жену к гостям. Стараясь не шмыгать носом и говорить, насколько возможно, спокойно, Надежда спросила:

— Это обязательно? — И, выслушав ответ, поинтересовалась:

— Хотя бы десять минут у меня в запасе есть?

Эти десять минут она потратила на то, чтобы, наскоро извинившись, убежать к себе, умыться ледяной водой, быстро накраситься и появиться на гостях, мило улыбаясь, как будто ничего и не произошло. И Геранд, пришедший следом за ней, не переставал удивляться тому, как она тщательно скрывала всё от Алланта, чтобы не портить ему настроение.

* * *

Самым замечательным местом в огромном дворцовом комплексе был, по мнению Надежды, конечно же, сад — единственное место, где она чувствовала себя свободной от многочисленных правил поведения, предписываемых для обязательного выполнения. Только здесь она могла, невзирая на откровенный ужас Бетины, запросто сбросить туфли и рвануть босиком по траве ухоженных газонов, искусственных полянок, по плитам и гравию извилистых дорожек, прихотливо проложенных среди аллей.

Тот, кто не летал, по нескольку месяцев не покидая замкнутого пространства корабля, тот не поймет, какое это блаженство упасть лицом в траву, вдыхая пряный запах помятых растений, замереть так надолго, надолго…

И, прищурясь, смотреть, как у самых глаз старательно карабкается по вверх по стебельку маленький черный жучок с глянцевым блеском выпуклой спинки. Наблюдать, как плывут по ярко-бирюзовому небу легкие облака самых разнообразных форм, постоянно меняющиеся и напоминающие то одно, то другое. Несколько раз она даже засыпала так, лежа на земле, и Бетина с охранниками терпеливо ждали, когда же Праки Надежда изволит проснуться. Такое случалось, когда Аллант уходил к отцу решать какие-то сугубо мужские, как он выражался, вопросы, и Надежда оставалась одна. Но значительно чаще они с Аллантом отдыхали вместе: устраивали скачки на хрунтах по лугам и прилегающим рощицам, до изнеможения купались в чистейшем небольшом озере. Иногда брали люфтер и улетали на океан или в горы, наслаждаясь простором, свежим воздухом и свободой. Порой к ним присоединялся Геранд, но никогда — Шоракси. После свадебного инцидента она появилась на людях через восемь дней, такая же надменная и неприступная, как всегда. Не снисходящая до разговора и старающаяся при малейшем удобном случае вставить едкое замечание в адрес Надежды. Особенно, если рядом не было Геранда.

Но лучший свой номер она отколола за день до отлета Алланта и Надежды. В тот день Шоракси опоздала к ужину. Всезнающий Баток Найс доложил, что ее Достоинство Шоракси сразу после обеда отправилась в город. Сегодня гадала Шигила.

Семейный ужин не начинали, дожидаясь супругу Геранда. Она ворвалась в столовую как вихрь, увидела Надежду, которая стояла между спокойно беседующими братьями, и, схватив со стола за горлышко хрустальный графин с вином, с воплем бросилась на нее. Надежда успела вскинуть руки и поставить защитное поле. Оно и задержало брошенный графин. Брызнули осколки, вода растеклась по ковру, медленно впитываясь в высокий узорный ворс.

Присутствующие не сразу поняли причину вспышки столь дикой ярости.

Геранд бросился к Шоракси, и схватил ее сзади за руки выше локтей, с трудом удерживая бушующую фурию. А она не жалела ругательств в адрес Надежды, совсем не подходящих для уст наследницы престола. Хорошо, хоть посторонних не было в этот момент.

— Ты, шлюха, нищенка! Мало тебе Алланта! Я не позволю! Я убью тебя, стерва!

Геранд немедленно поволок разъяренную супругу вон. Ее служанка, робко прижимаясь к стене, тенью кралась к выходу, но Рэлла Тальконы остановила ее.

— Альгида! Останься. Объясни, в чем дело. Что случилось с Праки Шоракси?

Даже она не смогла сейчас выговорить положенное «Ее Достоинство». Никакого достоинства в поведении старшей снохи и в помине не было.

Надежда, наконец, опустила руки. И села на первый подвернувшийся стул. Она ничего не понимала, но чувствовала, что вольно или нет, но снова оказалась замешанной в скандале. И с трудом сдерживала спокойствие.

А служанка начала сбивчивый рассказ:

— Праки Шоракси приехала к дому Шигилы, когда там уже собралась огромная толпа желающих получить предсказания. И она, конечно же, захотела пройти первой. Мы предупреждали ее, чтоб она не горячилась, говорили, что Шигила никому не подчиняется. Но безрезультатно. Праки Шоракси все-таки пробилась к дверям дома Шигилы. Она еле дождалась, пока оттуда выйдет посетитель и устремилась внутрь. Но Шигила остановила ее сразу за порогом и предупредила, что гадать ей не будет. Праки Шоракси пообещала хорошо заплатить, Но Шигила ответила, что деньги ее не интересуют и что не стоило таким образом врываться к ней в дом. И тогда Праки Шоракси устроила жуткий скандал с потоком оскорблений в адрес Шигилы, и мы не смогли ее остановить. Шигила дождалась, пока Праки Шоракси на секунду замолкнет и подняла к плечу правую руку и начала четко говорить. Вслух!

— Ты очень хотела знать, что тебя ждет? Так слушай. И мне вовсе не потребуется касаться твоей руки. Да и не хочу я пачкаться. Ты только что утверждала, что мне пора умирать? Но ты умрешь быстрее меня, причем бездетной. А все, о чем ты мечтала, будет принадлежать той, которую ты сама назвала своей соперницей. Это все. Ступай. — и махнула рукой, отгоняя.

Праки Шоракси сначала опешила, и нам удалось ее вывести. Она разбушевалась уже потом, в машине. Сначала плакала, а потом… Вы сами видели… Я вернулась, и попыталась заплатить Шигиле, но она отказалась. И еще сказала мне, чтобы я постаралась дотерпеть. И что наказание окажется великой наградой. И тоже вслух, как и для Праки Шоракси. Но говорят, что Шигила гадает так, что никто посторонний не слышит того, о чем она говорит.

8

Бывают периоды, когда даже самая любимая работа оказывается скучной до предела. Надежда дежурила за пультом вот уже пятый час и ничего, абсолютно ничего не происходило. Она уже и напевать перестала, просто сидела и обреченно ждала, когда её сменят. Такой уж выпал рейс: ни одного происшествия, ни одного задания. Пустая трата времени. Абсолютно чистый экран локатора. Хотя, что ещё можно ждать от одиннадцатого сектора: глухой малопосещаемый угол галактики.

Красная сигнальная лампа в правом верхнем углу пульта успела мигнуть всего лишь дважды, а Надежда уже включила прием сообщений. Так выходила на связь База. На сей раз визуальной связи не было, лишь на экране появился текст сообщения, да такой, что Надежда, прочитав его, с минуту сидела в полном оцепенении, прикусив нижнюю губу и не мигая, смотрела на экран. И лишь потом вызвала Шетона. Он пришел очень быстро, встал у неё за спиной и начал читать почему-то вслух. Сообщение гласило:

«База Накасты — «ДэБи-14». Получен информблок с планеты Талькона, извещающий о гибели пассажирского лайнера, на борту которого находились все члены Императорской династии планеты. Временное правительство Тальконы просит отпустить Алланта, члена экипажа «ДэБи-14» и единственного представителя правящей династии планеты, вместе с супругой Надеждой для проведения траурных мероприятий и восхождения на престол.

В связи с создавшейся ситуацией База разрешает:

1. Досрочно прервать контракт вербовки в отношении вышеупомянутых членов экипажа «ДэБи-14».

2. Использовать «ДэБи-14» для полета на Талькону.

3. Оставшимся членам экипажа корабля использовать тридцатипятидневный отпуск для отдыха на Тальконе или любой другой планете по выбору с дальнейшим прибытием на Базу Накасты для пополнения экипажа стажерами.

О сходе корабля с маршрута патрулирования доложить на Базу немедленно».

— И что мы теперь будем делать? — оборачиваясь через плечо, спросила Надежда.

Рептилоид вздохнул совсем по-человечески:

— Вот таких известий я совсем не ожидал. Бедный Аллант!

— Ты уж сам как-нибудь ему скажи. Как командир экипажа.

— Конечно, как что посложнее, так сразу Шетон…

— Так ты всё-таки командир или нет?

— Просто не хочется с тобой расставаться. Привык. А тут годами слаженный экипаж разрушается за какие-то минуты. Не так-то просто вводить в коллектив новых членов. — Шетон сел на подлокотник, сплел все рабочие конечности на груди, — а может быть, ты останешься?

— И брошу Алланта одного в такой момент? — Надежда грустно улыбнулась. — А он всегда так радовался, что свободен от обязательств перед планетой, что Геранду, а не ему наследовать престол. И здрассте вам, приехали…

На Талькону прилетели поздно вечером. Матенс выгнал из ангара машину, в багажник которой были уже заранее погружены все пожиткии вместе с рептилоидами остался до утра на Дэби. Надежда села за руль, предоставив Алланту довольствоваться ролью пассажира. Она, не без оснований, подозревала, что он ещё не совсем оправился от стресса потери, хотя выглядел уже намного лучше, чем в первый день после страшного известия.

Надежда вырулила с территории космопорта и не узнала город. Приспущены флаги, погашена яркая реклама на домах и магазинах. Свисают широкие траурные темно-зеленые ленты. Они не афишировали свой прилет, и поэтому ехали без положенного эскорта. Аллант съежился на переднем сиденье, втянул голову в плечи и смотрелся довольно жалко. Надежда не утешала его, понимая, что сделает ещё хуже, акцентируя внимание на потере. Она всё-таки заблудилась, и на очередном перекрестке остановила машину.

— Куда дальше ехать?

Аллант поднял голову, мельком взглянул на дорогу и прошептал:

— Направо.

И ещё дважды ему приходилось подсказывать направление движения.

Не доезжая трехсот метров до ворот дворцового комплекса Надежда остановила машину.

— Всё. — Тихо приказала она мужу, — соберись, успокойся. Ещё не хватало, чтоб тебя увидели таким рохлей. Держись хотя бы на людях.

— Хорошо, — со вздохом пообещал Аллант и рывком вскинул подбородок. Охранники в воротах остановили было чужую машину, но, узнав Алланта и оживленно приветствуя его, пропустили на территорию дворцового комплекса.

Нужно совсем немного времени, чтоб доехать до центрального входа и выйти из машины. Но, когда они, очень похожие друг на друга в форменной одежде Патрульных, с траурными темно-зелеными повязками на лбу, невольно ступая в ногу, поднялись по тридцати шести белоснежно-мраморным ступеням парадной лестницы, наверху их уже ждала целая толпа. И люди всё подбегали и подбегали, теснясь на верхней, хоть и широкой, но не вмещавшей всех желающих, площадке. Охранники, служанки, дамы дворцовой свиты, чиновники министерства, все, кто был в этот момент во дворце, молча встречали нового своего Императора, ещё пока официально не вступившего на престол и будущую Рэллу Тальконы. Вдруг все как-то разом, синхронно выдохнули приветственное: аррт-ра! И так же синхронно оказались на коленях, покорно склонив головы.

Аллант, надо отдать ему должное, не растерялся, что-то говорил в ответ, наверное, то, что и нужно было сказать в этот момент. Надежда не слушала, слишком уж её ей было непривычно чувствовать себя в роли значительного лица.

Она встретилась взглядом с начальником охраны, вспомнила его короткое имя — Баток Найс. А он уже продвигался им навстречу, проталкиваясь среди людей только что поднявшихся с колен.

— Праки Надежда, — обратился он, не называя титула, — прикажете выгрузить багаж и отнести в ваши апартаменты?

— Да, конечно, — отозвалась она, — и прикажите кому-нибудь из охраны показать мне, где находится гараж. Я отгоню машину сама. Ваши люди могут не справиться с управлением.

В глазах Найса мелькнуло удивление, но возражать он не стал, видимо понимая её правоту.

Когда Надежда под конвоем из двух молчаливых и строго выглядящих охранников добралась, наконец, до дверей своих апартаментов, там её уже ждал Найс, а рядом с ним стояла, робко опустив голову, худенькая девушка.

— Праки Надежда, — вновь повторил Найс нейтральное обращение, — вот ваша служанка. Её зовут Альгида. Она прислуживала Праки Шоракси, прими Небо её душу. Альгида вроде бы старательная девушка, хотя Праки Шоракси порой жаловалась на неё. Я надеюсь, что Вам она не будет доставлять хлопот. А других служанок для Вас я подберу завтра утром. Как только Вы соизволите проснуться, девушки уже будут в Вашем распоряжении. — И, коротким кивком изобразив поклон, он направился к двери.

Надежда плохо помнила, когда она в последний раз заикалась, а тут еле вывезла:

— И-и с-сколько ещ-щё м-мне п-положено?

— Обычно, — уже от самого порога обернулся Найс, — хватает трех-четы-рех служанок, не считая личной охраны, но, если Вы желаете, то их количество может быть увеличено.

— Да мне одной няньки за глаза… А уж трех… Да что я с ними делать буду? Нет, будьте так добры, не присылайте мне больше никого!

Найс ещё раз коротко поклонился и вышел, оставив девушек вдвоем. Альгида подняла голову, и Надежда, наконец, узнала её. Это была та самая девушка, что уронила вазочку во время памятной свадебной ссоры.

Надежда одобряюще улыбнулась ей и прошла из прихожей в комнату. Всё сохранилось в точно таком же виде, как и три года назад, но, хоть пол ещё блестел от недавнего мытья, всё же чувствовался слабый, едва уловимый запах нежилого помещения. Все вещи на своих местах. А на журнальном столике возле кресла её фотография в рамке, из тех, что Аллант брал с собой, улетая в отпуск. Перед снимком букет свежих цветов в низкой широкой вазочке и пустая чаша храмового светильника.

— Оригинально, — удивилась Надежда вслух, — и для чего Аллант всё это придумал?

— Это не Праки Аллант, Праки Надежда, — впервые подала голос служанка, — это Праки Геранд. Это он приказал, чтоб здесь всегда стояли свежие цветы. Он почти всегда приносил их сам. Он часто приходил сюда, особенно последний год. Сядет в кресло, зажжет светильник и смотрит на портрет. Он мог сидеть так и час и два… Иногда даже засыпал здесь, в кресле…

— Зачем ему это было нужно?

— Он очень любил Вас, Праки Надежда. Он так ждал, когда Вы прилетите!

— А Шоракси?

— Она очень сердилась, но ничего не могла сделать. Праки Геранд пригрозил ей оторвать голову и ноги переломать, если она только попытается зайти сюда.

— Бедный Геранд, вот уж чего я не ожидала.

Надежда некоторое время стояла у столика и смотрела на букет мелких розовых цветов с ажурными, тонкими листочками, потом вздохнула и пошла к сложенным у двери сумкам и пакетам с вещами. Нужно было всё это разобрать, разложить по шкафам и ящикам, обживая комнаты в месте, которое она пока ещё вовсе не считала своим домом. Альгида тут же оказалась рядом. Тихий её голосок звучал озабоченно:

— Праки Надежда, Вы же не будете сами разбирать вещи? Это моя обязанность, а вовсе не Ваша. Что скажет Праки Аллант, когда узнает, что Вы делали мою работу? Да меня просто уволят. Сразу же, без разговоров. — И, видя, что Надежда, не слушая её, раскрыла одну из сумок, взмолилась:

— Ну, пожалуйста, Праки Надежда… — И теперь голосок её дрожал, а в глазах стояли слезы. Надежда резко поднялась и тряхнула головой, откидывая волосы назад:

— Успокойся, пожалуйста, ещё твоих слез мне не хватало! Если тебя уж так приспичило, давай, разбирай! Только где я потом что искать буду, когда потребуется?

— Я всё-всё запомню, у меня очень хорошая память. Вы спросите, и я сразу же найду и подам Вам нужную вещь. Не беспокойтесь, пожалуйста, об этом, Праки Надежда…

— Ну, как знаешь, — отмахнулась от служанки новоявленная Праки, — тогда я пойду и сполоснусь с дороги.

Она ещё не привыкла к тому, что о каждом своем шаге нужно теперь кому-то докладывать и была немного раздражена, хотя и старалась это скрыть.

— Без меня? — ужаснулась Альгида. — ВЫ СОБИРАЕТЕСЬ МЫТЬСЯ ОДНА?

— Нет, мне для этого потребуются абсолютно все служанки дворца! — всё-таки не выдержав, огрызнулась Надежда. Но Альгида приняла всё за чистую монету и спросила озабоченно:

— Уточните, пожалуйста, Праки Надежда, сколько человек мне нужно позвать, чтоб помочь Вам принять ванну?

— Ну, знаешь ли! — У Надежды больше не нашлось слов. Она судорожно сглотнула и растерянно развела руками. Потом сорвала с плеч куртку, швырнула её на диван, стряхнула ботинки и быстро пошла в ванную. В дверях она оглянулась:

— Вот что, благодетельница. Вон в той коричневой сумке должно лежать полотенце. Принеси мне его потом, пожалуйста, ладно? И не говори больше глупостей. Пожалуйста. — И передразнила всё ещё раздраженно, но изо всех сил пытаясь успокоиться: — «так, сколько человек мне нужно позвать?» Вы что с Бетиной сговорились? Повторяется практически то же самое. Она пыталась ухаживать за мной, как за малым ребенком, теперь ты… Давай договоримся сразу, я ещё в состоянии себя обслужить сама. Если что будет нужно, я тебя попрошу. А пока оставь меня в покое! — и захлопнула за собой дверь. И только тогда вспомнила, что не взяла чистое белье, но возвращаться не стала, а начала медленно раздеваться. Роскошный интерьер располагал к расслаблению и комфортному отдыху. Здесь даже вода голубой струей бьющая из золотого крана, выполненного в виде обнаженной девушки с кувшином, была настоящей артезианской, имеющей сладковатый привкус на губах, а не сотни раз регенерированным дистиллятом, как на «ДэБи». Надежда запрограммировала систему на определенную температуру воды и полезла в огромную по её меркам ванную. Она ещё не добавляла никаких ароматизаторов и моющих средств, от изобилия которых могло зарябить в глазах. Просто лежала в воде с закрытыми глазами, раскинув руки в стороны, стараясь расслабиться. Альгида появилась к самому концу мытья, словно знала, когда именно может потребоваться её помощь. Она принесла белье и полотенце, но совсем не то, которое лежало в сумке, а другое, огромное, очень мягкое, в которое вполне можно было завернуться как в простыню.

— Ой, — воскликнула девушка восхищенно, — Праки Надежда, какая у Вас фигурка!

— Отстань! — приказала Надежда, одеваясь в ускоренном темпе, чтоб избавиться, наконец, от настырной служанки.

Но мучения её на этом не кончились. Едва Надежда села в кресло, чтоб расчесаться, как Альгида оказалась рядом.

— Праки Надежда, — в голосе её звучала мольба, — разве Вы не позволите мне расчесать Вам волосы? Я всегда расчесывала Праки Шоракси.

— Ой, и свалилась же ты на мою голову! — не сдержалась Надежда, но расческу всё-таки отдала и села в кресле боком, чтобы девушке было удобнее. Альгида встала на колени, поднесла руку с расческой к мокрым ещё волосам новой хозяйки и сразу же намертво засадила зубья в густых спутанных после мытья прядях. Надежда невольно дернулась, со свистом втянув воздух сквозь зубы, и резко повернулась, чтоб отобрать расческу. Служанка, испуганно прикрыв лицо локтем, отшатнулась, явно ожидая удара.

— Простите, пожалуйста, простите! — умоляла она, чуть не плача. — Я не нарочно. Я буду очень осторожной!

Надежда даже опешила от такой бурной реакции и вместо того, чтоб отбирать расческу, принялась утешать перепуганную девушку.

— Ну, что ты, в самом деле? Успокойся, пожалуйста. И не дергайся так. Я тебя бить не собираюсь ни сегодня, ни завтра, никогда. Запомни это, пожалуйста. Я же не Шоракси, в конце концов, у меня нет дурацкой привычки распускать руки. И вообще, я же тебя предупреждала, что давай я лучше сама расчешусь. Мои космы не вдруг раздерешь, особенно после мытья, а ты захотела с наскоку…

— Праки Надежда, это больше не повторится! Только не прогоняйте меня! Праки Найс сказал, что если Вы пожалуетесь на меня хоть раз, то он меня уволит, совсем уволит.

— Да не собираюсь я на тебя жаловаться, горе ты моё. Не собираюсь! И отдай мне расческу, а то я до самой ночи буду сидеть лохматая.

Альгида, не поднимаясь с колен, со слезами на глазах смотрела, как её новая Праки раздирает спутанные густущие пряди, нисколько не жалея ни волос, ни расчески. Жидким, вечно сальным волосам Праки Шоракси было очень далеко до этого богатства. Опять таки самостоятельно высушив волосы феном, Надежда не стала делать никакой прически, только повязала на лоб траурную ленту, стянув её концы под волосами на затылке. И пошла к Алланту, приказав Альгиде оставаться и ждать её здесь.

Аллант сидел в кресле в рабочем кабинете отца, и вид у него был донельзя огорченный, если не сказать напуганный. Кроме него там же присутствовали Найс и ещё один, незнакомый Надежде мужчина, чуть моложе начальника безопасности. Его внимательный изучающий взгляд из-под нависающих бровей производил довольно неприятное впечатление, как, впрочем, и то, что он, в отличие от Найса, остался, откинувшись, сидеть, когда Надежда вошла в кабинет. Он словно растекался по креслу грузноватой, коренастой фигурой. Надежда прошла вперед и, взяв стул, села возле мужа.

— Что ещё случилось? — спросила она, не сомневаясь, что Алланту есть, что ей сообщить. Но того, что он произнес, старательно отводя взгляд в сторону, услышать она явно не ожидала.

— Нас хотят развести с тобой.

Найс пришел на помощь, объясняя:

— По договору наследник престола Тальконы через поколение должен жениться на принцессе с Честы. Геранд, выполняя договор, был женат на Праки Шоракси, прими Небо её душу. Но они оба погибли, не оставив после себя наследника, поэтому договор считается не выполненным. Праки Аллант должен исполнить договор и жениться на младшей сестре Шоракси. С Честы прислали сообщение, что их младшая дочь месяц назад достигла брачного возраста и готова выполнить свой долг по отношению к давнему договору, существующему между правительствами наших планет.

Надежда выслушала его молча и внешне абсолютно спокойно, а вот Аллант не выдержал, сорвался.

— Я ещё раз повторяю, — яростно выкрикнул он, — я не собираюсь ни на ком жениться! Плевать я не хотел на все ваши договоры! Я женат, и женат уже больше пяти лет! Женат с благословения моих родителей и по законам Тальконы. И знать я не желаю, что Вы, Виант, как председатель Совета Тальконы без меня там нарешали.

— Ваше Достоинство, — спокойный холодный тон Вианта не давал Алланту никаких шансов. — Вы прекрасно знаете, что экономики наших государств слишком тесно взаимосвязаны между собой, и разрыв дипломатических отношений, который немедленно последует после Вашего неразумного отказа, неминуемо повлечет за собой самые тяжкие последствия. Хорошо, если дело обойдется просто тяжелейшим экономическим кризисом, а не приведет к началу военных действий. Теперь, когда Вы остались единственным полномочным представителем правящей династии, Вы не можете так необдуманно толкать целую планету к войне. Вы в ответе за всех людей, населяющих Талькону.

— Но я слышать ничего не желаю об этой сестрице Шоракси! Ей же всего пятнадцать! Она на целых двенадцать лет моложе меня. Мало вам того, как мучался бедный Геранд? Вы и мне желаете такой судьбы!

— Вам придется пойти на эту жертву, — вмешался в разговор Найс, — как бы Вам ни было тяжело. Сегодня последний день официального траура, и уже завтра посол Честы предстанет перед Вами, чтоб назначить день Вашего бракосочетания.

— Да вы что, совсем с ума посходили? — негодовал Аллант — Сколько можно повторять: я женат! А как же Надежда? О ней вы подумали?

— Ваше Достоинство, — опять вмешался невозмутимый Виант. — Если Вы не желаете, чтоб после процедуры официального развода Ваша бывшая супруга оставалась в одиночестве, Вы можете обеспечить ей вполне достойное будущее и выдать её замуж за любого из Ваших подданных.

Надежда, ожидая конца неприятного разговора, оскорбленно молчала, стиснув зубы, а Виант тем временем бесцеремонно осмотрел её оценивающим взглядом и подумал:

— А ведь эта красотка — весьма лакомый кусочек, тем более что Аллант наверняка даст ей очень хорошее приданное. Ни один здравомыслящий мужчина из Совета не откажется от неё. Надо будет постараться оказать на наследника должное влияние, чтоб эта куколка досталась именно мне и никому другому. Моя благоверная уже почти старуха, а эта молода и очень красива, тем более что после официальной процедуры развода она будет покорной. Особенно если заплатить потихоньку священнослужителям, чтоб они при обработке внушили ей повиновение мне и только мне.

— Сейчас! — не выдержав, взорвалась Надежда. — Жди и радуйся! — она нисколько не церемонилась в подборе слов и интонаций. — Раскатил губищи!

Аллант, не ожидая от неё такого взрыва эмоций, изумился, осуждая:

— Надя, что с тобой? Он же ничего такого не сказал…

— Но зато что ПОДУМАЛ! Извините, Ваше Достоинство, но я, кажется, не вещь, чтоб мной можно было распоряжаться! Я не буду Вам мешать, не беспокойтесь. Я улечу завтра же. Первым подходящим рейсом. Я не хочу, чтоб из-за меня воевали.

— Но Вам всё равно придется пройти процедуру официального развода. — Вновь вмешался Виант и снова подумал:

— Ишь, какая проницательная, это же надо суметь угадать, о чем же я думаю! Ну, ничего, красоточка, после психологической обработки ты не только навсегда забудешь, что когда-то была женой принца Тальконы, но и полюбишь меня как миленькая! Я — буду твоим мужем и Праки.

— Ну, знаешь ли! — Надежда не усидела на стуле и вскочила. — Должна же быть граница у всякой наглости! — Она круто повернулась к Алланту, — Хорош же ты будешь Император, если твои подданные могут в твоем присутствии думать о таких вещах!

— О чем? — не понял Аллант.

— Спроси у своего председателя, а я пошла отсюда. С меня уже довольно оскорблений.

— Виант, в чем дело? — взгляд Алланта стал жестким.

— Я не знаю, в чем Вы меня обвиняете, — прикинулся непонимающим председатель Совета.

— Ну, ещё бы! — в словах Надежды сквозил неприкрытый сарказм. — Ведь Вы же не сможете воспроизвести вслух свои мысли!

Аллант решил, что пора вмешаться в эту, выходящую из-под контроля ситуацию, поблагодарил Вианта за предоставленную информацию, разрешив ему удалиться. И Виант был вынужден подчиниться этому разрешению, больше похожему на приказ, хотя ему очень не хотелось покидать кабинет.

Едва только он закрыл за собой дверь, как Аллант, ничуть не стесняясь Найса, обхватил голову руками и застонал.

— Вы хоть понимаете, ЧТО для нас значит решение вашего Совета?

— Понимаю, Ваше Достоинство, — поспешил с ответом Найс. — Но это неизбежность. И ситуация неподконтрольна ни вам, ни мне. Хотя у Вас есть один шанс. Я не хотел говорить о нем, чтоб заранее не обнадеживать, но, видимо, придется сделать это, хотя бы частично. Только не пытайтесь заставлять меня рассказывать всё полностью. Я сделаю это завтра, после визита посла Честы. К сожалению, обстановка на Тальконе не такая спокойная, как бы мне хотелось, и кое-кто заинтересован в этой нестабильности и в том, чтобы, если не совсем от Вас избавиться, то, хотя бы выбить Вас из колеи этим разводом. Но ближе к делу. Пять месяцев назад выяснились кое-какие обстоятельства, касающиеся Праки Шоракси. Я воспользовался этим и, втайне от всего Совета, две недели назад послал на Честу один запрос. Если всё обстоит именно так, как я думаю, то у Вас есть шанс сохранить Ваш брак. Но это пока только предположения, и я ни в чем ещё не уверен.

— И что это за таинственный запрос? — не удержался Аллант.

— Ваше Достоинство, — укоризненно покачал головой Найс, — мы же договаривались… Вы прекрасно знаете, что ничего, что бы пошло Вам во вред, я никогда не делал, и делать не собираюсь. Так что потерпите, пожалуйста, до завтра и разрешите мне сейчас покинуть вас.

Никогда ещё ночи не бывали для Надежды и Алланта такими длинными и тревожными. Оба не спали, не зная, торопить часы к рассвету или наоборот просить их замедлить свой бег. Лежали, обнявшись, и думали об одном и том же, о том, что же сулит им визит посла: разлуку или спасение. За завтраком Алланту кусок в горло не лез, а Надежда внешне была спокойна до холодности во взгляде. Она не стала делать никакой прически, просто тщательно расчесала волосы и не надела никаких украшений, хотя траур официально был уже снят. Она решила одеть не форму, а одно из своих вечерних платьев: черное с золотисто-зеленой бисерной вышивкой из трех цветочных гирлянд. Одна располагались по высокому, под самое горло вырезу, вторая спускалась с плеч на грудь, третья шла по верхней части бедер. Платье, облегающее тело до третьей, чуть приспущенной впереди гирлянды и очень пышное внизу. Довольно строгое, одновременно торжественное и откровенно соблазнительное, не предполагающее ношение абсолютно никакого нижнего белья. Любое, даже самое тонкое, было бы заметно под таким эластичным материалом. Но её фигура вовсе не требовала что-то поддерживать или утягивать, и платье смотрелось как вторая кожа. Пожалуй, никто на Тальконе не осмелился бы показаться на Совете в таком одеянии, но Надежда, нисколечко не торопясь, прошла через зал, гордо держа голову и невозмутимо села слева от угрюмого Алланта.

Ждать появления посла Честы пришлось довольно долго. От нечего делать Надежда стала незаметно обводить глазами зал, останавливаясь на каждом члене Совета и осторожно заглядывая в его мысли. Сначала она не хотела проверять всех, но после того, как убедилась в сильном разбросе мнений о себе самой, граничащих от неприкрытого восхищения, до откровенной ненависти и затаенной злобы, решила, что неплохо было бы иметь представление обо всех присутствующих. И, что интересно, никто не заметил телепатического контакта. Около пятидесяти солидных мужчин тихо переговаривались друг с другом, создавая эффект легкого гула, который немедленно смолк, как только объявили о прибытии посла Честы. Все ждали, что же скажет гость, но того, что высокий представительный мужчина со смоляными, распущенными по плечам волосами, начнет старательно извиняться, не ожидал никто.

— От имени правящей династии Честы я прошу прощения у наследника престола Тальконы Его Достоинства Алланта за то, что Честа не в силах исполнить договор. Предполагаемый брак состояться не может по вине нашей стороны. Мы провели предложенное вашей стороной тестирование, которое, к сожалению, подтвердило ваши догадки. Действительно, имеет место быть сбой в генетическом аппарате, точно такой же, как и у принцессы Шоракси, влекущий за собой бесплодие. Честа предлагает материальную компенсацию за нарушение договора и просит не применять карательных мер. Сумма компенсации может быть названа Вашей стороной.

Конечно же, Аллант обрадованный таким поворотом дела, заверил посла, что никакой компенсации Талькона требовать не будет, чем очень разочаровал многих членов Совета.

Но не успел он избавиться от одной проблемы, как сразу же возникла другая, не менее серьезная. Едва посол Честы удалился, как наиболее радикально настроенные личности стали требовать того же развода с последующей женитьбой на любой девушке принадлежащей к наиболее знатным родам Тальконы. Они ссылались на то, что Надежда не принадлежала к знатному роду. Пришлось, в довольно строгих интонациях, доказывать, что она является дочерью полномочного представителя планеты Земля в Межгалактическом совете и наследует всю планету. Это было почти правдой, если не считать того обстоятельства, что Сергей был на этом Совете всего только раз и ни о каком наследстве речь идти не могла.

Надежда держалась с ледяным спокойствием и упорно молчала до тех пор, пока довольно многочисленная группа членов Совета не попросила, если не сказать потребовала, того, чтоб Надежда ответила на некоторые вопросы. Пришлось соглашаться.

Вопросы были самые разные, доходящие порой до непозволительной дерзости и граничащие с оскорблением, но Надежда отвечала на них предельно честно, вежливо и корректно, стараясь не поддаваться на провокации. И даже Аллант, не обладающий ее сверхчутьем на людей, ощутил, как постепенно меняется атмосфера в зале. Совет, вначале настроенный резко негативно, постепенно принимал Надежду. Она покоряла их манерой держаться, уровнем интеллекта, красотой, наконец. Не всех, конечно, но большинство членов Совета в результате оказались на её стороне. И кто-то почти в самом конце заседания, обращаясь к ней, воспользовался титулом «Рэлла» при молчаливом согласии всех остальных, хотя до официального восхождения на престол должно было пройти ещё два с половиной месяца. Первая победа была одержана.

Но ещё оставались скрытые силы, не желающие смириться с таким поворотом дела. Их не устраивала не только чужачка на престоле, но и сам Аллант. Но прежде, чем бороться с ними, предстояло их сначала выявить, а этого не мог сделать даже Баток Найс, старающийся держать под контролем всё, касающееся безопасности Императорской династии.

* * *

Аллант с головой ушел в свою политику, про себя благодаря собственную интуицию. Как знал, в последние два своих отпуска он постоянно старался быть рядом с отцом и старшим братом, понемногу осваивая тонкости управления государством. Если бы не прежнее его неуемное любопытство, то он сейчас выглядел бы полным профаном во всех делах. А теперь его было трудно обвести вокруг пальца.

А Надежда скучала. Она не привыкла сидеть одна и бездельничать. Ну, день можно перетерпеть или два, но не больше. Лишь вечерами, когда возвращался усталый, задерганный Аллант, которому больше всего хотелось лечь и помолчать, наконец, появлялась возможность связаться видеоконтактом с остальными членами экипажа. Их Аллант отправил отдыхать на противоположный конец материка, на лучший из курортов, которые он знал. Поближе к океану и теплым роскошным пляжам. Подальше от столицы и политики.

А здесь, в Талькдаре, как назло стоял хмурый дождливый сезон осенней смены ветров, было прохладно и грустно.

В один из таких серых дней, после обеда Надежда долго смотрела в окно и вдруг резко крутнулась на стуле:

— Альгида, — неожиданно спросила она, — у кого из охранников есть своя машина?

— Но Рэлла Тальконы, у Вас в гараже достаточно самых различных машин для любых ситуаций. — Попыталась напомнить служанка.

— Да не нужен мне дворцовый транспорт! Найди машину у кого-нибудь из охранников или потихоньку закажи в прокате что-нибудь старенькое и неприметное. Я хочу съездить в город. Прикажи подогнать машину к какому-нибудь служебному выходу, и чтоб ни одна живая душа…

И пока Альгида бегала, выполняя довольно странный приказ своей хозяйки, Надежда бодро облачилась в привычную форму Патрульного, в которой она чувствовала себя необычайно комфортно. Сняла длинные витые сосулечки роскошных серег, заменив их на маленькие синие искорки пусет, проверила на месте ли кредитная карточка и стала ждать возвращения служанки.

К ужасу Альгиды Надежда отправилась в город, взяв с собой только её и одного охранника.

Владелец машины, охранник внутреннего радиуса, беспокойно переминался с ноги на ногу, ожидая появления странной новой Праки. Машина у него действительно была очень старая и невзрачная, но именно она позволяла парню не опаздывать на службу из далекого рабочего квартала.

Надежда села на переднее сиденье и приказала трогаться с места. На удивление старушка-машина еще могла развивать довольно приличную скорость.

Катались по городу долго. У небольшого магазина, торгующего информблоками и прочими сопутствующими товарами, Надежда попросила остановиться. Она выбрала для себя два информблока по истории Тальконы и ещё один музыкальный. Пока она расплачивалась, заодно обналичив некоторую сумму с кредитной карточки в банкомате, в магазинчик заглянули двое полицейских. Они постояли с минуту на пороге и удалились, так ничего и не купив.

Оказывается, пока Надежда делала покупки, их водителя чуть было не оштрафовали за неправильную парковку. Бедный парень попытался объяснить, ЧТО за пассажиры у него в салоне. Ему на слово не поверили, пошли проверять. Но уж когда удостоверились, то после не останавливали его нигде по пути следования, даже когда он нечаянно, но грубо, нарушил правила движения на центральной площади Талькдары.

Вволю накатавшись, Надежда почувствовала, что не прочь бы чего-нибудь перекусить и попросила завезти её в кафе. Водитель ещё некоторое время петлял по улицам, минуя довольно приличное количество ресторанчиков и закусочных, пока, наконец, не остановился около широкой каменной лестницы. Пять чисто выметенных ступеней, обсаженных с боков стелющимся, ярко цветущим кустарником, вели на площадку перед дверями заведения, над которыми ярко подмигивала цветная рекламная вывеска. Не успели они сделать и нескольких шагов, как от стены соседнего дома отделилась маленькая фигурка и бегом устремилась к ним. Это был мальчишка лет двенадцати, в руках он держал три букетика мелких белых цветов.

— Праки! — кричал он на бегу, — Праки, пожалуйста, купите букетик!

Охранник заступил, было, дорогу маленькому продавцу, но Надежда остановила заботливого стража. Ей вовсе не нужны были цветы, но на мальчишке была оранжевая джанерская куртка, явно с чужого плеча. Рукава, несколько раз подвернутые, всё равно оказывались слишком длинны, плечи находились где-то на уровне локтя. На правой половине груди надежная ткань, сожженная бластерным разрядом, оплавилась, коробясь. Здесь была аккуратно пришита заплата из тряпочки более или менее подходящего цвета. Сам мальчишка выглядел тщедушным и недокормленным, к тому же он простуженно шмыгал носом, переминаясь с ноги на ногу в растоптанных, давно потерявших форму мокрых башмаках.

— Праки, — жалобно канючил он, — ну, пожалуйста…

— Подожди, — остановила его Надежда, — я куплю все твои цветы. Мне просто интересно. Чья на тебе куртка? Отца, брата?

— Отцовская. Она очень теплая и не промокает.

— Я знаю, что это за одежда, но, по-моему, ты не похож на человека, которому очень тепло. И как это твой отец допускает, чтобы сын джанера торговал на улице в таком виде?

— А я и не торговал, пока он был жив. Но он не вернулся из полета пять лет назад, а у матери ещё две маленьких сестренки. И мне нужны деньги на учебу. Я собираюсь тоже стать джанером, если смогу выучиться.

Надежда достала денежную купюру на пять кредосов и протянула мальчику. Глаза у него испуганно округлились:

— Праки, а помельче денег у Вас нет? У меня же нет столько сдачи.

— И не надо. Сходи в кафе, погрейся. А то какой из тебя джанер, с мокрым-то носом!

Когда она принимала букеты, их руки соприкоснулись.

— Ну вот, и руки у тебя как ледышки. А ну-ка, пойдем.

Мальчишка испуганно попятился:

— Мне нельзя туда, Праки. Выгонят. Они даже на площадке торговать запрещают. Говорят, что я клиентов распугиваю своим видом.

— Ничего, перетерпят. — И вдруг спросила, — твой отец рассказывал тебе о своей работе?

— Рассказывал. — Удивленно закивал мальчишка, приоткрыв рот.

— И о такой службе, как Патруль Контроля ты тоже слышал?

— Слышал. И не только от отца. Они приходят на помощь джанерам, когда что-нибудь случается.

— Вот видишь, какой ты грамотный, оказывается, — улыбнулась Надежда, — только не очень наблюдательный. Ты не заметил, что на мне форма Патрульного. А на твоих плечах джанерская куртка. Можешь считать, что ты позвал, и я пришла. Так, что давай, иди и ничего не бойся.

И, придерживая парнишку сзади за плечи, Надежда довела его до дверей кафе. Переступив порог, он съежился и замер. Пришлось легонько подталкивать его в спину, чтоб он сделал ещё несколько шагов.

Кафе и в самом деле оказалось из разряда шикарных. Невысокие сводчатые потолки поддерживались круглыми колоннами, тщательно расписанными под увитые лианами древесные стволы. Ветви их пластались по потолку, покрытые густым смешением перистых листьев, крупных белых цветов и красных круглых плодов.

На вошедшую компанию нежеланных посетителей весьма неодобрительно покосился официант в белых перчатках, но всё же пригласил пройти к свободному столику слева от бара, и, замерев в позе внимательного ожидания, приготовился принять заказ.

Надежда почти силой усадила за стол мальчика, села напротив и повернулась к официанту. Она ещё не могла привыкнуть к тому, что здесь, на Тальконе посетителей обслуживают люди, а не роботы.

— Для молодого человека, пожалуйста, что-нибудь из напитков, горячего и желательно сладкого. И парочку-троечку пирожных на ваше усмотрение. И нам на троих, — но вспомнила про водителя, оставшегося в машине, — то есть на четверых, сок и тоже пирожные.

Официант быстро удалился, Альгида с охранником так и остались стоять около столика.

— А вы чего ждете, — удивилась Надежда, — садитесь, сейчас принесут заказ.

— Нам не положено. Так не принято. — Попытался объяснить охранник, но был вынужден замолчать и подчиниться, повинуясь быстрому жесту и строгому выражению лица своей новой Праки.

— Вам платят пенсию на отца? — спросила Надежда у сжавшегося в комочек мальчишки.

— Нет. Владелец компании сказал, что все погибли по собственной вине. Да ещё он чуть не лишился груза и потерял на этом рейсе ожидаемую прибыль, так что мы ещё должны радоваться, что он не подал на нас в суд для возмещения убытков.

— И как назывался корабль?

— «Красная молния».

— А компания?

— Не знаю.

— Я постараюсь выяснить, как было дело. — Пообещала она и приказала, — а теперь давай, ешь и не стесняйся.

Оценив объем темно-вишневой, исходящей ароматным парком жидкости в широкой чаше на низкой ножке, принесенной официантом, она заказала для мальчика ещё одну порцию. А также попросила запаковать двенадцать пирожных, из тех, что можно безбоязненно переносить.

Она дождалась, пока голодный ребенок с жадностью проглотит всё, что ему было предложено, и попросила охранника проводить мальчика, прижимающего к груди шуршащий розовый пакет с пирожными, до дверей, чтоб никто не обидел. А заодно унести водителю сок и пирожные.

— Но, Праки… — попытался, было возразить охранник.

— Никто меня не съест! — довольно резко оборвала его Надежда.

Охранник пошел, то и дело оглядываясь, а девушки занялись принесенным заказом. Надежда с аппетитом, вполне уверенно, Альгида же очень робко, тайком поглядывая на хозяйку.

Возвращаясь в кафе, охранник быстро подошел к бару и, показывая свое удостоверение, сказал несколько слов бармену, от которых тот сначала изумленно-испуганно переменился в лице, а затем, оставив бар и клиентов, бросился в подсобное помещение. Охранник отвлекся только на пару минут, но этого оказалось достаточно.

Встав из-за соседнего столика и резко отшвырнув в сторону стул, к девушкам направился низкорослый, довольно тщедушный мужчина лет около пятидесяти. Его породистое тонкогубое лицо, с густыми бровями, покраснело и было искажено гневом. Его спутница, молодая и очень красивая девушка, тщетно пыталась удержать партнера за руку, что-то втолковывая ему.

Он и охранник оказались у столика одновременно. Надежда жестом приказала охраннику стоять и не вмешиваться, а сама развернулась к непрошенному гостю.

— Я не могу больше выносить такого! — буквально закричал он, обращаясь почему-то к Альгиде. — Что вы себе позволяете?!

— В чем дело? — Спокойно поднялась Надежда.

— А ты вообще молчи! — переключился на неё разъяренный мужчина. — Я разговариваю не с тобой!

Альгида испуганно отшатнулась, насколько было возможно, втягивая голову в плечи. Нервы у охранника не выдержали:

— Да как ты… — он уже рвал из кобуры излучатель, когда Надежда, мгновенно повернувшись, схватила его за руку, готовую обнажить ствол оружия.

— Спокойно!

— Да он же…

— Спокойно. Не вмешивайся. Я сама.

Её хладнокровие частично успокоило охранника, но он так и продолжал стоять, сжимая рукоятку излучателя, наполовину вытащенного из кобуры.

Это не осталось незамеченным.

— Да как ты смеешь угрожать мне оружием, сопляк! Ты думаешь, у меня нет связей во дворце?! Да я сегодня же сообщу всё досточтимому Батоку Найсу! Он узнает, чем занимаются его подчиненные. Ты, безродный, притащился в приличное кафе, куда тебя и пускать не стоило бы. Да ещё приволок с собой двух девок и оборванца с улицы!

Охранник снова дернулся, и Надежда крепче сжала пальцы на его плече.

— Спокойно, — и сама обратилась к разъяренному незнакомцу, — Вы можете без крика, нормальным тоном объяснить, что Именно Вас не устраивает?

— Ваше присутствие! Здесь не место прислуге и всяким чужакам невесть во что одетым.

— Вообще-то, форма Патрульного стандартна для всех секторов Межгалактического союза…

— Да я сейчас вызову полицию, и вы всей компанией проведете несколько недель в камере за то, что смели пререкаться со мной!

Из-за соседних столиков с любопытством наблюдали за этой сценой. Молодая спутница разъяренного посетителя нервно комкала в руках платочек и кусала губы, но не вмешивалась.

— Я очень сомневаюсь, чтобы у Вас это получилось, — улыбаясь, возразила, Надежда, — Мы никому не мешаем, и Патрульных, вообще-то, не принято арестовывать по пустякам. И ещё. Вы забыли представиться, и я просто не знаю, кого же именно так оскорбляю своим присутствием. — Чуть заметная ирония проскользнула в её голосе.

— Я, да будет тебе известно, Роди Покс — владелец судоверфи. Мои предки в течение четырех поколений имели доступ к Императорскому двору. Я лично знаком с Батоком Найсом, начальником безопасности. Так что тебе, нахалка, не сдобровать и этим слугам тоже. Им положено прислуживать своим Праки, а не шляться в рабочее время по приличным заведениям.

— Вот они и прислуживают. Они пришли сюда по МОЕМУ приказу, и я вольна сажать за свой столик кого захочу. Насколько я помню свои права, то Я могу появляться там, ГДЕ захочу, КОГДА захочу, в каком угодно сопровождении. БЕЗ Вашего на то разрешения. И не кажется ли Вам, Роди Покс, что такому родовитому аристократу не стоит становиться участником скандалов? А сейчас, — она вскинула раскрытую ладонь к его лицу, — Вы пройдете к своему столику и будете там молча сидеть, пока мы не уйдем. — И сделала кистью легкое отталкивающее движение. — Иди!

Покс разом потерял всю свою агрессивность, покачнулся, хотел, было выругаться, но с ужасом обнаружил, что не может произнести ни звука, а ноги сами собой, помимо его воли, несут его к своему столику.

Надежда тоже села и попыталась доесть пирожное, которое вдруг стало абсолютно невкусным, сухим и застревающим в горле. Но посидеть, хотя бы для того, чтобы успокоиться, не удалось. К столику стремительно подбежал высокий мужчина с мокрой от пота обширной лысиной и рухнул на колени.

— П-простите, р-ради С-святого Н-неба и З-защитницы, п-простите! — Он заикался от волнения. — Я н-не знал и не с-смог ок-казать достойный прием. Но я исправлю, всё исправлю! Не угодно ли Вам, Рэлла Тальконы, пройти в отдельный кабинет? Там Вам будет значительно удобнее. Я приказал подать туда наши фирменные блюда, — заискивающе тараторил хозяин кафе, заглядывая в глаза такой почетной и неожиданной гостье.

Надежда приказала ему встать, и сама поднялась из-за столика. Альгида вскочила следом.

— Благодарю Вас, но в этом нет необходимости. Мы уже уходим. Счет, пожалуйста.

— Что Вы, какой счет! — ужаснулся хозяин, — я не возьму никаких денег!

— Ещё как возьмете. — Надежда положила на столик две денежные купюры, прикидывая стоимость заказа, затем прибавила ещё одну, чтоб, наверняка, не промахнуться, — а иначе, можете быть уверены, что я к Вам больше не приду. — И успокаивающе улыбнулась побледневшему хозяину, сглаживая напряженность сцены, — а у вас на самом деле очень вкусные пирожные. И кафе очень уютное. Жаль, не удалось спокойно посидеть.

— Простите, это мой недогляд. Пожалуйста, простите меня!

Вид у хозяина кафе вновь стал предельно жалким. Он неоднократно порывался сползти на колени, чтоб хоть как-то избежать ужасной кары, которая ему грозила.

Надежда терпеть не могла такой лебезящей униженности и, сама того не замечая, кривила губы, что, в свою очередь, воспринималось владельцем кафе как признаки надвигающейся грозы.

— Я долго буду Вас уговаривать, чтоб Вы успокоились? — с намечающимся раздражением в голосе спросила она. — Мне кажется, инцидент давно исчерпан.

Она направилась к выходу и уже на пороге остановилась, оборачиваясь к семенящему за ней владельцу.

— Да, чуть не забыла. Рядом с Вашим кафе торгует цветами мальчик в оранжевой куртке. Проследите, пожалуйста, чтоб его не обижали и не позволяйте ему голодать. Счета за его питание я буду оплачивать сама.

— Какие счета, Рэлла Тальконы! Какие счета! Не беспокойтесь, пожалуйста. Я сам за всем прослежу. Много ли нужно мальчишке?

И, беспрерывно кланяясь, он проводил гостей до машины, а когда, облегченно вздохнув, вошел в кафе, там вновь бушевал Покс, вернувший, наконец, возможность говорить и свободно двигаться. Теперь он выбрал своей мишенью хозяина кафе.

— Меня оскорбили в вашем заведении! Все видели, что ко мне применили гипнотическое воздействие. Я вызову полицию! У меня есть достаточно свидетелей. Нужно немедленно задержать и примерно наказать этих наглецов. Да как вы допускаете, чтоб в вашем кафе вместе с приличными людьми могли находиться какие-то слуги!

Но хозяин кафе уже полностью пришел в себя.

— Сядьте! — приказал он разбушевавшемуся клиенту и насильно усадил его за столик. — И слушайте меня! Я очень удивлен тому, что Вы ещё до сих пор живы и не арестованы. Вас же чуть было не пристрелил охранник, но, хвала Защитнице, Рэлла Тальконы не дала ему этого сделать. Я восхищен её выдержкой и самообладанием, Покс. Она даже не вызвала полицию.

Покс немного остыл и даже смог удивиться.

— А при чем здесь Рэлла Тальконы, да хранит её Небо? Что Вы городите?

— Так Вы до сих пор ещё не поняли на кого посмели кричать?

— Рэлла Тальконы?! — резко побледнел Покс, — Здесь, в вашем кафе? В таком виде? Всего с одним охранником? Не смешите меня! — но немедленно вытер со лба обильно выступивший пот.

— Да, Праки Покс, это действительно так.

— И что со мной теперь будет? — подбородок его мелко задрожал.

— Не знаю. — Честно признался владелец кафе. — Похоже, сегодня Вы просто отделались легким испугом. А что будет дальше — покажет время. Рэлла Тальконы может и не забыть эту встречу.

Покс бессильно уронил голову на руки. Так ужасно он давно себя не чувствовал.

Владелец кафе ушел к себе, упал в кресло, облегченно думая, что всё позади, не зная, как глубоко он ошибается. Примерно через час в кафе буквально ворвался сам Баток Найс с пятью охранниками. Они искали Рэллу Тальконы. Он объяснил, что вот уже час, как она покинула заведение, и сумел только показать направление, в котором ушла машина.

А Надежда попросила отвезти её к океану. Стычка в кафе всё же подействовала на неё, и настроение резко испортилось. Она сидела, низко опустив голову, и Альгида тоже переживала за свою хозяйку.

Машина остановилась у самого края невысокого скалистого обрывчика. Внизу тянулась узкая полоса пустынного песчаного пляжа с отдельно стоящими обломками скальной породы.

Надежда приказала всем оставаться наверху, а сама, ловко цепляясь за каменные выступы, местами поросшие настоящей шубой лишайника, спустилась на пляж. Некоторое время она бродила по белому, очень мелкому песку, а затем села почти у самого уреза воды, так, что прибой оставлял лохмотья пены почти у носков её ботинок. Она обхватила колени руками и надолго замерла в этой позе. Ей было плохо. Ещё не доводилось встречаться с обществом, где так сильно было разделение людей на классы и сословия.

— Такое пренебрежение к нижестоящим и раболепное заискивание перед более знатными! И вряд ли что удастся изменить. И надо же было влипнуть в эту историю с замужеством… Летала бы себе и летала на ДэБи. И тут, здрассте, приехали! Рэлла Тальконы. Императрица. Владычица. Да пропади она пропадом, вся власть и богатство, и всё остальное! Глаза бы ни на что не глядели! Алланта только жалко. Трудно ему придется…

Начался мелкий дождь, скорее морось. Надежда продолжала неподвижно сидеть и смотреть на волны. Её волосы постепенно намокли, и по коже головы периодически скатывались за воротник неприятно щекочущие холодные капли. Но к ужасу Альгиды и охранников, стоящих у края обрывчика, она вовсе не собиралась трогаться с места.

От невеселых мыслей её оторвали довольно громкие голоса. Надежда глянула через плечо вверх. Оказалось, что подъехали ещё три дворцовых машины с характерной синей полосой вдоль борта. Суетились охранники, ища более удобный участок, чтоб спуститься. Надежда сплюнула в досаде и полезла к ним сама. Всё равно спокойно посидеть больше не удастся. Ей протягивали руки, будто она сама не в состоянии была подняться. Забота охранников была самой искренней, и только поэтому, чтоб не обижать парней, Надежда воспользовалась их помощью. Оказывается, вместе с охранниками здесь был и Баток Найс, который, стоя спиной к обрыву, не скупясь на ругательства, отчитывал её водителя. Он даже замахнулся, чтоб ударить виновато опустившего голову парня.

Надежда успела, строго крикнула:

— Найс, что Вы делаете!

Он остановился с занесенной для удара рукой, что-то в сердцах буркнул водителю и бегом устремился к Надежде.

— Рэлла Надежда, какое счастье! Вы живы, с Вами ничего не случилось!

— А что со мной должно было случиться? — негодовала она. — Что Вы себе позволяете? Что такого сделал Вам мой водитель? Я приказала, он повез. В чем дело-то?

— Рэлла Надежда, он обязан был известить меня или, по крайней мере, старшего по смене, что Вы покидаете пределы дворцового комплекса. И потом, что это за машина! Это же старая развалюха. Он вполне мог вызвать из гаража любую, более достойную Вас технику… Да мы весь город обыскали, всю полицию на ноги подняли. И никаких следов… А если бы Его Мудрость Аллант спросил: где Вы? Что бы я ему ответил?

— Правильно говорил мой отец: дурная голова ногам покоя не дает. Вот если бы Вы не струсили и спросили у Алланта, он бы нашел меня сразу же. Вызвал бы по вот этому браслету и всё. Придется, видимо, и для вас Праки Найс браслет покупать, раз уж Вы мне и погулять спокойно не даете.

— Рэлла Надежда, я умоляю Вас, ради всего святого, постарайтесь не покидать пока пределы дворца. Обстановка слишком нестабильна. И пройдемте быстрее в машину, вы же промокли и можете простудиться.

— Да ничего со мной не будет, — проворчала она в ответ. — Не сахарная, не растаю.

Хочешь, не хочешь, а возвращаться нужно. Но назло Найсу, она села не в его машину, дверку которой он заботливо распахнул, а в ту, на которой приехала.

9

Надежда сидела у себя и, забравшись в кресло с ногами, смотрела информблоки, и те, что купила сама, и предоставленные Найсом. Она старалась понять правила жизни планеты, на которой ей предстояло провести оставшиеся годы. То казалось, что она начинает вникать в курс дела, то группа очередных данных убеждала её в обратном. И почему-то с самого утра вертелось в голове то, как давным-давно, целых шесть лет назад, ей, девчонке-чужачке гадала в храме старая слепая Шигила. «Ты ничья, — сказала она тогда, — ты везде своя и чужая. Ибо дом твой — Небо».

— Везде, — грустно думала Надежда. — На Даярде, где выросла, на Накасте, чье подданство было с рождения, и куда возвращалась из полетов «ДэБи-14». На далекой, недосягаемой Земле, почти точный облик жителя которой передал ей отец. И, наконец, здесь, на родине Алланта.

Надежда невольно сутулилась, опираясь локтями в пах, и как за биомаску, прятала лицо по самые глаза в сложенные лодочкой ладони. Ей было откровенно плохо. Сколько ещё может длиться это комфортабельное заточение, с охраной у дверей, с силовым защитным полем, блокирующим окна…?

Аллант появлялся только поздно вечером, и по его виду, по залегшим под глазами теням было понятно, что дела идут совсем не так, как хотелось бы.

Кому-то, видимо, очень выгодно не дать ему официально принять власть. Надежда плохо разбиралась в политике, но по тому единственному своему появлению перед Советом Тальконы, она чувствовала, что кроме тех, кто открыто выражал свое недовольство, были ещё и другие, не менее мощные тайные силы. И сегодня она неожиданно поняла, что именно должна была сделать. Нужно показать Алланту его противников, записать свои воспоминания на информблок, и ориентируясь на подсознание, попытаться восстановить свои ощущения, которые возникали при первом визуальном контакте с присутствующими тогда в зале. Она ругала себя за то, что не сообразила сделать это сразу, по горячим следам, когда вспоминать было бы гораздо легче. Наверняка, нужная аппаратура есть во дворце, нужно только спросить у Найса. Какая жалость, что они вместе с Аллантом уехали сегодня по каким-то своим нескончаемым делам и вернутся ближе к вечеру. А если данной аппаратуры не окажется, можно съездить на ДэБи, пока корабль стоит в космопорту Талькдары, а остальной экипаж развлекается в неожиданном отпуске на лучшем курорте планеты подальше от политической смуты в столице.

Её раздумья прервала Альгида, склонившаяся в поклоне слева от кресла:

— Праки Надежда, Вам пора обедать.

— Да когда хоть ты перестанешь передо мной кланяться! — Сорвалась Надежда на ни в чем не повинной девушке. И тут же, поняв, что не права, тихо буркнула: Извини. Я не хочу есть.

— Но так нельзя, Праки. Что Вы сегодня желаете?

— Да что угодно, мне всё равно! — Она никак не могла перебороть раздражение. Ну, какая из неё Праки?! Если почти невозможно привыкнуть к этим длинным платьям, в которых постоянно путаются ноги, к этим бесконечным почтительным поклонам… Стоило кончать Джанерскую Школу, вербоваться в Патруль Контроля, чтоб попасть в такую идиотскую ситуацию из которой нет выхода. И ведь это не на день, не на месяц — навсегда. До конца жизни. О, Господи, Аллант! Только ради тебя можно попытаться выдержать всё это и не свихнуться. Только ради тебя.

Надежда не понимала вкуса еды. Она угрюмо пихала в себя содержимое полупрозрачной фарфоровой тарелки с золотым орнаментом по краю, когда, постучавшись, вошел незнакомый охранник. Своих, постоянно торчащих у дверей, она уже знала в лицо. После ритуального приветствия он сообщил:

— Его Мудрость Аллант просит Вас, Рэлла Тальконы, срочно прийти в малый зал заседаний. Ваше присутствие обязательно.

Надежда отложила вилку, уже поднимаясь, сделала несколько глотков из фужера и направилась к двери. Альгида последовала за ней.

— А ты куда? — остановила её Надежда. — Оставайся тут. Я же с охранником. И скажи, чтоб убирали, я больше есть не буду.

Охранник, уверенно шагая впереди, вел её через анфиладу роскошно обставленных комнат. Удивительно, но внутренней охраны не встречалось. Тонкая иголочка то ли сомнения, то ли настороженности кольнула, было, в душе, но у следующих дверей её приветствовали сразу двое гвардейцев, и тревога на минуту улеглась.

Этой минуты хватило, чтоб перешагнуть порог семиметровой галереи, соединяющей жилую и официальную части дворца. Она уже сделала несколько шагов вперед, когда раздалось резкое шипение, и сразу из двух точек под низким прозрачным потолком хлынули клубящиеся белесые струи газа с резким кисловатым запахом. Надежда, задерживая дыхание, прыжком рванулась обратно к двери. Добежала, дернула ручку. Заперто. Сзади раздался звук падающего тела. Забарабанила в дверь кулаками. Бесполезно. Ломанулась плечом, ещё раз и ещё. Воздух замутился ядовитой аэрозолью. Сколько ещё можно продержаться не дыша? Сердце неистово колотилось, легкие горели. Да в конце концов, не железная же эта дверь! Уже трещат поддаваясь, тонкие резные досочки. Но тело само, выходя из-под контроля сознания, приказало открыться рту. И она полной грудью вдохнула белесый туман. Удушье не проходило, заставляя тело вновь и вновь хватать ртом отравленный воздух, пока пол не поплыл под ногами, и не навалилась звенящая чернота беспамятства.

* * *

Аллант едва успел приехать, как его перехватил в коридоре один из охранников и, извиняясь, сообщил, что Рэлла Тальконы срочно желает его видеть и ждет в рабочем кабинете. Получено сообщение с Накасты.

Надежда никогда не отвлекала его по пустякам. Значит что-то действительно срочное и важное. Но что? И почему именно в рабочем кабинете, когда я не велел ей выходить без особой надобности из жилого сектора? — С такими думами Аллант широко шагал по коридору, и оба телохранителя, Бакет и новенький, тенями двигались за ним следом.

Надежда сидела в кресле у журнального столика, вполоборота, через левое плечо, глядя на дверь. Левую руку она держала на коленях, а правую свесила через подлокотник.

— Надь, что случилось, зачем ты меня звала? — Уже с порога спросил Аллант. Она не ответила и смотрела спокойным, почти равнодушным взглядом, явно ожидая, когда муж приблизится. И Аллант подошел почти вплотную, ещё не совсем понимая, что же именно ему не понравилось во взгляде жены, когда она резко вскочила и с криком:

— Ты враг Тальконы! — бросилась на него. В правой руке блеснуло лезвие кинжала. Аллант успел отшатнуться, наверное, только благодаря пятилетним тренировкам. Телохранитель прикрыл его, и удар, предназначенный лично ему, достался верному охраннику. Надежда ударила резко, профессионально, в сердце, но вытащить кинжал для второго удара уже не успела. Тяжелый кулак Бакета, направленный под челюсть, остановил её. Второй удар, в солнечное сплетение, заставил её согнуться и осесть на пол. К ногам ошеломленного Алланта, который, как со стороны, запоздало услышал свой собственный отчаянный крик:

— Не-е-ет!!

Он стоял и не мог прийти в себя от потрясения, хотя короткая схватка уже закончилась. Но этого просто не могло быть, чтоб Надежда попыталась его убить?! Да ещё кинжалом! Да еще так неуклюже! Да ещё с этим нелепым криком! — Он абсолютно ничего не понимал.

Аллант попытался наклониться к неподвижно лежащей жене, но телохранитель довольно бесцеремонно оттолкнул его к стене, прикрывая собой, одновременно вызывая по переговорному устройству подмогу и выставляя вперед ствол излучателя. И лишь когда, причем очень скоро, подоспела помощь, он молча показал Алланту в правый верхний угол, где тускло светился красный огонек работающей информкамеры. Кому-то очень было нужно заснять всё это дело.

Аллант опять рванулся, было, к Надежде, но Бакет не пустил его, сам наклонился и перевернул безвольное тело. На блестящем узорном паркете обнаружилась лужица крови, что натекла из носа и уголка рта несостоявшейся террористки.

— Ты убил её?! — ужаснулся Аллант. Телохранитель пощупал пульс сначала на руке, что лишь минуту назад сжимала смертоносное оружие, потом на шее и проворчал:

— Нет, Ваша Мудрость, не получилось почему-то, но я хотел. Живучая оказалась.

Аллант приказал отнести жену в свои апартаменты и вызвать врача.

Надежда не приходила в сознание больше часа, и всё это время Аллант сидел рядом, держа её руку в своей и повторял про себя:

— Надя, Наденька, почему? Ну, почему ты это сделала? — и не находил ответа.

* * *

Она глухо, по-звериному застонала, переворачиваясь набок и, не открывая глаз, обхватила руками голову. Страшная гримаса боли исказила её лицо. И Аллант почти физически ощутил эту боль. Чтобы так стонать, джанеру нужно, действительно, перешагнуть все болевые пороги. В довершение всего началась рвота. Желудок был абсолютно пуст, но её упорно выворачивало наизнанку одной слизью и желчью. Ничего не понимающая Альгида хлопотала возле хозяйки, вытирая ей рот и невольные слезы.

Надежда наконец успокоилась, отдышалась и открыла глаза, обводя мутным, почти бессмысленным взглядом окружающих её людей. Аллант не выдержал:

— Надя, Наденька, ты слышишь меня?

Она сначала прошептала:

— Аллант? — а уже потом отыскала его глазами.

Их взгляды встретились, и Аллант заметил, как мгновенно изменился взгляд жены, фокусируясь на его лице, становясь холодным и враждебным. Дальше всё произошло за секунду.

Надежда, только что лежавшая трупом, взметнулась с постели и, почти зарычав:

— Аллант!!! — вцепилась обеими руками ему в горло и повисла, как клещ. Её отдирали и не могли отодрать. Она держала свою жертву намертво, и Аллант уже начал терять сознание, задыхаясь. И лишь выстрел из парализатора заставил разжаться судорожно стиснутые пальцы.

Аллант еле отдышался, давясь кашлем. На его шее четко отпечатались багровые пятна.

— Я ничего не понимаю, — он растерянно мотал головой, с трудом сглатывая слюну и потирая безжалостно помятое горло. И объяснял обеспокоенному Найсу. — Она второй раз сегодня пытается убить меня, причем довольно странными для нее способами. Зачем нужно было хвататься за нож, если она голыми руками, с одного удара… — он закашлялся и отчаянно махнул рукой. — Вам всё равно не понять, вы никогда не видели её в настоящей схватке.

— Похоже, что её накачали каким-то наркотиком. — Высказал свое предположение Найс и повернулся к врачу, — возьмите у неё кровь на анализ. — И снова обратился к Алланту, извиняющимся тоном: Ваша Мудрость, я, конечно, понимаю, она Ваша супруга, но для Вашей же безопасности и для её блага тоже, разрешите надеть на неё наручники.

— Что?! — взвился, было Аллант, но вновь закашлялся и, не поднимая головы, с трудом выдавил, — Хорошо. Как знаете.

И безвольно опустившись на стул у стены, смотрел, кривясь, словно от зубной боли, как при помощи двух пар наручников Надежду буквально распяли на кровати, правда, бережно прикрыв одеялом. К нему медленно подошел Найс:

— Поверьте, мне очень жаль. Вот, возьмите её браслет.

Аллант, всё ещё держа одну руку на горле, принял джанерский браслет Надежды и зажал его в кулаке.

— Она сейчас придет в сознание, Ваша Мудрость, — сообщил врач, внимательно следящий за своей пациенткой. Аллант подошел поближе, наклонился и встретил полный ненависти, абсолютно чужой взгляд любимых глаз.

Ещё заплетающимся языком, почти срываясь на хрип, она выкрикнула ему в лицо:

— Ненавижу! Ты враг Тальконы! Я убью тебя! — Она, тщетно пытаясь освободиться от наручников, яростно рвалась, сдирая кожу на запястьях и всё рычала: Я убью тебя!

— О, Небо, да что же это такое! — взмолился Аллант и едва успел увернуться от летящей в голову тяжелой керамической вазы. Пролетев мимо, она ударилась в простенок между окнами и, разлетелась на мелкие черепки. Аллант оказался единственным, кто сразу же понял в чем тут дело. Он быстро закрыл Надежде ладонью глаза, чтоб она не могла ориентироваться в пространстве. В ответ она попыталась укусить его за руку, но сумела ухватить зубами только манжет рубашки и резким рывком головы порвала крепкую ткань, оставив клок у себя во рту.

После инъекции снотворного она уснула. Лицо приобрело спокойное, мирное выражение.

Аллант с браслета срочно вызвал товарищей по экипажу. Найс допрашивал всех, кто контактировал с Надеждой с утра. Были исследованы на токсичность остатки обеда, что подавался ей. Безрезультатно. Охранник, с которым Надежда ушла из своих апартаментов, бесследно исчез. В результате тщательных поисков его труп со свернутой шеей был обнаружен в шкафу одной из комнат, примыкающих к галерее. В той же комнате на полу были обнаружены затертые следы крови по группе совпадающие с кровью Надежды, а в воздухе галереи — следы токсичного газа, обладающего сильным седативным свойством. Четких отпечатков пальцев, которые можно было бы идентифицировать, не нашлось. Найс рвал и метал. Он понимал, что где-то, совсем рядом, таится враг, серьезный, по сути дела уже подготовивший покушение, и неуловимый. Враг, который не остановится на достигнутом.

Альгида, забившись в ванную, плакала навзрыд от жалости к своей Праки и самой себе. Она понимала, что, если бы хозяйка не приказала ей остаться, то рядом с трупом охранника нашли бы и её бездыханное тело, тело ненужного свидетеля.

Экипаж «ДэБи-14» прибыл через два с половиной часа, Надежда ещё спала под действием снотворного. Шетон внимательно выслушал Алланта и ещё попытался невесело пошутить, покачивая головой:

— Вас никак нельзя без присмотра оставлять. Прошло всего две недели, как Надежда вкусила прелестей дворцовой жизни, и вот она уже пытается тебя убить.

— Тебе ещё смешно! — всерьез обиделся Аллант.

— Очень! — сердито отрезал Шетон. — Я знаю Надежду с самого рождения. У неё нормальная психика безо всяких срывов. — И спросил: Есть данные токсикологического анализа крови?

— Кроме газа «балк» — ничего. Но им можно только усыпить или убить, смотря по дозировке и всё. Это — не наркотик.

— Странно. Не сама же собой возникла такая лютая ненависть к тебе? — Ящер наклонился над кроватью, внимательно глядя в лицо спящей, и вдруг насторожился:

— Ну-ка, ну-ка! Отойдите все от света! — и, взяв девушку за подбородок, несколько раз повернул ей голову туда-сюда, меняя ракурс освещения.

— Аллант, — попросил он, — где твой телохранитель, что с ней дрался?

— Вот он. Бакет. — Аллант резким кивком указал себе за правое плечо.

— Попытайся вспомнить, — обратился к настороженному парню Шетон, — куда конкретно ты её ударил. И переспросил: Под челюсть? — Ящер задрал девушке подбородок.

— Есть. След удара заметен. И второй раз по лицу не бил? — и вновь повернулся к Алланту. — А теперь смотри сюда. Видишь, у неё верхняя губа немного припухла. Скоро синяк проступит. — Он двумя пальцами отогнул губу. — Вот здесь слизистая разрублена и кровоподтек. И на скуле около уха тоже след удара. Похоже, что её били, ещё до встречи с вами.

— Били? — ужаснулся Аллант. — С ней очень сложно справиться. Ты же сам знаешь.

— Тем не менее… Да отцепите вы пока эти наручники! Её нужно раздеть.

Альгида и Шетон начали её раздевать, но только оторвали голову от подушки, как Шетон остановил всех:

— Оп-па!

На белой ткани наволочки довольно заметно выделялось небольшое кровяное пятно. Ящер повернул девушку лицом вниз и отогнул воротник платья. Незаметное с первого взгляда на темной ткани, и уже успевшее немного подсохнуть пятно крови располагалось на левом плече и распространялось вперед до ключицы.

— Интересненько! — Он стал осторожно разбирать волосы у нее на затылке. Снаружи волосы были чистые, как вытертые, а ближе к коже — темными и влажными от крови. На человеческую ладонь выше затылочной ямки обнаружился и сам источник кровотечения — круглый след в полсантиметра диаметром то ли от удара острым предметом, то ли от укола. — Ещё лучше! — начинал всерьез злиться Шетон, ища глазами врача, — послушайте, в вашем хозяйстве сканер имеется? Что-то мне очень не нравится её голова. Нужно бы срочно провести сканирование мозга.

Сканер, естественно, нашелся. Изображение, выведенное на экран, заставило содрогнуться всех присутствующих. Введенный почти точно между полушарий, внутри черепа находился инородный предмет больше всего похожий на морского ежа. От четырехсантиметровой центральной оси около пяти миллиметров диаметром в стороны топорщились восемь пятисантиметровых отростков, сходящихся на концах до толщины в несколько микрон и пронзающих почти все жизненно важные области мозга.

Около минуты стояла мертвая тишина, потом Шетон повернулся к резко побледневшему Алланту, который, не мигая, смотрел на экран, и глаза его медленно наполнялись слезами. На подбородок из прокушенной губы стекала тонкая струйка крови. Ящер бережно обнял парня:

— Тебя хотела убить не Надежда, а биоробот кем-то запрограммированный на убийство. Что же ты, друг, её не уберег? Или, как говорил когда-то Сергей, её отец, у семи нянек дитя без глазу?

Аллант медленно опустил голову и застонал. Один Найс сохранял хладнокровие.

— Итак, что мы имеем? Кому-то нужно, чтоб Алланта убрала именно Надежда, ей легче всего это сделать незаметно. Причем процесс убийства пытались заснять. А когда не будет Алланта, власть перейдет к его законной жене, к послушной марионетке, которой можно управлять как куклой. Что мы можем сделать с медицинской точки зрения?

— Ни-че-го. — отозвался Шетон. — Убрать эту штуку, не разрушив полностью её мозг, невозможно. — Он ненадолго задумался, почесывая нижнюю челюсть. — Если только найти пульт управления и сменить программу. А иначе, она не успокоится, пока не уничтожит заказанный объект. Её придется или постоянно держать в наручниках или…

— Нет! — не дал ему договорить Аллант и повторил, прокашлявшись, ещё раз: Нет.

— Пойми, она уже не человек. Киборг. Биоробот с внешним воздействием.

— Нет!

— Какое там, нет! — впервые подал голос Матенс, который все это время молча стоял рядом с Шетоном. — Я знаком немножечко с этой системой. Её можно нелегально купить на Ксантле, но стоит она бешеных денег. Уж кто-то явно не поскупился.

— Вы можете объяснить подробнее? — довольно строго спросил Найс.

— А что тут объяснять? Это модель 18д, стопроцентное подчинение владельцу пульта при условии удачного введения. Надежду сейчас можно заставить сделать всё что угодно. Она не будет чувствовать ни страха, ни сомнения. Предусмотрено воздействие на болевой центр в качестве наказания за недостаточно быстрое выполнение приказа и центр удовольствия в качестве поощрения. Нам показывали информблок, там одному приказали сунуть руку в огонь. Он жутко кричал от боли, но руку не вытаскивал, потому что в данный момент не было для него страшнее потери, чем прекращение наслаждения, которое он при этом испытывал. Они готовы выполнить любые, самые унизительные или ужасные приказы, лишь бы только эта кнопка на пульте оставалась нажатой. Не нужен ни отдых, ни еда, ни сон, лишь бы не прекращалось воздействие. Существует команда на самоуничтожение контролируемого объекта на расстоянии, с пульта. Они могут дать эту команду в любой момент, если поймут, что мы обнаружили устройство.

— Матенс, его можно отключить? — умоляя, спросил Аллант.

— Нет. Пока нет. Нужно заполучить пульт. Но и тогда я не гарантирую. Слишком сложная кодировка. Конечно, если в нем покопаться… я бы, наверное, сумел разобраться. Но не на работающем пульте! Любая попытка вскрыть пульт приведет к уничтожению объекта. А я этого не хочу. — Матенс опустил голову и тяжело вздохнул, но тут же продолжил, — для начала я постараюсь испортить им все планы. Я сейчас заблокирую им прохождение сигналов с пульта, чтоб ей больше ничего не сумели приказать.

— Ты говорил, что знаешь, где продают такие системы. — спросил Найс, — может быть слетаешь, спросишь, как она отключается?

— Сейчас! — съязвил Матенс, — это же запрещенный бизнес, черный рынок, штучное производство. Так и станут мне всё объяснять, если я не покупатель.

— Так в чем же дело? Денег тебе выдадут сколько нужно, покупай аналогичную систему и копайся в ней, если продавец что-то тебе не объяснит.

— До Ксантлы и обратно десять дней лету. Брать ДэБи?

— Нет. — Твердо возразил Шетон. — Зачем тебе рисоваться там как Патрульному? Надеюсь, Праки Аллант найдет для тебя достаточно быстрый корабль? Он же у нас теперь знаменитость! Таких денег люди не пожалели, чтоб обеспечить его стопроцентно послушной женой!

— Издеваетесь? — устало спросил Аллант, стискивая зубы. Выглядел он неважно.

— Ладно, иди отдохни, а мы побудем с ней и постараемся ещё что-нибудь придумать.

Алланта увели почти силой. Каш Салт, в отличие от тальконцев, не испытывал к Императору никакого почтения и не очень-то с ним церемонился. Подхватил под руку и выставил в коридор.

Придя в сознание, Надежда не узнавала никого из своего экипажа, так и не оставляя попыток освободиться от наручников. Одно только упоминание имени Алланта вызывало вспышку бессильной ярости. Стоило на двадцать минут оставить её одну, как она умудрилась, выворачивая суставы, перелезть через спинку кровати и зубами, вгрызаясь в дерево, попыталась освободить металлические перекладины к которым крепились наручники. Она была похожа в этот момент на хищника с окровавленным ртом. К рассаженным деснам и губам прилипли мелкие щепки, она невнятно рычала и повторяла без конца: убью, убью. И сила у нее была отнюдь не женская. Её кое-как вернули на кровать и, во избежание повторения подобного, закрепили дополнительные наручники на щиколотках. Понимая, что постоянно держать её на наркотиках нельзя, попытались подключить гипнотрон, хоть Шетон заранее предупреждал, что зря. Ему не поверили. Действия аппаратуры хватало максимум на пятнадцать минут, после чего неизменно следовал скачок напряжения, летели предохранители, и девушка просыпалась. После четырех попыток от этой затеи отказались. Обитателей дворца она узнавала, и, видимо осознавая свое положение в обществе, разговаривала в приказном порядке. Не очень то и заподозришь, что ей командуют извне, если не брать во внимание очень короткие, преимущественно односложные фразы в разговоре и слишком спокойное выражение лица.

* * *

Шетон почти сутки упрямо сидел возле кровати, держа Надежду за руку и постоянно что-то насвистывал на своем языке, стараясь вызвать её на контакт хотя бы на уровне подсознания. Ящер был почти уверен, что этот шанс существует и ждал его, но все равно вздрогнул, когда практически безо всякого перехода, её равнодушный, тупо направленный в потолок взгляд, вдруг, ожил и стал вполне живым и осмысленным.

— Шетон!

— Надя, наконец-то! Ты слышишь меня?

— Конечно слышу, — отозвалась она. — Что происходит?

Она дернулась, чтобы встать, изумленно расширила глаза, обнаружив наручники.

— Шетон, какого тойса… Ну-ка, отпусти меня немедленно!.. Чего «подожди»?!.. Вы что, издеваетесь?

— Надюш, ты можешь немного полежать спокойно?

— Могу. Но какого…

— Ты не контролируешь себя. — Перебил её Шетон. — Твое сознание под чужим внешним воздействием. Ты сама этого не чувствуешь?

— У меня очень болит голова, и я не могу снять боль, — по-детски пожаловалась она.

— Потерпи, пожалуйста, и постарайся вспомнить кое-что очень важное и для тебя и для нас. Итак. Ты сидела у себя, пришел охранник, и вы с ним пошли. Куда? Что было потом? Вспомни, пожалуйста.

— Я ничего не помню. У меня болит голова и тошнит.

— Не отвлекайся, — настаивал Шетон, — вспоминай!

— Мы шли по коридору, он впереди, я сзади… Я не помню! Мне плохо.

— Постарайся, пожалуйста, это очень важно. Перетерпи боль, ты же можешь, вспомни!

Он ласково гладил девушку по руке, успокаивая. Надежда вздохнула и закрыла глаза, сосредотачиваясь, но прошло всего несколько секунд, и её лицо исказила гримаса боли. Сквозь стиснутые зубы вырвался старательно сдерживаемый стон, а за ним захлебывающийся, дикий вопль. Она рванулась, силясь порвать металл наручников. Тело выгнулось напряженной дугой, голова запрокинулась. Она отдышалась нескоро. Шетон осторожно промокал платком крупные капли пота, выступившего у неё на лице, вытирал слезы.

— Прости, девочка, прости. — ящер, как маленькую, гладил её по руке. — Я почему-то не догадался, что они поставили болевую блокировку. Жаль. Мы так надеялись на тебя, что ты хоть что-то можешь вспомнить. Прости.

— Шетон, — наконец заговорила она, — мы подошли к галерее, где переход. Они пустили газ в галерею, и я не смогла вырваться, двери кто-то запер. — И прошептала, извиняясь, — я дальше не вспомнила, слишком больно.

— Ничего, ничего, — успокаивал её ящер.

— Шетон, — жалобно попросила она, — дай попить. — Ящер бережно поддерживал ей голову и поил холодным тоником, пока она сама не отвела губы от фужера. — Шетон, давай попробуем в следующий раз с аппаратурой. Сейчас я, пожалуй, больше не смогу. — И тут же спросила испуганно, — ведь у нас ещё будет следующий раз?

— Будет, — заверил её ящер. — Я теперь понял, как именно нужно выходить на контакт.

Она всего на несколько секунд закрыла глаза, будто задремала, а когда вновь подняла веки, то это был уже холодный взгляд киборга. Контакт длился восемнадцать минут.

* * *

Шетон разбудил Найса среди ночи.

— Есть новости. — Весьма бодро объявил он, когда начальник охраны, зевая в кулак, тяжело опустился в кресло. — Надежда кое-что вспомнила. Она пробилась через блокировку и вспомнила. Дело, правда, кончилось болевым шоком, но она успела очень многое. Она умница! Я знал, что она справится. Посмотрите информблок, может быть кого-нибудь узнаете… Нет, нет, без меня, пожалуйста! — заторопился Шетон. — Мне более чем достаточно одного просмотра. Я лучше около Надежды посижу.

И он быстро пошел прочь по коридору, сгорбленный и жалкий. Найс впервые пожалел это зеленое чудище, которое смогло сделать то, что не удалось людям.

* * *

И Найс узнал. Узнал всех, кого вспомнила Надежда, и вычислил остальных. И уже рано утром докладывал Императору, что группа заговорщиков полностью арестована. Виант сам свел счеты с жизнью, выстрелив из бластера себе в голову, чтоб не могли считать информацию с мозга.

— Виант был против меня? — искренне удивился Аллант. — Не может такого быть! Найс, Вы что-то напутали.

— Ничего я не напутал, Ваша Мудрость. — И Найс выложил на стол две пластинки информблоков. — Эта запись — то, что вспомнила Рэлла Надежда, а эту мы нашли при обыске в доме Вианта. А ещё мы нашли у Вианта пульт управления. Тот самый.

— Вы отключили его?

— Нет. Не зная кода доступа можно нечаянно уничтожить контролируемый объект. — И сам болезненно поморщился от своих слов.

— Так найдите же этот проклятый код! И поскорее!

— Мы работаем, Ваша Мудрость, — заверил его Найс. — тем более, через несколько дней прилетит Ваш друг с Ксантлы. Зачем зря рисковать? — и щелкнул каблуками: Разрешите идти?

— Идите. — отпустил Аллант начальника безопасности, сосредоточенно глядя на информблоки, лежащие перед ним на столе. Потом он решительно выбрал второй и обернулся к телохранителю.

— Бакет, выйди! Я позову, когда потребуешься.

— Но…

— Выйди!

Запись начиналась с момента, когда Надежда в сопровождении охранника вошла в галерею. По времени, отмечаемому в правом нижнем углу экрана, Аллант высчитал, что Надежда перестала сопротивляться через шесть с половиной минут. Охранник отключился на первой. Двое охранников в защитных масках вошли в помещение, перекрыли газ и открыли окна. Они же унесли тела. Следующие кадры снимались в другом помещении. Аллант с трудом, но узнавал глухую комнату склада позади библиотеки. Сначала камера показала Надежду, лежащую ничком на полу и ноги нескольких человек, что тесно стояли вокруг. И знакомый голос произнес:

— До сих пор не могу понять, зачем тебе все это нужно, Виант. Не проще ли просто убрать с дороги и эту парочку, как убрали всех остальных. Да ещё и эту съемку придумал.

— Не командуй! (это уже голос Вианта). Убить — слишком просто. Да и жаль её. Посмотри, разве она не хороша!? — Он за волосы оторвал голову Надежды от пола. — Внешность у неё немного непривычная для Тальконы, но ведь она божественно красива, что ни говори. И она выберет в мужья именно меня. И будет самой покорной женой, какую только можно пожелать.

— Ой ли? Каковы шансы, что её не парализует? Она может и ослепнуть и оглохнуть и все, что угодно… И получится, что мы выкинули на ветер такие деньжищи!

— Мне обещали восемьдесят пять процентов гарантии.

— Ну, и чего же ты тогда ждешь?

Виант достал из жесткого черного футляра что-то напоминающее маленький пистолет, наклонился и очень долго ощупывал затылок Надежды. Наконец он коротко, шумно выдохнул, прижал ствол оружия к её голове и нажал курок. Раздался сильный щелчок, тело девушки резко дернулось, изгибаясь назад и переворачиваясь. Она на несколько секунд замерла в страшной судороге, потом также резко расслабилась, стукнувшись головой об пол.

— Вот и все дела. — Криво усмехнулся Виант.

— Ну, так подключай!

— Не спеши, я хотел бы поговорить с ней до этого. Что поделать, люблю переламывать сильных соперников! Не зря же я столько времени изучал эту проклятую инструкцию. Хороший прибор всё-таки! Можно все делать постепенно. — И скомандовал: Ну-ка сделайте ей укольчик. Моей красотке пора просыпаться.

— Осторожнее с ней! Говорят, она хорошо дерется.

— Ничего, один щелчок на пульте, и она будет смирнее младенца.

Около минуты после инъекции Надежда лежала неподвижно, ничком, затем глухо застонала и перевернулась на бок, поджимая ноги. Рука медленно потянулась к затылку. Она сначала поднесла ладонь с растопыренными пальцами к глазам, а уже потом подняла тяжелые веки. На пальцах была кровь.

— А ну встать! — услышала она резкий приказ. — Встать, кому говорят. Но так как вставать она не собиралась, двое охранников подхватили её под руки и поставили перед Виантом на колени, круто заламывая руки за спину.

— Виант, вы? В чем дело?

— А в том, моя красавица, что у меня есть к тебе дельце. Небольшое, но ответственное. Ты, красавица, сейчас пойдешь и убьешь Императора Тальконы. Он ведь тебе полностью доверяет, не так ли?

— Вы сошли с ума, Виант! — голос Надежды звучал вполне уверенно и, насколько возможно было, спокойно. — Прикажите им немедленно отпустить меня. У Вас больное воображение и идиотские шуточки.

— Я вовсе не шучу, дорогая ты моя. Ты сегодня же выполнишь мой приказ. Не беспокойся, ты так и останешься Рэллой Тальконы, а твоим мужем и Императором буду я.

— И не рассчитывай! Вы больны, Виант. С чего это Вы взяли, что я соглашусь?

— А мне и не нужно твое согласие, лапочка. Ты у меня девочка умная, образованная и, наверняка, слышала о биороботах. Они, говорят, исключительно послушны. У тебя ведь сейчас очень сильные головные боли, не так ли? И это вовсе не оттого, что ты немножко надышалась газом и ударилась головкой. Это обычный мозговой зонд, правда, ещё в нерабочем положении. А в руке у меня, посмотри, пульт управления. Я буду УПРАВЛЯТЬ ТОБОЙ, лапочка. А ты безропотно выполнять ЛЮБЫЕ мои желания. Вот видишь, я же говорил, что ты умная девочка и всё поймешь. Но зачем же так резко бледнеть?

Аллант так и не понял, как она сумела вырваться, расшвыряв по сторонам охранников и ещё достала ногой в челюсть Вианта. Она развернулась для следующего удара и вдруг, резко вскрикнув, безвольно свалилась на пол. Виант подскочил и начал злобно пинать её. Его оттащили.

— Идиот, по лицу-то её не бей, следы останутся! Тебя же предупреждали, что она опасна.

Виант приказал поднять пленницу. Охраннику пришлось одной рукой поддерживать её под грудь и сгибом локтя другой держать ей голову. Сама стоять она не могла, и руки болтались как плети. Лицо напоминало безжизненную, ничего не выражающую маску. Из угла рта на подбородок и шею стекала тонкая струйка крови. Жили одни только глаза, яростные, почти черные от расширенных зрачков, наполненные бессильными слезами.

— Ну как, лапочка, я тебя не обманывал? Теперь дергаться не сможешь. Пока Я не Позволю. И не пугайся так сильно, это временно. Запомни, если у тебя не получится выполнить мой приказ, тебя просто казнят за попытку убийства. И никто ничего не узнает. А твоему любимому муженьку мы потом покажем часть этой записи, ту, что будет после, где ты будешь выполнять все наши желания. Слышишь, АБСОЛЮТНО ВСЕ. Жаль, ты не сможешь сама насладиться просмотром, так как ничего не будешь помнить. Будешь моей покорной рабыней и Рэллой Тальконы одновременно. А за хорошее поведение я буду тебя награждать. Ты же знаешь, что в мозгу у человека существует центр удовольствия. Я нажму кнопочку, и ты будешь испытывать райское блаженство, независимо от того, какую работу я заставлю тебя выполнять в этот момент. Или жуткую боль, если я нажму другую кнопку. Поняла? Ну, зачем же плакать? Знаю, знаю, ты не можешь пока ничего сказать. А представляешь, как обрадуется твой драгоценный Аллант, когда увидит с каким наслаждением ты целуешь грязные сапоги у самого последнего охранника!

Надежда прищурилась, и Аллант понял, что сейчас произойдет. Если бы Виант хоть на миг задумался бы о возможности телекинеза, он не встал бы вот так, прямо перед её лицом. Но он и не предполагал, что полностью парализованная жертва ещё на что-то способна, и поэтому ещё раз вписался спиной в стену. Больше испытывать судьбу он не стал и, ругаясь на чем свет стоит, подключил пульт.

Следующие полчаса записи были посвящены проверке покорности подконтрольного объекта. Виант начал с того, что заставил слизать с пола следы её же собственной крови. Нужно было видеть, с каким наслаждением Надежда ползала на четвереньках. Она готова была и лак с паркета содрать языком. И это было ещё самое невинное развлечение.

Аллант сидел перед экраном, сжав кулаки. Слезы катились у него по лицу, но он заставил себя досмотреть все до конца. У него осталось одно, очень слабое утешение. На втором, Надеждином информблоке забавы Вианта и его компании не фигурировали. Последнее, что она помнила, была искаженная гневом и болью физиономия Вианта, когда он поднимался с пола с пультом в правой руке.

Досмотрев второй информблок, Аллант в ярости разломал обе хрупких пластинки, сгреб обломки в вазу из-под фруктов и поджег. Пусть это доказательства или улики, но этого больше не должен видеть никто. И, глядя на сильно коптящее красно-синее пламя, пожирающее коробящийся пластик, поймал себя на мысли, что сейчас он не хочет ничего слышать о Надежде, словно вся грязь и унижения, через которые прошла она, задели и его лично. Его больше интересовал раскрытый Найсом заговор и аресты, произведенные ночью в столице и окрестностях. Делам, а не оплакиванию своего, грубо разрушенного счастья он собирался посвятить день.

* * *

Аллант уже несколько часов находился в состоянии брезгливой отчужденности. Даже, когда Каш срывающимся голосом закричал ему по браслету:

— Аллант, быстрее, Надежда! — он не сдвинулся с места. Как сидел за столом рядом с Найсом, так и остался сидеть, зациклено глядя себе на левое запястье, где на браслете продолжал мигать голубой сигнал вызова. И, лишь спустя пару минут отозвался:

— Я не пойду. Разберитесь сами.

— Но она…

Аллант, не дослушав, отключил браслет и угрюмо уставился в одну точку на инкрустированной крышке стола. Найс тщетно пытался с ним заговорить, он не реагировал. А потом спросил:

— Кто ещё видел этот информблок?

— Кроме меня никто, Ваша Мудрость.

— Как она могла допустить такое!

— Она не виновата, Ваша Мудрость. Она не контролирует себя.

— Я знаю, но всё равно…

Найс промолчал. А через сорок минут в кабинете появился Шетон, судя по окраске, очень возбужденный.

— Аллант! Каш мне рассказал…

— Да. — Резко перебил его Аллант, — я просто. Не хочу. Её. Видеть.

— Даже так? Немного же тебе нужно! Один информблок и пять лет жизни побоку? Видимо Надежда поняла, что ты среагируешь именно таким образом, и поторопилась опередить тебя. Если бы я опоздал на несколько минут, ты бы мог уже сейчас считать себя свободным человеком.

— Не понял!

Шетон отозвался с ядовитым сарказмом:

— Ведь тебя же больше не интересует ничто связанное с Надеждой? Даже то, что она только что пыталась покончить с собой.

— Но она же…

— Я дважды показал ей, как выбраться из-под контроля. Видимо, она сумела сделать это и самостоятельно. У неё в распоряжении было восемнадцать минут вполне сознательной жизни.

— Но как? Что можно сделать в наручниках?

— Разве ты настолько плохо её знаешь? Я сомневаюсь, что её вообще можно как-то удержать, если она что-то задумала. Она дотянулась и зубами порвала себе артерию на руке выше локтя. В результате сильнейшая кровопотеря. И вдобавок умудрилась заблокировать замок на двери. Ещё чуть-чуть и мы бы опоздали.

— Но я же приказал не оставлять её одну ни на минуту!

— С ней был охранник. Но Надежда есть Надежда, и этим все сказано. Парень до сих пор спит, не может выйти из-под её воздействия. Но Вам, Ваша Мудрость, можно не беспокоиться. Как только ей станет легче, мы уедем на ДэБи, будем ждать Матенса там. И улетим сразу же после его возвращения. Возможно, на Накасте ей смогут помочь. Не беспокойтесь, Ваша Мудрость.

Шетон резко повернулся и вышел.

Аллант не нашел лучшего способа снять нервное напряжение, чем напиться вдрызг. Не помогло. Рептилоиды больше не появлялись, а вино нисколько не утешало, но Аллант продолжал опорожнять бутылку за бутылкой.

Иногда он просыпался на кровати, иногда тут же, за столом. Он не слушал уговоров Найса, срывал зло на ни в чем не повинном телохранителе. И продолжал пить третьи сутки подряд.

И неизвестно, сколько бы он ещё дурил. Если бы не Каш.

Рептилоид решительно пересек комнату, брезгливо принюхиваясь. Постоял немного над Аллантом, который спал, уронив голову на стол, продолжая держать в руке полупустой фужер с рубиновой жидкостью. Резко повернулся к Найсу, который неотступно следовал за «чудищем», находясь на полшага позади него.

— И как вы ему позволяете напиваться до такой степени?

Найс бессильно развел руками.

— Совсем его избаловали! Мало нам Надежды, так теперь ещё и он себя не контролирует. Ну, нет, это надо прекращать! Может вам и нельзя вмешиваться, зато мне можно. Я ему не подчиняюсь.

С этими словами рептилоид сгреб Алланта под мышки и поволок в ванную, где сунул головой под кран с холодной водой и держал там, пока тот не начал подавать слабые признаки жизни. Оттащил его, уже начавшего оказывать слабое сопротивление и что-то невнятно мычащего на кровать. Бесцеремонно засучил ему рукав и вколол двойную дозу универсального антидота. Через три минуты Аллант открыл глаза и посмотрел на Каша вполне осмысленно.

— Ты что, совсем с ума сошел? Тебе делать больше нечего, как напиваться?!

— Отстань, а!

— Сейчас, отстану! — Угрожая пообещал Каш, — ни стыда, ни совести у тебя не осталось! Уж за три дня мог бы найти время, чтобы дойти до нас с Шетоном. Пять шагов по коридору пройти лень! Избаловали тебя! — и, видя, что Аллант собирается что-то возразить, повысил тон.

— И нечего всё сваливать на семейную трагедию, жалеть не буду, не надейся! Купился, как глупенький, на информблок? Правильно! Они этого и добивались, чтоб вас поссорить. Или у тебя тоже с головой не все в порядке? Какие же вы, люди, слабонервные существа! Одна дурит, «ах, жить не хочу!». Теперь ты начинаешь фокусы показывать? Или тебя тоже, как Надежду, нам с Шетоном круглосуточно караулить нужно, чтоб не натворил чего? Мог бы и сам подежурить возле неё, тем более сейчас, когда этот проклятый пульт у нас, и Матенс снял приказ о твоем уничтожении. И, между прочим, если Надежда ещё раз спросит о тебе, что ей говорить? Что ты плевать на неё не хотел?

— Она спрашивала обо мне?

— А ты как думал! Она периодически вырывается из-под контроля. Когда раз в сутки, когда два… Ненадолго, правда… Короче! — Рептилоид поднялся. — У тебя есть полчаса, на то, чтобы разобраться со своим ущемленным самолюбием. Не появишься — мы увозим Надежду на ДэБи. Всё, время прошло. — И, круто развернувшись, вышел.

Больше всего Аллант боялся перешагнуть порог и увидеть Надежду беспомощно распростертую на кровати, жестоко, но прочно удерживаемую наручниками. Он ошибся. Как-никак прошло целых три дня с момента их последней встречи. В комнате была вполне комфортная и домашняя атмосфера, если не считать присутствия двух охранников (Найс всё-таки старался подстраховаться). Рептилоиды застыли зелеными изваяниями по бокам от кресла, в котором удобно расположилась Надежда, одетая в легкое желтовато-розовое платье. Лицо её оставалось безмятежно-спокойным. Не зная, и не заподозришь ничего. Единственное, что бросалось в глаза, так это нездоровая бледность кожи и повязка на левой руке выше локтя, просвечивающая через полупрозрачную ткань. Если бы все было в порядке, то нужна бы ей эта повязка, как истребителю грузовой трюм. Десяти бы минут хватило, чтоб залечить рану так, что и следа не осталось бы. Альгида старательно укладывала волосы своей Праки в какую-то сложную прическу.

Надежда скользнула равнодушным взглядом по вошедшим, явно не узнавая Алланта, что-то ответила склонившейся Альгиде и вновь замерла, глядя в пространство.

Аллант почувствовал, что ему не хватает воздуха, и с великим трудом пересилил желание выбежать вон. Он судорожно стиснул в руке пульт, словно хотел его раздавить, но потом ослабил хватку и осторожно нажал кнопку контакта. Надежда рывком повернула голову в его сторону и больше ни на секунду не сводила с него глаз, полных предельного внимания. Она ждала приказа.

Аллант хриплым чужим голосом попросил:

— Оставьте нас одних.

Его поняли и быстро, без пререканий очистили помещение. Как только закрылась дверь за последним из выходящих, Надежда вскочила. Её ощутимо качнуло, но она удержала равновесие. Подойдя к Алланту, она опустилась перед ним на колени и поцеловала сначала его опущенную руку, а затем носок ботинка. Затем вскинула голову, чтоб поймать взгляд и очень искренне произнесла:

— Твоя недостойная рабыня приветствует тебя, мой повелитель.

Аллант сначала онемел от неожиданности, а потом выкрикнул торопливо:

— Встань немедленно! Что ещё за выходки!

— Я выполняю приказ. — Спокойно ответила Надежда. — Я должна приветствовать повелителя на коленях, как только мы окажемся наедине.

— Я не приказывал тебе этого! Я отменяю этот идиотский приказ, поняла?

— Да, мой повелитель.

— Ты что, издеваешься? Меня зовут Аллант! Аллант и никак иначе!

— Да, Аллант. — покорно отозвалась она, поднимаясь, но по-прежнему не сводя предельно внимательных глаз с его лица.

— Сядь, пожалуйста.

Она немедленно опустилась в кресло и замерла.

Единственное преимущество перед предыдущими днями было только в том, что теперь Надежда не пыталась его убить и смотрела ждущими преданными глазами. Такое общение оказалось для Алланта почти невыносимым, так что он, в конце концов не выдержал и, выругавшись, выбежал из комнаты. Надежда так и осталась сидеть в кресле.

Вечером к Алланту пришел Найс.

— Ваша Мудрость, завтра дипломатический прием. Вам необходимо быть на нем вместе с Рэллой Тальконы.

— Ты сошел с ума!

— Нисколько, — спокойно возразил Найс. — По дворцу уже начинают ползти слухи, что Рэлла Тальконы серьезно больна. Вам они совершенно ни к чему. Подданные хотят видеть Рэллу Тальконы, и Вы должны подтвердить, что с ней все в полном порядке. Тем более, что Вы теперь полностью контролируете её поведение до малейших жестов. Она будет вести себя именно так, как прикажете ей Вы и никак иначе.

— Я так не могу!

— Ещё КАК можете!

Прием прошел превосходно. Так, по крайней мере уверял Алланта Найс.

* * *

Они все очень надеялись на Матенса, на его помощь, что он избавит наконец Надежду от зонда, а всех остальных — от проблем и беспокойства. Но все вышло не совсем так, как планировалось.

Повинуясь приказу с пульта зонд аккуратненько свернулся в нерабочее положение и осторожно выполз наружу, не отклоняясь ни на миллиметр в сторону от канала введения. Он лежал на ладони Алланта маленький, блестящий, безобидный, готовый к повторному употреблению.

Хоть Надежда и перестала быть биороботом, но от джанера в ней не осталось ничего. В её теле жило теперь робкое существо, ничуть не похожее на прежнюю девушку. Она осознавала, где находится, узнавала окружающих, вполне адекватно реагировала на происходящее, но совершенно не помнила прошлого. Ни с того, ни с сего, могла взять и тихо, почти беззвучно заплакать, или часами сидеть, глядя в одну точку. Она практически не разговаривала, отвечая лишь на вопросы, и то односложно. Ограничивалась до предела скудным набором слов: Да, нет, не знаю, не хочу, не буду. Аринда возилась с ней как с ребенком, боящимся остаться одной в комнате. Ночами Надежда прижималась к Алланту, ища у него защиты, и он, гладя её по голове и успокаивая, как маленькую, уже не раз ловил себя на невольной мысли, стоило ли всё это затевать? Не лучше ли было вовсе не трогать этот проклятый зонд. Тогда, по крайней мере, Надежда значительно больше походила на нормального человека, чем сейчас. Она даже не ощутила, что прощается с рептилоидами, когда им пришел срок покидать Талькону. Ушли и ушли, значит так и нужно.

Аллант старался, чтоб она как можно больше времени проводила в саду под надежным присмотром охранников и Альгиды. Он всё ещё продолжал бояться, что кто-нибудь ещё попробует причинить ей вред. Наблюдая за женой, он пришел к выводу, что она оживает только общаясь с хрунтами. Бади явно заставляла её выходить из своего мира непонятных грез. Надежда легко общалась со своенравным животным, и Бади вполне понимала её и слушалась беспрекословно. И Алланту порой становилось обидно, что Бридан, которого он знал уже больше десяти лет, никогда не повиновался ему с таким желанием и четкостью, как это делала сейчас Бади по отношению к Надежде. Аллант рассчитывал, что эти прогулки могут принести только пользу, но однажды убедился, что это не так.

В один из дней занятых рутинными делами, к Алланту в кабинет вбежал охранник из тех, кто был с Надеждой.

— Ваша Мудрость, мы не знаем, что делать. Там дождь начинается, а Рэлла Надежда сидит и, похоже, вставать не собирается. А Бади никого к ней и близко не подпускает, убивает и всё тут. Рэлла Надежда промокнет, простудится…

Бади, действительно, стояла около Надежды, ласково хрюкала ей в ухо и аккуратно слизывала со щек слезы. Ни охранников, ни своего хрунтера, что постоянно ухаживал за ней она ближе десяти метров не подпускала, угрожая зубами и когтями. С грехом пополам, только при помощи Бридана, удалось увести Надежду от слишком заботливого зверя.

* * *

Аллант с самого утра был не в духе. К полудню он разогнал все свое ближайшее окружение и закрылся в кабинете. И никто не рисковал появиться там и нарушить его уединение.

Наследник Империи качался на стуле. Совсем по-мальчишески, ничуть не заботясь о правилах приличия, с детства навязших в зубах. Он знал, что делать так не принято и, тем не менее продолжал настойчиво раскачивать жалобно скрипящий стул. Ему было плохо. Всё с самого начала шло наперекосяк. И он уже не понимал, кого же ему нужно сейчас жалеть — Надежду или самого себя. Дворцовый врач не сказал ничего определенного. Твердил одно: что физически она вполне здорова, что, если все происходящее только из-за травмы, то детки должны родиться вполне нормальными. Утешил, называется.

И дела, как назло идут совсем не так, как хотелось бы. Эта неразрешимая проблема с Западным материком. Он до сих пор не мог убедить местных представителей власти, что нужно перестраивать всю экономику, до сей поры направленную только на развитие горно — рудной промышленности. Добытая руда и прочие полезные ископаемые перевозились через океан при помощи грузового флота. И люди, привыкнув жить по старинке, никак не могли понять, что давно уже пора строить крупнейший на планете грузовой космопорт, благо и территория, очень неравномерно населенная и людские ресурсы позволяли это сделать.

За пять лет в Патруле Аллант насмотрелся на жизнь других планет и понимал, что Тальконе давно пора переходить из чьего-то сырьевого придатка на вполне самостоятельную роль в секторе. Жаль, другие не хотели этого понять. На Западном материке к тому же полная, доходящая до фантастичности религиозность. Вот если бы его идеи поддержали священнослужители, то было бы все совсем по-другому. Но его ещё не воспринимали, как реальную силу, относясь к его предложениям как к мальчишескому бреду, даже в Совете далеко не все поддерживали его сторону. Но он же знал, абсолютно точно знал, что будущее планеты, её процветание и политический вес в выходе на межсекторную торговлю, а космопортов такого уровня на Тальконе и в помине не было. И корабли её космофлота в основном покупные, оснащенные покупным же оборудованием. А давно уже пора производить его самим и такого качества, чтоб другие стремились заполучить электронную начинку для своих кораблей, изготовленную именно на Тальконе.

Аллант даже умудрился сманить Матенса, и тот тоже загорелся подобной идеей. Завод электронного оборудования — это было то, о чем гений микросхем и мечтать не смел. Конечно, к бесшабашному в делах управления Матенсу необходимо приставлять опытных администраторов, но, занимаясь только любимым делом и не отвлекаясь, на туманные для него понятия управления производством, новоявленный владелец, несуществующего пока завода, мог вершить чудеса. Уж что-что, а способности изобретать какие-то замысловатые устройства и десятки раз переделывать уже имеющиеся, Матенсу было не занимать. А пока завод существовал только в проектах, и ещё готовилась площадка под его будущие корпуса.

Стоило лишь помянуть Матенса, как он немедленно появился в дверях, причем на левом плече у него висел леггер. От неожиданности Аллант даже сумел улыбнуться.

— Ты откуда взялся? Да ещё с оружием? И как тебя только пропустили.

— Пропустили, пропустили, — эхом отозвался Матенс, подтягивая к себе стул и усаживаясь на него боком. — Всё никак не могу привыкнуть, что ты у нас теперь важная птица. Еле уговорил твоих церберов, что я тебя убивать не собираюсь. Говорю им, что леггер не рабочий — не верят и все тут. Я уж и твоему Найсу предложил сделать пробный выстрел. Он попробовал, убедился, что не стреляет и всё равно ворчит, что с оружием не положено.

— Оно, вообще-то, и в самом деле не положено…

— По технике безопасности? — ничуть не смущаясь, съязвил Матенс, перекладывая леггер на колени.

— А чья персоналка внутри?

— Твоя, Ваша Мудрость, но зачем кому-то постороннему знать, что она вообще существует? Я сегодня утром сидел над чертежами, и мне пришла в голову одна идейка. Только сначала нужно проверить кое-что. Вот я леггер и захватил. — Матенс быстро облизнул сухие, покрытые корочкой губы.

— Слушай, изобретатель, ты хоть завтракал сегодня? Вид у тебя…

— Не помню, — честно сознался Матенс, — кажется, нет…

— Оно и похоже. Может тебя женить, пока не поздно? А то умрешь с голоду или от недогляду, и никакого завода не будет. А он мне позарез нужен. И ты нужен. Живой.

— Да ну тебя, — отмахнулся Матенс. — Скажешь тоже, жениться. Да что я с женой делать буду? За ней ухаживать нужно, ублажать. Да и не люблю я никого.

— Тогда я тебе парочку служанок пришлю. Посимпатичнее. Чтоб приглядывали за тобой. Договорились?

— Да что ты ко мне привязался! И разговор сейчас идет не обо мне, а о Надежде. Давай, вставай, Всемогущий. Пошли, мне не терпится проверить, правильно я мыслю или нет.

— Пошли, пошли, мыслитель. — Заворчал Аллант, поднимаясь. — Хоть бы и объяснил для начала, что к чему.

— Потом. Я потом ВСЕ тебе объясню и растолкую. А пока молчи, слушай и поддакивай.

* * *

Надежда нисколько не удивилась, когда увидела Матенса с леггером. Она в последнее время редко удивлялась, поэтому, как стояла у окна, так и осталась стоять, не ответив даже на приветствие.

Матенс сделал вид, что ничего не заметил, подошел к ней вплотную и снял с плеча леггер.

— Твои охранники просили показать, как он разбирается. Может, сама им покажешь?

Надежда медленно поводила головой из стороны в сторону.

— Ну, не хочешь как хочешь. — Матенс положил оружие на журнальный столик и перенес поближе к Надежде. — Вот здесь у окна светлее будет. — И начал разбирать леггер, пытаясь объяснить его устройство ничего не понимающим охранникам. Они, повинуясь быстрым жестам Алланта и строгому выражению его лица, подошли к столику.

Матенс разобрал все детали до единой, даже то, что и разбирать не полагалось, и теперь все это лежало аккуратными рядами.

Надежда шагнула к столику, очень долго смотрела на детали, как будто в первый раз в жизни видела разобранный леггер, потом взяла одну из них в руку, покачала, взвешивая, на ладони. И все это не произнося ни слова.

Аллант с Матенсом внимательно наблюдали за ней, гадая, что же будет дальше.

А Надежда, так и не выпуская детали из рук, накрепко зажмурилась, морща нос. Свободной от детали рукой быстро обвела границы столика. Легко касаясь, ощупала лежащие на нем детали и вдруг, начала сборку. Очень быстро. Не раскрывая глаз. Как собирала на спор в былые времена. Её руки все же помнили то, что забыл разум. Закончив сборку, она открыла глаза и удивленно посмотрела на оружие, явно не понимая, как все получилось. Надежда медленно положила леггер на столик и беззвучно заплакала. Аллант прижал её к себе, гладил по голове, утешая, хотя ему самому сейчас хотелось заплакать. Получалось, что Матенс был прав.

Через три дня, сразу после завтрака, Аллант пригласил Альгиду себе в кабинет, где довольно долго с ней беседовал. А вскоре он, бодро улыбаясь, пришел к Надежде и заговорил о том, что ей неплохо было бы слетать куда-нибудь отдохнуть, например на Даярду. Надежда сидела напротив мужа и равнодушно его слушала, ничего не возражая, но и не оказывая никаких признаков радости. Ей уже второй месяц было абсолютно все равно, что происходит вокруг.

В результате разговора, уже через час три дворцовые машины с эскортом выехали из ворот дворцового комплекса, направляясь в космопорт.

* * *

Небольшой пассажирский корабль «Прукрант», принадлежащий туристической фирме Талькдары, уже был готов к старту и взлетел через пятнадцать минут после того, как Рэлла Тальконы в сопровождении служанки и четырех охранников поднялась по его трапу, ради такого случая, покрытого ковровой дорожкой.

Репортер одной из инфостудий столицы, неизвестно каким образом узнавший про полет и умудрившийся снять прямой репортаж из космопорта, едва успел перебежать до дверей здания центра управления полетов, куда проследовал Император Тальконы, чтоб попытаться взять у него интервью. Он прошел внутрь, удивляясь тому, что его не задерживает охрана, и стал невольным свидетелем почти что паники творящейся в центре. Один лишь Император молча сидел в кресле и внимательно смотрел на экран локатора. За его спиной замер смуглый чужак в форме Патрульного. Из переговоров диспетчеров и их отчаянных попыток связаться с только что взлетевшим кораблем, стало ясно, что на орбите случилось что-то ужасное. Корабль на связь не выходил, хотя и не исчезал с экрана локатора. Беда была ещё и в том, что орбита была неустойчивой, позволяющей кораблю находиться на ней только определенное, недолгое время, после чего корабль начнет неумолимо снижать высоту, войдет в плотные слои атмосферы и просто-напросто сгорит.

Это был бы сенсационный репортаж, но это было и все, что удалось узнать репортеру, пока его не заметили и с треском не вышвырнули вон, едва не разбив дорогую камеру. Он сидел на траве, вытирал кровь с разбитых губ и про себя ругал слишком суровую охрану. Это была катастрофа. И зрители их канала первыми узнают о ней.

* * *

А на корабле царила самая настоящая паника. Бортпроводницы никак не могли хотя бы немного успокоить пассажиров, выбежавших из своих кают в центральный зал. А паниковать была из-за чего. Едва только корабль вышел на орбиту, и пассажирам разрешили покинуть противоперегрузочные кресла, как последовал сильнейший толчок. Некоторые пассажиры получили травмы. И, как заведенное, очень громко понеслось из динамиков, расположенных везде по кораблю:

— Тревога! Тревога! Тревога! Внимание экипажу! В результате взрыва произошла разгерметизация первого, второго и четвертого носовых отсеков. Автоматическое управление кораблем заблокировано. Экипажу срочно перевести корабль на ручное управление. Орбита неустойчива. Через двадцать девять минут корабль сойдет с орбиты и начнет вхождение в плотные слои атмосферы планеты. Повторяю…

И опять все с начала. Автомат не устанет и не испугается. Только с каждой минутой срок, отведенный для спасения, все сокращался и сокращался. И лишь немногие, кроме бортпроводниц, понимали, что первый носовой отсек это не что иное, как пилотская кабина. И, что если экипаж до сих пор не предпринял никаких действий для спасения корабля, значит, там просто не осталось никого в живых.

Альгида вывела Надежду в центральный зал. Среди всеобщей паники, слез, криков и обмороков, только они вдвоем и оставались абсолютно спокойны. Да еще, пожалуй, их охранники.

— Через девятнадцать минут корабль сойдет с орбиты. Это катастрофа. При катастрофах вызывают Патруль Контроля… Патруль Контроля… — Надежда медленно подняла руки и сжала пальцами виски, пытаясь сосредоточиться. — Патруль Контроля… Патруль Контроля… 2, 42. (Когда-то эти цифры кое-что для неё значили. Когда-то…) — Уже все больше пассажиров опускалось на колени в молитве, зажигая в обыкновенных блюдцах крепкие винные напитки, создавая подобие жертвенных храмовых светильников. Голубоватое пламя плясало в глазах.

— Патруль Контроля… Патруль Контроля!

Медленно заводя правую руку от виска на затылок, Надежда опустила подбородок к груди. И так же медленно, вцепляясь себе в волосы, потащила кисть от затылка ко лбу, стягивая вуаль и диадему, не жалея собственных волос, словно желая содрать с себя скальп. Медленное движение закончилось резким рывком. Она отбросила вуаль в сторону и быстро крутнулась на месте, отыскивая глазами ближайшую из бортпроводниц. Подбежала к ней, вздернула девушку с коленей, не давая закончить истовую молитву.

— Где у вас аварийные комплекты? Где, я спрашиваю? Мне скафандр нужен… Ну, быстрее, быстрее, быстрее! Время уходит! И заблокируй за мной выход. Проверь потом герметичность дверных уплотнителей. И нечего хлопать глазами, как кукла!.. Делай, что тебе говорят, пока мы ещё не гробанулись! — И, оставив ошеломленную девушку стоять посреди аварийного отсека со скафандрами, быстро повернулась к Альгиде.

— Помоги расстегнуть застежку на платье. — И нетерпеливо дернула плечами, — понаделали застежек сзади, не вылезешь без посторонней помощи. Быстрее, быстрее! Время!

Она не видела, что Альгида, стоя у неё за спиной и торопливо расстегивая мелкие пуговки, счастливо улыбается и плачет одновременно.

Уже в скафандре, но с незакрытым пока гермошлемом, у самых дверей ведущих к переходу, Надежда обернулась. За ней следовали не только бортпроводница, но и все её охранники.

— А вас куда несет? Успокаивайте пассажиров, прекращайте панику. Я сейчас, я быстро!

Оставалось тринадцать минут времени до рассчитанного момента катастрофы, когда в центре управления полетами установилась связь с аварийным кораблем.

* * *

— Я «Прукрант», вызываю центр управления полетами. Прошу аварийной посадки.

— «Прукрант», слышим вас хорошо.

— Обеспечьте мне место для аварийной посадки, и побыстрее, пожалуйста. У меня тринадцать минут времени.

— Рэлла Тальконы, может быть Вам удобнее будет вывести корабль на устойчивую орбиту и подождать спасательную команду?

— Нет, спасибо, сидеть в этом скафандре я не намерена. Что вы там возитесь, как будто в первый раз сидите за пультом! Итак, быстренько мне координаты космопорта, свободный сектор для посадки и маячок. Долго я вас ждать обязана!?

Она даже не подозревала, с какой радостью слушал Аллант эту немного раздраженную уверенную скороговорку. Как они обнимались с Матенсом на глазах у ничего не понимающих служащих космопорта, думающих, что Император так радуется тому, что корабль не погибнет, а благополучно сядет.

Надежда выбралась из пилотской кабины, не дожидаясь, когда подадут трап. Спрыгнула, и первым делом сняла шлем, с наслаждением вдыхая ненормированный, пахнущий озоном воздух. Аллант уже бежал к ней от машины, раскидывая руки, чтоб не секунды не медля заключить жену в объятия. Он с удовольствием отметил живой блеск её глаз. А это значило, что все было в порядке. В полном порядке!

— Ну и дрянь же воздух в этих скафандрах! Ваша Мудрость, Вы не могли бы приказать переоснастить заправочную аппаратуру на принадлежащих Вам кораблях?

— И это первое, что тебя беспокоит? — удивился Аллант.

— Нет, конечно. — Вполне серьезно отозвалась Надежда. — Там, в пилотской кабине два трупа.

— Ну и что! — отмахнулся Аллант. — Главное, что с тобой все в порядке. Сейчас мы поедем домой. А остальное все потом. — И, придерживая под локоток, он увлекал супругу к машине, стоящей прямо на территории посадочного сектора, в непосредственной близости от «Прукранта».

— Ты меня не понял! — Надежда высвободила руку. — Там, на корабле мертвые члены экипажа, два человека. В пилотской кабине. В том самом виде, какой бывает после гибели от разгерметизации отсека. Одного из них я сама стаскивала на пол из пилотского кресла, чтобы было куда сесть. Ты меня понял? Их нужно убрать оттуда! Нужно распорядиться, чтобы их семьям была оказана необходимая помощь в организации похорон…

— Но это уже не моя забота! И не твоя! — прервал её Аллант. — Ты Рэлла Тальконы, не забывай!

— Не забыла, не забыла, — проворчала Надежда, садясь в машину. — Поехали, мне бы вылезти поскорей из этого дурацкого, неудобного скафандра. Как в них местные джанеры могут работать, не понимаю!

Машина тронулась, и Надежда очень долго сидела, глядя в одну точку на спинке переднего сиденья. Аллант, глядя на неё, даже начал беспокоиться, не возвращается ли вновь её болезненное состояние. Но она, коротко вздохнув, полностью втянула в рот губы, посидела так ещё с полминуты и, пристально глядя в лицо Алланту, произнесла:

— Я не могу ни понять, ни вспомнить, куда я собиралась лететь. И как я вообще попала на этот корабль?

— Не думай обо всякой чепухе! — ласково обнял её Аллант, — хочешь, я устрою завтра такой праздник, какого не помнит Талькдара со дня своего основания? В честь твоего спасения.

— Поехали лучше прямо сейчас купаться на океан. Тем более — никто меня не спасал. Я сама.

— Вот именно!

— Так что, мы едем купаться или нет?

* * *

Вволю наплававшись, Надежда выбралась на берег. Охранники вежливо отводили глаза, когда она, обнаженная, шла по пустынному пляжу к Алланту, который терпеливо ожидал её, сидя на расстеленной у воды меховой накидке с заднего сиденья машины. Аллант накинул ей на плечи свою рубашку, боясь, что она озябнет. Надежда долго сидела, обхватив колени руками, смотрела на прибой и молчала. Потом перевела взгляд на свою левую руку. На запястье не было привычного браслета, а вместо него виднелся след от уже зажившей, довольно глубокой, почти круговой ссадины.

— Не поня-я-лла-а? — вслух удивилась она, разглядывая руку то с одной стороны, то с другой. Перевела взгляд на правое запястье и обнаружила похожий шрам.

— Аллант, теперь я совсем ничего не понимаю. Может быть, ты мне объяснишь?

— Что именно? — не поднимая головы, переспросил он.

— Для начала ответь, где мой браслет и что у меня с руками. Я абсолютно ничего не помню.

— О, Небо, может это и к лучшему! — только и успел подумать Аллант, как Надежда тут же, уловив его мысль, спросила:

— Что, к лучшему? Что у меня какой-то непонятный провал в памяти? И для кого это лучше, для тебя? — всерьез рассердилась она.

— Я был бы рад все забыть…

— Нет уж! Давай, рассказывай!

— Полтора месяца назад тебя пытались убить…

10

Надежда любила ездить к океану. Вот и сегодня она сидела на берегу, поджав ноги, и молча смотрела, как волны накатываются на мелкий, почти белый песок широкого пляжа. Возвращаться во дворец ей не хотелось категорически. Где-то сзади, за спиной, ее терпеливо ждали охранники, которые тоже замерли, даже разговаривать перестали. Знаменитая Найсовская вышколенность. Привыкли к различным проявлениям хозяйской придури. Надежда ничего не имела против этих рослых красивых парней, постоянно присутствующих рядом, но и не испытывала к ним никаких чувств, как будто они и не существовали вовсе. Наверное, она была не права и интуитивно чувствовала это, но перебороть себя не могла и не хотела. Охранники были для нее абсолютно чужими. Да, они добросовестно выполняли приказ Найса охранять ее, и не пожалели бы собственных жизней ради ее защиты, но никакого ответного отзыва в душе не получалось.

− Видимо, Аллант был все-таки прав, — думала она, не отводя глаз от пенистых гребней, — и нужно выбрать для себя постоянных телохранителей. Но, почему-то, никто из охранников не вызывал у нее личной симпатии и желания ежедневно видеть его рядом. Может быть, немного отталкивала слишком откровенная услужливость. Но то, что охранники считали обязательной нормой поведения, Надежда пока принять не могла.

С чего однажды вечером пришла ей в голову эта идея, она не помнила, но сказала Алланту:

− Если уж вам с Найсом так хочется, чтоб рядом со мной везде и постоянно торчали охранники, то ты не против, если я выберу их сама? И желательно не из Найсовской гвардии, а из Джанерской Школы.

Аллант против не был. А вот Найс обиделся. Хотя и не показал виду.

Но именно он позаботился, чтоб из выпускной десантной группы отобрали двоих, на его взгляд самых достойных претендентов. И уже потом сообщил Рэлле Тальконы, что можно посетить Джанерскую Школу.

И долго, в укоризненном молчании, чуть покачивая головой, смотрел, как Надежда, в сопровождении Альгиды и двух охранников идет к готовому ко взлету люфтеру.

Она опять была одета не совсем по дворцовым правилам, хотя и попыталась частично соблюсти положенные каноны. Светло-голубой не застегнутый блейзер, белая, тонкой полупрозрачной ткани блуза и темная широкая юбка со многочисленными клепочками — застежками сверху донизу. Изо всех признаков принадлежности к правящей династии Тальконы только ажурная диадема из голубых топазов с подвесками обрамляющими лоб, и прикрепленная к ней тончайшая кружевная голубоватая вуаль до полу.

Рэлла Тальконы двигалась свободной, легкой, почти летящей походкой, и начальник охраны все больше убеждался в том, что с радостью подчиняется непослушной и отчаянной молодой женщине, которая, похоже, собирается понемногу перевернуть все правила жизни во дворце.

Джанерская Школа ждала Рэллу Тальконы. Люфтер опустился на вычищенную до стерильности посадочную площадку, которую к ее прилету мыли едва ли не вручную. Одинаково побеленные, симметрично расположенные корпуса учебного заведения, ровные дорожки, чистейший плац…

Надежда предупредила, чтоб занятий к ее прилету не прерывали, и поэтому Императорский люфтер встречали только директор Школы и пятеро ее преподавателей. Визит такой важной гостьи был великой честью.

Первое, что бросилось в глаза, едва она переступила порог Школы — парадный портрет Алланта, изображенного в джанерской форме. И перед ним роскошная корзина цветов на драпированной голубым шелком высокой подставке.

— Как же! Почетный выпускник Школы! — Надежда с трудом подавила усмешку, стараясь держаться официально и спокойно.

По сверкающим чистотой коридорам Школы Рэллу Тальконы провели к дверям спортзала, где в данное время проходила тренировка у выпускной десантной группы.

Курсанты немедленно прекратили занятия, а развлекались они фехтованием, и срочно выстроились. Их было двадцать три — стройных, коротко стриженых парня в салатового цвета форме с виднеющимся в вырезе воротника — стоечки тонким белым свитером с внимательным любопытством взирающие на Рэллу Тальконы. Все знали, зачем она здесь, и кое-кто по-черному завидовал избранным начальством счастливчикам.

Директор представил ей группу и предложил:

— Не желаете взглянуть на ваших будущих телохранителей?

И был несказанно удивлен, когда Рэлла Тальконы, чуть склонив голову к левому плечу, очень тактично отказалась:

— Я бы хотела сама сделать выбор. Это возможно?

− Да, конечно, конечно… — Что ему еще оставалось делать в этой ситуации, стремительно выходящей из-под контроля и полностью ломающей намеченный план визита?

Надежда сделала три шага вперед, к строю.

— Я понимаю, что, вероятно, нарушаю ваши планы на будущее. До выпуска осталось совсем немного. И я не хотела бы, чтобы чья-то мечта о профессии джанера не сбылась по моей вине. Давайте сделаем так: Сейчас те из вас, кто абсолютно не приемлет службы во дворце и жить не может без космоса, сделают два шага назад. Я гарантирую, что никаких претензий с моей стороны и со стороны руководства Школы не возникнет. И это никаким образом не отразится на вашей будущей карьере. И мне будет проще сделать выбор. Итак, пожалуйста…

Строй дрогнул. В нем, к ужасу директора и прочих сопровождающих, осталось одиннадцать человек.

— Благодарю вас. — И повернулась к мертвенно-бледному преподавателю: Будьте так добры, отпустите пока остальных курсантов.

Он сделал знак рукой, и отказники стремительно и бесшумно покинули зал.

— Ну вот, — облегченно вздохнула Надежда и сдержанно улыбнулась. — Теперь мне будет значительно легче. А требования к претендентам у меня будут такие: Вы должны будете показать, на что вы способны, чтобы я была уверена, что, в случае чего, вы, действительно, сможете защитить меня. И мне бы не пришлось отвлекаться на то, чтобы оберегать и вас тоже. Вы сейчас занимались фехтованием. Что ж. С него и начнем.

— Рэлла Тальконы, — обратился к ней директор. — Вы желаете посмотреть, как курсанты владеют рапирой?

Двое курсантов, стоящих в строю первыми, немедленно вооружились и встали в боевую стойку.

— Нет, — немного виновато улыбнулась Надежда, обращаясь скорее к курсантам, чем к руководству Школы — я, наверное, не совсем правильно выразилась. Я хочу сама проверить, как вы владеете оружием. Вы должны оказаться сильнее меня. Иначе, просто нет смысла брать телохранителя, который даже меня не сможет одолеть.

— Но, Рэлла Тальконы, Вы же не собираетесь САМА…?

— Вот именно, собираюсь. Я знаю, как обращаться с оружием.

И повернулась к Альгиде, снимая диадему с вуалью, а за ней и блейзер. Служанка торопливо подхватывала вещи. Но присутствующие совсем обомлели, когда Рэлла Тальконы, взявшись за пояс юбки, резко, с силой развела руки в стороны. Многочисленные клёпочки одна за другой стремительно расстегнулись до колен. Тогда Надежда просто разжала руки и перешагнула упавшую на пол юбку. Теперь она стояла перед строем в черном трико и заправленной под него блузе. Она все заранее предусмотрела. В довершение всего она стряхнула с ног легкие туфельки на тонких каблуках и осталась в белых носочках.

Первый из курсантов, что встал с рапирой в руках напротив нее, судя по всему не знал, как ему нужно вести себя в данной ситуации. Естественно, он и не думал атаковать, а намеревался лишь защищаться, но и это выходило у него весьма неуклюже. Надежда очень быстро выбила оружие у него из рук и с весьма разочарованным видом повернулась к строю.

— Нет, дорогие мои, так дело не пойдет. Или вы вовсе не умеете сражаться, или вы явные трусы, молодые люди. Что именно прикажете о вас думать?

Это, видимо, возымело свое действие. Но и следующая схватка, к неудовольствию Надежды, окончилась слишком быстро.

Лишь седьмой ее противник оказался упорным и настойчивым. Худощавый парнишка, приятной, типичной для Тальконы внешности, едва ли не самый низкий в группе, заставил-таки Надежду отбиваться в полную силу. Она порой чувствовала, что не всегда успевает вовремя среагировать на его стремительные выпады.

Но бой закончился значительно быстрее, чем предполагали. Во время одной из атак Надежда самым глупым образом зацепилась носком обо что-то, на вроде бы, гладком полу, невольно подаваясь вперед, и лезвие рапиры противника соскользнув по ее клинку через гарду, царапнуло Рэллу Тальконы по правой руке от локтя вверх, располосовав тонкую ткань а заодно и кожу.

Надежда мгновенно перебросила оружие в левую руку, намереваясь продолжить бой, но это оказалось излишним. Едва лишь увидев кровь, парнишка в ужасе замер, напрочь забыв, что нужно обороняться. И кончик лезвия рапиры Надежды немедленно коснулся его груди, не причинив, впрочем, никакого вреда.

Но даже это не вывело парня из ступора. Он продолжал, закаменев, стоять на с месте, бессильно опустив руку с рапирой.

Зато мгновенно среагировали охранники, метнувшись на помощь своей Праки.

— Спокойно! — окриком остановила их Надежда. — Всем стоять! Все нормально.

А сама сжала раненую руку в кулак и осторожно пошевелила ей. Было, конечно, больно, но рука работала нормально, только ярко-алое пятно стало расползаться по белой ткани рукава значительно быстрее. Она аккуратно положила рапиру на пол и зажала рану ладонью, останавливая кровотечение.

Теперь не выдержал кто-то из руководства Школы и закричал:

— Врача! Немедленно!

— Спокойно! — уже с намечающимся раздражением повторила Надежда. И вполголоса обратилась к своему недавнему противнику.

— Где у вас тут можно руки помыть? Проводи меня, пожалуйста.

На удивление, парень все же ее услышал с первого раза и стронулся с места, так и не выпуская из рук оружия. Альгида тенью последовала за ними.

Глубокая царапина, хоть и кровоточила довольно обильно, ничего особо страшного из себя не представляла. А вот блузка была безнадежно испорчена. Увы, уже не наденешь. И вид крови, особо яркой на белой ткани, явно, будет шокировать окружающих.

— Если Аллант узнает, точно, поссоримся. А уж Найса и говорить нечего… Никак, бедный, не может привыкнуть к тому, что я вовсе не тепличное растение. Хотя, ничего особого и не случилось, подумаешь, царапина!

Кто-то осторожно постучал в дверь. Надежда через плечо показала большим пальцем здоровой руки, пареньку все еще не отошедшему от шока:

— Пойди, проверь, кого еще несет? И не пускай никого.

Курсант вернулся почти сразу. В руках у него была аптечка, новый флакон пенки для рук и полотенце в стерильной упаковке. Надежда благодарно кивнула и спросила, успокаивающе улыбаясь:

— Как хоть тебя зовут?

— Курсант Граси. Кадав Граси, — немедленно отозвался парень, вздергиваясь по стойке «смирно».

— Вот что, Граси, нож у тебя есть?

— Не-ет.

— Жаль. — И протянула ему свою блузку, держа ее за воротник и манжет правого рукава, — тогда рви. Надо же мне в чем-то выйти. — Кадав прибавил глаза, но, подчиняясь, с треском оторвал окровавленный рукав.

— Вот. Молодец. А теперь — другой, для симметрии.

Кадав повторил рывок. И протянул изувеченную блузу Рэлле Тальконы.

Она с невозмутимым видом надела ее, ощипав мотающиеся нитки, и мельком покосившись на еще заметную полоску почти зажившего тонкого шрама.

Кадав уловил этот взгляд и с испугом спросил:

— Рэлла Тальконы, пожалуйста, скажите, что мне теперь будет?

— Как что? Пойдешь ко мне в телохранители, раз уж ты такой шустрый. Согласен?

Кадав попытался сползти на колени, но Надежда остановила его.

— Давай как-нибудь обойдемся без этой дворцовой чепухи. По-моему, нам уже пора идти и подбирать тебе напарника. Вот сейчас умоюсь и пойдем. Раскупорь мне полотенце.

— Но, Рэлла Тальконы, как же Ваша рука?

— Я не умру от уже зажившей царапины.

Директор Школы умоляюще сложил руки:

— Рэлла Тальконы, ради всего святого, может быть, Вы как-нибудь без оружия обойдетесь?

— Могу и без оружия. — И обратилась к первому из оставшихся в строю курсантов — Рукопашному бою обучен?

— Да, Рэлла Тальконы. — четко ответил парень.

Надежда улыбнулась и дважды поманила его сомкнутыми пальцами левой кисти.

Имитация боевой схватки, напоминающей танец, лишь с намеками на удары и захваты, без непосредственных касаний, была грациозно-красивой, но слишком короткой.

Но и этого Надежде хватило, чтоб понять, что она слишком устала. Вот они — результаты отсутствия регулярных тренировок. Да тут еще и самолечение, которое тоже потребовало большой затраты энергии. Сейчас бы сесть посидеть, а лучше выспаться. Но оставшиеся курсанты ждут, и она подала знак к началу следующего поединка. И снова справилась, хотя и не так скоро.

А вот третий соперник: красивый, широкоплечий, с жестко очерченной линией скул и родинкой на подбородке, оказался ей не по силам. Она не сразу, но спохватилась, обнаружив, что давно уже защищается в полную силу, и ей не до нападения, лишь бы сдержать оборону. Но и это не удалось. Кончики пальцев противника почти коснулись ее подбородка.

Парень, виновато улыбнувшись, пробормотал:

— Извините, Рэлла Тальконы, но Вы уже убиты.

Она, соглашаясь, кивнула, вполне понимая, что действительно была бы трупом, если бы в настоящей схватке пропустила такой удар.

В принципе, можно было бы уже все и заканчивать. Но она не могла обидеть последнего оставшегося курсанта, хотя, конечно, он понял бы. Наверное. Но, пересиливая усталость, она вызвала и его, с трудом, но закончив поединок в свою пользу.

Она поблагодарила всех и попросила сопровождающих подождать пока приведет себя в порядок. На сей раз она ушла в умывальню только в сопровождении Альгиды. И пятнадцать минут из двадцати ей потребовалось для саморелаксации. Причем, уже отключая внешнее сознание, Надежда поймала себя на мысли, что предпочла бы сейчас принять капсулу стимулятора, а еще лучше сделать инъекцию. Входящее в привычку навязчивое желание любым способом подхлестнуть уставший организм, но оказаться в форме как можно быстрее. Неизбежное наследие десантного прошлого.

Под блейзером блуза выглядела вполне благопристойно. И, прикрыв вуалью все лицо до глаз, Надежда сама себе скорчила мерзкую рожу в зеркале, вскидывая брови и предельно опуская вниз уголки губ. После чего она шумно вздохнула и спокойно вышла, чтобы продолжить знакомство со Школой.

Следующая аудитория в которую пригласили войти Надежду, судя по вывеске на двери — третий курс пилотской группы.

Когда все восемнадцать курсантов после довольно четкого приветствия заняли свои места, преподаватель, заметно волнуясь, доложил, что проводится опрос по теме «вывод корабля в гиперпространство» и позволил себе предположить, что тема сегодняшнего занятия, возможно, будет неинтересна из-за большого количества цифр.

— Но почему же? — возразила ему Надежда. Она оперлась ладонями о подоконник, почти сев на него, и приготовилась слушать.

Преподаватель поднял курсанта из-за второго стола, и тот начал отвечать на вступительный вопрос, пожалуй, даже чересчур бойко. И у Надежды невольно начали закрадываться подозрения:

— А нет ли тут инсценировки? Или, может быть, преподаватель, чтоб не ударить в грязь лицом, поднял наиболее старательного ученика…

Надежда чуть-чуть послушала парня и вежливо прервала:

— Благодарю Вас, достаточно.

И тут же повернулась к преподавателю:

— Следующий вопрос… — но ей было не совсем удобно чувствовать себя в роли инспектора.

Следующий вопрос был четко конкретным: «параметры вывода корабля». Преподаватель поднял курсанта из-за первого стола, но Надежда возразила:

— Извините, можно я сама… — и обвела глазами аудиторию. И от нее не ускользнуло, как один из курсантов, за последним столом у окна, быстро отвел взгляд. Его она и подняла… И не ошиблась. Парень замялся.

— Параметры выхода… параметры выхода…

— А дальше? Первая цифра ввода?

Кто-то шипел курсанту сбоку:

— 8…8…

— Ну…8… - повторил он, краснея.

— Ровно восемь?

Сосед по столу отчаянно мотал головой.

— … Восемь и восемь… — поправился курсант.

— Да?! — откровенно удивилась Надежда и обвела взглядом курсантов, осторожно настраиваясь на их мысли. И тут же четко уловила, как один из них про себя тихо молился:

— Только бы не меня. О, Защитница, только бы пронесло.

Именно его, со злорадной внутренней усмешечкой, Надежда и подняла. И, слушая, как тот мямлит что-то вовсе несуразное, чувствовала, как в ней закипает ярость. Она не смотрела на преподавателя, не видела, как его лицо пошло нервными красными пятнами, как он судорожно мнет в руках какие — то бумаги. Она уже вполне целенаправленно искала того, кто еще не в состоянии припомнить первую цифру параметров ввода. И подняла еще двоих. Правда, последний, с третьей попытки вывез положенное «8,72», но это уже не помогло. Надежда не выдержала:

— Вот теперь мне вполне ясно, почему с Тальконы не вербуют в Патруль Контроля! Какие из вас Патрульные, когда вы в азах управления путаетесь! Немудрено, что у вас даже Императорские корабли не могут нормально совершить посадку. Спасибо! Утешили и предупредили об уровне подготовки местных джанеров! В следующий раз, когда мне нужно будет куда-либо лететь, я лучше уж сама сяду управлять кораблем, чем доверюсь местным пилотам!

И резко повернулась к побелевшему директору — Будьте добры, доведите до сведения остальных курсантов, что я не потерплю такого уровня подготовки в Вашей Школе! Первое замечание данным курсантам я уже сделала. Если еще дважды я обнаружу, что они подготовлены к занятию так же, как и сегодня, то я прикажу Вам отчислить их. И еще. Через полгода у них практика. Так вот. Объявляю всем. Я сформирую экипаж корабля из таких вот «умников». Четверо в этом экипаже уже есть. Задание будет самое простое: самостоятельно взлететь, добраться до пункта назначения, совершить там посадку и вернуться. И всего-то! А ваших многоуважаемых отцов посажу пассажирами. Можете предупредить родителей уже сегодня. А то, может быть, у кого дела дома не доделаны, например, завещание не составлено… А кто не доволен условиями, может уже сегодня писать заявление об отчислении. Я шутить не намерена. И если сегодня вас заранее предупредили о моем приезде, то в следующие разы я буду появляться здесь неожиданно. И я теперь от вас не отстану. Мне больно и обидно, что джанеры Тальконы, оказывается, ни на что не годятся!

И повернулась, чтобы выйти. И уже в спину ее догнал отчаянный восклик:

— Рэлла Тальконы!

Она резко обернулась.

Встал высокий парнишка с третьего стола. Лицо его горело:

— Так нечестно! Рэлла Тальконы! Так нечестно! Вы же нарочно спросили только тех, кто не знал! Да они же никогда ничего не учат! Да они, окончив Школу, даже люфтер сами водить не будут! У них же личные пилоты даже сейчас! Вы же спросили откровенных халтурщиков. У них же родители в Совете Тальконы. А сейчас очень престижно иметь джанерское образование! А остальные готовы ответить! — И обернулся к группе: Ну, что же вы, вставайте! Вставайте, кто готов! Спросите нас, пожалуйста! Любого! Ну, вставайте, вставайте же! — голос его отчаянно звенел. И он сейчас уже не боялся, что за такую дерзкую выходку может получить нагоняй по полной программе и даже вылететь из Школы.

И на его призыв хоть и не сразу, по одному, начали подниматься другие курсанты. И встали две трети группы. И все ждали, что же скажет высокая гостья.

И она, сглотнув, проговорила:

— Спасибо. Я верю, что вы действительно знаете материал. И прошу извинить меня. Я не хотела обидеть ВСЕХ курсантов. Но меня бесит нежелание некоторых нормально учиться. Не хотите, лучше совсем не учитесь, но не позорьте, пожалуйста, профессию джанера! — и повернулась к застывшему в ужасе преподавателю: Пожалуйста. Продолжайте занятие.

И уже с порога добавила: Но мое заявление о контрольном самостоятельном полете остаётся в силе. И мне совсем неважно, какое положение в обществе занимают ваши родители. Почему Император Тальконы, кстати, окончивший вашу же Школу, прекрасно водит корабли, а для Ваших нежных ручек это, видите ли, никак? Я для такого дела корабля не пожалею! Я сама приеду в космопорт и лично перед взлетом отключу на том корабле всю автоматику. Сумеете после меня что-то восстановить — ваше счастье. Не сумеете — вообще поведете вручную. Но у вас еще есть время. Готовьтесь.

Круто развернулась и вышла.

Никогда еще директору Школы не было так плохо!

— Никогда меня еще так открыто не позорили, — думал про себя директор, невольно прижимая левый локоть плотнее к боку. Сердце зашалило. — Даже тогда, когда в Школе, действительно, учился Его Мудрость Аллант, храни его Небо! Но Рэлла Тальконы! Она каким-то непостижимым образом умудрилась изо всей группы выбрать себе в телохранители двух самых закадычных друзей. Парни были настолько неразлучны, что некоторые преподаватели сомневались, как они будут жить друг без друга, когда окончат Школу. Мало того, что из намеченных кандидатов в телохранители остался только один — Бернет Вилет. Мальчик, действительно, достойный и из приличной семьи, и живет в Талькдаре. Но второй! Второй… Способный, конечно, но голытьба! Из глуши, из рабочего поселка. Даже не платящий за образование, а обучающийся за государственный счет. И с первого курса взятый Бернетом под опеку, в ответ помогая тому по некоторый предметам. О, Кадав, Кадав! Не пришлось бы мне своей собственной головой отвечать за то, что ты сегодня натворил.

И дверь следующей аудитории перед высокой гостьей директор открывал с трепетом сжавшегося сердца. Хотя здесь, в этой аудитории находился, директорская гордость — самый новый в Школе тренажер, который два месяца назад собственноручно закупил и привез Его Мудрость Аллант. Такие же тренажеры были на Базе Патруля. Он сам первым опробовал его после установки. Тренажер — имитатор. Закрытая, полностью изолированная кабина, как у маленьких орбитальных или бортовых истребителей, которые по размерам меньше иных десантных ботов. Ощущения полета — один к одному. Даже перегрузки.

При появлении комиссии преподаватель открыл кабину тренажера и жестом приказал выбраться курсанту. Он вылез красный и тяжело дышащий. На стоп-кадре левого, обзорного для всей аудитории экрана, осталась картина незаконченного боя. Надежда мельком глянула. Красный кораблик — истребитель и три корабля противника, один из которых — крейсер. И в левом нижнем углу мигает цифра один — количество оставшихся ракет. Положение незавидное.

Преподаватель доложил, что проводилась отработка боевых действий истребителя, что бой закончен поражением и попытался отослать курсанта на место. Но Надежда остановила его, обращаясь непосредственно к смущенному курсанту:

— И ты согласен, что уже проиграл бой?

— Ну, наверное… — окончательно смутился тот, опуская голову.

— Но твой корабль цел! Ты не желаешь довести бой до конца?

— Это не имеет смысла! — вмешался преподаватель. — Он уже проиграл схватку.

— Как знать! — усмехнулась Надежда — и неожиданно попросила: Вы разрешите, я попробую завершить бой?

— Но Рэлла Надежда, — взмолился несчастный директор, — я бы не рекомендовал. Здесь же перегрузки! Тренажер полностью передает ощущения полета.

— Благодарю за заботу. Я знакома с такими тренажерами. Так Вы разрешаете?

Куда им было деваться…

Надежда обратилась к курсанту, только что покинувшему тренажер:

— Ну что, будешь смотреть со стороны или сядешь в кабину напарником?

— А можно? — Не веря, спросил он, и в мыслях не надеясь на такую возможность.

Уже во второй раз Надежда снимала вуаль и диадему, отдавая их чуть не плачущей Альгиде которая, умоляя прошептала:

— Рэлла Надежда…

— Ничего, я быстро. И здесь ничего такого нет, — попыталась успокоить ее Надежда, принимая из рук преподавателя тяжелый, полностью изолирующий от внешнего мира тренажерный шлем.

Директор еще надеялся, что бой закончится почти мгновенно. Но красный истребитель на экране с первых секунд возобновленного боя заложил немыслимый вираж, стараясь держаться так, чтоб на линии огня кроме него непременно оказывался еще кто-нибудь из противников. Десятки раз казалось, что вот еще один выстрел и красному кораблику конец, но тот неизменно ускользал. Вот он позволил одному из вражеских истребителей пристроиться себе в хвост, заметался, ускользая от вражеских ракет, и в то же время направляясь ко второму противнику, явно намереваясь таранить его корпусом. Второй, что, как приклеенный, висел на хвосте, не успел среагировать, когда вместо близкой добычи перед ним в каких то метрах оказалась корма напарника. А красный круто провалился вниз. Мощный двойной взрыв аудитория встретила радостным ревом. Положение выравнивалось. Крейсер открыл огонь такой плотности, что уцелеть казалось невозможным, и зуммер противно и неотступно известил, что красный все же получил ощутимое повреждение. Но он, уже весьма неуклюже, развернулся, заваливаясь на левый бок и сделал-таки свой единственный выстрел непосредственно по реактору крейсера, после которого могучий корабль разнесло на кусочки.

Но прошло еще около минуты, прежде чем открылась дверь тренажерной кабины. И преподаватель уже начал всерьез беспокоиться, не случилось ли чего, не нужна ли помощь. Ведь ему не раз приходилось вытаскивать из этой кабины потерявших сознание учеников.

Но Рэлла Тальконы выбралась сама, хоть и дышала тяжеловато и, совсем не заботясь о приличии, вытирала рукавом пот со лба.

Ее напарник не нашел в себе силы даже выбраться из кресла и там же сполз на пол. Надежда, глядя на него, сочувствующе вздохнула и, быстрее других, так как стояла рядом, под мышки выволокла паренька наружу, сняла с него, бледного до зелени, и тоже мокрого от пота, шлем и прислонила спиной к кабине тренажера.

— Все, поплыл… — негромко прокомментировала она и, уже чуть громче распорядилась: дайте ему кислородную маску или хотя бы окно откройте. Спекся парень. — И присела рядом на корточки, опираясь, впрочем, о пол ладонью левой руки, бессильно уронив правую на колено. И впервые поблагодарила здешнюю моду, потому что под длинной юбкой не было видно, что колени у нее заметно дрожали.

И когда парнишке принесли кислородную маску, сочувственно смотрела, как он жадно хватает ртом кислород. Вскоре его лицо начало постепенно принимать нормальный цвет, и в глазах появилось вполне осмысленное выражение.

Надежда не устояла перед искушением и сама, временно позаимствовав маску, торопясь, трижды полной грудью вдохнула обжигающего горло кислорода. Возвращая маску, проговорила:

— Ну, извини, парень. Я тебя, конечно, замотала. Но тут одно из двух: или соблюдать экскурсионный режим полета, или сбивать противника. И помни, пока ты жив — не сдавайся! Договорились? — И, хитро подмигнув, ласково провела рукой по жесткому, коротко стриженому ежику его волос.

И этому несчастному, страдающему от еле переносимой тошноты парнишке, лютой завистью позавидовали все однокашники.

Надежда уже чувствовала, что запись этого боя, десятки раз прокрутят целиком, и чуть ли не по отдельным кадрам, и придут к выводу, что одинокий, почти безоружный истребитель с самого начала был обречен. Что такое невозможно. Невозможно и все. Невозможно потому что невозможно. Что перегрузки такого уровня запредельны. Но, тем не менее…

От продолжения экскурсии Надежда вежливо отказалась. И повернулась к своим будущим телохранителям, которые хвостом ходили за группой сопровождения и смотрели сейчас на нее горящими, полными восхищения глазами.

— Вам двадцать минут на сборы хватит?

Оба ответили синхронно:

— Да, Рэлла Тальконы!

— Тогда собирайтесь. Захватим вас домой.

— Но, Рэлла Тальконы, — забеспокоился директор. — Бернет, ладно, он в Талькдаре живет, но Кадава нужно везти в Стекольный. Это же три часа в противоположном направлении!

— Боитесь, что мой пилот устанет вести люфтер? — подколола его Надежда. — Я могу, при случае, его и подменить. А вот вашим ученикам я, извините, мальчики, пока еще не совсем доверяю. — и, обращаясь уже к густо покрасневшим курсантам: Хоть люфтер-то, можете самостоятельно водить?

— За что Вы нас так, Рэлла Тальконы? — вместо ответа глухо спросил Кадав.

— Хорошо, если я не права. Извините. А то я сегодня насмотрелась…

И опять директору:

— У Вас найдется свободный люфтер, чтоб отправить парня домой?

— Да, Рэлла Тальконы.

— Вот и отправьте его сами. Раз уж Вы так обо мне беспокоитесь. — И пообещала с тонкой язвительностью:

— Я не прощаюсь с вами надолго. Ждите в гости. Я теперь буду здесь периодически появляться, пока не удостоверюсь, что в Вашей школе готовят джанеров самого высокого уровня. Хотя бы в пределах нашего сектора.

* * *

Кадава отвезли домой на школьном люфтере (куда против такого приказа!). Но высадили не в самом поселке Стекольном (Хотя могли бы при желании!), а в городе, недружелюбно высказавшись в спину, что ему, наглецу, и так слишком много чести оказано. И не удосужились даже спросить, есть ли у него деньги на дорогу. И ему пришлось три часа топать пешком с вещами под дождем. И он явился домой, где не был пять месяцев, уже в темноте. Но даже в полном мраке он, по резкому запаху старой канализации, узнал свой подъезд, сделал с детства высчитанные шесть шагов вперед, три вправо под лестницу, шесть ступенек вниз и сразу направо. Он облегченно выдохнул и трижды постучал в родную дверь.

Открыла ему сестренка — тринадцатилетний испуганный хрунтенок. Такой же большеглазый и длинноногий.

— Ой, ты с вещами? Тебя тоже выгнали?

— Что значит, тоже?

— Маму уволили. Два месяца назад. Сказали, что она уже слишком медленно работает.

— А что же вы молчали?! И мне ничего не сообщили.

— Мама не велела. Чтоб ты не расстраивался. Чтоб учился спокойно. А ты с вещами…

И ресницы стремительно хлоп — хлоп-хлоп…

— Да подожди ты! — Кадав сгреб сестренку, прижал к себе и почувствовал, как часто колотится сердечко. — Да подожди, не плачь! Никто меня не выгонял. Я сам.

— Сам? — ужаснулась девочка, пытаясь вывернуться так, чтоб видеть его лицо. — Да тебе же совсем немного оставалось учиться!

Кадав оторвал от себя легкое тельце. Приподнял, взяв за плечи, поставил посреди маленькой прихожей.

— Подожди ты! Дай мне хотя бы раздеться. Я мокрый весь. Все хорошо. Поверь, все очень хорошо! — и пожалел, что сегодня за обедом бездумно уничтожил сухой десерт. — Вот бы сестренка обрадовалась сладостям.

— Ты обедал сегодня?

— Да, конечно.

— Вот и хорошо. А то у нас сегодня на ужин лишь компот. У меня вчера выходной был. Я в горы ходила. Ягод принесла. И трав на заварку. На зиму сушить.

Кадав резко выпрямился с ботинком, зажатым в руке.

— Что значит «выходной»? А школа?

— Я на Стекольном работаю, на конвейере. Меня папин друг устроил. Помнишь, когда отец был жив, он еще приходил к нам? А мама убирается по заказам.

Кадав молча переоделся в застиранный до белесости тренировочный костюм и, не заходя в комнату, начал набирать номер на старом, даже без экрана, инфокоме. Хоть ему и обещали сутки свободного времени, но денег на полет в Талькдару у него не было. И рассчитывать на мать не приходилось. Нужно было срочно искать разовую работу. Неважно какую. Лишь бы заработать достаточную сумму.

Он объявил вечером матери, какую работу нашел в Талькдаре, не особо вдаваясь в подробности отбора, от которых у несчастной женщины, пожалуй, стало бы плохо с сердцем.

Весь следующий день он, до кровавых мозолей на руках, грузил песок на заводе. Лишь в сумерках приплелся домой и плюхнулся на свою кровать за занавеской в глубокой нише стены. Маленькое подобие третьей комнаты в квартире. И только забылся в тяжелом сне, как почувствовал, что сестра испуганно трясет его за плечо, пытаясь разбудить.

— Кадав, Кадав! Вставай, тебя требуют к инфокому. Это из Талькдары. Просыпайся.

Он соскочил с кровати и, еще толком не проснувшись, отозвался:

— Да? Это Кадав Граси. Я слушаю.

Незнакомый тихий голосок звучал предельно вежливо. — Кадав Граси? Я — Альгида, служанка Рэллы Надежды. Рэлла Надежда велела сообщить Вам, что на Ваше имя зарезервирован билет на любой из утренних рейсов на Талькдару. Вам нужно будет обратиться к диспетчеру вашего космопорта. Билет оплачен, так что не беспокойтесь. И постарайтесь не очень задерживаться.

— Да! Да, конечно! — почти закричал он в ответ. — Спасибо!

И только потом уже проснулся окончательно.

— Вот так! О нем позаботились!

Мать, провожая его утром, настаивала, чтоб он немедленно, как только попадет в Талькдару, сходил в Храм и зажег светильник, чтоб отблагодарить Защитницу. А он стоял и с бессильной горечью смотрел, как резко, преждевременно состарилась мать, какое изможденное и очень маленькое, чуть не с кулачок, сделалось у нее лицо.

Он оставил им почти все деньги что заработал на разгрузке, и прибыл в космопорт первым же рейсом со Стекольного.

Девушка диспетчер, как только он предъявил ей свое удостоверение, очень мило улыбнулась ему:

— Да, Праки Кадав. Ваш заказ был принят. Вы полетите ближайшим рейсом?

Он растерялся настолько, что не сразу смог произнести что-либо внятное. Впервые в жизни к нему обратились таким образом. Он, Кадав Граси со Стекольного и вдруг ПРАКИ! И, запоздало сообразив, что девушка терпеливо его ждет, поторопился с ответом.

— Да, да, конечно…

— О, Небо! — думал он, глядя в иллюминатор люфтера. — Теперь у меня есть работа. И какая! Я в лепешку расшибусь, лишь бы Рэлла Тальконы была мной довольна!

И опозорился этим же вечером.

С первого же дня их с Бернетом по одному забирал суровый Баток Найс слишком недовольный их появлением во дворце и, ворча, доучивал тому, что должны были знать и уметь телохранители, гоняя до изнеможения.

Бернет ушел первым. А Рэлла Тальконы решила погулять по парку. Кадав вместе с Альгидой сопровождали ее. У озера Рэлла Тальконы указала на привязанную к причалу маленькую лодочку.

— Поехали, покатаемся?

Кадав сел на весла. Первые же гребки отозвались в ладонях такой острой болью, что он стиснул зубы и, как можно ниже, наклонил голову, про себя молясь, чтобы Рэлла Тальконы, (сохрани Защитница!), ничего не заметила по его лицу. Но практически сразу его окликнули:

— Ну-ка, посмотри на меня, пожалуйста.

В спокойном голосе не было строгости, скорее любопытство.

Кадав, повинуясь, поднял застывшее лицо, стараясь не сбиваться с ритма гребли.

— И чего же именно я не должна замечать?

В глазах новоявленного телохранителя плеснулся испуг.

Рэлла Тальконы продолжала внимательно смотреть на него, чтоб меньше чем через минуту тихо попросить.

— Остановись.

Лодка по инерции продолжала скользить по глади озера.

— Покажи руки. — Кадав, как не слышал, продолжал стискивать весла. — Ладони покажи, говорю. — Тон становился более настойчивым. Ему, неотвратимо краснеющему неровными пятнами, пришлось подчиниться.

— Ничего себе! Вот уж не поверю, что ты умудрился натворить это лишь сейчас. И чем таким ты вчера дома занимался?

— Песок на заводе разгружал.

— Ну, знаешь ли… Смой кровь.

Он подчинился.

— Покажи ладони.

Показал.

— Да! Гоже! — и тихий, с металлом в голосе, приказ: — А ну, марш из-за весел!

— Но…

— Быстро!!!

И, поменявшись с ним местами, стала сильными гребками разворачивать лодку к берегу. Кадав готов был сгореть со стыда. Он чуть не плакал. Сесть за весла ему так и не дали до самого берега.

Рэлла Тальконы обернулась к служанке:

— Приедем, возьмешь в аптечке регенератор и обработаешь ему руки, чтоб завтра кожа окрепла. — Девушка согласно кивала.

И всю прогулку Кадав ходил на шаг позади, чувствуя, что виноват беспредельно. Ему доверились, а он… О, Защитница, не оставь своей милостью!

И вечером, получив разрешение быть свободными, лежал на кровати в одной на двоих с Бернетом комнате справа из прихожей Рэллы Тальконы (Дверь слева вела в комнату Альгиды.)

Он пристыжено молчал и внимательно разглядывал у себя на левом запястье джанерский браслет незнакомой конструкции. Как им пользоваться парням объясняла Альгида, на руке у которой был в точности такой же браслет. Она рассказала, что такие браслеты во дворце кроме императорской четы еще у телохранителей его Мудрости Алланта и Праки Найса, чтоб, при случае, всегда была возможность связаться друг с другом.

11

К празднику готовились заранее. Альгида уже дважды упрашивала свою Праки принять модельеров, чтоб обсудить детали платья для торжества.

Перед самым праздником на прием попросился старый ювелир и принес роскошный комплект давно обещанных украшений в дополнение к уже подаренным серьгам: два браслета, колье и диадему, сделанных в стиле детского амулета Надежды, который она так и продолжала носить. Та же тема — синего цветка, посвященного Защитнице.

С утра планировалась Торжественная служба в главном Храме Талькдары, а затем праздничный прием во дворце. Отныне Аллант становился законным Императором Тальконы.

И он вместе с Найсом старался примерно объяснить Надежде, как именно будут проходить события этого дня, чтоб ей было легче ориентироваться в напряженной обстановке и напоминал, ЧТО ИМЕННО в какой ситуации ей нужно будет говорить или делать. Она ощутимо злилась, хотя и пыталась сдерживаться. Все эти церемонии были ей поперек горла.

День коронации выдался, как на заказ, тихий и солнечный. Храм был переполнен. Люди стояли вплотную друг к другу, по видимому, заняв места еще с самого рассвета.

Надежда, ступая на шаг позади второго телохранителя Алланта, прошла по узкому проходу, оставленному специально для них, к алтарному возвышению. Справа на нем, окруженная сотнями еще не горящих светильников, стояла статуя Защитницы. Место слева было предназначено для Императора и Рэллы Тальконы. Именно отсюда, обращаясь к своему народу, Император должен был произнести традиционную молитву. Так было принято.

Но сегодня храмовый праздник Защитницы совпал с восшествием на престол нового Императора. И люди ждали, когда из его уст начнут звучать торжественно произносимые слова, с детства памятные каждому тальконцу.

Надежда, незаметно оглядывая толпу, с удивлением заметила в первом ряду, справа, знакомую, восторженно-счастливую мальчишескую рожицу.

Парнишка, в неизменной оранжевой джанерской куртке, из-под которой, впрочем, выглядывала чистая белая рубашка, стоял рядом с высокой худощавой женщиной одетой в традиционную светло-кремовую кофту с темной юбкой. Она держала руки на плечах очень симпатичной девочки лет шести, по поводу праздника тщательно причесанной, с огромным белым бантом в смоляных волнистых волосах, в белом пышном платье длиной чуть выше колена. Белые же гольфы и темные туфельки дополняли наряд. В руках у девочки − роскошный букет розовых махровых цветов.

Надежда задержала на ребенке взгляд чуть дольше, чем требовалось. Парнишка заметил это и, забыв выдохнуть, начал с отчаянной радостью махать над головой правой рукой. Надежда улыбнулась в ответ и, на секунду прикрыв глаза, показала, что видит его. И он, счастливый, стал настойчиво дергать мать за рукав. Как же, сама Рэлла Тальконы заметила его и поздоровалась!

А еще ближе к ним, почти у самых ступеней, стояло легкое, плетенное из двуцветной (коричневая с белым) лозы, кресло. В нем сидела, напряженно подаваясь всем корпусом вперед, слепая, преклонных лет женщина, а по бокам стояли два сильных молодых мужчины. Надежда и ее узнала и даже вспомнила имя — Шигила. Именно она гадала им с Аллантом в этом же храме шесть лет назад. И еще одно знакомое лицо мелькнуло в первых рядах толпы — старый священнослужитель.

Служба показалась Надежде бесконечной. Новая, теперь уже полностью законная Рэлла Тальконы, (никуда не денешься!) уже устала неподвижно стоять, сохраняя гордо-торжественное выражение лица.

Но вот, наконец, и все. Теперь, если верить сценарию мероприятия, Алланту осталось лишь зажечь свой светильник от единственного на сей момент огня во всем огромном храме, горящего в чаше у подножия статуи Защитницы. От него зажгут светильники все остальные тальконцы и дружно, всем храмом, вознесут финальную благодарственную молитву Защитнице. И тогда можно будет, наконец, покинуть весьма душный от скопления людей храм.

Старый служитель сделал чуть заметный знак рукой, и девочка с букетом побежала вперед, чтоб вручить цветы Рэлле Тальконы. Она очень торопилась и, наверное, именно поэтому, споткнулась на предпоследней ступени лестницы и упала. Цветы разлетелись под ноги Императорской чете. Девочка сразу же вскочила, в ужасе глянула себе на ноги, и Надежда, едва ли не скорее ее самой, увидела, что малышка о грань каменной ступени рассадила себе колени. Что обильно хлынувшая кровь уже успела дотечь до гольфов, особенно ярко выделяясь на белом. Девочка готова была вот-вот расплакаться и уже, испуганно расширив глаза, начала медленно открывать рот. Надежда среагировала быстрее. Она метнулась вперед, мгновенно присела возле девочки, закрыла своими ладонями разбитые колени и зашептала так, чтоб слышала только перепуганная малышка:

— Тихо, тихо, маленькая, не плачь. Только не плачь. Сейчас все пройдет. Сейчас не будет больно. Сейчас… сейчас… я быстро… Ведь уже не больно? Нет? Ну, что я тебе говорила. — И ей сейчас никакого дела не было, что все взгляды прикованы сейчас к ним. И только Аллант, единственный, понимал, что же на самом деле происходит.

Надежда наконец отняла перепачканные кровью руки от коленей изумленного ребенка.

— Вот видишь, все прошло.

Действительно. Розовая кожица коленей девочки уже не имела никаких следов травмы, и только, не успевшая высохнуть, кровь на коже и белой ткани гольфов подтверждали, что все не было шуткой.

Продолжая сидеть на корточках, Надежда обернулась через плечо, шепнула:

— Альгида, дай платок руки вытереть.

А девочка тем временем убежала к матери.

В храме стояла мертвая тишина.

И вдруг в этой тишине раздался зычный женский голос:

− Вспомните священные слова древнего пророчества. Час пробил!

Надежда невольно поднялась, чтоб лучше видеть, кто же это говорит.

И держала кисти рук на весу, ладонями вперед, боясь испачкать платье.

Это была Шигила, и она тянула в сторону Надежды трясущуюся старческую руку.

Волна шепота прокатилась по толпе. А Шигила продолжала вещать, торжественно цитируя пророчество:

— … И только невинная кровь ребенка на руках Посланника напомнит, что час пробил!

Надежда, недоумевая, обернулась к Алланту, но еще не успела ничего сказать, как перед ней опустился на колени старый священнослужитель, протягивая ей на вытянутых, дрожащих от волнения руках, незажженную чашу храмового светильника.

— Аллант, − чуть слышно, очень раздраженным тоном, прошипела Надежда, вполоборота оглядываясь на мужа, — что еще за цирк мне устраивают?! Ты ничего не говорил мне об этом! Предупреждать надо! Что я должна теперь делать?

Аллант, растерянный не меньше, и даже не пытающийся скрыть своего изумления происходящим, прошептал в ответ, заметно заикаясь, чего за ним обычно не замечалось:

— П-пож-жалуйста, ус-спок-койся и п-по-пыт-тайся заж-жечь с-свет-тиль-ник.

— Как? С ума все, что ли посходили?

— Ус-спокойся. Т-ты же ум-меешь. С р-рук. С-сама. — И замер в тревожном ожидании.

— Идиотизм какой-то! Чего еще выдумали? — Проворчала себе под нос Надежда, так и не дождавшись платка от служанки, застывшей на коленях с приоткрытым ртом. Чуть помедлив, она подняла согнутые в локтях руки до уровня плеч, крутнула кистями, сдвигая рукава. И свела над чашей, заметно дрожащей в руках священнослужителя, сомкнутые в боевую позицию пальцы.

Слабая ниточка разряда, и тут же вспыхнуло высокое голубое пламя в чаше, которую служитель немедленно воздел над головой.

Изумленное:

— Ах! — всей толпы. И народ в храме почти одновременно оказался на коленях.

— Аллант, какого тойса… — прошипела Надежда, оборачиваясь, и замолчала на полуслове, потому что Император Тальконы, пораженно глядя на нее, тоже опускался на колени.

— Ты что? Свихнулся? — чуть слышный раздраженный шепот.

— П-посланница… Т-ты — П-посланница!

— С ума сошел? Еще чего выдумал! Ты же знаешь, любой джанер Даярды сможет проделать то же самое.

− О, Божественная Посланница! — обратился к ней священнослужитель, — уже успевший зажечь от чаши, что держал в руках, другую, и передать ее вперед, в толпу. − Соизвольте зажечь огонь в Чаше Защитницы.

— Ну, Аллант! — с угрозой пообещала Надежда.

Сделать это можно было только одним способом − телекинезом. И Надежда, взяв чашу светильника в руки, поставила ее на правую ладонь. Она подняла руку с чашей и привстала на цыпочки, подаваясь всем корпусом вперед. И сама не заметила, что, если смотреть со стороны, она сейчас, с чашей на ладони, практически повторила позу статуи Защитницы. Уменьшенное до человеческого роста ожившее зеркальное отображение святыни.

Стараясь не качнуть чашу, Надежда отправила светильник на ладонь статуи. И медленно опустила, ставшую неимоверно тяжелой, руку.

Она держалась спокойно и невозмутимо до той самой поры, пока Императорская чета не переступила порог комнаты, скрытой за алтарем. Вот тут-то нервы у Надежды не выдержали, и она набросилась на ни в чем не повинного Алланта.

— Вот что, Ваша Мудрость! Если Вы и в самом деле настолько мудры, как прикидываетесь, то немедленно! Слышите, немедленно! Пойдите сами или пошлете кого-нибудь к народу и объясните, что все происходящее является досадным недоразумением. Что ваша прорицательница ошиблась. Что к легендам и мифам вашей планеты я никакого отношения не имею. Что произошло обычное совпадение фактов. Ну, что стоишь, смотришь — иди или приказывай!

Никто не стронулся с места. Аллант ошарашено молчал, явно не находя слов для ответа.

Напряженное молчание затягивалось. Но тут вперед вышел тот самый пожилой священнослужитель, что просил зажечь светильник и опустился перед Надеждой на колени.

— О, Божественная Посланница, позвольте Вам объяснить…

Она перебила священника очень усталым, затравленным голосом:

— Пожалуйста, поднимитесь. Не нужно так… — и почти прошептала еще раз: пожалуйста…

Оглянулась, увидела широкую скамью у стены, попятившись, плюхнулась на нее и, откидывая голову назад, чтобы чувствовать затылком прохладную каменную опору, на несколько секунд бессильно закрыла глаза.

Священнослужитель терпеливо выждал, пока она обратит на него внимание.

— Никакой ошибки нет. Божественная Посланница, пожалуйста, попытайтесь вспомнить тот день, давно, когда Шигила гадала Вам, здесь, в храме. Был вечер и шел дождь. Помните? — и пытался уловить положительный ответ в ее глазах.

— Ну? — совсем не дипломатично отозвалась Надежда.

— Помните, КАК ИМЕННО Шигила попрощалась с Вами? Так приветствуют Защитницу в храме. И еще Императора Тальконы. Но никак, пожалуйста, извините, не чужачку! Но и это еще не все. После того как Вы ушли, Шигила отдала мне Ваши деньги. И приказала, чтоб я отдал их беременной женщине с мальчиком, которые утром придут молиться. И они, действительно, пришли на следующее утро. Шигила сказала, чтоб я, по возможности, помогал этой женщине, потому что ребенок, который должен родиться у нее, позволит исполниться моей мечте. У нее родилась девочка. Та самая, что дарила Вам сегодня цветы. А самая заветная мечта у любого священнослужителя — дожить до прихода Посланника. И она свершилась.

— Это лишь совпадение. — Устало отозвалась Надежда.

— Первое, больше чем за тысячу лет. Многие, слишком многие, пытались разными способами доказать, что именно они являются Посланниками, но безуспешно. Много невинной детской крови пролилось, ведь одно время некоторые толковали Пророчество таким образом, что будто бы надо принести в жертву ребенка, чтоб пришел Посланник. А все оказалось совсем не так. И совпали все пункты Пророчества. Все до одного. Даже о Знаке Неба. У Вас, о, Божественная Посланница, (при этих словах Надежда болезненно поморщилась) глаза цвета Неба. И Ваш амулет, который Вы носите с детства — это тоже один из знаков Защитницы. И Ваши украшения — символ принадлежности к Божественной Защитнице. Никто из живущих на Тальконе не осмелился бы надеть такой комплект, чтобы пойти в нем в храм. (вообще-то Альгида предупреждала!) — вспомнила Надежда и вяло спросила:

— И что теперь?

— Вам нужно выйти к народу и сказать все, что Вы хотите сказать своим подданным. Люди ждут Вашего слова, Вашего Благословения.

— А без этого никак нельзя? — голос прозвучал жалобно.

— Они ждут Вас. Пожалуйста.

Надежда тяжело, неохотно, поднялась и пошла вперед. И спиной чувствовала, как все устремились за ней следом.

Оказалось, что никто из присутствующих в храме не посмел подняться с коленей. И множество глаз: ждущих, возбужденно горящих, были устремлены на нее. И тишина стояла такая, что, казалось, неровное биение ее сердца слышно всем, даже в самых последних рядах, у дверей.

— Я понимаю, каждый из Вас ждет, что свершится чудо, и жизнь на планете в единый миг изменится, и наступит всеобщее блаженство. Я не хотела бы Вас разочаровывать, но ничто не меняется сразу. И чтобы мир вокруг, действительно начал меняться, потребуется время и наше с вами общее желание. И не только желание, но и действие. Каждого, начиная от Императора, кончая простыми тружениками Тальконы. Каждый на своем месте должен помнить, что и его вклад будет малой каплей в общем деле. Я желаю Вам мира, здоровья и блага.

Выходили из храма узким коридором, образованном взявшимися за руки охранниками. А вся площадь была запружена радостно приветствующими Императорскую чету горожанами. И через головы накрепко сцепивших руки охранников к ним тянулись сотни рук. И все перекрывал один всеобщий выдох:

— Посланница! Божественная Посланница!

Надежда не могла потом вспомнить что же именно заставило ее в тот момент протянуть свободную правую руку, чтоб на ходу легким скользящим движением касаться кончиками пальцев тянущихся к ней многочисленных рук. Уж лучше бы она этого не делала! До того реальным стало ощущение, что она попала в мощное поле энергоотсоса.

Каждый пытался получить от нее хоть капельку, частичку энергии. И вскоре Надежда почувствовала, что ей становится плохо и начинала уже подозревать, что до машины на краю площади она просто не дойдет. Но сразу опустить онемевшую, словно чужую руку, не смогла, боясь обмануть надежды сотен стремившихся к ней людей, и поэтому только крепче сжала локоть Алланта, на который опиралась. Он мельком взглянул на Божественную Супругу, но ничего не спросил.

До конца коридора ее сил все-таки не хватило, и Надежда запоздало поняла, что лучше все-таки опустить руку, чем упасть в обморок у всех на глазах. Но то, как именно она дошла до машины и села в нее, вспоминала с трудом. И сумела только прошептать еле слышно, уже теряя сознание:

— Аптечку… сти…муля…

А уж кто именно оказывал ей помощь не помнила.

Очнулась на коленях перепуганного Алланта и до самого дворца не пыталась даже приподняться, набираясь сил для бесконечно-продолжительного торжественного приема.

Все-таки, по-умному они сделали, оставив для себя на всякий случай джанерские аптечки. Хорошо бы она выглядела, не будь под рукой стимулятора — средства жестковатого, но надежно и быстро действующего.

И вот, наконец, вечер. Поздний, подозрительно тихий, и можно снять украшения и, встряхнув головой, распустить по плечам волосы, уставшие в сложной прическе.

Надежда отпустила Альгиду и ушла в спальню, где долго, не торопясь, расчесывала волосы. Аллант почему-то слишком медлил и все не появлялся со своей половины. Когда ждать надоело окончательно, Надежда осторожно выглянула из двери. Не нарваться бы в таком полуодетом виде на какого-нибудь позднего визитера или одного из телохранителей мужа. Нет, никого постороннего не было.

Аллант молча сидел в кресле, явно не собираясь вставать.

— Ваша Мудрость, ты что, сегодня вовсе ложится не собираешься? Все не можешь насладиться своим неповторимым величием? — с легкой ехидцей спросила Надежда.

Аллант обернулся с почти испуганным видом.

Видя, что с мужем не совсем все ладно, Надежда подошла и уселась на подлокотник, спросив совсем другим, озабоченно-участливым тоном:

— Что хоть случилось-то? Что с тобой в самом деле?

— Ты… Вы… — Аллант смотрел почти испуганно, — Я и в мыслях не предполагал, что ты… Вы…

— Ну, все, приехали! — раздраженно крутнула головой Надежда, — и этого замкнуло! Аллант, ты что, в самом деле! Что, теперь весь дворец так и будет передо мной ползать на коленях? Сейчас только с Альгидой и телохранителями разбиралась, а теперь и ты туда же! Что мне теперь… Я-то здесь при чем? Ну, я, естественно, понимаю, что у вас у всех сегодня полный сдвиг на религиозной почве, но разве Я виновата, в том, что мне теперь отказывают даже в нормальном общении?! Что ты предпочитаешь спать в кресле, а не в нашей спальне?

— Но, Божественная Посланница, ведь я же не могу относиться к Вам так, как раньше, когда я ничего еще не знал… И я… — договорить ему не удалось.

Надежда в ярости вскочила, и в этот момент вошел один из телохранителей Алланта с набором для вина на подносе.

— Бакет, вон! — рыкнула на него Надежда.

Дисциплинированного телохранителя, как ветром сдуло. А Надежда за грудки выдернула мужа из кресла и тряхнула, почти вплотную приблизив лицо к лицу:

— Послушай, ты, идиот! — она была в ярости — Несмотря на твой теперешний титул, туп ты до беспредельности! Ты перепутал причину и следствие. Это не Я, это ВЫ все после сегодняшних событий изменили свое отношение ко мне! Это ТЫ не хочешь больше любить меня просто как человека, как свою жену, наконец! Это ты САМ выстраиваешь между нами какие-то идиотские барьеры! Я — не изменилась! Я все та же! А вы… а ты… — и отшвырнула Алланта обратно в мягкие объятия кресла. — А пошел ты… — и, махнув рукой, бросилась вон, едва не сбив с ног Бакета, замершего за дверью. В коридоре она заметалась и, в конце концов, рванула запор окна, кулаком наотмашь ударила по выключателю защитного поля и со второго этажа выпрыгнула в ночной, шумящий под дождем, сад.

Бакет, чертыхнувшись, последовал за ней, на бегу вызывая по браслету ее телохранителей и пытаясь не потерять Рэллу Тальконы в ночных мокрых зарослях. И все-таки, естественно, потерял.

Искали ее впятером, во главе с Аллантом. И вряд ли бы скоро нашли, если бы в одной из аллей им навстречу не попался хрунтер, спешащий во дворец.

Он с поклоном доложил, что Рэлла Тальконы только что взяла из стойла Бади, попросила у него куртку и, даже не позволив оседлать хрунта, ускакала куда-то в ночь.

Аллант остановился и стал звать жену телепатическим контактом, неощутимом даже стоящим рядом телохранителям. Но, тем не менее, он был уверен, что Надежда его отлично слышала, вот лишь отзываться не собиралась. Он уже понимал, что сглупил и извинялся в этом изматывающем контакте и умолял отозваться. Ответа не было.

Мелкий дождь, похоже, утихать не собирался до самого утра. Аллант промок до нитки, устал так, как давно уже не уставал, с самого момента ухода из Патруля.

Телохранители молча и терпеливо ждали, стоя чуть позади и с боков. Прошло не менее двух часов, когда Аллант услышал тихое медленное шлепанье по сырой земле. Мокрая, склонившая шею Бади вышла из боковой аллеи. Надежда вела хрунта в поводу и уже не разбирала, куда ступать босыми ногами. Она была в той самой старой, насквозь промокшей куртке хрунтера, которая была ей великовата, и рукава почти полностью прикрывали кисти.

Она подошла почти вплотную и остановилась, ничего не говоря. Аллант, тоже молча, осторожно разжал ее мокрые ледяные пальцы, высвободил повод и передал его Бернету. Опять же, ничего не говоря, подхватил Божественную супругу на руки и понес домой. Она, тихо вздохнув, положила голову ему на плечо и даже не попыталась обнять его за шею. И ее левая рука бессильно свисала. И он не доверил бесценную ношу ни одному из телохранителей, смущенно шагающих сзади.

Они отогревались в ванной, забравшись в нее вдвоем, и продолжали молчать. Но Надежда, лежа с видом смертельно уставшего, чуть не плачущего ребенка, по крайней мере, не сопротивлялась, когда Аллант осторожно ласкал ее. К утру они помирились.

* * *

А после завтрака к ним подошел Найс и попросил пройти в кабинет.

— Пожалуйста, Ваша Мудрость, Рэлла Тальконы, выслушайте меня, вы должны это знать.

Аллант быстрым жестом кисти приказал телохранителям выйти. Но Бернет и Кадав пару секунд помедлили, дожидаясь подтверждающего кивка от Надежды. На что Аллант удивленно хмыкнул:

— Глядите — ка, уже и я им не указ! Быстро они у тебя осваиваются.

— Так и должно быть, вообще-то это же МОИ телохранители, — усаживаясь в кресло, отозвалась Надежда.

Найс чуть помедлил и начал;

— Это касается Вашего брата, Праки Аллант, да прими Небо его душу. Наверное, ни для кого не являлось секретом, что его брак с Праки Шоракси, да прими Небо ее душу, был не совсем удачным. Но после вашей свадьбы и скандала, связанного с Шигилой, их отношения разладились вовсе. На людях, на официальных приемах, и, вообще, в присутствии посторонних, еще поддерживалась видимость супружеского благополучия, но все равно во дворце догадывались, что дела обстоят вовсе не так, как их пытались показать в обществе. Праки Геранд все чаще и чаще старался проводить время вне общества супруги. Праки Заланд, думая, что именно этим обусловлено отсутствие долгожданного наследника, в очень резких тонах поговорил с сыном, по сути дела приказывая, не отказывать Шоракси во внимании. Но безрезультатно. И вскоре после вашего последнего отпуска, Праки Аллант, Его Мудрость Заланд был вынужден приказать провести медицинское обследование Праки Шоракси. Вот тут и выяснилось, что она генетически бесплодна. Это оказалось последней каплей. Праки Геранд и вовсе перестал ночевать в своей спальне, предпочитая Ваши, Рэлла Надежда, апартаменты. И частенько стал напиваться до непотребного состояния. Сядет в гостиной к столику, на котором, Вы, Праки Аллант оставили, улетая, портрет Рэллы Надежды, молчит, смотрит на портрет и пьет бокал за бокалом. И каждое утро он приносил свежие цветы. Сам рвал их в саду или летал за букетом в горы и ставил в вазу к портрету.

Праки Шоракси была очень этим недовольна. Мало того, он начал зажигать перед Вашим портретом храмовый светильник. И никто, даже священнослужители, не смогли его убедить, что это граничит с кощунством, что это просто не положено — зажигать храмовые светильники перед портретом (извините, пожалуйста!) чужой смертной женщины. Что это ни в какие рамки… Он посмотрел тогда на меня и сказал:

— Вот подождите, вы еще не понимаете, что я прав. Но Вы поймете. Придет время и поймете. — И таинственно улыбнулся, прикрывая глаза.

А утром, перед отлетом, Праки Геранд вызвал меня. Он, сгорбившись, сидел в том же кресле. Глаза красные, то ли с перепоя, то ли с недосыпу.

— У меня просьба, Найс. Проследите, чтоб здесь всегда были свежие цветы. И не забывайте зажигать светильник.

— Вид у Вас…

— Я знаю. — Невесело ухмыльнулся он одной щекой. — Скоро лететь. У Аринды племянник мой родился. Хотелось бы посмотреть на малыша. Я еще вчера этому радовался и хотел попасть к ней в гости. А сегодня не хочу. Совсем никуда не хочу отсюда выходить. Я абсолютно точно знаю, что если поднимусь из кресла, то уже не сяду в него больше никогда. Шигила была права, как всегда. Но я неправильно ее понял, и, дурак, еще на что-то надеялся. И завидовал Алланту, и боялся за него. А выходит, зря.

— О чем Вы?

— Потом поймете. Только, пожалуйста, не забывайте зажигать светильник. Вы сами поймете, что я был прав. И сами будете молиться перед ее портретом. О, Небо, если бы Надежда с Аллантом прилетели в отпуск чуть раньше! Хоть бы еще раз только увидеть ее!

Он посмотрел на часы и тяжело поднялся. И медленно пошел к двери. Уже взявшись за ручку, оглянулся:

— А, может быть, все правильно, Найс? Может быть, все так и должно… Только обидно немного…

И он ушел. А через четыре часа сообщили о гибели лайнера.

Он знал, что погибнет. Чувствовал. И все равно полетел…

* * *

Надежда проснулась рано. Едва только начал брезжить рассвет. Она тихо выскользнула из-под одеяла, чтоб не разбудить Алланта. И так же тихо, на цыпочках прошла к шкафу, достала неизменную форму Патрульного. Хотела незаметно выскользнуть в коридор, не получилось. Оказалось, Бернет не спал и резко вскочил при ее появлении.

— Рэлла Надежда!

— Не буди Кадава, если он еще спит. Я только покататься на Бади.

Но Бернет на выходе все равно успел сунуть в дверь голову:

— Альгида! Кадав! Быстрее!

— Своевольничаешь? — полушутя, спросила Надежда у телохранителя.

— Нечего им спать, работать надо.

С момента храмовых торжеств прошло больше двух недель, а покататься еще не удалось ни разу. Туманная тишина утреннего сада располагала к приступу неожиданной сентиментальности. А Надежда всегда считала, что это чувство присуще исключительно старым светским дамам. Нужно было Алланта разбудить, вместе проехать по просыпающимся лугам, а потом в озеро, купаться. Отвлечься ненадолго.

Вот сейчас она откроет дверь, и терпковато пахнет хрунтами и душистым сладковатым букетом прессованного сена.

Но сразу, только порог переступила, ей в ноги повалился хрунтер и, чуть отставая от него, незнакомая заплаканная женщина.

— О, Божественная Посланница! Умоляю, спасите моего сына! Врач сказал, что он умрет. Но он еще так мал! Он еще только жить начинает… Спасите его, умоляю! — и все порывался целовать ее ботинки мокрые от росы. Надежда невольно попятилась и только потом спросила:

— Где мальчик?

— Здесь, — заторопился хрунтер. — Жена ночью принесла его. Он простудился, и врач сказал, что все бесполезно, что он обречен. Я уже хотел утром просить Праки Найса, об аудиенции, а Вы сами!.. я и не думал, что Вы придете сегодня.

В крайнем слева пустом стойле, на сенных кипах, покрытых полосатой красно-синей штопаной подстилкой, разметался в жару мальчик от силы лет трех от роду.

Надежда, присев на край импровизированной постели, с минуту смотрела на него. Сочувственно слушала, как дыхание вырывается из тщедушной груди с натуженным свистом, сквозь порытые темной, потресканной коркой полураскрытые губы. Похоже, врач был прав. Ребенок с трудом балансировал на грани небытия. Надежда протянула руку, проводя ладонью по его влажному горячему лбу. И скомандовала, не оборачиваясь:

— Бернет, сбегай за аптечкой. Остальные все — марш отсюда!

И, почти не придавливая, положила ладони на грудь ребенку. Она не вполне верила, что успеет, что еще не поздно. И не открывала глаз, перекачивая свою силу в маленькое тельце. И потеряла счет времени, чувствуя, что ее саму начинает колотить озноб.

В коридор она выбралась, заметно пошатываясь. И хрунтер и его жена ожидали ее, так и не поднимаясь с коленей и все это время, похоже, исступленно молились. Но теперь они, не отрываясь, смотрели ей в лицо, ожидая приговора.

Надежда попыталась улыбнуться:

— Все нормально. Все будет хорошо.

Женщина, вновь заплакав, поползла к ней. А хрунтер вскочил.

— Рэлла Надежда, седлать Бади?

Она отрицательно поводила головой:

— я… спать…

Доплелась до сена, сложенного у стены, свернулась клубком. И, уже закрыв глаза, прошептала всем:

— цыц! Не рыпаться! Я скоро… — и провалилась в тяжелый сон.

Кадав снял куртку, накрыл свою Праки. Альгида испуганно и тихо плакала у ее изголовья, жена хрунтера благодарно молилась, спасенный ребенок тоже спал спокойно и мирно.

Надежда проснулась в прескверном состоянии. И, пока она, стиснув зубы, молча отсчитывала четыре капсулы комплексного антибиотика в протянутую широкую ладонь хрунтера, все вокруг плыло в слоистом тумане. Стараясь выглядеть более — менее бодрой, она поплелась к себе в спальню, оставив Бернета объяснять, как принимать капсулы.

— Покаталась, называется, — думала она, старательно переставляя ноги. — Вот до чего доводит отсутствие привычных тренировок. Еще не хватало начать падать в обмороки, как и положено утонченным придворным дамам! А сегодня я, как никогда, была близка к этому состоянию. Чуть нагрузка побольше и, пожалуйста! С утра тошнит, будто при переходе. Доправилась! Рэлла Тальконы! Божественная Посланница! Только бы дойти побыстрее.

И никогда еще знакомая дорога не была такой длинной.

Аллант даже не проснулся, когда она осторожно скользнула ему под бок, досыпать.

12

Аллант был нежен и предусмотрителен. Он понимал, что клетка, даже такая уютная, тесна его возлюбленной. И ограниченное пространство «ДэБи-14» было в сотни раз просторнее для нее, чем вся Талькона разом. И он, уже перед обедом, предупредил Надежду, что всю вторую половину дня он будет вынужден посвятить решению государственных вопросов.

— Тогда, если мое присутствие необязательно, я, пожалуй, поеду в горы. Кадав обещал показать мне водопад. А то у меня уже голова начинает болеть от замкнутого пространства.

— Может быть, вызвать врача? — сразу же забеспокоился Аллант.

— Еще чего не хватало! — возмутилась Надежда.

— Люфтер для Рэллы Тальконы! — тут же распорядился Аллант.

— Даже так официально?

— Конечно же! — и улыбнулся ласково и ободряюще.

* * *

Снежные вершины скал пиками вздымались над Стекольным. Люфтер посадили далеко за пределами поселка. Бернет выгнал из грузового отсека открытую машину и распахнул дверцу.

Надежда, предусмотрительно одевшая свою неизменную форму Патрульного, вполне могла бы перемахнуть через бортик. Но она поймала себя на мысли, что сегодня ей вовсе не хочется лихачить, и, благодарно кивнув, степенно заняла переднее сиденье. Кадав сел на место водителя, Альгида с Бернетом устроились сзади.

Горная дорога, извилистая и узкая, карабкалась вверх довольно круто, но мощный мотор вполне справлялся с задачей. Кадав не торопился, давая возможность пассажирам любоваться горными красотами.

Непосредственно к водопаду пришлось добираться пешком по узкой тропинке между многочисленных валунов.

Мощный трехкаскадный поток водопада низвергался с ледника в чистейшее горное озеро, из которого в долину срывался бурный речной поток. Над водопадом дрожала, переливаясь, двойная радуга.

Надежда стояла на самом краю, придерживаясь левой рукой за поросший пестрым лишайником скальный обломок. Здесь было чудесно. Только, почему-то, кружилась голова.

— Вот что значит долго никуда не вылезать и пренебрегать постоянными тренировками! Завтра же начну все по полной программе! — думала она, глядя на водопад. — Хорошо хоть форму надела, не нужно стискивать коленями развевающийся подол юбки, как это делала Альгида, стоящая позади всех. Уж ее никакими силами нельзя подтащить поближе к обрыву.

Отсюда, с узкого козырька над пропастью, было видно почти все ущелье, труднодоступные заснеженные вершины и где-то невероятно далеко, внизу, в сизой дымке вечного смога — поселок Стекольный. И еще дальше город с таким же названием.

Они пробыли у водопада довольно долго, прежде чем Кадав обратил внимание всех на облака.

— Надо бы уходить, Рэлла Надежда. Похоже, гроза надвигается. А горные грозы непредсказуемы.

С ним пришлось согласиться. Они успели сесть в машину и даже проехать почти две трети дороги вниз, когда резко потемневшее небо с оглушающим треском раскололось над головами. Хлынул такой ливень, что в двух шагах ничего не стало видно за плотной стеной дождя. Комфортней всего чувствовала себя Надежда. Форма не промокала. Но ливневые струи, стекая по неприкрытой голове, заливались за воротник. И Надежда, наклоняясь вперед, прижимала подбородок к груди. Альгиде пришлось хуже всего. Ее одежда от дождя не защищала. Кадав молился про себя, призывая Защитницу, чтоб машина не соскользнула с узкой, сплошь покрытой мутными водяными потоками, дороги. И еще неизвестно, от чего именно он был мокрее, от дождя или от пота.

— Ну, что, Кадав, — окликнула его Надежда, когда машина благополучно выбралась на ровную трассу, ведущую к Стекольному. — Поехали к тебе в гости.

Кадав от неожиданности даже остановил машину.

— Но, Рэлла Надежда, у нас ведь рабочий квартал. Вы хоть представляете, что это такое?

— Пока еще не совсем, но вот приедем, буду знать точнее. Там хоть, по крайней мере, сверху лить не будет. Все равно нашего пилота не уговоришь поднять люфтер, пока грозовой фронт не пройдет, А это, я думаю, будет не так уж и скоро.

Кадав подогнал машину почти вплотную к многоэтажному дому. Открыл дверцу и, смущаясь, проговорил:

— Ну, я Вас предупреждал… — и толкнул дверь в темноту подъезда. С улицы духота и вонь канализации показались ему особенно резкими. И не только ему. Надежда с ужасом ощутила, как от первого же вдоха к горлу подступила еле сдерживаемая тошнота. Она зажмурилась, пересиливая позыв, и потрясла головой.

— Рэлла Надежда, если можно, дайте руку, здесь темно и ступеньки вниз, всего восемь, — умоляя, обратился к ней Кадав.

И, осторожно, постоянно предупреждая, наощупь, довел до своей двери. Сзади, ругаясь себе под нос, Бернет вел промокшую до нитки Альгиду.

Дверь открыли почти сразу. Кадав провел всю компанию в сразу ставшую чрезвычайно тесной прихожую. И четко, отчетливо, скорее, для матери, чем для своей Праки, представил:

— Рэлла Надежда, это моя мама.

Невысокая, полноватая женщина на несколько секунд остолбенела, с трудом осознавая происходящее. И когда до нее, наконец, дошло, рухнула Надежде в ноги. Та невольно попятилась, почувствовав, что прижимает Бернета к двери.

— Мама! — Кадав поднял женщину и потащил под руку из прихожей. Одновременно оглядываясь, пригласил гостей: проходите, пожалуйста, не стойте там.

И уже матери, почти на ухо:

— Мама, ради всего святого, успокойся! Нам нужны полотенца, желательно новые, если есть. И что-нибудь из твоей одежды — Альгиду переодеть.

Он осторожно подтолкнул мать к шкафу и, стремительно повернувшись, за руку выдернул из продавленного кресла закаменевшую от испуга и неожиданности сестренку. Кадав наклонился к ее уху и торопливо шепнул:

— Марш в спальню, и не высовывайся ради всего святого, будто тебя совсем нет. — Он суетливо поправил накидку на кресле: Рэлла Надежда, садитесь!

Выхватил из рук подоспевшей матери полотенце:

— Вот. Вам нужно волосы вытереть… — голос телохранителя требовательно взвился: Альгида!

— Ничего, я сама. — Остановила его Надежда.

Белое полотенце, вероятно, бережно хранимое в глубине шкафа, слежалось на сгибах до желтых полос. Неистребимый резкий запах плесени бросился в нос, едва она поднесла полотенце к лицу. Но это было, скорее всего, лучшее в доме полотенце, и Надежда, не подавая виду, ожесточенно терла меж ладонями волосы, пытаясь хоть немного высушить их, и одновременно оглядывала комнату. На некоторое время она осталась одна: Альгида с матерью Кадава удалились в соседнюю комнату переодеваться, телохранители зачем-то остались в прихожей.

Мрачноватое полуподвальное помещение освещалось двумя горизонтально расположенными узкими окнами почти под самым, довольно высоким потолком, покрытым пестрыми разводами вечной сырости. По углам эти разводы, сливаясь, превращались в сплошную, ничем не истребимую черноту. Слева от входа комнату перегораживала темно-серая плотная, до самого потолка занавесь, сшитая из многочисленных узких полос, образуя нечто вроде кухни.

По занавеси, скрашивая ее изначальную убогость, вразброс были пришпилены крупные пестрые цветы, сшитые из лоскутков. Из мебели в комнате были высокий глухой шкаф с кирпичами вместо ножек, два покрытых лоскутными покрывалами больших дощатых ящика вдоль стен, два же разнотипных продавленных кресла, широкий, выскобленный до желтизны обеденный стол и две скамейки около него.

Да еще, явно отбирая у хозяев часть света, у самого окна висел на проволоке в старой проржавевшей кастрюльке тщедушный цветок с узкими бледно-зелеными листьями. На полу пластиковое покрытие когда-то видимо коричневое, а теперь вытертое, почти белесое, особенно в местах, где часто ходят. По швам оно потрескалось, показывая крошащийся цемент основания. Надежда глянула себе под ноги. С мокрой обуви натекла приличная лужа.

— Еще дополнительная забота хозяйке, — успела подумать она, приподнимая ступни на носочки, и тут же услышала, что Кадав, судя по всему с кем-то говоривший по инфокому, возмущенно и почти испуганно воскликнул:

— Да вы что! Я же серьезно! Какие шутки? Вы что, совсем не понимаете? Действительно, код 02.

Надежда, ступая на носочках, чтобы меньше наследить, вышла в прихожую.

Кадав, донельзя растерянный, сжимал в руке микрофон старенького, даже без экрана, инфокома. Бернет, не зная, чем ему помочь, бестолково топтался рядом.

— В чем дело?

— Да вот… пожаловался Кадав, — я пытался вызвать по 02 коду патруль для наружной охраны, а начальник местной полиции даже и слушать меня не хочет. Грозится арестовать за хулиганские шуточки.

Надежда сама взяла микрофон.

— С вами говорит Рэлла Тальконы. Пригласите, пожалуйста, к инфокому вашего заместителя.

После нескольких секунд тишины в настенном динамике послышался шорох бумаги, затем кто-то нервно икнул.

— З-заместитель н-начальника полиции Стекольного Истек Ларки слушает.

— Надеюсь, хоть вы знаете, в каких случаях называется код 02?

— Да, Рэлла Тальконы.

— Тогда выполняйте заявку. И вашего бывшего начальника тоже включите в состав патруля рядовым охранником. Адрес, я надеюсь, еще раз вам повторять не нужно? — и отключила инфоком.

Кадав готов был от стыда провалиться на месте.

Надежда разулась, забралась в кресло с ногами и съежилась. Ее начинало знобить. Кадав заметил. Принес одеяло и укутал свою Праки.

— Патруль прибыл. — Тихо сказал он. — На улице все еще льет. Вы отдохните пока, Рэлла Надежда. А мы с Альгидой быстренько съездим в магазин за продуктами. Вам уже пора обедать. Мы купим что-нибудь перекусить. Вы не беспокойтесь, Бернет останется с Вами, а дверь я запру. И поставлю наружную охрану в подъезде.

Надежда приподняла голову:

— А с чего ты взял, что я беспокоюсь? Я просто замерзла.

— Мы быстро!

Мать Кадава тихо побрякивала посудой за занавеской. И слышно было, как снаружи яростно громыхает гроза. Надежда постепенно согрелась и, кажется, все-таки задремала.

Проснулась она от тихого перешептывания Кадава и Альгиды.

Служанка расстроилась:

— Мы разбудили Вас, Праки, простите…

Альгида с кастрюлькой теплой воды в руках и синей металлической кружкой, повешенной на большой палец, повела Надежду мыть руки. Вход в санблок — маленькую темноватую комнатку: и душ, и туалет и умывальник вместе, был с кухни. И здесь та же неистребимая чернота на стенах, толстые проржавевшие трубы от потолка до пола, тошнотворный запах плесени и канализации. Надежда непроизвольно отметила, что вода в кастрюльке, явно отсвечивающая голубизной, не иначе покупная, как и только что раскупоренный флакон пенки для рук и новейшее полотенце.

Стол, накрытый белоснежной, еще хранящей складки и запах упаковки, скатертью, сервировался по всем правилам дворцового этикета и только для нее одной. Надежда, естественно, возмутилась и потребовала поставить приборы на всех.

— Мы же не на дипломатическом приеме, в конце концов! Посторонних тут нет.

Остальная посуда и приборы оказались отнюдь не из сервиза, страшными и разнокалиберными.

Телохранители принялись за еду без лишних уговоров.

Мать Кадава сесть за стол отказалась категорически. И Альгида все еще суетилась, подавая на стол. Вот она с радостной улыбкой поставила перед Надеждой нарезку сочной копченой рыбы.

— Вот, Рэлла Надежда, Вы такую любите! Представляете, здесь, в такой глуши!.. У нас, ее и то почти месяц не было…

Рыбу Надежда, действительно, любила и поэтому сама не ожидала, что лишь от вида предложенного блюда ей станет плохо. А уж когда ее ноздрей достиг аромат копчености, она стремительно вылетела из-за стола, зажимая ладонью рот.

Она стояла на коленях на мокром выщербленном кафеле. Желудок был пуст, но ее упорно выворачивало наизнанку до резких спазмов, до желчи.

Альгида у нее за спиной чуть не плакала, не зная, что делать.

— Уйди отсюда! — рыкнула на нее Надежда, — и выброси эту гадость!

Альгида, всхлипнув, выскочила вон.

При одном только воспоминании о рыбе Надежду вновь скрутило. И когда, наконец, желудок успокоился, она еще долго стояла, горстями плеща в лицо желтую, резко пахнущую дезинфекцией воду из-под крана и все не могла заставить себя выйти из санблока. Ей было стыдно. И она ругала сама себя:

— Барышня кисейная! Не размокла бы, наверное, если бы пришлось доехать до люфтера! Причинила людям столько неудобств! Подумаешь, Кадав дома давно не был. Дала бы, в конце концов, парню отпуск на пару дней. Не убили бы и без него. Тем более сейчас, после всех событий в храме… Посланница! Что-то чуть не на уровне местной живой святой, в самом неприглядном виде в вонючем санблоке, и хоть бы причина веская была… Докатилась, допрыгалась, милочка! Совсем избаловалась! Все! Завтра же с утра тренировки по полной джанерской программе, и пусть Аллант не обижается! Нельзя же так позволить себе расслабиться! А то, видите ли, то запах резкий, то рыба…

При одном воспоминании о рыбе желудок опять рванулся, было, к горлу. — И как теперь выйти? Позорище!

Когда она, чуть только не сдирая кожу, вытерла рот полотенцем, и, наконец, пересилив себя, медленно вышла в комнату, лица у всех присутствующих были настолько счастливыми, что она в первый момент опешила. — С чего бы это они?

Не то, что есть, даже глядеть на стол она не могла себя заставить. И, бессильно махнув рукой, мол, ешьте сами, побрела в прихожую.

Кадав перехватил ее и, осторожно придерживая за плечи, как тяжелобольную, направил в спальню, где, быстрым жестом, выгнав сестренку, усадил на кровать (больше некуда). Сам присел на корточки у ее ног, смотрел снизу вверх сияющими глазами и улыбался.

— Смешно, да? — чуть не плача, всерьез обиделась Надежда. — Я сама ничего не пойму. Вроде бы и отравиться нечем было… И вы все так сразу и обрадовались! Есть над чем посмеяться… Ну, что, довольны, да?

— Рэлла Надежда, никто не смеялся над Вами.

— А я слепая, значит!

— Рэлла Надежда, — голос Кадава был ласковым, умоляющим. — Мы просто обрадовались…

— Тому, как я опозорилась перед всеми!? — оборвала телохранителя Надежда.

— Ну, нет же! Мама сказала, что так бывает, — Кадав слегка замялся, — у молодых замужних женщин. Когда они ребеночка ждут.

— Какого еще ребеночка?

— Вашего, конечно. Вы уж простите, не мне бы, конечно, объяснять. Но мама Вас стесняется. Она при Вас двух слов не свяжет, наверное. — И попросил, почти умоляя: — Вам бы доктору показаться…

— Какому еще доктору?

— Ну… женскому, конечно.

До Надежды с трудом начало доходить.

* * *

Тенистый сад за ажурной оградой, расположенный на границе официального центра Талькдары и начинающихся у порта рабочих кварталов, многие городские женщины знали по рассказам или собственному опыту. Клиника Праки Милреды в рекламе не нуждалась.

Маленькая, немного склонная к полноте, ее хозяйка пользовалась в Талькдаре давно завоеванным авторитетом. Причем не только в кругу состоятельных дам Талькдары.

Если подойти к двухэтажному зданию клиники со стороны порта, то у задней двери почти всегда можно было заметить кучку женщин из рабочих кварталов, которые за вполне умеренную плату могли получить помощь, связанную с женскими проблемами и рождением детей.

Персонал клиники Праки Милреды был приучен не гнушаться любой нищенкой, пришедшей на прием. Иногда даже сама Праки Милреда проводила эти консультации, чем отвадила от себя некоторых богатых и особо брезгливых клиенток. Но она просто не обращала на это внимания.

Те, кто действительно нуждался в квалифицированной помощи были вынуждены мириться со странностями доктора, тем более, что прием богатых посетительниц велся совершенно в другом месте — на первом этаже небольшого особняка, стоящего в конце тенистой аллеи. На втором этаже Праки Милреда жила. Для удобства посетительниц автостоянка, удобный, весь в зелени, холл с двумя большими аквариумами и уютными креслами, чтобы можно было, если нужно, подождать приема. Очередей здесь не было. Прием обычно расписывался и согласовывался заранее.

Посетительницы встречались самые разные. Вот, только что вышла, волоча за собой за руку, третью сноху единственного сына, вдова владельца крупного торгового центра на юге Талькдары. Властная, очень напористая, старательно молодящаяся полная женщина. С первой женой, не сумевшей подарить наследника, она заставила сына развестись. Вторая тоже не смогла забеременеть. И Праки Милреда начинала подозревать, что вина в том была вовсе не с женской стороны.

Третья жена, взятая младшей супругой, что было сейчас редким случаем, совсем молоденькая, запуганная, но не по годам развитая, с пышной грудью и широкими бедрами, судя по выговору, была деревенской. Она, видимо, старательно подбиралась свекровью именно для рождения драгоценного внука.

И вот, наконец, сегодня, после года напряженного ожидания, Праки Милреда подтвердила наличие беременности. Свекровь осталась довольна. И записала сноху на курс занятий для беременных, здесь же, при клинике. А сама виновница торжества так и не перестала стесняться и вновь густо краснела. Праки Милреда смотрела им вслед. Ей определенно была симпатична эта клиентка. Может быть еще и потому, что младшую жену звали Мелита, и это имя некоторым образом было созвучно с ее собственным.

На стоянку изящно вырулила темно-серая «Сарнетта», незнакомая Милреде машина с тонированными стеклами.

Из нее вышла и быстро направилась к дверям клиники, девушка в светло-кремовом головном уборе и платье такого же цвета с узким синим пояском.

Поравнявшись с Мелитой, она была вынуждена отступить почти на кромку отнюдь не узкой дорожки. Счастливая вдова, продолжая волочь за руку сноху, давать дорогу не собиралась. Тем более, какой-то служанке. Хотя, пожалуй, ей стоило бы это сделать, ибо синий поясок на платье девушки недвусмысленно говорил о том, что она работает во дворце.

Тем временем девушка, тихо постучавшись, переступила порог кабинета.

— Я Вас слушаю.

— Праки Милреда, Рэлла Тальконы поручила мне спросить, не смогли бы Вы ее проконсультировать?

На несколько секунд Милреда замешкалась, потеряв дар речи.

— Рэлла Тальконы! Посланница! — Она опомнилась и засуетилась. — Да, да, конечно, я сейчас соберусь, и мы поедем.

— Праки Милреда, — осторожно улыбаясь, остановила ее девушка. — Не нужно никуда ехать. Рэлла Надежда здесь, в машине.

Милреда заставила себя успокоиться и спросила:

— Вы не могли бы в двух словах объяснить, что именно беспокоит Посланницу. Когда она заболела?

— Нет, Праки Надежда, храни ее Небо, здорова. Просто, кажется, у Рэллы Надежды будет ребеночек. И Рэлла Надежда хотела уточнить срок.

— Ну, так что же ты! Приглашай, я буду рада принять саму Рэллу Тальконы. Это большая честь для меня.

Уже в дверях девушка обернулась.

— Только, пожалуйста, Праки Милреда, не называйте Рэллу Тальконы Посланницей. И добавила доверительным полушепотом. — Рэлла Надежда нена-ви-и-дит, когда к ней так обращаются.

Милреда смотрела на удаляющуюся машину. И думала, что вот как оно, оказывается, бывает. Что эта молодая женщина, только что вышедшая из ее клиники и обладающая двойной, по сути дела безграничной, светской и религиозной властью, на деле оказалась значительно менее амбициозной и заносчивой, чем та же владелица торгового центра.

Рэлла Тальконы, еще не полностью осознавшая будущее материнство, нормально, без гонора, отвечала на необходимые вопросы, внимательно слушала рекомендации. Они договорились о повторном визите через 10 дней.

На предложение Милреды приехать во дворец, Рэлла Тальконы, прикрыв глаза, отрицательно покачала головой и тут же пояснила.

— У моего окружения слишком длинные языки. Пока будет возможно, я постараюсь, чтоб никто ничего не знал. Так спокойнее.

13

Влажная жара настойчиво плавила воздух, но мощный кондиционер темно-серой «Сарнетты», которая уже довольно давно петляла по улицам Талькдары, поддерживал в салоне комфортный режим. Надежде нравились эти выезды. Благодаря им она довольно легко ориентировалась в столице и при нужде могла сама, без водителя, уехать в любую нужную точку. Но сейчас водитель присутствовал. Коренастого парнишку с родинкой над верхней губой Надежда выделяла за искусное вождение и отсутствие открытого заискивания и попыток лебезить. Аллант подшучивал над этими выездами:

— Что, опять Патруль Контроля, бесполетная смена? И не надоело тебе? Ведь каждый раз во что-нибудь ввязываешься. Тебе это надо?

— Надо. Должна же я достоверно знать, что у нас в столице делается. Тем более, не так часто я вмешиваюсь в чужие проблемы.

— Ага. Поверил.

Принадлежность «Сарнетты» в открытую не афишировалась, но, видимо Найс постарался, вся полиция города легко узнавала в автомобильном потоке машину Рэллы Тальконы и незаметно передавала ее с поста на пост. В первый такой выезд они пытались, было, организовать сопровождение, но «Сарнетта» обнаружив преследование, весьма ловко ушла от патрульной машины, а Надежда с браслета в довольно жестких выражениях отчитала начальника полиции за несанкционированный эскорт. Сопровождение было немедленно снято и больше никогда без приказа не ставилось.

У «Сарнетты» спинки передних сидений предельно низкие, почти не закрывающие обзор, тем более что Бернет предусмотрительно прижимался правым боком к дверце. Он как всегда был еще и секретарем.

Жилой дом по дороге в космопорт сгорел больше месяца назад, но до сих пор его черные руины пугали проезжающих полуразрушенными провалами оконных проемов.

— Бернет, передашь потом, чтоб немедленно все это уродство разобрали. Нечего туристам глазеть на наши проблемы. И узнай о бывших жильцах, где и как разместились, не нужна ли еще помощь. И поехали, глянем еще, что там у нас сделали с переездом, про который я в тот раз говорила.

Увидеть, отремонтированный, переезд им было не суждено. Едва «Сарнетта» свернула в зеленый от садов спальный квартал, мотор громко хлопнул и смолк.

Водитель немедленно свернул на обочину и, едва остановив машину, выскочил посмотреть, что с мотором. Бернет последовал за ним и почти сразу вернулся, наклонился, сунув голову в салон.

— Рэлла Надежда, все, приехали. Это надолго. Может люфтер вызвать? Мы слишком далеко от дворца.

— А самим, что не справиться?

— Это очень долго, Рэлла Тальконы, — отозвался водитель, разом ставший пунцовым и мокрым от пота. — Простите меня, пожалуйста. Я все проверял перед выездом. Я не знаю, как так получилось, простите… Он ждал заслуженной вспышки гнева и затравленно вжал голову в плечи.

Надежда, презрительно ухмыльнувшись, выбралась из машины. Раскаленное дорожное покрытие жгло ноги даже через подошвы туфель, и она предусмотрительно сошла на пыльную щетину жесткой травы.

— Так что? Люфтер вызывать, — подхватил Кадав, — или полицию? Они махом прилетят. Или, может быть, остановить сейчас любую машину. Вам ее с радостью уступят и еще за великую честь сочтут.

— Что-то мне ничего этого не хочется. Сообщи Найсу, пусть пришлет нашу машину. Я лучше подожду. Не хочу, чтоб завтра об этой поломке знала вся Талькона.

— Но, Рэлла Надежда, кондиционер тоже не работает, скоро в салоне невозможно будет сидеть от жары.

— Пусть. Не умру.

И тут Бернет робко предложил.

— Рэлла Надежда, если хотите, можно подождать у меня дома. Это здесь рядом, только за угол свернуть.

— Хочешь сказать, что я у Кадава была, а у тебя нет? Ну, что ж, веди. Только предупреди домашних, что мы идем. Не люблю неожиданных визитов.

Бернет приотстал на два шага и с минуту что-то вполголоса наговаривал в микрофон браслета, держа его у самых губ, при этом не переставая внимательно наблюдать за улицей.

Отделанный салатовой каменной крошкой двухэтажный особнячок втискивался между двумя подобными строениями, занимая по фасаду около двенадцати метров улицы и отступая вглубь примерно на столько же, чтобы освободить место между подъездной дорожкой и глухими каменными стенами соседних особняков миниатюрному подобию пестро цветущего, идеально ухоженного сада. Четыре цветочные клумбы и несколько декоративных кустиков вдоль стен, но ни единой лишней травинки, ни увядших соцветий и лишних загущающих веточек — абсолютный порядок и завораживающая гармония любовно подобранных растений. Надежда замедлила шаг. Уж насколько ухожены дворцовые цветники, но не так!

— Это все, Рэлла Надежда, сестра моя старшая старалась, — пояснил Бернет — Для Берти сад — единственная любовь и отрада. Она стеснительная у нас очень.

Гостей встречали у порога высокая статная женщина, с глаз удивительно похожая на Бернета и жмущаяся к ее плечу, глядящая себе под ноги девушка, если судить по прическе. Ее, не по возрасту расплывшаяся, фигура смотрелась монументально.

Гостиная, обставленная преднамеренно роскошно, должна была видимо говорить о немалом достатке этого дома.

Хозяйка, извиняясь, лепетала что-то о супруге, который отсутствовал по долгу службы. Суетилась горничная, расставляя на столике прохладительные напитки. И только Берти, закаменев, стояла посреди гостиной. И в ее взгляде ее темных кругленьких глаз смешивалось неистребимое любопытство и все перекрывающий панический страх. Вернее, читался он в одном глазу, левом. Правый смотрел спокойно, неподвижно, не выражая никаких эмоций.

— Берти, — обратилась к ней Надежда, пытаясь хоть как-то разрядить ситуацию и в душе всячески ругая себя за то, что послушалась Бернета, пошла в гости. (Опять устроила целой семье стресс по полной программе. Девушку напугала до полусмерти.) — мне очень понравился твой цветник. У тебя талант к садоводству. — Внятного ответа она и не ожидала, и поэтому сразу же продолжила: — Ты не могла бы мне собрать букет?

Девушка вскинула на нее белое лицо, часто затрясла головой, соглашаясь. И почти бегом рванулась из гостиной.

— Не торопись, — уже в спину ей договаривала Надежда. — Вот будем уезжать и подаришь.

В гостиную девушка так и не вернулась, правильно поняв намек и предпочитая воспользоваться предложенной ей возможностью побыть одной.

Уже сидя в машине и рассматривая роскошный букет лежащий на коленях, Надежда, вздохнув, тихо посетовала.

— Сложно быть пугалом. И чего меня так боятся?

Бернет понял это как шпильку в свой адрес и принялся оправдываться:

— Вы простите ее, пожалуйста, Рэлла Надежда, Это я виноват, что Берти такая дикая. Я маленький тогда был. Мы играли в охотников, и я случайно попал сестре в глаз. Она после этого совсем им не видит. Вот с тех пор она и замкнулась. Решила, что ее жизнь кончена, что она теперь, как одноглазый урод, никому не нужна и навсегда останется одна. Вот и раскормила себя до неприличия. И от людей шарахается. Ей кажется, что все только и думают, как ее рассмотреть и осудить. А она ласковая на самом деле, нежная такая и глупая еще. Простите Вы ее, Рэлла Надежда. И меня простите.

— И что это ты вдруг решил причитать передо мной? Я что-то не замечала за собой повадок особо злобного тирана… И, может быть, тебе лучше вернуться домой, успокоить своих женщин?

— Ну, уж нет! Так я всю работу брошу и побегу!

— Ладно. Тогда как-нибудь устрой своей сестре экскурсию в наше парковое хозяйство. У нас есть на что посмотреть. Скажешь главному садовнику, что я просила ей все показать и рассказать. И Найсу скажешь, чтобы разовый пропуск выписал.

— Спасибо, Рэлла Надежда!

— Да, пожалуйста! — с легкой иронией отозвалась она. — Лучше проследи, чтоб у нас завтра еще и люфтер в воздухе не развалился.

* * *

Надежда рассталась с Аллантом сразу же после завтрака. Привычным движением ластящейся кошки по щеке снизу вверх, она ответила на поцелуй.

Она не любила дней, которые у Алланта бывают заняты рутинной административной работой, сама очень редко присутствовала при этом, исключительно по принуждению. Поэтому переоделась в форму патрульного и отправилась в Джанерскую школу, что позволяло немного расслабиться и отвлечься.

Обратный путь проходил под впечатлением практических полетных занятий курсантов. Поясняя телохранителям нюансы выполнения одной из фигур высшего пилотажа, Надежда не нашла ничего лучшего, как взять, и тут же все продемонстрировать, перебравшись на место Бернета за штурвал собственного люфтера. Она крутанула послушную машину всего трижды, но и этого для Альгиды оказалось больше чем достаточно. Из люфтера Бернету пришлось ее выволакивать под руку.

— Ну и наказание же ты мое! — огорченно воскликнула Надежда, — да я же, вроде бы аккуратненько, на минимальных перегрузках… ну, иди уж, горюшко, отлежись. Бернет, посиди с ней. Кадав, можешь тоже отдохнуть. Я никуда не собираюсь, только в библиотеке немного посижу.

Так и не снимая джанерской формы, Надежда прошла в библиотеку, нашла нужный ей документ и, забравшись с ногами на подоконник в дальнем углу за стеллажами, стала внимательно читать.

Это было отнюдь не отдыхом. Документ по истории религии был составлен на древнем языке Тальконы. Приходилось напрягаться, чтобы не путаться в начертании букв, и дважды, а то и трижды прочитывать одно и тоже, чтоб дошел смысл написанного. Хочешь не хочешь, но приходилось читать, а то недолго и до позора: подсунут где-нибудь в храме покрытый пылью веков раритет и объясняй, что читать не умеешь… Ну уж нет! И поэтому упрямо сидела, разбирая старые записи.

Хлопнула входная дверь и Надежда услышала:

— Иди сюда. Я же говорила, здесь никогда никого не бывает.

— И зачем я тебе понадобилась? — Ответил другой голос. Оба женские.

— Да затем, что проспорила ты, лапушка! Снимай колечко-то!

— Да не может быть!

Этот голос по характерной картавости Надежда узнала, он принадлежал служанке, которая частенько приносила заказанные закуски, когда хотелось пожевать, не выходя из апартаментов. Вторую девушку она не помнила, по крайней мере, по голосу не узнала.

— Еще как может! Я же тебе говорила, что он не устоит.

Обычный любовный щебет, однако, он мешал сосредоточиться, и Надежда невольно начала прислушиваться.

— Я прихожу к нему сегодня, дождалась пока он один останется. Нарочно фрукты у его ног рассыпала, чтоб внимание обратил. Собираю, извиняюсь, конечно, и снизу вверх поглядываю, и три верхних пуговки расстегнула, чтоб ему лучше мою грудь видно было. Ему нравилась раньше моя грудь. Но он изменился. Сильно изменился. Наверное, и в самом деле по любви женился. Раньше, до женитьбы, не прочь был служаночек потискать, выделял меня изо всех. Мы не раз общались очень тесно, и ему нравилось. А тут, гляди, словно меня и не существует больше. Нет, думаю, мужчина есть мужчина, кем бы он ни был. Сначала никакого внимания не обращал. Я и спросила: что же Вы, Ваша Мудрость, совсем меня позабыли?

Надежда вздрогнула.

— Даже так! Вот это сюрприз!

Захотелось узнать, чем все кончилось, хоть это и нечестно — подслушивать. Но ведь не нарочно же!

— Ну и что?

— Что-что… снимай колечко, снимай. А еще говорят, мужская верность, мужская верность… Главное, чтоб поцеловал, а уж я постаралась, чтоб дальше он ни за что не устоял. Но он даже в ласках стал другим. А потом рассердился: Вон, говорит, стерва! Да за что же вы так меня, — спрашиваю. — Или не угодила? Так давайте повторим… — так еле выскочить успела. Чуть не пришиб.

— А ну, как узнают?

— Да никто не узнает…! Откуда? Главное, он меня вспомнил, теперь я от него не отстану.

— Ну и дура! Узнают…

— Что привязалась как липучка! Откуда кто узнает?

— А вот подслушают нечаянно. — С ледяной интонацией медленно и негромко произнесла Надежда, появляясь в проходе.

Ужас на лицах служанок был неописуемый. Обе распластались на полу у ног своей Рэллы.

— А ну, встать!

Обе поднялись, но только на колени.

Надежда махнула кистью руки перед лицом проспорившей. Та поняла и мгновенно вылетела за дверь.

— А ты подожди.

Новоявленная соперница пребывала в шоке. Миловидное, пухленькое личико заливала мертвенная бледность. Пышная грудь быстро колыхалась.

— Поспорили, говоришь…

— Я… я…

— Вот что, ты. — Надежда старательно сдерживала ярость. И голос звучал с медленным ледяным спокойствием. — Сейчас найдешь Найса и скажешь ему, чтобы ноги твоей на внутреннем радиусе больше не было. Еще раз увижу в пределах жилой зоны — и следующее место работы у тебя будет где-нибудь на Западном Материке. Поняла? — Служанка, подтверждая, часто трясла головой. — А теперь — вон…!

И сама себе удивилась, как не сорвалась.

Какое уж тут чтение! Еще несколько минут тупо смотрела в текст, не понимая ни строчки. И вновь, пересиливая себя, не швырнула документ в угол, чего, впрочем, очень хотелось, аккуратно вернула его на место.

Альгида уже поднялась и выглядела вполне прилично. Надежда молча уселась в кресло смотреть новости, хотя тоже с трудом сосредотачивалась. Мысли были об Алланте. Очень горькие, колючие мысли. Докатилась!

Аллант принимал ванну. Он только что погрузился в воду, и затуманенным от неги взглядом отметил: в дверях появилась Надежда. Она редко приходила, когда он мылся, только если хотелось поиграть и побаловаться. Но сейчас по ее лицу было не похоже, что она настроена игриво.

Надежда, не говоря ни слова, быстро подошла к шкафчику с моющими средствами, резко наклонилась и из угла нижней полки вытащила пачку дезинфицирующего порошка. Затем, не торопясь, подошла к ванне и демонстративно высыпала туда все содержимое пачки. И так же молча, швырнув пустую упаковку в лицо недоумевающего Алланта, повернулась, чтоб уйти.

— Ты сдурела?! — Яростно взревел Аллант, выскакивая из воды. Так недолго и отравиться или химические ожоги получить!

— Я сдурела? — уже на пороге спокойно обернулась Надежда. — Да нисколечко! А вот кое-кто, наверное, так точно головкой сдвинулся. Ты зря из ванны выскочил. Пока не продезинфицируешься, как следует, ко мне и близко не подходи. И спать можешь у себя. — И, презрительно сморщив нос, удалилась.

— Вот влип! — огорченно произнес Аллант, заворачиваясь в полотенце. — Как быстро все всплыло!

И, обращаясь к монументально застывшему телохранителю, назидательно произнес:

— Вот так, Бакет. Пятнадцать минут глупостей и теперь попробуй, Надежде что-либо объяснить. Тут и тонны дезинфицирующего не хватит, чтоб отмыться.

* * *

Аллант вызывал Найса, но ему ответили, что начальник охраны выехал из дворца вместе с Рэллой Тальконы. Аллант недовольно поморщился, но ничего не сказал.

Баток Найс появился в кабинете Алланта уже во второй половине дня. Его волосы, как обычно зачесанные назад, влажно поблескивали. Выглядел Найс не очень-то хорошо: бледное напряженное лицо, осторожная походка.

— Найс, что с вами? Вам плохо? — осведомился Аллант.

— Простите, Ваша Мудрость, что заставил Вас ждать. Не обращайте внимания, сейчас все пройдет. Сердце прихватило.

— Вызвать врача?

— Нет, не нужно. Видимо, я просто старею. Уже не по плечу приключения.

— Что еще вытворила моя супруга? — по-своему, но правильно понял Аллант начальника охраны.

— Ваша Мудрость, Вы бы запретили Рэлле Надежде эти вылазки на океан… Сегодня я сам решил проверить, каким же образом Рэлла Надежда изволит развлекаться, и потребовал взять меня с собой. О, Небо! Это же немыслимо!

— Что, она опять ныряла? — улыбнулся Аллант.

— Простите меня, дерзкого, Ваша Мудрость, но это безумие! На такие глубины без акваланга, без надежного оружия, только с ножом! Вы должны запретить! Пятнадцать минут без воздуха! Несколько вдохов через загубник одного из телохранителей и дальше. В общей сложности мы пробыли на глубине больше часа. И в результате столкнулись со змеей! Я предупреждал! Трехметровая бестия, она выплыла как раз на Бернета и сразу же стала сворачиваться в пружину, чтобы напасть. Даже маленькая царапина от ее зуба смертельно ядовита, Вы же знаете! Рэлла Надежда подплыла, загораживая собой телохранителя. Это он должен был загородить ее! Рэлла Надежда протянула навстречу змее, к самой морде, раскрытую ладонь пальцами вниз, как бы давая обнюхать. И зависла, чуть шевеля ластами. Змея, черным раздвоенным языком ощупала ей руку. У меня создалось впечатление, что Рэлла Надежда разговаривает с этой тварью.

— Скорее всего, так оно и было. Она умеет общаться с рептилиями.

— И змея ушла! Развернулась и стремительно скользнула в расщелину скалы. Рэлла Надежда дождалась, пока она скроется, и потребовала воздуха сначала у одного телохранителя, потом у другого, а потом и вовсе приказала всем подниматься. Всплыла, нарушая все правила декомпрессии, и еще долго не могла отдышаться даже наверху. Мы…

Найс оборвал рассказ, прислушался к самому себе и вдруг, резко бледнея, стал сползать по стене, возле которой стоял.

Аллант, резче, чем нужно было, придавил кнопку связи на браслете.

— Надежда! — Он понимал, что это самый быстрый и надежный способ оказать помощь начальнику охраны. — Быстрее ко мне! С аптечкой! Найсу плохо.

И пока она, прижимая пальцы к влажным вискам Найса, приводила того в чувство, ворчал над ее плечом:

— Видишь, до чего ты довела человека своими выходками! Я больше не пущу тебя на океан.

— Ага. И запрешь в комнате до самой старости.

— Нет, почему же. Завтра мы поедем на верфь. Утром на приеме был ее владелец и умолял, чтобы некая, почти легендарная, но удивительно бесшабашная личность соизволила присутствовать при спуске на воду нового судна. И я, как представитель власти тоже… И вел он себя, надо сказать, очень странно. Ему очень хотелось, чтоб ты приехала, и в то же время, он почти панически боялся встретиться с тобой.

— И как его зовут, твоего судостроителя?

— Покс. Роди Покс.

— И он такой полненький и лысоватый?

— Да. — Откровенно удивился Аллант. — Ты его знаешь?

— Знаю. Довелось, как-то встретиться в неофициальной обстановке. Он меня не узнал и повел себя не очень прилично. Неудивительно, что сейчас он запаниковал.

— Это что-то новенькое. По крайней мере, я не помню, чтобы ты что-нибудь об этом рассказывала. — Аллант на глазах свирепел. — Но ты же знаешь, что бывает за неподобающее отношение к Членам Императорской династии! — Тебе нужно было сразу доложить мне! И почему промолчала твоя служанка?

— Я запретила ей говорить. Дело давнее. Все произошло примерно через месяц после того, как мы прилетели на Талькону. Он еще не обязан был знать меня в лицо, тем более что я была в джанерской форме, с Альгидой и одним охранником.

— Все равно! Он ответит!

— Нет! Ты думаешь, что почти год ожидания кары — наказание недостаточное? Лучше сообщи, чтоб завтра он не выходил меня встречать, а дождался в своем кабинете. И лучше, если бы мы встретились один на один. По-моему, портить репутацию руководителя, даже такому неприятному типу, как он, вовсе ни к чему.

— А не слишком ли ты мягка, дорогая? — криво усмехнулся Аллант. — Так ты, пожалуй, распустишь всех подданных.

— Ничего. Сделай, пожалуйста, как я просила. Уж лучше иметь за спиной по гроб благодарного придурка, чем справедливо наказанного врага.

И Покс был действительно бесконечно благодарен и рад, что остался жив и даже не потерял свои верфи.

Он готов был преподнести в подарок Посланнице любое из своих строящихся и готовых судов.

Надежда ограничилась очень маленьким катерком, почти моторной лодкой.

И так как Аллант категорически запретил ей не только летать выше уровня атмосферы, но и нырять тоже, она не нашла себе другого занятия, кроме как, вызвав Матенса, заняться переоснащением своего маленького суденышка.

Теперь, к очередному недовольству Алланта, Надежда целыми днями пропадала с телохранителями, служанкой и Матенсом в ангаре на берегу океана, периодически позволяя себе не являться на обед.

Эта авантюра, в результате которой от подаренного суденышка родным остался только корпус и некоторые детали внутренней отделки единственной маленькой каюты, продолжалась две недели.

Матенс постарался на славу. Он поставил принципиально новый, очень мощный двигатель и гребные винты, все, естественно, своего изобретения. Довел сбалансированность судна почти до идеала. Укрепил корпус легчайшей пластиковой прокладкой.

На время покраски Надежду с Альгидой вежливо, но очень настойчиво выдворили из ангара, справедливо утверждая, что беременность и краска — вещи абсолютно несовместимые.

Пришлось довольно долго слоняться по берегу, изнывая от скуки и нетерпения.

Но, когда потом Матенс торжественно распахнул двери ангара, их глазам предстало бело-голубое чудо с надписью на борту «БРИЗ». Название придумала Надежда в память об отце и его далекой планете.

Но в первый рейс Надежду не взяли. И, втроем, телохранители и Матенс, не пропадая из зоны видимости, вытворяли с бедным суденышком Бог весть что. По возвращении на берег, Матенс, с гордостью творца, объявил Надежде, что утонуть на этом произведении искусства можно теперь лишь теоретически.

* * *

Надежда с утра чувствовала себя не очень то… и Аллант приказал ей остаться в постели, да таким тоном, что противиться она не смогла. И умел же Аллант периодически быть суровым и непререкаемо властным! Наверное, это талант, совершенно необходимый в его жизни. И, в результате, в гости к Матенсу Аллант полетел один, а Надежда осталась дома и, мало того, в постели, из которой Аллант приказал ей раньше обеда не подниматься.

Наверное, стоило пользоваться моментом и наслаждаться покоем и одиночеством, пока окружающие воспринимали это как неизбежность и дозволенную привилегированную слабость беременной женщины. Так, пожалуй, можно и окончательно избаловаться, но Надежда была даже благодарна слишком заботливому супругу за незнаемую прежде негу позднего пробуждения. Никто не посмел ее побеспокоить, даже верная и обычно немного назойливая Альгида не появилась до вызова. Не иначе, тоже строгий приказ Алланта.

Обедала Надежда у себя, раз уж выпала редкая возможность хоть поесть спокойно, без нарочитой показной церемониальности, излишних перемен блюд и многочисленных, слишком любопытных глаз.

Она так и не смогла преодолеть себя и ближе сойтись с дамами высшего дворцового круга. Перед каждым светским мероприятием Надежда болезненно морщилась и безнадежно спрашивала у мужа, а нельзя ли ей каким-либо образом избавиться от присутствия на празднике или приеме. И каждый раз уступала Алланту, обреченно обещая, от начала до конца церемонии вежливо общаться с подданными и непринужденно (Ага! Непринужденно?!) вести необходимые беседы на светские темы. Хотя сейчас ей уже не надоедали так настойчиво, как до коронации. Титул Посланницы надежно защитил ее от этого общества. Если Рэллу Тальконы еще можно и желательно было видеть в светских кругах, то Посланница была недоступна и фанатично почитаема.

* * *

Аллант вернулся четко к ужину. Он еще не произнес ни слова, но Надежда уже по бодрому блеску глаз безошибочно определила, что поездка оказалась удачной.

И Аллант, позволив себе пренебречь правилами этикета, плюхнулся на диван с ногами, даже не разуваясь.

— Как там дела у Матенса? — Не утерпела Надежда, присаживаясь рядом.

— А по разному. На заводе — прекрасно, скоро все будет готово к пуску. Матенс там практически безвылазно. Он, похоже, и ночевать может остаться в цеху, где-нибудь в уголке на подстилке, безо всякого ощущения неудобства. Я к нему в особняк заглянул. Дом получился вполне даже симпатичный. Строители почти закончили. Я им высказал кое-какие пожелания по отделке интерьера. Матенс ведь не догадается, ему все всегда хорошо и ладно. Обслугу всю распустил. Что хотят, то и творят. Хозяйку бы туда нужно, чтоб всем руководить. Пора, пожалуй, женить нашего электронного гения. Как думаешь, его можно уговорить?

— Да. Конечно. Я съезжу, настрою его на нужный лад.

— Теперь у меня забота — подобрать ему подходящую жену.

— Чтоб Матенса не обижала?

— Вот именно. Только где ее, такую, найдешь?

— Погоди, у меня, кажется, есть один вариант. Дотерпи до завтра, я все уточню и доложу, как положено Императору Тальконы.

— А сегодня не скажешь?

— И не подумаю! Может быть, она не согласна.

— А кто-то собирается еще и согласия спрашивать?

— Естественно. Мы же не врага женить собрались. Ему с ней всю жизнь придется общаться. Как же иначе!

— Ну, ладно, ладно, убедила. Делай, как знаешь. И еще придется подумать над его будущим титулом, чтоб все было вполне прилично.

— Вот уморил! — рассмеялась Надежда. — Матенс — титулованная особа! Почти как я. И никто и звать никак, и здрассте вам…!

— Что хоть ты! — Немедленно возмутился Аллант — выдумала тоже!

— Вот именно! Такое — только что выдумать и можно — сплошная ирония. — И тут же сменила тему: приказывай накрывать к ужину. Я голодная как сто хищников. Замешкаешься и тебя съем, и начну прямо сейчас. — Надежда с игриво-яростным рычанием метнулась к Алланту и сделала вид, что грызет ему горло.

Аллант шутливо откинулся на спину, вполне поддерживая игру.

* * *

Перед тем как лечь спать Надежда Аринда вышла к Бернету, не вызывая по браслету, а дважды стукнув в дверь комнаты охранников костяшкой согнутого указательного пальца. Он появился на пороге немедленно и встревожено замер, ожидая приказа.

— Бернет, отправляйся ночевать домой. Мне завтра утром нужно будет поговорить с твоей сестрой. Привези ее, пожалуйста, часам к десяти в кафе, в то самое, с деревьями в интерьере. И, лучше, если ты сегодня в семье ничего говорить не будешь. Не хочу бессонной ночи для твоих домашних.

— Да, Рэлла Надежда!

Бернета раздирало любопытство. Но его Праки сегодня была, видимо, не расположена к пространным объяснениям, а сам спросить он не посмел и, дождавшись, пока она скроется в дверях, стал оповещать о своем предстоящем отсутствии телохранителей Праки Алланта и, естественно, Праки Найса.

Кадаву, в отличие от него самого, сегодня вряд ли придется нормально поспать.

* * *

Уже в кафе, куда они с сестрой приехали значительно раньше назначенного срока и заняли отдельный кабинет, он еще раз убедился, что его Рэлла была, как всегда, права, посоветовав ничего не сообщать заранее. Берти и так вся истряслась, и родители дома, наверняка, ничуть не меньше.

Рэлла Надежда потребовала оставить их с девушкой наедине и отправила телохранителей лакомиться пирожными в общий зал.

Берти сжалась за столиком, и перед началом основного разговора Надежде пришлось приложить все усилия, чтоб попытаться хоть как-то успокоить девушку близкую к панической истерике.

Потребовалось несколько минут малозначительной болтовни, в основном, со стороны Надежды, чтобы Берти смогла начать отвечать на вопросы более-менее членораздельно.

— Берти, а ты замуж выйти не собираешься? — и опять панический ужас на стремительно бледнеющем лице.

— Н-не знаю, Рэлла Тальконы… Никто не пришлет ко мне свадебных вестников. Я… такая толстая… и еще… мои проблемы со зрением… я ведь…

— Не объясняй, не нужно, — прервала Надежда запинающуюся девушку. — Я все знаю. Но дело не в этом. Тебе многое лишь кажется неразрешимой проблемой, хотя на самом деле все не так уж и страшно. На некоторых планетах девушка считается красивой только в том случае, если она, как ты говоришь, толстая. И чем толще, тем лучше.

— Но ведь не у нас… — жалобно простонала Берти.

— Почему же? У меня есть один очень хороший знакомый, он не тальконец, он с Локма. Вот у них тоже поддерживается такое же представление о женской красоте. Он собирается жениться и подыскивает себе невесту. Я бы хотела, чтоб он выбрал тебя, если ты не против, конечно.

Берти, вжав голову в плечи, смотрела снизу вверх до того жалким взглядом, что Надежда начала уже всерьез побаиваться, что девушка вот-вот расплачется, но отступать было поздно, и Надежда продолжала, протягивая через стол раскрытый журнал:

— Вот, посмотри, здесь репортаж со строительства принадлежащего ему завода и на снимке справа он. Матенс. Он немного старше тебя, лет на шесть или семь. Он — инженер-электронщик, мы работали вместе в Патруле и летали на одном корабле. Он очень хороший человек, поверь. По крайней мере, я могу тебе гарантировать, что он никогда преднамеренно не оскорбит и не обидит тебя. Он, бывает, порой настолько уходит в работу, что может и забыть про семейное торжество или не поздравить тебя с праздником, но оскорбить — никогда. Ни словами, ни, тем более, действием. Если ты боишься за свой физический недостаток, то, скорее всего Матенс его просто не заметит, как может и не заметить твоего нового наряда или прически нарочно сделанной, чтобы ему понравилось. Он — мой друг, и я беспокоюсь о его благополучии, чтобы жена не обижала его. Ему необходима женская забота и нужна хозяйка в дом. Географически это Западный материк, кстати, там можно будет разбить шикарный сад. Единственное, пожалуй, ограничение, что тебе придется изъясняться с ним на интерлекте. Но я не считаю, что это составит для тебя большую проблему. Насколько я знаю, интерлектом ты владеешь свободно. Я вызвала тебя, чтоб предложить эту партию, если ты не против, конечно. Неволить тебя никто не собирается ни в коем случае. Ну, как?

— А… а если я… ему не понравлюсь…

— Понравишься. Обещаю. — И через небольшую паузу спросила. — Тебе нужно дать время, чтоб подумать?

— Нет.

— Что, нет? Ты не согласна?

— Я боюсь…

— Но ты не против?

— Не знаю.

— Ладно, не буду тебя больше мучить. Возьми журнал, почитаешь, посмотришь, подумаешь и передашь мне ответ сегодня к вечеру через Бернета.

И поднялась из-за столика.

Надежда уже коснулась дверной ручки, когда услышала сзади сдавленный жалкий зов:

— Рэлла Тальконы…

Она обернулась.

— Что?

— Но мы же никогда не виделись…

— Это не проблема, поверь. — И спросила осторожно: так ты согласна?

— Н-наверно. То есть — да. Только так нельзя, наверное, без разрешения родителей?

— Наверное. У тебя будет время до вечера. И, если ты согласна, то жди свадебных вестников.

Надежда вновь отпустила Бернета до вечера. И когда он, проводив машину своей Праки, вернулся в кабинет к сестре, та, распластавшись на столике, уткнулась лицом в локоть левой руки и навзрыд плакала.

— Берти! Берти, что случилось? О чем с тобой говорила Рэлла Надежда?

Но, видя ее полную неспособность к внятному ответу, бережно привлек сестру к себе и дал ей вволю выплакаться на своем плече, не задавая больше вопросов. Беренет еще долго, успокаивая, гладил ее по голове и спине, теряясь в догадках. Берти начала всхлипывать все реже и, наконец, оторвала красное заплаканное лицо от его плеча:

— Ну, что хоть ты? Что случилось?

— Во-от. — Берти протянула ему журнал.

— Что вот? — Не понял Бернет: Ну, журнал. Ну, Праки Матенс.

Все еще всхлипывая и заикаясь, Берти поведала: Рэлла Тальконы предложила мне замуж… за него…

— А ты что?

— Я побоялась отказаться. А то вдруг тебе от этого хуже будет.

Бернет быстро чмокнул сестру в лоб.

— Ну и умница! Праки Матенс — очень достойный претендент.

— Ты его видел?

— Конечно. Сто раз. И разговаривал. Он хороший, не бойся.

— И Рэлла Тальконы тоже так сказала…

— Поехали скорее домой.

— А если папа будет против?

— Не думаю. Праки Матенс — самый близкий друг Рэллы Надежды и Его Мудрости Алланта. От таких предложений не отказываются. Бедные родители! Две свадьбы сразу…

— Почему две?

— Я вчера вечером разговаривал с отцом, ты спала уже. Я жениться собрался.

— На ком? — удивилась Берти.

— На Альгиде, ты же ее видела. Это служанка Рэллы Надежды. Я уже и разрешение получил. А вот теперь и ты… Кое-кто точно поумирает от зависти, гарантирую!

14

Семь месяцев — это срок, когда, хочешь, не хочешь, а все тайное становится явным. Для всех. Когда наваливается неизбежная, незнаемая прежде леность, и хочется поваляться по утрам в постели, полулежа в подушках и держа руку на весьма заметном животе. Малыш, к умилению обоих родителей, уже ощутимо толкался.

Алланту нравилось, осторожно прикладывая ухо к любимому, самому симпатичному на Тальконе животику, слушать, как с ритмичным шуршащим присвистом проносится кровь по крупным сосудам к плоду, как часто-часто и, казалось, еще не очень уверенно, бьется сердчишко его первенца.

Милреда сама ездила во дворец каждую неделю и подолгу беседовала с Надеждой, рассказывая, как развивается плод, как должна протекать беременность и просто на отвлеченные темы. Она интуитивно чувствовала, что ее знатной пациентке очень не хватает обычного, человеческого общения со старшей по возрасту, опытной женщиной. Что ласковая нежность мужа никак не может заменить материнского тепла. И Надежда тянулась к ней, зная, что получает бескорыстную заботу без оглядки на титулы.

К семи месяцам Аллант запретил Надежде ездить в Джанерскую Школу, зная, как утомительны бывают эти поездки. Он каждый день, по рекомендации той же Милреды, подолгу гулял с женой в парке, старался освободить ее от официальных дворцовых приемов, кроме самых важных, которые уж никак нельзя было проигнорировать.

* * *

Очередным таким мероприятием стал храмовый праздник на острове Виган, а полутора часах езды морем от Талькдары. По случайности он совпал еще с одним важным приемом. И так как Аллант никак не мог быть одновременно сразу в двух местах, было решено разделиться, к неистовой радости островитян.

— Как же! Сама Посланница! К нам!

Надежда постаралась рассчитать время, чтобы прибыть на остров точно к полудню, к началу торжества. Она отправилась на своем «Бризе» в сопровождении двух военных катеров: почетного эскорта и охраны одновременно.

Праздничный наряд Альгида унесла в каюту, а Надежда, как всегда, оделась в по-джанерски: в куртку с брюками. Не настоящими форменными, а стилизованными под них, хотя из той же ткани. Ее собственная форма Патрульного уже не сходилась на животе.

Праздничная программа оказалась куда более обширной, чем думала Надежда. И радость населения была настолько искренней и душевной, что просто язык не поворачивался сказать, что ей пора, что уже давно ломит спину от долгого неподвижного сидения, что она проголодалась и не прочь бы прилечь, хоть ненадолго…

После очередного мероприятия Бернет склонился к ее уху.

— Рэлла Надежда, Найс велел уезжать. Объявили штормовое предупреждение. Часа через четыре в океане будет опасно.

Надежда кивнула головой. Но следующим пунктом программы шел детский концерт, и обидеть детей она не могла никак.

— Успеем. Время в запасе еще есть.

Маленькие артисты старались изо всех сил. И вызывали умиление, даже когда, порой, сбивались или фальшивили.

Шторм вовсе не хотел укладываться во время назначенное людьми. И, когда Надежда, наконец-то, попала на «Бриз», по воде уже ходили барашки, а небо на западе стремительно затягивало чернотой. Рэллу Тальконы уже не пытались удерживать, понимая, что если она не поторопиться с отъездом, то шторм настигнет катера в пути.

Надежда вновь переоделась в форму и, с наслаждением прикрывая глаза, вытянулась на мягком диванчике в каюте. Она задремала, но через некоторое время проснулась. «Бриз» нырял носом, а, значит, волны были уже очень заметными. Альгида сидела бледная до зелени, чуть не плача. Она совсем не выносила качки.

Надежда встала и поднялась наверх к телохранителям. За рулем был Бернет. Заметно похолодало, и поднимался ветер.

— Где мы?

— Прошли примерно две трети пути. Найс снова беспокоился. Я сообщил ему, что мы вполне успеваем. Как Вы считаете, Рэлла Надежда? Не стоит прибавлять скорость? Будет сильнее швырять, да и катера отстанут. Они и так тянутся за нами на пределе их мощности.

Надежда включила рацию, блуждая по волнам в поисках подходящей музыки. Она проскочила одну из волн, но, внезапно насторожившись, сделала настройку точнее и прибавила громкость.

— Внимание всем судам кто меня слышит! Внимание всем судам кто меня слышит! Независимо от принадлежности. С поселка Каредда на рыболовном катере вышли в море дети. Семь человек в возрасте от десяти до четырнадцати лет. Катер дал сигнал бедствия. У них заглох мотор и барахлит рация. Координаты уточнить не удалось. Они примерно где — то на линии между Виганом и Талькдарой в радиусе ста — ста пятидесяти миль. Просьба всем судам без исключения, находящимся в этом квадрате, включиться в поиски. Повторяю!

— И где расположена эта Каредда? — озабоченно спросила Надежда.

— Это западнее Талькдары по побережью километров на сто восемьдесят, — ответил Кадав и тут же, ужасаясь собственной догадке, спросил, — ведь Вы же не собираетесь включаться в поиски? Нас этот приказ не касается.

— Еще как касается! Поступая в Патруль Контроля, я давала клятву.

— Но вы же сейчас не в Патруле! Рэлла Надежда! Я умоляю Вас, поплыли домой. Нам же Праки Найс головы поотрывает! На такой лодочке в шторм! Вам же нельзя!

— Молчать! — Резко оборвала его Надежда.

И настроила рацию на передачу.

— Внимание капитанам катеров сопровождения! Я схожу с маршрута на поиски детей. За мной не ходить! Следовать в порт Талькдары! Все равно вы за нами не успеете, а ждать вас мне некогда. Возражения не принимаются! Исполнять приказ! Я отключаю рацию. Связи не будет. Все!

— Рэлла Надежда! — разом возмутились оба телохранителя. — Это же безумие! Так нельзя! Нас уже накрывает штормом. Он движется значительно быстрее, чем планировалось!

— Молчать! Кто струсил — пусть прыгает за борт, пока катера далеко не ушли. Я пойду одна.

— Но Вам же нельзя! Вы беременны!

— Беременность — это не болезнь!

И поднялась, зажмурив глаза, прижимая пальцы к вискам. Она стояла так несколько минут, затем резко выбросила руку вправо.

— Там! Нам туда! Разворачивайтесь! Пока они живы.

«Бриз» заложил крутой вираж и на предельной скорости рванул на запад навстречу шторму.

Катера сопровождения некоторое время упрямо следовали за ним, неизбежно отставая и, наконец, совсем пропали из виду.

Стремительно темнело, начиналась гроза.

«Бриз» безжалостно швыряло с волны на волну. Надежда натянула капюшон почти до глаз и вцепилась в сиденье, упираясь ногами, чтоб не мотало. Время от времени она заставляла останавливаться и выключать мотор. И вставала, зажмурившись, уточняя направление движения.

Луч прожектора почти не пробивал дождевую завесу. Небеса разверзлись над головой, и все смешалось. Небо, волны, слепящие вспышки молний и почти беспрерывный рокот громовых раскатов.

Бернет, впервые попав в такой шторм, шепотом молился, чтобы только не перевернуться, спастись…

Он уже не верил, что в этом аду можно хоть как — то ориентироваться и не надеялся, что они кого-то смогут найти.

Черный рыболовный катер, раз в десять больше «Бриза», уже хорошо черпанул в трюм воды. Сильный крен на правый борт и корму. Его швыряло, как игрушку. На палубе, периодически встающей почти вертикально, никого не было.

Надежда потребовала руль.

— Бернет, давай на катер! Кадав, будешь принимать детей!

Пришвартоваться к борту в такой шторм было полным безумием. «Бриз» со скрежетом терся борт о борт, сдирая краску.

Бернет с фонариком обследовал катер, пробираясь по колено в воде.

Мальчишки забились в угол рубки, испуганные, мокрые и какие-то слишком вялые, заторможенные. И их почему-то было только пятеро. Он, крича что-то успокаивающее, по одному вытаскивал их, начиная с тех, кто поменьше, бесцеремонно хватая за шиворот, проволакивал по палубе и скидывал вниз на руки Кадаву. И с каждым рейсом чувствовал, как быстро увеличивается крен. Очередная волна накрыла оба катера. Бернет чудом успел вцепиться в поручни, прижимая к себе уже третьего мальчишку. Этой волной у катера вышибло из крепления якорь, и он, тяжелым маятником, угодил по лобовому защитному козырьку «Бриза», вдребезги разнося его.

Надежда, не выпуская руля из рук, успела боком рухнуть на сиденье. И через пару секунд якорь пронесся у нее над головой в обратном направлении. Кадав не растерялся, выхватил леггер и бластерной очередью перебил цепь. Якорь исчез в волнах. Бернет улыбнулся и отправился за очередным парнишкой. Он был уже в дверях каюты, когда катер мотнуло так, что он не удержался на ногах и пролетел до стены.

Упал довольно удачно, успев скомпоноваться, но что-то тяжелое рухнуло сверху на голову и правое плечо.

Ослепительно яркая вспышка рассыпалась на тысячи искр и погасла. Он очнулся оттого, что мальчишки вдвоем волокли его по палубе. Бернет пытался подняться, но у него это плохо получалось, правый глаз заливала кровь. Он кое-как перевалился через борт, благо тот был уже почти на уровне воды. Мальчишки попрыгали сами. И Надежда крикнула, оборачиваясь назад:

— Кадав, прими руль, мне нужно посмотреть, что там с Бернетом. Уходим, скорее! Сейчас эта посудина затонет. Держи заданное направление.

Кадав перебрался на ее место, под ногами хрустело битое стекло. Он, держась одной рукой за руль и, подгадав несколько более-менее спокойных секунд между волнами, страховал свою Праки, пока она пробиралась назад.

Вскоре она высунула голову из каюты:

— Кадав, снимай куртку!

Не совсем понимая, для чего это нужно, парень беспрекословно разделся и передал нагретую теплом тела непромокаемую куртку назад. И первая же волна, которая накрыла «Бриз», насквозь промочила тонкий свитерок и ледяными струйками стала просачиваться в брюки. Кадав съежился, тщетно вглядываясь во все больше сгущающийся мрак впереди.

— Знать бы хоть куда плывем! Только бы не перевернуться! Праки Матенс обещал практически полную непотопляемость… И пусть Рэлла Надежда хоть немного погреется. В каюте хоть и не очень светло, основная мощность генератора уходит на прожектора, но, по крайней мере, тепло и сухо.

И сглазил. Надежда незаметно подобралась сзади. И как раз в тот момент, когда у него чуть не вышибло из рук руль.

— Нет, так дело не пойдет! — услышал он за своим плечом голос Праки и, несмотря на то, что уже замерз, покраснел от стыда, — давай вдвоем. Здесь волны какие-то дурные. Сдвигайся назад!

Кадав, поняв ее замысел, пошире раздвинул ноги и максимально вжался в спинку, освобождая как можно больше места на сиденье. Надежда села перед ним и тоже сцепила пальцы на руле. Кадав запоздало ужаснулся. Она тоже была без куртки.

— Бернет сумел каким-то образом расшибить голову, сильно разрублено и, похоже, сотрясение мозга. — кричала телохранителю Надежда, поворачивая голову вправо. — И с рукой неладно, наверное, ключица сломана. Я перевязала и вколола анальгетика. Продержится. Ему еще за мальчишками следить. Они все мокрые, вялые. Переохладились. А двоих смыло волной за борт еще до нашего прихода. На Альгиду надежды мало, она лежкой лежит, только причитает. Отругала, так вроде зашевелилась кое-как. Ей еще мальчишек раздеть нужно, растереть и закутать потеплее.

— Зачем Вы свою-то куртку?

— Мальчишки замерзают. Кстати, Аллант нас нашел! Вышел на связь ко мне на браслет. Эх, и ругался! Я ему велела снять все корабли с поиска и включить сигнализацию в Талькдаре и в поселке. Куда ближе будет, туда и пойдем. Правда, я пока ничего не слышу. Устала, наверное…

Прошло еще некоторое время в полном молчании, пока Надежда не вскрикнула радостно:

— Есть! Я поняла!

Она встала, отпустив руль, вслушиваясь в рев шторма и, наконец, указала рукой значительно правее, чем они плыли.

— Каредда там! Она значительно ближе.

Кадав про себя все время молился. «Бриз» то нырял в ямы, то взлетал на пенные гребни, а конца пути не было видно.

Он так и не понял, что было сначала: увидел ли он маяк или услышал колокол. Но сердце радостно трепыхнулось.

Здесь, вблизи спасительного берега, волны были совсем другими: значительно выше и яростнее, словно не хотели отпускать законную добычу.

Направив «Бриз» на свет маяка, Надежда, на радостях, не сразу поняла, что ошиблась, что маяки ставят не только на входе в порт, но и отмечая наиболее опасные места.

Она никогда не была в этой самой Каредде, и не мудрено, что в шторм и в темноте промахнулась мимо входа в бухту.

«Бриз» несло на камни. Погибать в самый последний момент обиднее всего. Они вдвоем выворачивали руль влево, выгадывая дополнительное время. Двигатель захлебывался, не справляясь с непомерной нагрузкой. Взлетев на очередной гребень, они увидели россыпь огней порта не так уж и далеко, чтобы туда нельзя было успеть. Совсем рядом спасительная бухта. И как раз поперек их пути — мол-волнорез. И времени на то, чтоб обогнуть его, уже не было.

Надежда не сразу поняла, что же заставило ее резко оглянуться.

«Бриз» стремительно проваливался вниз, а позади вставала водяная стена. Такой волны она еще в жизни не видела. Вот эта, действительно последняя, волна сейчас и расшибет их о мол. И уже не вырулишь. Отчаянье захлестнуло душу, и Надежда впервые, всерьез, искренне, в голос прохрипела:

— Защитница! Спаси!

Она не выпускала руля, стараясь поставить «Бриз» хотя бы не боком к чудовищной волне. И, через несколько секунд, задохнулась и ослепла от обрушившейся сверху массы ледяной воды.

Тщетно пытаясь откашляться, Надежда интуитивно почувствовала, как их вздымает на гребень, и через силу заставила себя открыть глаза, чтоб, хотя бы не вслепую, принять неизбежное.

* * *

В этот вечерний час, несмотря на грозу и шторм, в порту собрались почти все рыбаки поселка вместе с женами и вездесущей ребятней.

А уж когда из Талькдары сообщили, что мальчишек сняли с тонущего катера, и везет их в Каредду сама Посланница, дома мало кто усидел. Старики поговаривали, что шторма такой силы, не было, вот уже лет пять. Матери, бабушки и сестры всех семерых мальчишек на коленях стояли у края причала, протягивая к океану на вытянутых руках жертвенные светильники и молились.

За пределами бухты, исхлестанный ливнем и молниями, бушевал океан. Волны, рассыпаясь в пену, разбивались о пирс, изредка перехлестывая его.

И все стали свидетелями, как поднялась огромная волна и росла, закрывая горизонт. Она, с большим запасом высоты, перехлестнула пирс, достигнув почти середины бухты и всколыхнув все стоящие в ней суда. И внесла на своем гребне маленький катерок, довольно точно направив его в левый борт сухогрузу.

Катерок, сопротивляясь из последних сил, неправдоподобно круто вырулил. Удар пришелся вскользь. Обдирая бок, катерок пролетел вдоль махины сухогруза, резко затормозил, в развороте почти ложась набок, и замер у причальной стенки.

Надежда услышала, как шумно и коротко выдохнул над ее левым ухом Кадав. Она, почти одними непослушными губами, прошептала:

— Все. — И уронила голову на руки, намертво сжавшие руль.

Кадав не совсем уверенно помнил, как, что-то громко и торопливо говоря, прыгали к ним на борт чужие люди. Как осторожно, по одному, отдирали от руля сведенные судорогой пальцы сначала у Надежды, потом у него.

Его Рэллу на руках подняли наверх, кутая в длинный кожаный, подбитый мехом плащ, только что снятый с чьих-то плеч. Кадава тоже выволокли на причал. Затекшие ноги почти не держали. Но зато, почти автоматическим движением, он успел сунуться за спинку сиденья, сумел выхватить оттуда и удержать в негнущихся пальцах свой леггер. А уж кто и как вытаскивал из каюты мальчишек и Альгиду с Бернетом не видел и представления не имел.

Так же смутно он помнил заднее сиденье машины, резкий запах спирта и чьи-то быстрые безжалостные руки, растирающие его кисти. И горлышко бутылки, грубовато сунутое в рот с приказом:

— Пей! — И несколько почти насильных глотков холодной жидкости с запахом спиртного, не имеющей ни крепости, ни специфического вкуса. Словно воду пил. Но желудок зажгло. И откуда-то изнутри начало возникать, растекаться, не совсем еще ясное, почти призрачное ощущение тепла, казалось, навсегда потерянное. Он еще не чувствовал ни рук, ни ног, но сумел довольно четко выговорить:

— Везите в отель! Код 02!

Из машины он выбрался самостоятельно. И больше уже никому не доверил свою Праки. Сам внес в номер, никого больше не пропустив следом, кроме горничной — миниатюрной женщины лет тридцати, которой он приказал остаться. И сразу, с порога приказал ей:

— Разбери постель! Согрей простыни! Приготовь полотенца!

И прямиком отправился в душевую, уже за порогом сбросив на пол и леггер и меховой плащ, укутывающий Рэллу Тальконы. И, как был в одежде и обуви, с драгоценной ношей на руках, шагнул под душ.

Кадав стоял под горячими струями, привалившись спиной к стене, и держал на руках свою Праки, свою Рэллу. Она бессильно положила голову ему на плечо и не шевелилась в бессильном полусне — полуобмороке.

Когда из согревающихся рук постепенно ушла горячая, в тысячи игл, ломящая боль, Кадав, не совсем уверенно, потянул со своей Праки мокрый свитер. Она чуть слышно, протестующее застонала, но даже не открыла глаз. За свитером последовала обувь, брюки и нижнее белье.

Это, наверное, было невероятным кощунством, но у него просто не было другого выхода. Он не мог доверить свою Праки никому. А ей нужно было быстрее согреться. Кадав осторожно поворачивался, чтоб горячие животворные струи равномерно поливали ее всю, доверчиво — беспомощную и прекрасную в своей наготе. И за эти минуты он готов был еще раз отправиться в штормовой океан и куда угодно. Только бы бесконечно долго держать ее вот так, на руках.

Но всему приходит конец. Кадав со вздохом дотянулся, снял с вешалки пушистую полосатую, красная с желтым, простыню, завернул в нее свою Праки и унес на кровать, шлепая по шикарным коврам в мокрых ботинках. Он, старательно промокая, вытер Надежду, так и не открывшую глаз, отшвырнул мокрую простыню и по самый подбородок укрыл Рэллу Тальконы одеялом, заботливо подоткнув его со всех сторон.

Горничная быстро подхватила простыню, собираясь уносить.

— Мне срочно нужен кипяток, мед и парочка — троечка плодов ракта.

— Да, Праки! — горничная быстро выскользнула из номера.

Кадав, пользуясь минутной передышкой, разулся, снял брюки, тщательно отжал их через полотенце и снова, (ничего не поделаешь!), надел. Накинул на голые, зябнущие плечи большое теплое полотенце. И только сейчас вспомнил, что не удосужился сообщить в Талькдару. Еще пару секунд он размышлял, кому же именно сообщать, но потом решительно набрал позывной Алланта.

Неудивительно, что Император отозвался сразу же.

— Ваша Мудрость! Рэлла Надежда прибыла в Каредду. Все в порядке.

— Да я вам головы оторву! Как вы, идиоты, позволили ей такое! А почему сама она предпочитает молчать? — И сразу же тон из грозного стал почти испуганным. — Ей плохо? У нее сброс?

— Нет, Ваша Мудрость, Рэлла Надежда отдыхает. Приняла душ и спит. Она просто устала. Я все сделал по ноль второму коду. И наружная и внутренняя охрана обеспечена.

— Хорошо. — И, угрожая, пообещал: — Но вы мне еще за это ответите!

В это время горничная принесла все, что он просил. Кадав кивком велел поставить поднос на столик у кровати и полушепотом приказал:

— Собери одежду в душе. К утру постирать и высушить!

Горничная кивнула и удалилась.

Изящным серебряным ножом, на удивление довольно острым, он разрезал плоды пополам и, сжимая в кулаке, выдавил в стакан густой розоватый сок. При одном только его виде и запахе рот немедленно переполнился слюной. Ракта сама по себе кисловато — горькая, но, если добавить побольше меду, получается вполне приятный на вкус, тонизирующий и очень быстро восстанавливающий силы напиток. Кадав смешал все компоненты, попробовал с ложечки, не горячо ли.

Подоткнув под спину еще пару подушек, он усадил Надежду и стал с ложечки поить ее. Просыпаться она категорически отказывалась, пыталась отворачиваться, недовольно мычала, не открывая глаз, и называя телохранителя именем мужа. Но Кадав был настойчив и не упокоился до тех пор, пока не выпоил ей весь стакан. После чего поменял влажную подушку и еще подумал, что волосы ей желательно бы посушить феном. Но у него самого сил на это уже не было, а доверить кому — то свою Рэллу он не мог.

— Альгида, зараза! Чтоб ей провалиться со своей морской болезнью!

Проникнув рукой под одеяло, он осторожно прикоснулся к узкой изящной ступне. Ноги его Праки были вполне теплыми. И то хоть ладно!

Кадав накрошил в стакан полувыжатые плоды вместе со шкуркой. Залил кипятком, подсластил медом и с наслаждением выпил.

После чего выглянул в коридор. Охранники в полицейской форме присутствовали как у двери, так и на входе в коридор.

Удовлетворенно кивнул, запер дверь на ключ и погасил верхний свет в спальне. Потом подтащил к дверям объемистое и мягкое кресло, залез в него с ногами, закутался в покрывало и мгновенно заснул, держа леггер на коленях.

Проснулся как от удара. Прислушался. Все тихо. Подошел, наклонился к кровати. Прислушался к ровному дыханию спящей. На всякий случай, проверяя, прикоснулся губами ко лбу. Температуры, кажется, нет. Но после такого купания немудрено и (упаси, Защитница!) простудиться. Он просыпался так еще раза три, методично проделывая те же действия, и вновь возвращался на свой пост.

Он все бы на свете отдал за то, чтобы эта устало спящая женщина была бы ему ровней. Кадав даже головой крутанул от этих мыслей. Посланница. Рэлла. Праки… И в то же время молодая, невероятно красивая, нежная, отчаянная… мечта. О, Небо!

В четвертый раз его разбудил стук в дверь. Негромкий, но требовательный.

Кадав, отшвыривая покрывало, метнулся за косяк, и, еще не успев, как следует, проснуться, и сдернул предохранитель леггера. Ладони мгновенно вспотели.

— Вот оно! Проспал! Кто-то профессионально и бесшумно сумел миновать все наружные и внутренние посты охраны. Но сюда, в Ее спальню… только через мой труп!

Стук повторился. Уже почти совсем рассвело.

Стараясь придать голосу должную требовательность и суровость, спросил вполголоса:

— Кто?

— Кадав, открой.

— Кто? (тон еще строже.)

— Это я, Бакет. Праки Аллант здесь.

Отлегло.

Но, прежде чем открыть замок, он еще несколько секунд стоял у стены, закрыв глаза и запрокинув голову. Колени дрожали.

Аллант с порога строго глянул на замершего телохранителя жены.

— Что это за вид!? — негодующе, но все же негромко. И было из-за чего. Кадав стоял босиком, в одних только мятых, даже на вид влажных брюках. Но зато с леггером наизготовку.

— Так мокрое же все, Ваша Мудрость… К утру обещали выстирать и высушить…

— Разбаловался! — И тут же спросил: Как Надежда?

— Рэлла Надежда спит.

— А почему ты один?

— Бернет ранен. Рэлла Надежда оставила Альгиду присмотреть за ним. Если она сама в состоянии передвигаться. У нее морская болезнь.

— Обнаглели! А кто же был с Надеждой?

— Я, Ваша Мудрость. И наружная охрана.

— Хорош! — недоверчиво смерил его взглядом Аллант и добавил, уже более миролюбиво. — Все, можешь быть свободен. Иди. Спи.

— Но Ваша Мудрость… — осмелился возразить Кадав. — А кто останется охранять?

— Ты моим телохранителям на сегодня свою Праки доверить можешь? (сказано с почти явной беззлобной усмешкой).

— Да, Ваша Мудрость!

— Тогда отправляйся. Разбираться с вами будем дома.

После всех этих событий Аллант, до большого, разругался с Надеждой и, с сочувственного одобрения Праки Милреды, продержал жену в постели целых три дня. И, естественно, отобрал полуразбитый «Бриз», который жители Каредды к утру доверху закидали цветами. Но клятвенно обещал вернуть после родов.

Теперь разрешенная для свободного передвижения территория ограничивалась пределами дворцового комплекса, включая сад и прилегающие окрестности. И абсолютно все, включая личных телохранителей и Альгиду, были на стороне Алланта. Он даже не разрешил ей самой полечить Бернета, отправив раненого телохранителя лечиться домой, чтобы не провоцировать Надежду.

Она тяжело переносила вынужденное заточение. Стала непривычно обидчивой и раздражительной и стремительно раздавалась в талии.

Особенно заметным это оказалось для Бернета, который вернулся во дворец после сорокадневного лечения.

Бернет приступил к своей любимой работе как раз накануне одного примечательного события.

Император Тальконы Его Мудрость Аллант был (Впервые для Тальконы!) приглашен на Совет Трех Секторов. Мероприятие проходило на Честе, и должно было занять вместе с дорогой около пятнадцати дней. Аллант рассчитывал вернуться еще до срока родов, так как по прикидкам Милреды Надежде оставалось ходить еще около месяца.

Он решил провести день перед отлетом наедине с Надеждой. И приказал накрыть стол для обеда в саду, в любимом потаенном месте: в беседке на островке, образованном ручьем. И чтоб ни души! Включая телохранителей.

Они гуляли вдвоем по аллеям, разговаривали. Надежда сетовала, что скоро она станет похожа на бочку.

— Очень симпатичную бочку! — ласково улыбаясь, уточнял Аллант.

— Издеваешься? — обижалась Надежда, морща нос.

— Тебе плохо? — испугался Аллант.

— Из-за этого широченного подола даже ног не видно. Куда встаешь — неизвестно. Обуться — проблема. Не нагнешься.

— Интересно, а для чего у тебя Альгида? Она и так ничего не делает. В состоянии, наверное, пару раз в день помочь тебе обуться, не переломится.

— Я так не привыкла!

— Привыкай. Я прилечу, а ты будешь еще более пухленькой.

— Куда уж еще толще!

— Не забывай, у тебя еще целый месяц впереди.

— Я не хочу больше толстеть!

— Но ты должна! У тебя должен родится крупный упитанный сын с такими миленькими перетяжечками на ручках и ножках.

— А если будет девочка?

— Это будет нечестно с твоей стороны, но я согласен и на дочку.

Надежда, морщась, погладила поясницу.

— Тебе плохо? — Встрепенулся Аллант.

— Нет, что ты привязался. Я просто устала.

— Пойдем, посидим в беседке. Обед, наверное, уже принесли.

— Кстати, не забудь про аптечки. Наши уже почти пусты. А я предпочитаю пользоваться привычными, проверенными средствами.

Аллант поторопился и поэтому свернул к островку не по главной аллее, через мостик, что было значительно дальше, хотя и удобнее, а узкой, едва заметной тропинкой. Здесь попасть в беседку можно было, перейдя через ручей, в этом месте мелкий, но довольно широкий. По крупным камням, устилающим его дно и частой цепочкой поднимающихся над напевно журчащей водой.

Аллант перебежал первым и стоял на противоположном берегу, протягивая Надежде руку. Она, подобрав подол, чтоб не замочить, переходила ручей медленно и осторожно. Она уже почти коснулась руки мужа, и, может быть поэтому, понадеявшись на его помощь, резко поскользнулась на мокром камне. И к ужасу Алланта стала падать.

Страшно и нелепо. Назад. Спиной на камни.

Потребовалось немыслимое, нечеловечески ловкое движение, чтобы, вывернувшись всем телом, уже почти из горизонтального положения, удержаться на ногах. Через секунду Аллант, прыгнув навстречу, подхватил ее, запоздало поддерживая. И еще некоторое время они стояли посреди ручья, мокрые почти по колено. Оба смертельно бледные, не мигая, смотрели друг на друга.

Наконец Надежда, натянуто улыбнувшись, заметно заикаясь, сообщила:

— Ч-чуть н-не н-навернулась.

— Испугалась?

Она, подтверждая, часто потрясла головой.

— О, Небо! — Аллант подхватил ее на руки и вынес на берег, чувствуя, как ее колотит крупная дрожь.

В беседке, он бережно опустил жену в легкое плетеное кресло, немедленно разул, снимая промокшую обувь и носки и, надежно изолируя от мокрого подола платья, закутал ноги в теплую накидку со своего кресла.

Надежда смотрела жалобно и как-то отрешенно. Аллант быстро освободил все блюда от термоколпаков, предлагая начать обед.

Разговор не клеился. Надежда больше молчала, вяло ковыряясь в тарелке.

Видя ее состояние, Аллант предложил:

— Возвращаемся?

— Да, пожалуй.

Аллант унес ее на руках до самой кровати, не позволив идти самой, чем перепугал и всех телохранителей и Альгиду.

Надежда безропотно позволила Альгиде раздеть себя и немедленно улеглась.

— Вызвать врача? — спросил Аллант, присаживаясь на краешек постели и поправляя пушистую прядку волос, выбившуюся у нее из прически.

— Не нужно. Я лучше посплю немного.

— Посидеть с тобой?

— Не нужно. Иди. У тебя и так сегодня дел по горло. Завтра лететь. И Альгида пусть идет. Оставьте меня одну.

Надежда добровольно провела в постели весь день, лежа на боку, и с головой укрывшись одеялом. Встала только к ужину, но есть почти не ела. Всё куксилась, и почти сразу легла. А после полуночи, разбудила Алланта и жалобно, виноватым голосом попросила:

— Вызывай Милреду. Кажется, мне стало еще хуже.

* * *

Праки Милреда тщетно надеялась, что хоть в эту ночь ей удастся как следует выспаться. Два дня назад очень трудно родила мальчика Мелита. Ребенок, синюшный, очень слабый, хоть и крупный по весу, с врожденным пороком сердца и незаращением верхнего нёба, прожил меньше суток и умер, несмотря на все усилия реаниматоров. Свекровь Мелиты подняла жуткий скандал, обвинив во всем несчастную роженицу. Она заявила, что сегодня же потребует развода. Что Мелита может убираться куда угодно, что она больше не жена ее любимому сыну. Что она не намерена оплачивать содержание в клинике бестолочи, которая, даже родить нормального ребенка и то не в состоянии.

Милреда еле выпроводила из клиники бушующую женщину. И еще долго успокаивала Мелиту, которая в ужасе разрыдалась, не зная, что ей теперь делать и куда идти.

Милреда заверила, чтобы девушка не беспокоилась. Что, еще по крайней мере месяц, она может находиться в клинике. Бесплатно.

* * *

Найс очень медленно, носок вплотную к пятке, шел по коридору. Непонятная тишина угнетала. Звукоизоляция в жилой части дворцового комплекса, конечно надежная, но не до такой же степени! Найс помнил, как в молодости, когда он уже работал охранником внутреннего радиуса, рождались дети Праки Залланта, прими его Небо! Воздух тогда звенел от крика.

Прошло двое полных суток, как ночью привезли Праки Милреду с двумя помощницами. И ничего! У него самого двое сыновей. И его жена управлялась с родами значительно быстрее, особенно во второй раз. И Праки Аллант никуда не улетел, хотя корабль в космопорту до сих пор находился в положении полной готовности.

— Слишком тихо! Слишком!

Найс подошел вплотную к двери. В горле запершило. Он остановился и кашлянул, прочищая горло. И в ту же секунду чуть не получил в лоб, резко, с силой распахнутой дверью.

— У, твари, на…

Кадав, выскочив с леггером наизготовку, осекся на полуслове.

— Праки Найс? Это вы? Простите! Я не вас!

— Сдурел!!!

— Да, шастают здесь все, кому не лень! Подслушивают под дверями. Надоели! Праки Найс, перекройте доступ в этот коридор! Пожалуйста. Или я скоро начну всех, кто к двери подойдет, из парализатора глушить!

— Тихо, тихо! Развоевался! Дали волю! — И уже мягко, почти шепотом, — как там дела?

— Плохо, — так же тихо ответил Кадав и болезненно поморщился — Альгида прибежала, ревет, как дурная. Хорошо хоть в подушку, чтоб не слышно было. Бернет ее утешать пошел.

— Да я не про них, я насчет Рэллы Надежды узнать!

— Плохо, Праки Найс. Слишком все долго. И не в срок. Рэлла Надежда устала. Двое суток! Молча! Праки Милреда выходила воды попить. Села, за голову схватилась… А тут еще всякие твари под дверями подслушивают! А чего слушать-то? Альгида говорит, что Рэлла Надежда все губы в кровь искусала и уже не одну подушку зубами изорвала. Но молчит.

Тем временем Праки Милреда решила еще раз посмотреть Надежду. Она долго слушала сердцебиение плода в самых разных местах и вдруг начала быстро и тщательно прощупывать напряженный живот, не обращая внимания на то, что Надежда, запрокинув голову, прикусила костяшку большого пальца и зажмурилась. Не в силах смотреть на страдания жены, Аллант сосредоточил внимание на лице врача и увидел, как его исказил откровенный страх. Аллант тоже испугался.

— Вот, если Надежда откроет сейчас глаза!

Он быстро подхватил врача под локоть и увлек за собой в другую комнату.

— Вы что, хотите напугать Надежду? Ладно, еще она не смотрела на Вас в этот момент! Вы не могли бы лучше контролировать свои эмоции! И объясните мне, в чем дело? У вас было такое выражение лица!

— О, Небо! Ребенок!

— Что с ним?

— Он повернулся. Неправильно повернулся. Спинкой.

— Она не сможет самостоятельно разродиться?

— Нет. Нужно либо разворачивать плод, либо делать кесарево сечение.

— А чего же вы ждали столько времени!?

— Но все было нормально! Даже на последнем осмотре два дня назад! Я даже не подумала!

— Она поскользнулась… Учтите, если Надежда не разродится… и отчаянно махнул рукой.

Сканирование подтвердило опасения. Плод занял поперечное положение. Аллант стал тормошить Надежду, осторожно похлопывая по щеке.

— Надя, Надя! Ну, пожалуйста! Ты можешь сосредоточиться хотя бы на минуту? Мне нужно тебе кое-что объяснить. Ну, пожалуйста!

И, убедившись, что она наконец-таки осмысленно посмотрела на него, начал:

— Ты же разговаривала с ребенком. Попробуй еще раз, прямо сейчас. Нужно, чтоб он развернулся, иначе он не сможет родиться. Или сама разверни. Посмотри на монитор. Он должен быть головкой к выходу.

Праки Милреда плохо понимала, что же он такое говорит, списывая на сильный стресс, и уже подумывала, как именно заставить Алланта уйти. Но Надежда почему-то воспринимала весь этот бред всерьез. Она лишь пожаловалась:

— Я не смогу… Я устала.

— Чем скорее ты его развернешь, тем скорее родишь. Ты должна попытаться.

— Я не могу!

— Можешь! — Аллант уже кричал на нее, причем весьма грубо. — Я сейчас позову твоих телохранителей, и втроем вы сможете. Два инъектора со стимулятором в аптечке еще есть. Только учти. Работать сегодня будешь с точностью до наоборот. Сначала они. Вернее, только они. Ты сегодня только берешь, а не отдаешь. Тебе еще своя сила потребуется. Поняла? Ну? Поняла, что ли?

— Поняла.

Милреда удивленно наблюдала. Это было что-то новое в ведении патологических родов.

Аллант на руках перетащил Надежду в кресло и быстро вышел, чтобы через две минуты вернуться с двумя охранниками, которые всегда сопровождали Рэллу Тальконы.

Теоретически оба знали, что от них требуется, поэтому быстро опустились на колени по бокам от кресла. Каждый осторожно сжал рукой запястье своей Праки, и, оба, замыкая круг, соединили свободные руки.

С полминуты Надежда все так же сидела с закрытыми глазами, но затем, неловко улыбаясь, положила руки на живот ниже пупка и произнесла шепотом, но довольно четко и уверенно:

— Так. Идем обратным отсчетом от пяти. Приготовились? Пять. Четыре. Три. Два. Один.

И… ничего не произошло. По крайней мере для глаз Праки Милреды. Разве что Надежда, запрокидывая голову, со всхлипом втянула воздух и резким движением высвободила руки.

Отдышавшись, она вполне нормальным голосом скомандовала:

— Все. Спасибо. Отдыхайте.

Но зато молодые сильные парни поднимались с колен весьма неуверенно и покидали комнату, заметно пошатываясь.

Надежда нашла глазами Милреду.

— Проверяйте. Но если что не так, боюсь, второго раза не получится.

К изумлению Милреды и ее акушерок, плод, только что лежавший поперек, занял нормальную, головкой на выход, позицию.

Пока Милреда с изумлением смотрела на экран монитора, Надежда, старательно сдерживая стон, опять прикусила большой палец правой руки. Роды продолжались.

К рассвету она вновь дошла до полубессознательного состояния и кислородной маски, практически ничего не видя и не соображая.

Аллант, тоже третьи сутки на ногах и без сна, в полном отчаянии стоял у окна, прислоняясь лбом к стеклу. Он уже и молиться устал и теперь просто не знал, что ему делать и чем еще можно помочь и поэтому просто стоял и смотрел, как постепенно рассветает.

Голоса, позади в комнате, слились для него в один монотонный гул, сквозь который прорезался короткий, низкий по тону скрип. Через несколько секунд скрип повторился, более громкий и уверенный. И лишь с третьего раза, коротко и низко, теперь уже почти совсем по-человечески, вякнул ребенок.

Еще не совсем веря собственным ушам, Аллант метнулся посмотреть.

— Ужас! И вот Это — нечто красно-сиреневое, мокрое и скользкое, в крови и какой-то белесой смазке, некооординированно дергающее на белоснежной простынке сразу всеми четырьмя какими-то очень тоненькими конечностями — Это и есть его долгожданный сын?

Кажется, его дружно и весело поздравляли. Но у него было одно единственное желание: успеть как можно быстрее, и желательно без посторонней помощи, выбраться к себе в кабинет и сесть, а еще лучше лечь.

Ему потребовалось целых пятьдесят минут, прежде чем он осмелился вернуться, узнать как Надежда.

Она спала. Милреда заверила его, что все хорошо. И предложила еще раз посмотреть на ребенка.

Из белоснежного кружевного сверточка выглядывала красная сморщенная мордашка с опухшими щелочками вместо глаз. Ребенок уже не вопил.

— И вот этот уродец своим появлением на свет чуть не погубил Надежду?!

— Да Вы только посмотрите, Ваша Мудрость, какой красавчик! — умильно пела у него над ухом Милреда. — Вот мы какие хорошенькие! 2950!

— А, по-моему, он какой-то урод, — честно признался Аллант — красный и тощий.

— Да вы что! — Искренне возмутилась Милреда. — Очень красивый ребенок! Он просто немного поторопился и поэтому не успел нарастить подкожного жирку. Вот подождите совсем немного, и мы будем толстенькими и розовыми, со всеми положенными складочками и перетяжечками. — и тут же осведомилась, — не желаете подержать?

— Ну, уж нет! — испуганно отшатнулся Аллант и еще раз спросил: Вы уверены, что с Надеждой все в порядке?

— Конечно. Все страшное позади. Защитница не допустила.

— Тогда мне пора лететь. Я и так уже опоздал. Придется гнать на предельной скорости. — И уже в дверях обернулся — спасибо Вам, Праки Милреда. И за жену и за сына. — И улыбнулся. — Он хоть и страшненький, но все равно мой сын и наследник престола Тальконы.

* * *

Мелита с раннего детства привыкла проспаться рано, поэтому ни замужество, ни роковая потеря не смогли отучить ее от этой привычки.

Начиналось одиннадцатое утро обещанного месяца покровительства. Еще двадцать обеспеченных суток и все… на улицу.

Праки Милреда не показывалась уже три дня.

Мелита горько вздохнула и неторопливо поднялась с узкой кровати. Груди ломило, и рубашка по пояс была мокрая от молока. Того самого молока, которого так и не попробовал ее сын. Она тщательно умылась, переодела чистую, пахнущую грозовым холодком дезинфекции рубашку, привела себя в порядок и начала, уже привычно, сцеживать молоко в стерильный флакон.

Чьему-то ребенку было нужно свежее грудное молоко, и это было единственной платой за уход и проживание, которую она могла предоставить.

Мелита успела опорожнить только одну грудь, когда к ней быстро вошла одна из сотрудниц клиники.

— Собирайся. Праки Милреда прислала за тобой.

И больше ни слова.

Собираться было недолго. Все имущество убралось в один пакет.

— Вот и все надежды на месяц благополучия!

Вплотную к крыльцу — приземистый белый фургончик с раскрытой задней дверцей. Водитель даже из кабины не вышел. Внутри шесть уютных кресел по бокам, полированный столик-тумбочка, красная ковровая дорожка на полу и сильно тонированные стекла. Хлопнула дверца, и фургончик резво взял с места. И не поймешь, куда везут.

Выгружали так же — задней дверцей к распахнутым красивым резным дверям. Машину ждал молодой, приятной внешности, мужчина в форме, он коротко скомандовал Мелите:

— Выходи! Следуй за мной!

И стремительным бесшумным шагом вверх по лестнице с деревянными перилами, резными и золотистыми, а после вправо по роскошному коридору. Мелита едва поспевала за сопровождающим, который не удосужился даже оглянуться, убеждаясь, успевает она за ним или нет. Мужчина открыл одну из дверей и остался в коридоре, пропуская Мелиту вперед.

— Располагайся. Жить будешь здесь. — И ушел.

Растерянная Мелита осталась стоять на пороге небольшой, очень уютной прихожей. Она успела понять одно: что, судя по лестнице, коридору и этой необыкновенно уютной по ее меркам комнате, ее привезли в очень богатый дом.

— Хоть бы кто чего объяснил! — с тоской думала она, не выпуская из рук пакета и с любопытством оглядываясь по сторонам.

За спиной раздался знакомый голос:

— Ну, наконец-то!

— Праки Милреда! — Обрадовалась Мелита.

— Я давно уже Праки Милреда, — незлобно проворчала женщина — бросай свой пакет и быстро под душ!

— Я вчера мылась…

— Неважно! Одежда там приготовлена. И поторопись!

Когда Мелита вышла, растерянно разглаживая на себе светло — кремовое платье с синим пояском, Праки Милреда сидела, устало откинувшись в кресле. Она критически оглядела подопечную:

— Волосы подбери полностью. Чтоб я больше не видела, что они у тебя торчат! И слушай меня внимательно. С этого дня самое ценное, что у тебя есть на всем свете — это твоя грудь. Пока у тебя есть молоко — у тебя будет работа и кров над головой. От тебя требуется быть чистоплотной, вежливой и аккуратной, и только.

В дверь просунулась женская голова.

— Праки Милреда?

— Да, можно. Неси. — И вдруг вздохнула, негромко сказав сама себе: Вот после таких родов и седеют.

Мелита хотела спросить, что же это значит, но тут девушка внесла маленький кружевной сверток, и Праки Милреда стала серьезной.

— Смотри и слушай внимательно. Кормить будешь через час. На столике в коробке стерильные маски. На каждое кормление будешь надевать новую, а использованную выбрасывать до тех пор, пока я сама не скажу тебе, что достаточно. Это обязательное правило. Теперь, отдельными тампонами протираешь руки и грудь. Садись. Будем учиться кормить.

Мелита, дрожащими руками проделала все, что требовалось, и ей на руки положили спящего малыша.

* * *

Надежда проспала больше суток, в течение которых около нее дежурили акушерки Праки Милреды, которая панически боялась послеродовых осложнений. Через сутки Праки Милреда заехала, чтоб самой проверить, как дела и, наконец, сняла свой медицинский пост.

В глубоком, похожем на обморок сне, Надежда быстро восстанавливала силы. Температура и пульс соответствовали норме. Альгида периодически на цыпочках, проверяя, заглядывала в спальню своей Праки и в один из таких визитов застала постель пустой.

Ее Рэлла в задумчивости стояла у распахнутого бельевого шкафа, внимательно изучая содержимое.

— Рэлла Надежда! — всплеснула руками служанка, — зачем вы поднялись? Праки Милреда еще не разрешала Вам вставать!

— Конечно! Теперь меня попытаются год продержать в постели. Ничего у вас не выйдет! Мне срочно нужно искупаться.

— Но Праки Милреда сказала, что Вам пока можно только в душ.

— Пусть будет душ, только быстрее. — Кстати, не знаешь, где моя розовая сорочка, та, которая с вышивкой?

— Я все сейчас подам. — Заторопилась Альгида.

— Как там малыш? Ты его видела? — Уже из-под душа спросила Надежда.

— Видела. Он такой миленький! Праки Милреда сказала, что у него очень хороший вес для такого срока. С ним все в порядке.

— Не совсем. — Грустно отозвалась Надежда. — Боюсь, что молока у меня до сих пор еще нет. А он, наверное, уже очень сильно проголодался.

— Не беспокойтесь. Праки Милреда нашла кормилицу. Вам вовсе не обязательно самой кормить ребенка. И даже вовсе ни к чему. Грудь может потерять форму. Праки Найс позаботился, чтобы у малыша была няня. Он под надежным присмотром. А Вам все-таки лучше сразу после душа вернуться в постель. Праки Милреда с меня голову снимет за то, что я Вам разрешила вставать.

— Да уж! Не скоро еще меня оставят в покое! — обреченно вздохнула Надежда. — Аллант улетел?

— Да. Почти сразу как Вы родили. Он очень торопился.

* * *

Надежда в нижнем белье, кутаясь в одеяло, сидела, с ногами забравшись в кресло и просматривала новые информблоки, когда, как всегда бесшумно, вошла Альгида.

— Рэлла Надежда, Праки Найс просится к Вам на прием.

— А просто так он, конечно же, зайти не может? — Выдержала небольшую паузу. — Хорошо. Передай, что я приму его в кабинете, и, пожалуйста, найди мне какое-нибудь платье. Я представления не имею, что именно я сейчас могу надеть…

Альгида поняла ее неправильно и принялась утешать:

— Не переживайте, Рэлла Надежда. Праки Милреда сказала, что фигура постепенно восстановится.

— А с чего ты вообще взяла, что я переживаю? — Вслух удивилась Надежда.

Найс вошел в рабочий кабинет Алланта минутой позже своей Праки, при этом, умудрившись заранее не попасться ей на глаза. Приветствие начальника охраны было ритуальным, но нескрываемо радостным. Он, действительно, был счастлив, увидеть свою Праки в добром здравии.

Надежда пригласила его присесть. Она всегда испытывала неловкость при официальном общении с этим человеком, годящимся по возрасту и опыту в отцы или наставники.

— Я слушаю Вас, Праки Найс.

— Рэлла Надежда, по традиции Император Тальконы представляет своего наследника двору на третьи сутки после рождения, официально называя его имя. Его Мудрость Аллант временно отсутствует на Тальконе. Может быть, Вы сами, Рэлла Надежда, проведете эту церемонию? Если, конечно, хорошо себя чувствуете. И пожалуйста, не говорите мне «праки», так не принято.

— Хорошо. Но Вам необходимо будет заранее мне объяснить, что я должна делать и говорить на вашей церемонии. Ведь там, наверняка, должны быть какие-то определенные правила?

— Рэлла Надежда! — Искренне обрадовался Найс — я, конечно, понимаю, Вам еще сложно по состоянию здоровья… Но я постараюсь сделать церемонию предельно краткой.

— Я, что, похожа на дряхлого паралитика? — Негодуя, прервала Надежда начальника охраны.

— Прошу прощения, Рэлла Надежда, я не имел в виду ничего оскорбительного.

— Да ладно вам, Найс. Перестаньте рассыпаться в извинениях и объясните, что именно мне предстоит делать. Ведь там наверняка будет пресса?

— Да. Обязательно будет.

Надежда неприязненно поморщилась.

— Ничего не поделать. Вся Талькона с нетерпением ждет. И еще. Уж простите меня, любопытного. Но Вы не сможете сообщить мне уже сегодня имя Вашего малыша? Я гарантирую, что до начала церемонии никто больше этого не узнает.

Надежда замялась.

— Если честно, то я еще сама не знаю. У нас с Аллантом было несколько вариантов, но всерьез вопрос не обсуждался. Мы считали, что у нас еще будет время.

Она ненадолго задумалась, поставив локти на стол и пряча лицо за сложенные вместе ладошки.

Найс терпеливо ждал.

— Мне кажется, — Надежда выпрямилась и убрала руки со стола, — Аллант, наверное, не будет против. Я хотела бы назвать сына Герандом. Это родовое имя, и после Императора Залланта должен бы был править Геранд. Он будет править. Править поколение спустя. — И еще раз утвердительно кивнула. — Да. Нашего сына зовут Геранд.

Найс счастливо улыбнулся.

— И еще. Я хочу, чтобы рождению моего сына порадовались и другие дети. Пожалуйста, распорядитесь, чтобы каждый ребенок Тальконы получил в подарок от меня сладости. Я понимаю это несколько хлопотно и непривычно, но, тем не менее, вполне осуществимо. Хотя бы через систему Храмов. Я думаю, их служители не откажутся от этой миссии. Скажите, что это моя просьба.

* * *

Время после ужина Надежда привычно посвятила просмотру новостей по Тальконе, периодически перескакивая с канала на канал.

Конечно же, везде обязательный репортаж с церемонии представления наследника. Вот она сама на экране с кружевным голубым свертком на руках. Ее собственное обращение, и восторженные подданные.

Все это немного коробило. Ей казалось, что, наверное, можно было подобрать другие слова в обращении. Чужая радость казалась неестественной, хотя это было вовсе не так. Она не могла понять, как можно так искренне радоваться рождению чужого ребенка. Она до сих пор не вполне осознавала, что, связав свою жизнь с Аллантом, она, тем самым, поставила крест на обычных спокойных супружеских отношениях. Что теперь и она сама является достоянием всей планеты, что миллионы людей будут радоваться и огорчаться вместе с ней, что с обычным обывательским любопытством население Тальконы хочет быть в курсе всех подробностей жизни Императорской семьи, включая самые личные и сокровенные.

Больше обрадовало, что ее просьба о подарках была оперативно выполнена. Показывали и отгрузку ящиков со сладкими гостинцами, и счастливые рожицы малышей, прижимающих к груди неожиданное богатство. И, конечно же, (ну, как без этого! Разве можно упустить такой момент!) проповеди служителей храмов: о милости Защитницы и ее Божественной Посланницы.

И десятки тысяч благодарственных светильничков во всех Храмах. Нечаянно получилось, что, сама того не желая, Надежда дала повод для укрепления религиозной власти. На ошибках учатся. Но зато дети быстро получили свои подарки.

Показывали переполненные парки отдыха, где в течение пяти дней будут работать бесплатные аттракционы, и опять-таки повсюду счастливые детские лица.

У детей Тальконы появился неожиданный праздник. А отношения с Религией Надежда рассчитывала, как — нибудь, отрегулировать.

15

После официального отбоя Альгида долго еще сидела вместе с Бернетом в прихожей, где он дежурил, и обнималась с ним, тихо перешептываясь. Можно было не бояться что кто-то их побеспокоит.

Альгида легла уже заполночь и успела, как следует крепко разоспаться, поэтому, наверное, и не сразу среагировала на вызов с браслета. Обычно Рэлла Надежда ее по ночам не будила. Наспех оделась, (нельзя же появляться на глаза Праки неприбранной).

В спальне горел ночник, Надежда с головой закуталась в одеяло.

— Альгида… — пожаловалась она, не высовываясь, — у меня что-то случилось с кондиционером. Холод жуткий! Утром вызови ремонтника, а сейчас пока принеси, пожалуйста, мне еще одно одеяло.

Альгида, не включая верхнего освещения, выполнила приказ и, укрывая Праки дополнительным одеялом, случайно дотронулась до ее руки.

Кожа была липкой и почти обжигающе горячей.

— Рэлла Надежда! Да у Вас жар!

Альгида забила тревогу, немедленно вызвала дворцового врача и отправила Бернета за Праки Милредой.

Оба врача были не на шутку обеспокоены. Ничего хорошего такая температура не сулила.

Сильнейший озноб сменился жаром, и никакими способами не удавалось сбить температуру ниже сорока. Выше, почти до предела шкалы — пожалуйста, а вот вниз — никак. После полудня Надежда окончательно потеряла сознание и в себя уже не приходила. Непонятный жар сжигал ее на глазах. Сердце уже не справлялось с нагрузкой.

На третий день Альгида обтирала свою безжизненно лежащую Праки прохладной водой и вдруг позвала:

— Праки Милреда, посмотрите!

На ладонях и на локтевых сгибах больной выступили мелкие водянистые пузырьки, наполненные розовой жидкостью.

Милреда охнула и откинула одеяло в ногах, на ступнях была та же самая картина.

— Да у нее же ходунчик!

— Какой ходунчик? — Удивился дворцовый врач… — это же детская болезнь. Ей подвержены только слабые дети в возрасте года-полутора, когда ходить начинают, и только. Кто же из взрослых ей болеет?

— Да тот, дорогой мой коллега, у кого нет к ней врожденного иммунитета! У каждого ребенка кто-нибудь из родителей, или он сам, переболел в детском возрасте. С такой же лихорадкой и высокой температурой. Вы же, наверняка не удосужились привить Рэллу Надежду. Не так ли? И то, что она подхватила эту инфекцию — это целиком и полностью ваша вина. Она не является уроженкой Тальконы. У нее нет иммунитета к нашим болезням.

— Но она прожила на Тальконе больше года и ничего…

— А если взять во внимание роды… Преждевременные и очень тяжелые. Организм ослаб. А тут еще эта встреча. Она контактировала слишком со многими. И, скорее всего кто-то из окружающих оказался активным вирусоносителем.

— Но Праки Милреда, а Праки Шоракси, Прими Небо ее душу?

— А вы никогда не заглядывали в ее медицинские документы? Ее с раннего детства готовили к замужеству и жизни на Тальконе и, скорее всего, необходимые прививки сделали еще на Честе.

— Но умереть от какого-то ходунчика!? Это же нонсенс!

— Вот это Вы и объясните Его Мудрости Алланту, когда он вернется.

— При ходунчике постоянная лихорадка длится примерно семь дней. Еще три дня и все должно пройти!

— Три дня! Вы что совсем ослепли, коллега? Да в таком состоянии она не дотянет и до утра!

— Да Вы хоть понимаете, что Вы такое произнесли?!

— Я-то понимаю. Как понимаю и то, что Вы, и я вместе с вами, ненадолго переживем эту пациентку.

Кадав стоял у дверей, невольно став свидетелем этой перепалки. Он еще долго смотрел себе под ноги, а потом решительно отправился к Найсу.

— Праки Найс, разрешите мне отлучиться.

— Иди куда хочешь, — обреченно махнул рукой начальник охраны, который уже, откуда-то узнал ужасающие новости.

Кадав взял машину и рванул в единственное на всей Тальконе место, где он еще надеялся получить помощь, раз уж врачи бессильно отказались от его Праки, от его любимой Праки. А, именно, он ехал к Шигиле.

Уже почти стемнело, когда он резко затормозил у ворот ее сада, в глубине которого просматривался низкий, увитый зеленой стеной лиан, известный почти всей Талькдаре, дом.

Расстояние до него Кадав преодолел бегом, через две ступеньки взлетел на высокое крыльцо и рванул на себя дверь. И, ошеломленный, замер на пороге единственной комнаты.

Траурное темно-зеленое покрывало застилало стол, на котором горели десять храмовых светильников и стояли прощальные дары — фрукты, зерно в расписной керамической мисочке, черный узкогорлый кувшин с вином.

Мужчина, что стоял на коленях перед столом, медленно повернул голову на звук открывшейся двери.

— Что все это значит? — недоумевая, спросил Кадав. — Мне срочно нужна Праки Шигила.

— Ты опоздал, — последовал тихий хриплый ответ. — Сегодня десять дней, как Праки Шигилы нет больше под Священным Небом.

— Но этого не может быть! Шигила! Праки Шигила! — Отчаянный вопль вырвался из груди. Кадав стиснул кулаки у себя под ребрами, зажмурился и заплакал, наверное, впервые после раннего детства. — Праки Шигила, Вы одна могли бы помочь… Рэлла Надежда, она умирает… Она умрет без вашей помощи! — он плакал, причитая вслух, и слезы застилали глаза. — Праки Шигила, ну как вы могли умереть?! Кто же мне теперь поможет? Кто поможет Рэлле Надежде? Помогите!

Кадав рухнул на колени. Отчаянье было беспредельным. Если во дворце он еще держался, то сейчас плакал, не стесняясь. И верный служитель Шигилы, тоже не поднимаясь с колен, молча смотрел, как убивается незнакомый парень, то ли по его умершей Праки, то ли по себе самому.

Свет жертвенных чаш, расплываясь в глазах, вдруг соткался в белесую туманную фигуру, зависшую в воздухе над столом.

Кадав от неожиданности даже дышать перестал.

— Ты говоришь, Посланница все-таки заболела? — тихий женский голос был похож на дуновение ветерка. — Этого я и боялась. Теперь только ты один сможешь ей помочь.

— Я? Но как?

— Ты знаешь, что такое Огненный Обряд?

— Да, — обескуражено отозвался Кадав, — но разве это не легенда?

— Нет, конечно. Просто я сомневаюсь, что за последнее столетие им воспользовался хоть один человек. Слишком уж он труден. Но если ты, действительно, хочешь спасти ее — иди в Главный Храм. Найдешь старого хромого служителя, ты должен знать его, и скажешь, что желаешь совершить Огненный Обряд для Посланницы. Он поможет тебе в молитве. Ты должен будешь голыми руками зачерпнуть огня из чаши Защитницы и донести до ворот Храма, где перелить в свою чашу. Ты должен будешь пешком донести чашу со священным огнем до дворца, постоянно творя молитву Защитнице. Там, если сумеешь донести священный огонь, ты еще раз зачерпнешь его из чаши и погасишь в воде уже у постели Посланницы. Но, если ты хоть на секунду усомнишься, или подумаешь о себе и своей боли, ничего у тебя не получится! Это будет напрасная жертва. Запомни. — И спросила — Так ты действительно хочешь совершить Огненный Обряд?

— Да! Да, Праки Шигила!

— Тогда не медли. Времени у тебя и у Посланницы лишь до рассвета.

И туманная фигура растеклась по столу, навек исчезая.

— О, Небо! Праки Шигила! — выдохнул служитель пророчицы, а Кадав, не прощаясь, рванул к выходу.

* * *

Он появился с горящим храмовым светильничком на пороге спальни Рэллы Тальконы уже в третьем часу ночи, бледный, мокрый от пота, немигающими глазами вперившись в слабый огонек, мечущийся в его руках.

— Альгида! — Прохрипел он — тазик с водой, живо!

Изумленная служанка, молча, подчинилась. Праки Милреда, замерев, смотрела, как верный телохранитель поставил чашу светильничка возле кровати больной, кистями, почти лишенными кожи, зачерпнул пылающей жидкости и, сомкнув ладони так плотно, что ни капли не просочилось, обнес Священным обережным кругом вокруг постели. Затем резко погрузил руки в поднесенный Альгидой серебряный тазик с водой.

— Напои ее и умой, — на пределе прохрипел он. — Вода, убившая такой огонь, погасит любое пламя.

У него еще хватило сил, шатаясь, выйти за дверь и уже там он сполз по стене на пол.

— Меня только домой, домой… — успел он прошептать Бернету и вырубился.

Ему было уже, наконец-то, НЕ БОЛЬНО! И все равно кто и как обрабатывал страшные ожоги, бинтовал изувеченные руки и отправлял, как он и просил, на Стекольный. Он сделал то, что хотел. И все остальное уже не имело для него никакого значения.

Через три часа Праки Милреда не поверила своим глазам.

Температура у Рэллы Тальконы, впервые за четыре дня, стала НОРМАЛЬНОЙ!

А за окнами разгоралась яркая утренняя заря, которая уже ничем никому не угрожала.

* * *

Бернет сидел в прихожей. Заходить в комнату не хотелось. Больно, до спазмов в горле, смотреть на пустую кровать друга и напарника, на подушке которой лежал расстегнутый браслет связи.

Сегодня уже седьмой день пошел, а связаться со Стекольным не удалось ни разу. Инфоком в квартире Граси не отвечал: то ли сломался, то ли, нарочно, был отключен. И не съездишь проверить. Пост не оставить. Может быть, Праки Найс и отпустил бы, но Бернет и сам не очень-то доверял охранникам, пусть даже и внутреннего радиуса. (Невольная школа осторожности того же Найса!) Вот если бы здесь были телохранители Праки Алланта — тогда другое дело.

А пока… хотя Рэлла Надежда еще ни разу не выходила за пределы апартаментов. Видимо, дела не так уж и хороши, как уверяла Альгида. Иначе, какими силами можно было удержать в постели его Праки! Но пусть лучше отдохнет, поправится до прилета Праки Алланта.

И как сглазил: дверь распахнулась. На пороге — Рэлла Надежда в сопровождении Альгиды. Сильно похудевшая, бледная, но вполне живая. Без малейших признаков косметики, и прическа — обычный хвост, стянутый на шее строченой тесьмой.

Бернет, радостно улыбаясь, вскочил с места, вытягиваясь в парадной стойке.

— Давайте поедем, покатаемся на лодке, — .- как-то не совсем уверенно, предложила она., - Для первого раза — на озере.

— Да, Рэлла Надежда! — Бодро отозвался Бернет и распахнул перед своей Праки дверь в коридор. Она вышла и, уже несколько раз шагнув, оглянулась:

— А где Кадав?

— Вот оно! — Целых семь дней Бернет ждал и боялся этого вопроса. Был не один десяток вариантов подходящего ответа, и все они одновременно вылетели из головы. И непослушный язык начал заплетаться.

— Он… он не работает больше… Вам… наверное, придется… выбирать… нового телохранителя… на его место.

— Что?! Ушел и даже не предупредил? Ничего себе, клятва на верность!

За их спинами испуганные глаза Альгиды и приоткрытый рот, загороженный кончиками пальцев.

— Только бы не начала спрашивать, почему его нет! Только бы не спросила, что же случилось! — про себя молилась служанка.

И тут же резкий поворот встревоженного лица Праки:

— Так, что случилось? — словно эхо ее же собственных последних, мысленно произнесенных слов. — Ну! Я жду! — И уже более спокойно, но жестко и требовательно. — Сейчас возвращаемся, и вы оба мне все немедленно рассказываете, конспираторы хреновы! Покатались, называется!

Сели сразу же, в прихожей. Поневоле пришлось рассказывать, заранее готовясь к очередной вспышке гнева.

— И вы все это время молчали?! Бессовестные! Где моя аптечка?

Альгида немедленно сбегала, принесла, и подала, извиняясь:

— Но она почти пустая, Рэлла Надежда.

— Так это же не моя! Это аптечка Алланта.

— Но, Рэлла Надежда, мы все время, пока Вы болели, пользовались лишь этой…

— Все правильно! Она одна и была во дворце. Моя, скорее всего, так и осталась лежать в каюте «Бриза». Бернет, съезди, привези ее мне. Срочно!

Бернет вернулся, на удивление, скоро.

— Ну вот, — удовлетворенно произнесла Надежда, заглядывая в аптечку. — Здесь еще кое-что осталось. Сейчас все в одну переложим и полетим в Стекольный!

— Сейчас? — ужаснулась Альгида — Но скоро стемнеет! И Вам же врачи еще не разрешали выезжать за пределы дворца.

— А я кого-то собираюсь спрашивать?

Дежурный механик в ангаре пришел в ужас:

— Рэлла Надежда, но люфтеры не прошли предполетную проверку! Вам нельзя лететь! Тем более сейчас, вечером!

— Вы хотите сказать, что обслуживающий персонал, которому и так, в основном, нечего делать, допускает, что люфтеры могут стоять в неисправном виде?!

— Нет! Нет, конечно же! — всерьез испугался механик впервые увиденной вспышки с трудом контролируемого гнева Рэллы Тальконы. — Просто Праки Найс не предупредил, как обычно, заранее, что Вы соизволите куда-то лететь. По правилам, машина всегда должна проходить предполетную проверку.

— Плевать я хотела на все проверки и предупреждения! Если мне нужно лететь — я полечу! Бернет! Заводи!

* * *

Полет прошел в глубоком молчании. Бернет лихо посадил люфтер, вопреки правилам, прямо на пустырь перед домом Кадава. И сразу же, еще не выходя наружу, с браслета по ноль второму коду вызвал охрану. На сей раз, с ним не пререкались и подчинились беспрекословно.

Надежда сама постучала в облупившуюся дверь. Открыла мать Кадава, но вместо того, чтобы пропустить нежданных гостей в дом, неожиданно спросила с порога, весьма агрессивно и недружелюбно:

— Что Вам еще нужно от моего мальчика? Разве он еще что-то Вам должен?

За такой тон в обращении к Рэлле Тальконы по правилам безопасности следовало бы сразу стрелять. Бернет, смущенный и растерянный, топтался сзади, не зная, что же ему делать.

— Кадав настолько плохо себя чувствует? — забеспокоилась Надежда.

— Он не сможет больше работать! Это Вы, Вы!.. Он бы не лежал сейчас в таком виде, если бы Вы не приказали ему бросить Школу!

— Но я не знала! Праки Граси, я, честно, ничего не знала до сегодняшнего вечера. Я тогда была не в том состоянии, чтобы хоть что-то помнить. — Надежда торопливо оправдывалась, словно школьница перед строгой учительницей. Обескураженная враждебным приемом, она плохо соображала, как продолжить трудный разговор.

— Он отказался от операции, наотрез. И врач сказал, что он… он… у него уже заражение крови началось… — женщина захлебнулась в рыданиях и, запоздало сообразив, КАК она разговаривала с Рэллой Тальконы, рухнула ей в ноги прямо в дверях.

— Праки Граси, — Альгида попыталась поднять женщину — может быть, Вы все-таки пропустите нас в квартиру?

Кадав лежал на единственной в доме кровати до подмышек укрытый лоскутным одеялом. Руки поверх одеяла вытянутые вдоль туловища — два бесформенных желто-зеленых свертка, положенные на пленку. А от повязки вверх, уже далеко за локти, расплывалась сизо-багровая опухоль. И запах стоял в комнате, сладковатый, тяжелый, резкий, заставляющий поначалу невольно задерживать дыхание.

Похоже, что он спал или был без сознания: глубоко запавшие глаза закрыты, губы запекшиеся, в кровяных трещинках.

Надежда подтянула табурет и села возле кровати, грустно смотря в лицо своего телохранителя. Видимо, почувствовав взгляд, он открыл мутные глаза, медленно обвел всех присутствующих и прошептал:

— Рэлла Надежда! Какой хороший сон! Наконец-то Вы мне приснились! — И забеспокоился, заметался, — Ведь это же Вы? Скажите, пожалуйста, что это на самом деле Вы?

— Ну, конечно же, я. Кому еще быть. Лежи, давай, спокойно и не дергайся.

— Как хорошо!.. Я бы никогда не сказал вам во дворце… А здесь, во сне, можно. Я люблю Вас, Рэлла Надежда.

Надежда положила ладонь ему на лоб.

— Успокойся. Все хорошо.

— Хорошо, — тихим шелестящим эхом повторил Кадав, — у Вас рука прохладная… — и попросил, умоляя: Поцелуйте меня, пожалуйста. По-настоящему. И тогда уж умирать можно спокойно.

Надежда усмехнулась одними губами, пригрозила за спиной кулаком Бернету, отчаянно пытавшемуся привлечь внимание друга.

— Так уж сразу и умирать? Подожди пока. Не все сразу. — Дотянулась, и, взяв его лицо в свои ладони, длинным нежным поцелуем закрыла жесткие соленые губы. — А вот теперь все действительно будет хорошо, — шептала она, почти касаясь губами его щеки. — Ты чувствуешь, как жар уходит? Навсегда уходит. И боль уходит.

И, ненадолго задержав, переместила ладонь ему на глаза, заставляя опустить веки. — Спи. До-олго спи. И выздоравливай. Спи.

И, наконец, обернулась к очумевшему Бернету.

— Сними с него повязки. — И уже Альгиде, как всегда в сильном волнении закрывшей пальцами рот. — А ты иди пока. На кухню или еще куда… Посиди и помолчи. Тут, судя по всему, зрелище не для слабонервных. А отвлекаться на твои обмороки мне некогда.

И пока Бернет осторожно разматывал влажную от лекарств и гнойной сукровицы марлю, сползающую вместе с клочьями мертвых тканей, Надежда внимательно изучала содержимое аптечки:

— Так. Анальгетик еще есть, хоть и маловато. Антибиотика шесть капсул. Тоже немного. Регенератор есть. Стимулятора три инъектора. Хорошо. — И сразу же, задрав левый рукав, вколола себе стимулятор. Бернет, тем временем, давясь непрошенной тошнотой, заканчивал снимать повязку со второй руки друга.

Надежда глянула во что превратились кисти Кадава, ужаснулась, пару секунд подумала. И решительно положила обе ладони выше локтя правой руки мирно спящего телохранителя. Медленно, очень медленно, не мигая, повела руки вниз, к кисти. После ее прикосновений зловещий багрянец уступал место нормальному цвету кожи, а ее руки постепенно коснулись изувеченной кисти. Одна со стороны ладони, другая сверху. Она замерла так надолго, еле заметно перемещаясь к пальцам и, наконец, отпустила, откидываясь назад.

— Ну, вот. Теперь хоть на что-то похоже.

Бернет глянул и не поверил своим глазам. Кисть была вполне нормальной. Только кожица неестественно тоненькая — морщинистой розовой пленочкой. И никаких следов страшного ожога: ни гноя, ни сукровицы, ни висящих клочьями, омертвелых тканей.

— Обработай регенератором. Там еще мазь есть, в синем тюбике, смягчающая. Толще намазывай, не жалей, чтоб кожа не потрескалась. И перевяжи.

Бернет отвлекся, выполняя приказ, и не успел ничего сделать, как она сделала себе вторую инъекцию стимулятора.

— Рэлла Надежда! — умоляюще воскликнул Бернет. — Зачем?! Нельзя же!

— Молчи! Я знаю что делаю! Иначе, я не справлюсь. Слишком сложно для меня. Был бы еще свежий ожог, куда бы ни шло, а так…

Подождала, закрыв глаза, немного, чтоб почувствовать начало действия препарата и принялась за вторую руку. Сейчас дело продвигалось еще медленнее. Бернет закончил перевязку и ждал свою Праки. Она сидела, зажмурившись до дрожащих слезинок в уголках глаз, напряженно оскалив зубы, основательно прикусившие нижнюю губу. И спустилась уже на пальцы, когда вдруг ткнулась вперед, лицом на грудь Кадаву.

— Рэлла Надежда! — Запоздало встрепенулся Бернет.

Он видел такое не впервые, но всегда ужасался. Еще бы! Глубокий обморок, абсолютно белое лицо и ярко-алая кровь из носа. Он сдернул полотенце со спинки кровати, прижал к лицу своей Праки, подхватил ее на руки, бегом вынес в другую комнату и еще с порога закричал Альгиде:

— Брысь с дивана! Полотенце мне и холодной воды!

* * *

Надежда зябко ежилась, вжимая голову в плечи. И, отхлебывая маленькими глотками горячий напиток ракты, совсем не аристократично, не опуская, держала бокал у самых губ сразу двумя руками. Да еще и оправдывалась:

— Праки Граси, это моя вина. В том, что случилось с вашим сыном. Это он из-за меня… Я сегодня попыталась помочь, правда, не до конца. Не смогла. Сил не хватило. Но вы не плачьте. Все будет хорошо. Теперь он будет спать. Чем дольше, тем лучше. Ваших врачей и близко не подпускайте! Делать перевязку приедет Бернет. И передайте Кадаву, как проснется: пусть вообще забудет, что у него руки есть, даже если нужно будет просто поправить одеяло или донести ложку до рта. Дней на пять, не меньше. Если, конечно, хочет, чтобы все зажило, как положено. И еще. Будут восстанавливаться все положенные нервные окончания. Будет больно. Пусть перетерпит без анальгетиков. Так нужно. Скажите, что это приказ. Мой приказ.

Надежда отдала пустой бокал Альгиде. Несколько секунд просидела, прикрыв глаза и прислушиваясь сама к себе. Медленно, с усилием, поднялась, опираясь о подлокотники старого кресла.

Мать Кадава стояла на коленях, глядя снизу вверх в лицо Рэллы Тальконы. По щекам потрясенной женщины самопроизвольно стекали слезы, а тело содрогалось от беззвучных рыданий.

— Нам пора. А то хватятся, мы же никому не сказали, куда летим. Даже Найсу.

И, не совсем уверенно ступая, пошла к выходу. Бернет и Альгида молча последовали за своей Праки.

Негромко хлопнула дверь, и все стихло.

* * *

Бернет вел люфтер на предельной скорости и высоте, чтоб сэкономить время. Все-таки Стекольный от столицы далековато, если мягко сказать.

Праки Найс остался очень недоволен тем, что Рэлла Надежда отпустила и второго основного телохранителя (новенький, взятый на место Кадава, еще не в счет). Она, как всегда, рассмеялась и ответила, что, при желании, может и одна уехать куда угодно, хоть ночью по городу гулять и ничего с ней не случится. Но, вняв увещеваниям начальника охраны, который всерьез опасался, что не доживет до возвращения Праки Алланта и умрет от инфаркта, до которого его обязательно доведет своей бесшабашностью Рэлла Тальконы, она обреченно согласилась никого не провоцировать. И Бернет и Найс взяли с Рэллы Надежды клятвенное обещание, что она временно ограничит свое передвижение хотя бы жилой зоной дворца, а, лучше, и желательнее, если бы она до возвращения Бернета постаралась не покидать апартаментов.

Мать Кадава, видимо заглаживая свое, отнюдь не приличное, поведение в прошлый раз, нервно суетилась перед Бернетом, не зная, что лучше сказать и как ему угодить. Бернет, стараясь держаться предельно вежливо, вручил ей большой пакет с продуктами, купленными по дороге, и деликатно выпроводил на кухню, чтоб остаться с другом с глазу на глаз.

Первое, что заметил Бернет, так это отсутствие страшного запаха разложения. Кадав, по сравнению с прошлым разом, выглядел поразительно хорошо. Он радостно улыбался товарищу, полусидя на постели и неподвижно держа перед собой на одеяле забинтованные руки.

— Привет, — бодро поздоровался Бернет, оседлывая табурет в изголовье. — Как дела у полного идиота?

— Хорошо… Но почему идиот, да еще полный? — Искренне удивился Кадав.

— А кто же еще, кроме натурального придурка станет объясняться своей Праки в любви? Ну, я понимаю: болевой шок, температура, бред… но не до такой же степени!

— Я объяснялся в любви???

— Ну, не я же! — И передразнил, скорчив гримасу — Ах, Рэлла Надежда, какой прекрасный сон! Ах, Рэлла Надежда, поцелуйте меня скорее! — И добавил, как ударил: Придурок! Да она бы, не то, что целоваться с тобой, да еще и лечить потом… Она бы могла повернуться, плюнуть и уйти. А мне приказала бы пристрелить тебя, сразу же и на месте! За оскорбление. И не только тебя, а всех здесь. И правильно бы сделала. Ты же знаешь законы! Да тебе за сто лет у Защитницы не отмолиться! Хорошо, хоть мать твоя ничего не слышала. У нее бы точно сердце не выдержало от такой твоей беспредельной наглости.

— Я… я целовался с Посланницей?… О, Небо!.. Я ничего не помню!

Вот теперь на Кадава было больно смотреть. Он почти плакал. И Бернет пожалел друга.

— Ладно тебе… давай перевяжу, а то мне Праки Найс велел не задерживаться. Сегодня к ночи должен прилететь Праки Аллант, а тут без него столько всего произошло! Боюсь, кое-кому не поздоровится.

Разматывая повязку и обрабатывая места бывшего ожога регенератором, Бернет рассказывал уже мягко, без агрессии. И периодически посматривал в лицо друга, который хоть и кривился от боли, но даже звука не позволил себе издать.

— Я бы ни за что не поверил, что такое можно сделать за один раз…! Это за пределом человеческих возможностей.

Но ты бы видел, какой у Рэллы Надежды сброс потом был! А вечером — отходняк жуткий. Все-таки двойная доза стимулятора — не шуточки! Она даже Альгиду выпроводила, сутки с постели не вставала и не ела ничего. И все из-за тебя! — Но потом все же попытался утешить донельзя расстроенного Кадава. — Короче, я прилечу послезавтра еще раз. Постараюсь ночью, наверное, чтоб Рэллу Надежду совсем без охраны не оставлять. И еще. Тебе велено переждать эти пять дней, как было приказано раньше, и начинать разрабатывать пальцы. Больно не больно — шевелись! На все про все у тебя месяц. Через месяц прилетаешь во дворец: или выходишь на работу или пишешь заявление на увольнение, по твоему усмотрению. Так Праки Найс сказал. Но месяц тебя будут ждать.

Кстати, вот твой браслет. Приказано отдать — И выложил браслет на табурет, с которого только что поднялся. — Не молчи, общайся. Прикидывай примерно, когда я могу быть свободен или я сам свяжусь с тобой. — И, уже с порога, Бернет посоветовал: матери смотри, не проговорись, любовник несчастный!

* * *

Уже взошла вторая луна, а значит, близилась полночь. Бернет сменил Кадава и тот отправился спать, впервые на свою кровать после возвращения из отпуска. День прошел на удивление спокойно, Рэлла Надежда никуда не выходила, а весь вечер и вовсе провела с мужем. Даже Альгиду, и ту выставили в общую компанию всех четырех телохранителей, которые бездельничали, играли на скорость в хватайку, очень стараясь не шуметь при этом. И Кадав радовался возвращению.

Остаться вдвоем после усиленной, до седьмого пота, тренировки — больше ничего не хотелось. Аллант приказал принести фруктов и всем исчезнуть. Супруги наслаждались покоем и одиночеством.

Аллант, вся одежда которого состояла только из махровой простыни, обернутой вокруг бедер, полусидел в подушках на кровати и просматривал стопку свежей прессы. Надежда, также полулежа, сушила волосы после душа и, вытягивая шею, периодически заглядывала в журнал к Алланту, изредка комментируя увиденное.

Изящно плетеная корзинка с фруктами стояла между ними. Периодически кто-нибудь, почти машинально, наощупь, запускал туда руку, чтобы выудить и сгрызть или с аппетитом всосать очередной плод.

— Надь, а, между прочим, ты что, опять решила вернуть старого телохранителя? Что-то я его давненько не видел, а сегодня смотрю, опять появился и счастливый такой!

— Соскучился по обществу пока дома сидел, лечился.

— Ах да! Между прочим, если по справедливости, человеку за твое спасение премия положена. А ведь я и забыл уже про него, пока он в своем захолустье пропадал. Как уж оно там называется?

— Стекольный. Там водопад красивый очень.

— Водопад может быть и красивый, а вот жилье у твоего телохранителя, насколько я наслышан, никакой критики не выдерживает. Тебе самой не стыдно? Такой материал для прессы: телохранитель Посланницы живет в трущобах! Нужно ему подобрать что-нибудь приличное в качестве премии. Вот только вставать к монитору не хочется.

— Ну, и не вставай. — Надежда, оглядываясь через левое плечо, телепортировала монитор на колени Алланта, слегка задев его по голове.

— А полегче?!

— Сам просил! — ехидненько отозвалась Надежда, пристраиваясь поудобнее, чтобы видеть экран — А кто недоволен — в следующий раз будет самостоятельно все доставать!

Они долго, увлеченно и сосредоточенно, выбирали из продажных домов Стекольного что-нибудь более или менее подходящее и, наконец, придя к обоюдному согласию, остановились на небольшом, белом двухэтажном особнячке с садом в спальном элитном районе городка.

Аллант спустил монитор на пол, вызвал по браслету Найса, назвал ему номер лота и приказал к утру купить и оформить документы на имя…

— Кадав Граси. — подсказала Надежда и добавила — Аллант, не забудь, кстати, приложить чек на обустройство, переезд и вообще… Я что-то сомневаюсь, чтоб у парня после месяца домашней отсидки хоть кредос за душой остался. А содержание такого дома потребует значительных расходов. Так что не скупись — не обеднеешь!

— Ага! Еще скажи, что ему завтра же потребуется и выходной для переезда…

— Естественно! Ладно-ка, не будь жмотом, Ваша Мудрость!

— Ах, я после всего еще и жмот! Ну, все! — Аллант неожиданно рванулся, чтоб прижать спорщицу к постели. Надежда резко крутнулась в попытке ускользнуть. Тут же раздался предупреждающий вскрик и одновременно с ним легкий хруст раздавленной корзиночки. Аллант отпустил жену, но было уже поздно.

С притворно-жалобным хныканьем она сидела на кровати и выбирала из волос давленые фрукты.

Аллант осмотрел ее спину, обреченно констатировал:

— Бесполезно. Только отмывать! — и сгреб жену в охапку, чтобы утащить под душ. — Зато ты будешь очень-очень чи-истая, — пыхтя, уговаривал он, продолжающую будто бы безутешно стенать и хныкать, Надежду. Опустив супругу под душ, с браслета скомандовал: Альгида! Убери там все быстренько.

* * *

Кадав со вчерашнего вечера пребывал в странном расположении духа. Он едва сумел дождаться рассвета, чтобы, схватив разрешенный к пользованию люфтер, рвануть домой, и всю дорогу придумывал слова, которыми можно будет обрадовать мать и не напугать ее при этом до полусмерти. Уже посадив послушную машину, он решил, что все-таки лучше будет подождать еще немного, все формальности доделать по-тихому самому и устроить домашним настоящий сюрприз.

Кадав торопливо шагал по знакомой с детства улице и на него оглядывались спешащие на завод рабочие. Не так часто на улицах поселка можно увидеть в такую рань элегантно одетого столичного жителя, да еще в форме императорской гвардии. Кое-где уже играли ребятишки. Детки на Стекольном — такие же ранние пташки, как и их родители.

Около родного подъезда, как всегда разливалась почти никогда не просыхающая лужа. Кадав осторожно пробирался вдоль стены, аккуратно переступая с камешка на камешек кем-то старательно выложенные по воде, чтоб не промочить ног, когда с крыши многоэтажки раздался заливистый озорной свист, а вслед задорный насмешливый крик:

— Праки! Смотрите, здесь Праки заплутался! Эй! Ты! Держи привет со Стекольного!

Кадав, скорее интуитивно, чем въявь, вспомнил свои же детские шуточки, нисколько не изменившиеся за прошедшие годы. Сверху, чуть ему не на голову, плюхнулся в лужу увесистый пластиковый мешок с водой. А ему даже отшатнуться некуда — глухая стена.

Мощная, грязная, вонючая волна окатила его с головой.

Вообще-то Кадав был вполне уверен, что учеба, а в особенности работа, научили его спокойствию, терпению и выдержке. Но в довольно пространной тираде, которой он немедленно разразился, едва ли была хоть пара приличных слов.

Продолжая отплевываться и желать мальчишкам всего наилучшего, он запоздало метнулся в свой подъезд. Маленькие шкодники сейчас, наверное, со всех ног улепетывали к кому-нибудь в квартиру. Пока до крыши доберешься, там уже никого, естественно, не будет. И до чего же поселковые мальчишки не любят прилично одетых людей! Наверное, не меньше, чем жители богатых кварталов презирают оборванцев с рабочих окраин.

Дома Кадав торопливо перетряс весь свой небогатый гардероб. Все что покупалось до Джанерской Школы, было теперь ему безнадежно узко в плечах, а потом он предпочитал не тратить деньги на ненужную одежду, все равно в форме ходить. Скептически оглядев себя в мутном, треснувшем наискось зеркале, Кадав огорченно вздохнул. В старом спортивном костюме с короткими рукавами он больше всего походил на уличного хулигана. Даже потрепанная выцветшая ветровка, накинутая на плечи для тепла, не прибавила ему респектабельности.

И вот в таком, не внушающем расположения виде, Кадав отправился в город, переоформлять регистрацию для матери и сестры по новому адресу, пока, так ничего и, не сказав домашним. Он только попросил сестренку, на счастье не успевшую уйти в школу, остаться сегодня дома, найти ему коробку со всеми документами и привести в порядок его форму, чтоб вечером можно было надеть.

В полутемном коридоре Управления Регистрации вдоль стены жались уже около десятка посетителей. Кадав записал на мониторе фамилию и адрес матери, подождал, пока экран дважды мигнет синим, подтверждая принятую информацию и присел у стены на корточки. Пока еще его вызовут…

Время шло, очередь двигалась медленно и как-то неправильно. Уже прошли трое записавшиеся после него, Кадав это точно помнил, а его и не думали приглашать. Он уже и подремать успел — бесполезно. Если так будет продолжаться, то он точно сегодня ничего не успеет. В двери вожделенного кабинета, нисколько не задержавшись в коридоре, громко шурша блестящим подолом темно-бордовой юбки, величаво вплыла тучная дама с непропорционально маленькой, но приятной головкой. Она почему-то несла на сгибе левой руки темно-желтую плетеную корзиночку, накрытую белоснежной салфеткой. Минут пять спустя, в коридор вышла секретарша и холодно объявила:

— Прием жителей Стекольного на сегодня окончен.

Возражения не принимались. Возмущенно заворчавшие люди начали покорно расходиться.

Кадав еще некоторое время стоял, соображая, что до обеденного перерыва пока далеко. И что, похоже, местные чиновники просто самым пренебрежительным образом относятся к посетителям, в регистрационных данных которых написано — поселок Стекольный: стерпят, перебьются. И возразить никто не посмеет!

Но при таком раскладе событий он, уж точно, не уложится за один день, как планировалось, и матери придется прийти в этот бездушный коридор самой. С ее-то здоровьем!

И с такими мыслями, сам себя взвинчивая, Кадав решительно распахнул дверь кабинета, попасть в который он пытался уже несколько часов.

Рабочей атмосферой тут и не пахло. Зато, очень аппетитно и соблазнительно благоухала еще теплая домашняя выпечка, и та самая дама с монументальной фигурой, разложив пеструю скатерку прямо на рабочем столе мужа, старательно нарезала на куски свой кулинарный шедевр. Секретарша доставала из шкафа слева от двери изящные чашечки дорогого сервиза. А сам владелец кабинета, лет под пятьдесят, с высокими залысинами на круглом черепе, вольготно раскинулся в кресле, выдвинутом из за стола почти на середину кабинета, наверное, потому, что супруга вместе с его креслом за столом по габаритам просто не убиралась.

Он довольно жмурился в предвкушении приятного времяпровождения, по сравнению с которым работа казалась просто каким-то проклятием. Увидев на пороге Кадава, все сначала онемели от такой неслыханной наглости, а потом чиновник буквально взорвался:

— Это еще что! Я же понятно сказал — приема больше не будет! Немедленно покиньте кабинет!

— Да, конечно, — тактично согласился с ним Кадав — как только вы оформите регистрацию моей матери, так я сразу же вас и покину.

Еще бы пару лет назад у него от такого тона обращения к начальнику душа бы от страха оторвалась, а сегодня он был абсолютно спокоен.

— Я вызываю охрану! Владелец кабинета хлопнул ладонью по тревожной кнопке.

— Пожалуйста. Я не уйду без регистрации.

Но когда в кабинет ворвались сразу трое вооруженных полицейских из группы захвата, Кадав в долю секунды понял, что переиграл и сейчас ему придется плохо. Взгляд метнулся по ставшему очень тесным кабинету. У всех троих в руках парализаторы и, если ничего срочно не предпринять, то он даже не сможет сообщить своей Рэлле, что влип в очередную историю.

Еще Кадав успел уловить, что парализаторы у них, на его счастье, широкополосного, а не точечного действия, предназначенные для открытого пространства. В закрытом помещении небольшого объема сложно будет применять такое оружие, не зацепив собственное начальство. Примерно так же, видимо, оценивали ситуацию и охранники, замешкавшись на несколько секунд.

И этого времени Кадаву вполне хватило, чтоб с места, рыбкой, махнуть через стол к окну, за спину пышнотелой даме, испуганно всплеснувшей руками с зажатым в правой столовым ножом. Еще через секунду нож перекочевал в ладонь Кадава и оказался угрожающе прижатым к шее заложницы, под второй подбородок ближе к уху. Она коротко взвизгнула и замерла. А Кадав, надежно укрываясь за ее широкой спиной, сделал два шага назад, отступая в левый угол, к шкафу.

Вот теперь, на некоторое время, Кадав чувствовал себя в безопасности.

Столовым ножом из тонкого металла убить можно было только теоретически, даже кожу не прорежешь — пришлось бы долго и настойчиво пилить. Но чиновник этого, видимо, не знал и панически боялся за жизнь драгоценной супруги.

А она, к немалому удивлению новоявленного террориста, крепко стиснувшего ее левой рукой под необъятной грудью, начала шумно и отчетливо принюхиваться. Ее заворожил ненавязчивый запах дорогого дезодоранта почему-то исходивший от оборванца-террориста и то, как он властно, уверенно и нисколько не больно прижимал ее к себе, такой молодой, сильный, дерзкий… Это пьянило и возбуждало так, как никогда с мужем. И она, несмотря на прижатое к шее лезвие, попыталась хоть чуточкучуть повернуть голову, чтоб попытаться увидеть захватчика.

— Спокойно! Не шевелитесь!

— Дорогой! — не выдержала заложница, громко взывая к окаменевшему супругу. — Я же не могу так вечно стоять! Да оформи ты ему эту несчастную регистрацию! Или я за себя не ручаюсь! Уж я тебе дома припомню! Из-за какой то мелочи ты рискуешь моей жизнью!

После некоторого времени колебаний и шушукающихся переговоров, один из группы захвата исчез за дверью и вскоре вернулся с секретаршей, которая, боязливо и любопытно озираясь, заняла место у компьютера.

Это была самая странная регистрация из тех, которые ей приходилось проводить: знатная заложница и еще этот террорист!

Пока перечитывались и подтверждались личные данные какой-то тетки и девчонки из самых трущоб Стекольного, (да и где еще могут жить заводские конвейерные рабочие), все было привычно и понятно, но когда террорист назвал новый адрес, даже ко всему привычный шеф, не удержался от возгласа:

— Ничего себе! Элитный квартал города. Умеют же люди устраиваться!

— Умеют, умеют… — ворча, отозвался Кадав — оформляйте, давайте.

— Кто владелец дома?

— Я владелец. Кадав Граси.

— Ты? Вы?.. А-а место регистрации?

— Талькдара. Я — охранник.

— Что-то я не слышал, чтоб в охране можно было заработать на покупку дома в этом квартале!

— А может мне премию дали?!

— Все равно — нереально.

— А это смотря кого охранять.

— Назовите имя вашего Праки?

— Я — телохранитель Рэллы Тальконы.

На лице чиновника отразилась сразу целая гамма чувств, и он еще некоторое время молча выравнивал сбившееся дыхание, прежде чем, кашлянув, вкрадчиво спросить:

— Праки Граси, ну почему же Вывы сразу ничего не сказали? Мы бы Вас и без очереди, и безо всяких недоразумений…

— Хотел, как положено.

А чиновник вдруг попросил и причем весьма жалобно:

— Праки Граси, может быть, вы отпустите мою супругу?

— Уберите охранников.

Владелец кабинета быстро замахал руками нагруппу захвата. Охрана оперативно ретировалась.

— Может быть, Вы присядете, Праки Граси, пока секретарша закончит?

От этого неприкрытого подобострастия Кадава начинало мутить. Видимо, на Стекольном все еще помнили случай с кодом 02 в рабочем квартале.

Когда Кадав, наконец, вернулся домой, сестренка гладила его форму, а мать хлопотала на кухне.

Избалованный дворцовыми деликатесами, Кадав не переставал удивляться, как мать, практически из ничего, может приготовить обед. Незамысловатый, без изысков, поданный в старой тарелке с выщебленным краем, но неизменно потрясающе вкусный.

— Ну, ничего, теперь всему этому образу жизни пришел конец. Пусть его семья хоть сейчас вздохнет свободно и почувствует прелестьвкус хорошей жизни. Мать заслужила это. И сестренка, она еще успеет вырасти, не нуждаясь. Теперь у них все будет, как у настоящих Праки. — Кадав думал так, сидя за столом, но так и не проговорился. И только после обеда, переодевшись вс свою, ставшую такой привычной форму, объявил семье:

— Собирайтесь, я вызвал такси, поедем, я кое-что вам покажу.

Сестренка обрадовалась, а мать среагировала по-своему:

— Такси? Но ведь это же так дорого! Может быть, мы пешком…

— Ну, уж нет! — Твердо возразил Кадав, — пора тебе привыкать к хорошему.

Автоматика подаренного ему дома еще не была настроена на новых хозяев, и Кадаву пришлось вручную вводить код идентификации на ажурной кованой калитке. Плитка пешеходной дорожки сияла чистотой. Ни одна лишняя травинка с газонов не заползала на нее. В низком декоративном кустарнике перекликались невидимые птицы. Их, наверное, много здесь, ведь сад окружает дом со всех сторон. Будет где отдохнуть матери и порезвиться сестренке.

У парадного входа новых владельцев уже их встречали. Вероятно по сработавшей сигнализации. Семейная пара лет за сорок, невысокие, худощавые, удивительно похожие друг на друга, настолько, что, не зная, их можно было принять за брата и сестру, если бы не стоящая рядом с ними их девочка, ровесница сестры Кадава, но более широкая, даже грубоватая в кости.

Все остальные слуги были уже уволены, и только эта пара, поддерживающая пустой дом в идеальном порядке, со страхом ждала решения новых хозяев. Либо: либо их тоже уволят, и будут набирать другой персонал, и тогда придется освобождать занимаемый ими уже в течение восемнадцати лет и ставший почти родным служебный пристройчик, либо оставят на старом рабочем месте. Что-то решат новые Праки. А Праки после ознакомительной экскурсии по дому, предельно вежливо проведенной служанкой, уединились в кабинете. Глаза у сестренки Кадава искрились восторгом, а мать пребывала в полном смятении, когда Кадав объявил им, что именно здесь они теперь будут жить.

— Кадав, сыночек, зачем вся эта роскошь?

— Мама, я — телохранитель Рэллы Тальконы. И она уже дважды приезжала к нам. Тебе как, не было стыдно принимать ее в нашей старой квартире? Мне — так хоть провались от позора. А ведь не исключено, что Рэлла Надежда захочет еще посетить Стекольный. В этом доме она хотя бы отдохнуть по-человечески сможет. Вот так. Придется вам привыкать к новому жилью, а сестренке к новой школе.

— Кадав, сыночек, но здесь такой дорогой район! И детки в школе учатся не из простых семей. Они не будут обижать нашу девочку?

И сестренка немедленно вмешалась:

— Да, Кадав, что мне отвечать, когда меня спросят, кем работают мои родители?

— Во-первых, такая формулировка вопроса исключается сразу. Скорее тебя могут спросить: какой бизнес у твоих родителей и насколько они богаты.

— И насколько они богаты?

— Теперь они богаты настолько, что могут позволить себе проживание в этом районе и не только. Мама, у меня теперь на самом деле достаточно денег, чтобы ты больше не работала и ни в чем не нуждалась, чтобы сестра получила нормальное образование. А в школе, мой хрунтенок, тебе будет достаточно с многозначительной небрежностью в голосе сказать:

— Мой брат — личный телохранитель Рэллы Тальконы.

И все будет в порядке, если кое-кто не будет распускать язык о подробностях жизни в рабочем квартале и о том, что кто-то некоторое время работал на конвейере. А еще следить за своими манерами. Что разрешено заводской девчонке, не положено Праки. А ты у нас теперь Праки, хочешь ты этого или нет. И поэтому и вести себя, и одеваться должна соответственно. Сможешь вести себя, как Праки?

— Смогу, наверное. Ведь ты еще весной предупреждал, чтоб я усиленно училась хорошим манерам. Я старалась.

— Тогда молодец! Кстати, об одежде. Если кто-то наверху, в своей комнате, заглянет в шкаф, то обнаружит там новую одежду. Я покупал тебе все в Талькдаре, по новым приличным каталогам, так что выглядеть в школе ты будешь не хуже, а моднее других.

Девочка с радостным визгом повисла на шее у брата и спросила, заглядывая в лицо:

— А можно будет показать девочкам в школе заколку для волос, которую мне подарила Рэлла Тальконы.

— Покажи, если так хочется, только не слишком сильно задавайся.

— А можно, можно я посмотрю, что ты там мне купил?

— Подожди. У нас остался еще один вопрос, который мы должны сейчас решить. Он, вообще-то, больше касается мамы, но и тебя тоже в какой-то мере. Мама, нас встречали у крыльца люди. Эта семья работала здесь в течение длительного срока. Мужчина поддерживал техническое благополучие дома и еще на нем был уход за садом. Его жена убиралась в доме и помогала повару на кухне.

— Сынок, ты совсем с ума сошел? Ты хочешь еще и слуг завести? Чтобы по дому ходили посторонние люди и совали нос во все мои дела? Да ведь им еще и платить нужно. И, наверняка, немало. Только через мой труп!

— Мама, зачем сразу о трупах? Ну, хорошо, если ты хочешь, я сейчас их уволю. Только учти, дом большой, тебе тяжело будет одной поддерживать в нем порядок. Тебя саму увольняли, ты знаешь, что это такое. Теперь тебе самой захотелось попробовать? Не думал, что ты настолько жестока! Ты ведь собираешься не только лишить людей работы, но и выбросить их на улицу в прямом смысле этого слова, ведь другого жилья, кроме служебного у них нет. И еще, их девочка вполне бы могла стать компаньонкой для моей сестры, у нее в этом районе совсем нет подруг.

— Нет, конечно! Я никого не хочу выгонять на улицу.

— Вот и ладненько! Я сейчас пойду и объявлю им, что они могут продолжать работать. А ты потом сама договоришься о распределении обязанностей. Потому что с этого дня здесь будут жить по правилам, установленным тобой, то есть, Вами, Праки Граси. И еще, здесь в гараже есть старенькая машина. После прикажешь, чтобы тебя свозили на старую квартиру. Заберешь там, что тебе покажется нужным. Только не тащи, пожалуйста, сюда всякий хлам! И последнее:, я поехал, мама, у меня время вышло. Мне пора.

Но ему долго еще пришлось простоять, переминаясь с ноги на ногу, дожидаясь, пока мать выплачется у него на груди. Хорошо хоть, что слезы эти были радостными.

— Я свяжусь с вами по инфокому, скорее всего ночью, когда у меня время свободное будет. Между прочим, здесь инфоком с экраном, так что ты теперьтеперрь всегда своими глазами сможешь убедиться, что я, действительно, жив и здоров.

Аллант только что улетел по делам куда-то на Западный материк, по крайней мере, в запросе на люфтер указывал именно этот маршрут.

Надежда еще некоторое время провела у себя, прежде чем решила дойти до библиотеки. Через апартаменты Алланта идти было удобнее, и она воспользовалась именно этим маршрутом. Уже на выходе ее насторожили подозрительные звуки, доносящиеся из комнаты его телохранителей. Она распахнула дверь. Посреди комнаты, перед раскрытой сумкой, спиной к ней, на корточках сидел Бакет и громко шмыгал носом так, что даже плечи вздрагивали.

— Бакет, в чем дело?

Он испуганно обернулся и немедленно вскочил, глядя на неожиданно появившуюся Рэллу практически одним правым глазом. Левый почти полностью заплыл под намечающимся шикарным синяком. И губы подозрительно распухли.

Он еще не успел ответить, когда Надежда коротко вздохнула и констатировала:

— Так. Понятно.

— Выгнали меня, Рэлла Надежда.

— За что хоть?

— Я люфтер разбил. Там с двигателем что-то, я сам не пойму с чего бы. Мы только-только из Талькдары успели вылететь. — И поторопился успокоить. — Рэлла Надежда, с Праки Аллантом все в порядке. Вообще никто не пострадал. Я посадил его. Хоть на брюхо, но посадил. Праки Аллант пересел в люфтер сопровождения. Они дальше полетели, а меня отправили вещи собирать.

— Успокойся и сядь. Голова не кружится? Не тошнит?

— Не знаю, — со всхлипом отозвался Бакет, но остался стоять.

— Сядь, кому сказала! Вымахал, детинушка! Нужно убрать твой «макияж», пока свеженький. Телохранителям неприлично расхаживать в таком виде.

Бакет повиновался, сел. Ему еще никогда не приходилось испытывать на себе целительскую силу своей Рэллы, и он, стараясь не трястись от волнения и не шмыгать носом, замер, прислушиваясь к собственным ощущениям. И вскоре с удивлением понял, что может смотреть и вторым глазом. Тонкие горячие пальцы скользнули ниже, к разбитым губам, и почти сразу же последовал вопрос:

— Зуб вышиб, что ли?

— Два, — всхлипнул Бакет.

— Ну, извини, это не ко мне, к медикам. Новые выращивать не умею.

Через несколько минут Надежда удовлетворенно убрала руки.

— Ну вот. Совсем другое дело. — И посоветовала: — Ладно, не переживай. Сколько лет уже работаешь, прекрасно знаешь, какой он в ярости, не первый раз тебе, наверное, попадает. Перебесится и успокоится. Что ты сразу в панику, да еще и плакать, как ребенок. Понимаю, обидно. Только никуда он тебя не выгонит.

— Уже выгнал, — всхлипнул Бакет. — Нет-нет, Рэлла Надежда, это всерьез. Когда у Праки Алланта делаются такие глаза — это надолго и всерьез. И я не завидую тем, кто сегодня с ним будет общаться. Я ж его знаю.

— И я знаю. Пусть немного поменьше, чем ты, но знаю. И повторяю: подожди дергаться. Сходи, умойся и полежи. На глаза ему не показывайся, пока я не разрешу, понял?

— Они уже должны вернуться, Рэлла Надежда.

— Тогда мне нужно идти встречать грозного супруга, чтоб кто еще ему под горячую руку не попался.

Похоже, она опоздала. Аллант со вторым телохранителем бурей несся по коридору ей навстречу, чуть позади него, не успевая, лицо красными пятнами, Найс.

Как на грех, по дороге попалась служанка, поливающая цветы. Злым пинком Аллант опрокинул ее ящичек с леечкой и инструментами. Все с грохотом и звоном покатилось по полу.

Девушка испуганно вскрикнула и отскочила к стене.

— Раскидала тут все на дороге, раззява! Пройти негде! Да ты…

— Аллант! — Еще не совсем успев приблизиться, громко и решительно окликнула его Надежда.

И разъяренный Император мгновенно переключился на нее.

— Что, прикатила уже! Доложили! Нажаловались!

— Аллант, нужно поговорить.

— Не сейчас. Мне некогда выслушивать всякие бабьи упреки. Не лезь не в свои дела! Я знаю, что делаю.

— Ничего ты не знаешь! Да и не соображаешь сейчас, что творишь.

— Я — Император, в конце концов!

— Да ну! — откровенно удивилась она, — А ведешь себя, как бешеный придурок!

— Пропусти сейчас же! Мне нужно идти.

— Никуда ты не пойдешь, пока не успокоишься. — Надежда встала посреди коридора и развела руки в стороны.

Аллант резко обернулся, выхватил из кобуры у растерянного телохранителя излучатель и направил Надежде в лицо.

— Отойди, стрелять буду!

— А давай!

Ее руки в секунду метнулись вперед, выставляя защитное поле.

Аллант, грязно ругнувшись, нажал кнопку излучателя.

И невольно зажмурился от яркости зеленой вспышки сработавшего поля.

Оба прекрасно знали, что защитное поле способно удержать разряд, но насколько именно — неизвестно. И поэтому Аллант первый, хоть что-то сообразив, с проклятиями яростно метнул излучатель в стену.

Надежда немедленно опустила руки, поражаясь дикому бешенству в глазах мужа, который решительно устремился к ней, явно намереваясь просто отшвырнуть в сторону досадную помеху. И стало понятно, что обычные убеждения на него уже не подействуют. Не драться же с ним, в конце концов, на глазах у телохранителей и Найса!

— Ах ты, грязная стерва! Да я…

Оскорбления начали напрямую переходить на личности.

— Именем Защитницы! — два слова, четко произнесенные почти полушепотом, оказались подобны мощной оплеухе.

Аллант замер, опешив, уже в каких-то двух метрах от цели, на несколько секунд зажмурился, перестав дышать, и обреченно выдохнул, опуская голову:

— Да, Посланница?

— Недостойный Сын Неба! Я требую повиновения.

— Да, Посланница. — Теперь у него был вид провинившегося, испуганного ребенка, ждущего сурового наказания.

— Сейчас ты удалишься в ближайшую комнату, досчитаешь до тысячи. — И, добивая, добавила: Вслух! Потом десять минут подумаешь над своим поведением и придешь ко мне в библиотеку. Нужно поговорить. — И резко подвела итог: Исполнять!

— Да, Посланница. — Аллант, как побитый, поплелся вдоль по коридору.

Надежда быстрым повелевающим жестом остановила телохранителя, который попытался, было, проследовать за своим Праки. И только тут обратила внимание на Найса, который бессильно привалился к стене и, держась за сердце, синими губами тщетно пытался хватать воздух.

Надежда бросилась к нему:

— О Небо! Праки Найс! — И требовательный выкрик: Врача немедленно!

А сама усадила Найса на пол и, расстегнув ему воротник, начала оказывать первую помощь, профессионально подталкивая уставшее сердце, не перенесшее ужаса этой сцены.

Надежда потом долго обреченно думала про себя, сколько же времени ей потребуется, чтоб помириться с Аллантом, чтоб он вновь сумел ощутить рядом с собой любящую жену, а не властную Посланницу. Хорошо, хоть посторонних, кроме одной служанки, не было.

* * *

Надежда опять проснулась с рассветом. Не спалось и все тут. Она осторожно отдвинулась от Алланта и, приподнявшись на локте, стала смотреть ему в лицо. Он спал беспокойно, морщился, гримасничал, изредка дергая головой. Даже во сне уставший, взваливший на себя не предназначенную для него ношу. Надежда вздохнула, перекатилась ближе к краю.

Что-то шло не так в последнее время, откровенно что-то не так, и она не могла понять, что именно угнетало и, подспудно, беспокоило, не давая спокойно спать. Надежда тихонько поднялась, умылась, разодрала перед зеркалом спутанные во время сна волосы и, оставив их распущенными, босиком прошла в гардеробную. Выбрала простое светлое платье безо всяких выкрутасов и, осторожно ступая, направилась к дверям спальни.

Аллант все равно проснулся, приподнял голову:

— Случилось что?

Она, успокаивая, улыбнулась, прижимая палец к губам, и трижды махнула ему кистью, призывая снова прилечь. Дождалась, пока он рухнет на подушки, и быстро выскользнула за дверь.

Бернет с готовностью поднялся ей навстречу, ожидая приказа.

— Вы оба со мной, Альдена пусть спит.

— Рэлла Надежда, что для вас приготовить: люфтер, машину?

— Машину. — И шагнула в коридор, не оглядываясь.

Она слышала, как Бернет очень строго скомандовал по браслету:

— Машину для Рэллы Тальконы! — почти тем же тоном: Кадав, подъем, догоняй по коридору! — И уже значительно тише и приветливее: Бакет, прими на себя нашу сторону. Рэлла Надежда уезжает.

Помятая щека дежурного водителя и его опухшие, заспанные глаза недвусмысленно говорили, что неожиданный приказ выдернул его из постели. Надежда чуть усмехнулась, глядя на него, и приказала остаться, чему тот несказанно обрадовался.

Бернет привычно уселся на водительское место и, обернувшись, спросил:

— Рэлла Надежда, куда едем?

— В Храм.

В такую рань в Храме Неба, естественно, было пусто.

— Бернет, Кадав, останьтесь, здесь, — едва переступив порог, тихо попросила Надежда. — Я хочу побыть здесь одна.

Священнослужитель, заправлявший светильнички, изумился, когда увидел перед собой Посланницу, в такое-то время, без единого украшения, с распущенными волосами.

— Я могу взять светильничек? Мне нужно помолиться.

— Да, да, конечно! (и Посланница еще разрешения у него спрашивала!)

Прошла через весь пустой и от этого очень гулкий храм, постояла и медленно, не совсем уверенно, опустилась на колени у ног изваяния, зажженный светильничек перед собой, лбом и ладонями в пол.

— Защитница, я пришла к тебе. Мне некуда больше идти и не у кого спросить совета. Что-то происходит не то, неправильное. Я чувствую, но не понимаю. Объясни, пожалуйста, объясни! Мне плохо, мне тревожно. У меня просят советов, а я сама в них нуждаюсь. Защитница, пожалуйста! Что я должна делать? Научи.

И попыталась настроить себя на релаксацию и максимальное отключение от ощущений внешнего мира.

Темно, тихо. Время замерло. И вдруг чернота перед закрытыми глазами взрывается множеством звезд. Привычная картина за бортом летящего в нормальном режиме космического корабля.

И неожиданный вызов: 2, 4, 2! Вызываю Патруль Контроля! Патруль Контроля!

Стремительный спуск через атмосферу обжитой планеты. Похоже, что это Талькона. Только место незнакомое. Горы. Очень узкий и прямой каньон. Горы обрываются, а каньон продолжает разрезать зеленую долину, и по дну его, бушуя, несется речной поток. Ясный день. Ярко освещенный, почти вертикальный правый склон каньона и такой же неприступный, погруженный в густую тень, левый. И люди. Много людей на обоих берегах. И она сама, одна, почему-то в белом платье, с шестом на маленьком плоту, летящая вниз по течению в этом яростном потоке. Как странно одновременно смотреть на себя со стороны и стоять на плоту!

Плот, того гляди, разнесет о камни. Управлять почти невозможно, сил не хватает. А взгляд устремлен почему-то вверх, в небо. И, наконец, уже в долине, цель: свисающие вниз со склонов, распушенные кисточкой концы оборванного ржавого металлического троса. Похоже, он служил когда-то давно основой для переправы. И ее нужно срочно восстановить. Айдер держит надежно. А для чего тогда плот был нужен? И она, голыми руками, в кровь раздирая ладони, скручивает упрямый трос в петли, сначала на одном склоне, потом на другом. И висит посредине, стягивая, не желающие соединяться концы. Нестерпимо больно, очень обидно и ничего не получается. Троса не хватает. Совсем немного, но не хватает. И помочь некому. Она одна. И тогда она, держась одной рукой за трос, и, обильно пачкая платье кровью с пораненых рук, рвет ворот у платья, снимает с шеи цепочку. Тоненькую, серебряную ниточку. И этой своей цепочкой скрепляет концы толстого троса. И почему-то абсолютно уверена, что эта ниточка выдержит, что переправа будет восстановлена.

И неожиданно видит перед глазами гранитный пол храма. Резко, со всхлипом, вскидывает голову. Изумленно смотрит на абсолютно здоровые ладони. И еще некоторое время неподвижно стоит на коленях.

— Защитница, спасибо. Ты показала, но я, глупая, не смогла понять тебя. Что я должна сделать? Причем здесь Патруль Контроля? Ответь, Защитница!

Она, еще более задумчивая, вернулась во дворец. Пролетали недели, но не было ни покоя, ни объяснения странному видению.

16

Геранд, очень солидно выглядящий в новой, салатовой с белыми полосками по вороту и манжетам, кофточке, которую, из тонкой ласковой пряжи, старательно связала Мелита, самостоятельно сидел в кроватке. Малыш сосредоточенно пытался выковырять крупный нарисованный глаз пластиковой рыбе, ярко-красной с желтыми плавниками. Восьмимесячный наследник престола уже вволю напрыгался на коленях у матери и кормилицы, утомив обеих, и теперь позволял взрослым с умилением любоваться на себя.

Надежда, нехотя, поднялась и покинула детскую. В маленькой прихожей худощавый высокий парень, личный телохранитель Геранта, нервно вскочил при ее появлении. Он, недавно подобранный для охраны малыша лично Аллантом, еще не совсем освоился в новой должности и до сих пор дергался при виде Надежды и с благоговейным придыханием величал ее Посланницей. Она благодушно терпела, может быть, потому что парень вроде бы свободно нашел общий язык с робкой Мелитой. Это особенно раздражало Бакета, телохранителя Алланта, у которого были вполне серьезные планы в отношении кормилицы наследника.

Аллант, не чающий души в первенце, бывал здесь очень часто, едва ли не чаще Надежды, и у Бакета было время на взаимно радостное общение с Мелитой. Надежда мимоходом махнула кистью дерганому телохранителю, чтоб тот садился, и тихо прикрыла за собой дверь. Нужно будет сказать, хотя бы тому же Бакету, чтоб он вправил мозги новичку по поводу излишней бестолковой нервозности. Найса, пожалуй, вмешивать не стоит из-за его строгости. Парень и так не в своей тарелке.

Она сегодня пришла сюда одна, потребовав, чтоб никто ей не мешал, но вполне догадываясь что, хотя бы по камерам слежения, телохранители бдительно наблюдают за ее продвижением. Поэтому, хитровато улыбнувшись глазку камеры, она, шутя, погрозила пальцем и, не торопясь, пошла через галерею, где, через отдельные распахнутые окна, сквозь зеленоватое мерцание защитного поля, врывались, неповторимые в других мирах, ароматы цветущего сада. Поверх теряющих четкие очертания макушек деревьев пламенел закат: огромный, в полнеба, и оранжево — алый. Надежда остановилась и долго, с радостным удивлением смотрела на него, уже успев соскучиться по этому буйству красок. Она еще не вполне верила, что два с половиной бурных весенних месяца, когда погода издевалась над жителями Талькдары, словно по расписанию, остались позади.

А ведь можно было на неделю вперед предсказать, что с утра и до вечера будет ясно и душно от переизбытка влаги в почве и воздухе, а к закату обязательно соберутся тучи и всю ночь напролет, почти до рассвета, будет лить дождь, и хорошо, если без грозы. А утром вновь ясно.

И вот теперь наступило настоящее календарное лето. Альгида посулила пару недель жары. Она уверяла, что так всегда бывает перед днями летнего солнцестояния.

— Пусть будет жара, — обреченно вздохнула Надежда. — Лишь бы не дождь. Я его не люблю.

Хотя, именно дождю она обязана была знакомству с Аллантом.

Следующий день Надежда почти не виделись с мужем. За ужином, и опять не наедине, а с гостями, Аллант выглядел, на удивление, хмуро. Она решила терпеливо переждать до вечера, когда можно, наконец, остаться одним.

Сразу после душа, с еще чуть влажными распущенными волосами, в одном только розовом полупрозрачном пеньюаре и босиком, Надежда проскользнула в общую спальню.

Аллант лежал на спине, натянув до подбородка одеяло, и теперь выражение его лица было не то, что хмурым — трагическим.

— В чем дело? — Надежда села на свою половину кровати, поджав скрещенные ноги.

— Комета. — Аллант сел, почему-то глядя мимо Надежды, в пустоту полутемного угла. — Комета Грикки. Мне доложили сегодня, что Она вернулась. Раньше, чем планировалось. На сей раз, не через сто шестьдесят лет, а через сто десять.

— Ну и что? Ты ни разу в жизни не видел комет?

— Ты не понимаешь! — Неизвестно почему разъярился Аллант. — Ты абсолютно ничего не понимаешь!

— Объясни. — Надежда оставалась спокойной и, действительно, плохо понимала причину такого волнения, вовсе не присущего Алланту.

— Извини. — Уже очень мягко, умоляюще, прошептал Аллант.

— Да что с тобой, в конце концов? Что-то еще случилось?

— Еще нет. Но уже скоро. Слишком скоро. Через десять дней. В канун летнего солнцестояния.

— И что же? — Надежда начинала терять терпение.

— Ночь Жертвоприношения.

— Ну и?…

— Очень редко, но все именно так и совпадает. Обе луны встают на одну линию, перекрывая друг друга. И получается сразу двойное затмение. На небе светит в эти часы только одна комета Грикки, стоящая на двойном хвосте, которая с древности ассоциируется с Небесным Воином. Он — мужчина, который приходит из черного мрака бездны к Тальконе как к женщине. Все это считается очень дурным предзнаменованием, грозящим едва ли не гибелью всей планеты. Жаль, но мне вряд ли удастся переубедить всех в обратном. Я не в силах ничего предотвратить. Кто первым придумал откупаться от гнева Небес жертвоприношением — неизвестно. Но этой традиции придерживаются с давних времен. С начала поклонения Защитнице и Небесному Воину. Страшная угроза требует самой ценной из жертв, которую может дать Талькона.

— И это, конечно же, Рэлла данной планеты? — С беззлобным, но ясно чувствуемым сарказмом догадалась Надежда.

— Да.

— И моя кровь может смыть эту мифическую угрозу?

— Здесь нужна не только кровь. То есть, вовсе не кровь…

— А понятнее объяснить можно?

Все мужчины Тальконы в ночь Жертвоприношения встают на сторону Небесного Воина. Женщина одна. Издавна. Представительница нашей династии. Самой ценной у верующих в Защитницуглазах религии является добровольная жертва, полностью откупающая планету от Небесного гнева. Хотя бы одна. Но, пока длится затмение, продолжается Жертвоприношение. На площади за Главным храмом. На виду тысяч мужчин. Это считается с их стороны своего рода подвигом, якобы сохраняющим мужскую силу до самой старости и дающим невероятное везение в жизни. Так, по крайней мере, говорят предания.

Короче, любой, кто захочет или окажется в состоянии, осмелится добраться и успеет… Хотя, после такой ночи, никто из них до конца жизни не сможет зайти в храм Защитницы, как предавший ее. Но желающих все равно будет больше, чем достаточно. Случалось, когда это заканчивалось плохо. Моя прапрапрабабка, кажется, была последней жертвой.

— Да уж… Перспектива…

— Но ты не должна беспокоиться так сильно. Уже дважды Служители разрешали равноценную замену. Тебе придется утром в день Жертвоприношения съездить в храм на женскую службу, где соберутся все девушки Талькдары. Там ты должна будешь выбрать мне жену.

— Что?!

— Младшую жену для исполнения обряда Жертвоприношения. Если ей повезет, то она будет считаться моей супругой наравне с тобой.

— Какое счастье! А если не повезет? Что-то у меня плохо представляется подобная брачная ночь для девушки, воспитанной в богобоязненности и послушании. Ты думаешь, кто-то еще и согласится?

— В случае непредвиденных неприятностей ее семья получит компенсацию. Очень приличную, нужно сказать. Зато тебе ничто не будет угрожать.

— И я должна буду быть счастлива, не так ли?

— Ну, зачем ты так? Не сердись. — Аллант нежно привлек обескураженную такими новостями жену и с грустной улыбкой посмотрел ей в глаза.

— И нам, как всегда, не оставили никакого выбора?

— Не оставили.

— Ну, обрадовал, на ночь глядя!

— Завтра об этом объявят по всей планете.

— Только без репортеров, пожалуйста… Избавь меня, от представителей прессы. Я ничего и никому не намерена объяснять.

— Это для тех, кто еще ничего не понял, глядя на небо. И еще. Последнее. Пока в небе над Тальконой стоит Небесный Воин, ни один мужчина на всей планете не ляжет в одну постель с женой.

— Понятно.

— Не обижайся, пожалуйста. Если я первым начну нарушать законы и традиции моего народа, то какой после всего из меня правитель?

— А с чего ты взял, что я обиделась? Мне кажется, я еще пока вполне адекватно могу воспринимать полученную информацию. — И добавила после небольшой паузы. — Даже такую, как сегодня.

Аллант, беспокойно ворочаясь, не спал почти до рассвета. Впереди были целых десять дней тяжкого ожидания.

* * *

За сутки до критической даты ночью по инфокому с Кадавом связалась мать.

— Сыночек, ты не мог бы встретить меня утром. Я никогда не была в Талькдаре, боюсь заблудиться.

— Зачем тебе в столицу?

— Мы вчера ходили в горы, в лес. Ты же, наверное, знаешь, тот, кто принесет на Жертвенное Ложе орешек тоги — снимает с себя опасность заболеть на целый год вперед. Можно, конечно и купить орешек, но сейчас они очень, почти недоступно дороги. Народу в лесу было — тьма. Найти что-либо — почти невозможно. Мы целый день бродили, измучились все. Но мы все-таки нашли орешков тоги для всех нас, и для тебя тоже. И еще один на продажу.

Кадав вспомнил, как в детстве два-три раза ходил в лес искать такие же орешки — глянцево-коричневые, трехгранные призмочки, размером с согнутый большой палец, очень редко встречающиеся. Их сушили, дробили и сжигали, добавляя, как благовоние, по щепотке в огонь храмовых светильников. Представил многие тысячи щедро рассыпанных колючих орешков на Ложе и вокруг него, в особенности на дорожке, ведущей к заветному месту, и почти закричал в ответ:

— Ты с ума сошла, мама? Чем таким досадила тебе Рэлла Надежда? После всего того, что она сделала для нашей семьи, ты еще желаешь, чтоб ей было хуже. Хоть на три твоих орешка, но хуже! Только попробуй, привези! Ты себе под простыню их подложи, раз такая умная!

— Но, Кадав! Мальчик мой! Ты не понимаешь! Это же целый год здоровья! Целый год!

— Совести у тебя, похоже, нет. — Тяжело вздохнул в ответ Кадав. — Хочешь избавиться от своей боли, сама ее причиняя. Ну, конечно, давай, давай, вези… Чего уж там… Эх ты, святоша бездушная! — и отключился.

Надежда и представить себе не могла, что в Талькдаре так много девушек на выданье. А может быть, здесь присутствовали и не только жительницы столицы. Но храм был полон.

Надежда, в белом свободном одеянии, сопровождаемая только Альгидой, медленно прошла вперед. И остановилась на возвышении у ног Защитницы.

Она подчинялась обрядам Тальконы, ломая себя. И все время службы прислушивалась к искренним, истовым молитвам девушек. Совсем еще юных и постарше, очень красивых и почти уродин. Но все они, как одна, были одеты сегодня в розовые свадебные платья, неважно, чрезмерно роскошные или вовсе нет. Но все они были сегодня невестами, и каждая держала перед грудью розовый цветок признания и готовности к браку.

Надежда вглядывалась в их лица, все как одно, устремленные на Защитницу. Девушки были всецело поглощены молитвой. А ей предстоял нелегкий выбор. Сегодня она должна будет подвести к Алланту соперницу. Или спасительницу. Молиться она не могла. Не совсем умела и вовсе не хотела. Просто стояла, молча смотрела и ждала.

Небольшой перерыв между песнопениями. И Надежда почти сразу уловила исступленную мольбу одной из девушек слева во втором ряду.

— Хоть бы меня! О, Защитница! Хоть бы меня!

Не сдержав любопытства, спустилась и подошла к совсем молоденькой, едва начинающей приобретать девические очертания, претендентке, стоящей с зажмуренными, глубоко ввалившимися глазами, казавшихся темными ямами на бледном изможденном лице.

— Ты, действительно, так хочешь, чтобы я выбрала тебя?

От ее слов девушка в испуге прянула назад, но нашла в себе силы, сдержалась, и, упав на колени, ответила, хотя голос ее весьма ощутимо дрожал.

— Да, Божественная Посланница. Да, конечно!

— Но почему?

— Отец сказал, что меня, дурнушку, никто не возьмет замуж добровольно. И что если Вы, Божественная Посланница, выберете меня, то наша семья, во всяком случае, больше никогда не будет ни в чем нуждаться.

— А ты? — Спросила Надежда другую, стоящую рядом девушку, платье которой сияло нежным блеском многочисленных маленьких жемчужинок. — Только честно.

В ее глазах плеснулся ужас, голова мелко и часто затряслась. Она приоткрыла рот, но так и не смогла произнести ни слова.

— Понятно. — И быстрый взгляд на следующую — А ты, почему ты здесь?

— Мой жених сказал, что он не конкурент Небесному Воину.

— А когда свадьба?

— Через месяц должна была быть.

— А ты? — тот же вопрос следующей юной молельщице.

— Ни одна девушка, хоть раз уронившая женскую кровь, не захочет, чтоб из-за ее отказа над всем ее родом навечно повисло неснимаемое проклятье Защитницы…

Надежда медленно вернулась на свое место, и Служитель, преклонив колени, вручил ей необычайной красоты цветок, источающий сладкий, густой аромат. Белый, с алыми кончиками прихотливо извитых лепестков, на длинном, почти метровом стебле, который следовало вручить избраннице.

Вот оно и началось. Девушки одна за другой подходили, и, опускаясь на колени, клали к ее ногам свой цветок, как символ признания, покорности и готовности. Одна, другая… десятая…

Количество цветов у ее ног росло, а Надежда все не могла выбрать и начала заметно волноваться. В конце концов, она, болезненно кривя губы, просто села на ступени, закрыв глаза основаниями ладоней, продолжая стискивать пальцы обеих рук на ребристом стебле цветка, держа его на уровне лба.

Священнослужитель дал знак остановить церемонию. Хор смолк.

Она сидела так достаточно долго. В храме уже начался чуть слышный гул недоуменных перешептываний. Тогда Рэлла Тальконы резко поднялась и, держа руки перед грудью, отвернула головку ни в чем не повинному цветку. Несколькими резкими движениями растерзала лепестки и, опустив руки, разжала стиснутые кулаки, рассыпая к ногам белое цветочное крошево. Храм дружно ахнул.

А Божественная Посланница медленно опустилась на колени.

— Простите меня, пожалуйста. Все, кто сейчас стоит передо мной, простите. Я не должна была соглашаться на это. Не должна. Нельзя взваливать на других свою ношу. Я — ваша Рэлла. И не мне укрываться за чужими спинами. Даже тогда, когда помощь желанна и искренна. Еще раз простите меня, идите по домам и будьте счастливы.

И, опустив голову на грудь, закрыла глаза, так и осталась стоять на коленях, чуть касаясь пола кончиками полусогнутых пальцев. Она надолго замерла в этой позе.

Девушки постепенно, одна за другой, покидали храм. Но, прежде чем уйти, практически каждая оставила цветок у ног своей Рэллы, предлагая себя взамен.

* * *

Аллант был взбешен. Трансляция из храма шла на всю Талькону, и он, задолго до прибытия супруги домой, знал, какую беспросветную, непоправимую глупость она сумела сотворить.

— А ты видел их вблизи? Тех девочек, за спинами которых ты мне предложил спрятаться? Ты в глаза им смотрел? Слышал, о чем они говорят и думают? И которую из них я должна была выбрать? Ту, что по детскому неведению еще не понимает, зачем ее привели в храм? Или, может, самую уродливую, для которой это единственный способ замужества? Или ту, чьи родители надеются любым способом выжить сами и спасти от нищеты остальных детей? А, может, долгожданную единственную доченьку твоего министра финансов? Она, кстати, жутко тряслась от ужаса. Которую? Ну, что ты молчишь, Ваша Мудрость?

— Да любую! Их тысячи, миллионы, а ты — одна!

— Для любой из семей каждая из этих девочек одна-единственная! Не слишком ли высоко ты стал летать? Не боишься захлебнуться в чужой крови? Я привыкла отвечать сама за себя и не прятаться за чужими спинами, даже если этот ответ настолько нетрадиционен. Свой долг перед тобой и твоей планетой я выполнила — наследник у тебя есть. Я постараюсь не опозориться. А остальное — неважно. Все. Абсолютно. Даже твое отношение ко мне. Потом. Если это «потом» будет. Я сделала выбор. — Надежда взялась за ручку двери ведущей в общую спальню. — А ты, дорогой мой супруг, по чьей милости я влипла в эту историю, или иди сейчас ко мне, потому что времени до вечера у нас не так уж и много, а ваши суеверия меня как-то мало волнуют. Или проваливай, чтоб я тебя больше не видела. Ни здесь, ни тем более, упаси тебя Защитница там, на площади. Учти, я все равно почувствую твое присутствие, и так будет только хуже. Для нас обоих.

Аллант воспринял нежную близость едва ли не как открытый вызов Небесному Воину, Надежда, — скорее, как прощание.

* * *

Закат этого вечера показался Алланту кровавым. Он все медлил, оттягивая до последних минут выход, и Найс, топчась за дверями, не решался напомнить, что давно уже пора отправляться.

Второй раз за этот день, на сей раз под руку с законным супругом, ступила Надежда под своды Главного храма Тальконы. Такого количества народа на площади перед храмом она не видела, казалось, даже в день коронации. Или так оно и было?

Тысячи зажженных светильничков в поднятых руках, и розовый пружинящий ковер цветов под ногами.

Началась служба, довольно длительная, напряженная, почти суровая, похожая больше на отпевание покойника, чем на свадьбу. Но свадебный обряд все же угадывался в траурной его имитации. Их с Аллантом развели по разные стороны алтарного возвышения, и теперь только чужие руки касались Невесты Небесного Воина, неподвижно замершей и внешне каменно-спокойной.

С нее постепенно, по одному, сняли все украшения и распустили прическу. Большим тяжелым гребнем, с очень длинными и редкими зубцами, сверкающим множеством драгоценных камней, медленно и торжественно расчесали ей волосы.

Надежда, почти не мигая, смотрела поверх толпы, в основном состоящей из женщин, не желая ни с кем встречаться взглядом. И что можно было прочитать сейчас в чужих глазах? Сожаление? Ненасытное чувство злорадства и вожделения?… Да, многое, наверное…

Служитель нагнулся, взял ее запястья, заставляя поднять руки до уровня груди и принять зажженный светильник.

Под надрывное, почти похоронное пение, Жертву вывели из храма, причем не в те двери, в которые входили, а куда — то вбок и назад. Аллант и Альгида остались в храме, а телохранители проследовали, пока, за ней, хотя и не могли больше ни от чего защитить свою Праки.

Уже совсем стемнело. Началось затмение, и густая тень на две трети прикрыла лунный двойной темно — багровый круг. Весь свет — от звезд и кометы, теперь и Надежде показавшейся зловещей, и от тысяч горящих светильников в руках плотно запрудивших всю заднюю площадь мужчин, которые встретили ее появление оглушительным свистом, радостными воплями и улюлюканьем.

Почти сразу около ворот Храма — постамент, видимо специально возведенный для этого дня — четыре ступени вверх, примерно на метровую высоту, и узкая дорожка вперед метров на двадцать, застланная белой материей. По ее краям, дрожащим огненным бордюром, часто горели светильнички. Осторожно придерживая под локти, Надежду ввели наверх и отпустили.

Сзади, из-за плеча, протянулась сильная короткопалая рука и стала медленно, начиная от края, надвигать на светильник Надежды плотную крышку, гася его. Видимо, имитировалось затмение. Погашенный светильник забрали. И песнопения, которыми сопровождались эти действия, были абсолютно другими: более ритмичными и торжествующими.

Как же! Небесный Воин праздновал сегодня свадьбу и свою победу.

Повинуясь какому-то внутреннему чувству, Надежда ни разу не отхлебнула в храме из трижды подносимой к ее губам чаши. Только делала вид, что пила. Вот и теперь ей в руки подали очередную чашу с неизвестной жидкостью. И тихий, властный, медленный выдох сзади в левое ухо:

— Пе-ей!

И тут случилось то, чего никто, видимо, не ожидал.

Резким коротким движением от себя, Надежда опрокинула чашу.

Испуганный короткий вздох сзади и торопливая, выбивающаяся из ритуала свершения обряда, скороговорка:

— Зачем, зачем же? Вы обязаны выпить. Обязаны! Защитнице обязательно требуется добровольная жертва. Сейчас мы заменим…

— Не-ет. — так же тихо и властно отозвалась Надежда, впервые после начала церемонии открыв рот. Последний раз мелькнуло рядом синее одеяние священнослужителя храма Защитницы.

И язвительный, почти презренный шепоток откуда-то сбоку:

— Тебе же хуже! Небесный Воин с радостью послушает твои вопли.

Надежда довольно хорошо знала храм и его служителей, но обступившие ее сейчас мужчины и их одеяния, темно-фиолетовые, почти черные, были ей совершенно незнакомы.

День и Ночь — догадалась она, — и, если внутри храма были служители Защитницы — это, наверняка, подданные Небесного Воина и, следовательно, женоненавистники. Как же долго им пришлось ждать этого дня — триумфа своей веры! И она, скорее интуитивно, чем ушами, услышала, как один сказал другому:

— Порядок. Все действует. Наконец, их восхваляемая Защитница будет полностью зависеть от милости Небесного Воина. Она уже спокойна и покорна. Этого состояния должно хватить, чтоб успеть довести ее до места. И Небесный Воин с радостью послушает ее умоляющие вопли.

И другой цыкнул в ответ:

— Тише, ты! Начали!

К губам неподвижно стоящей жертвы осторожно приложили темный, вороненый, холодный метал старинного кинжала, подняли его горизонтально до уровня глаз, перевернули вертикально, клинком вниз. Острое лезвие в умелых руках, медленно резало тонкую ткань белого платья от ворота до кружевной отделки на подоле. Платье незамедлительно сползло с плеч.

Вторым заходом, повторяя все те же действия, Надежду избавили и от нижней рубашки. Нарочно или нечаянно служитель задел кинжалом кожу между грудей, чертя глубокую вертикальную царапину. Тонкая медленная струйка крови заскользила вниз по животу, отдельными крупными каплями пятная белую ткань под ногами, бывшую недавно одеждой. Толпа отозвалась радостными приветствующими и одобряющими воплями, на две трети состоящими из непристойностей. Теперь Жертву прикрывали только распущенные волосы.

Покрывало волос отвели на спину, стягивая на затылке в тугой хвост колючей волосяной веревкой.

Она не сгорбилась, чтоб попытаться хоть как-то спрятаться, скрыть наготу, наоборот, вскинула подбородок и плотно сжала губы.

Две плотных волосяных петли скользнули на ее запястья и перехлестнулись еще по разу, сжимаясь, как можно плотнее. Поймали. Не вырвешься. Два мощных коренастых служителя намотали себе на руки свободные концы веревок. Не захочешь идти сама — потащат. И короткий толчок в спину меж лопаток:

— Пошла!

Первый же шаг на белую ткань пронзил тело острейшей болью от ступни до самого затылка. Надежда едва не вскрикнула, отшатнувшись. Сильные и потные чужие ладони уперлись в спину, не давая отступить. Под тканевой дорожкой прятались гвозди, вбитые остриями вверх. Не очень длинные, чтоб не пронзать ступню насквозь, но достаточно часто вбитые, чтоб причинять нестерпимую боль.

Вероятно, предполагалось, что под действием выпитого дурманного зелья она пройдет этот путь, не сопротивляясь и не ощущая боли. Не вышло, как положено — есть, кому помочь. Поверх веревочных петель ее запястья быстро и жестко стиснули безжалостные руки.

— Да пошли вы все! — Чуть слышно прошептала Надежда, рывком стряхивая чужие руки, и заставила себя сделать второй шаг и третий и следующий. Напряженная струной, не опуская головы, с дерзким выражением лица. Лишь бы скорее дойти и не опозориться. На белой ткани за ней оставались все более заметные кровавые следы.

Она проходила, и за ее спиной гасли светильники на помосте и в руках зрителей. Площадь постепенно погружалась во мрак. Все ближе белое, почти квадратное ложе на такой же высоте, с низкими в ладонь, резными бортиками из темного дерева. От лака или от времени?

Ступни горели. Ее, молча, потянули за руки вниз, принуждая лечь.

В спину впились сотни перекатывающихся уголков. Бортики, чтоб не раскатились многочисленные треугольные орешки, принесенные сюда со всей Тальконы суеверными жителями. Быстрыми уверенными движениями ее заставили запрокинуть лицо. Судя по тому, как тянули за волосы, их надежно закрепляли, чтоб не могла даже головой двинуть. Чтоб взгляд был постоянно устремлен в черное небо, где, как раз над головой, стоял Небесный воин. Руки в стороны и вверх за голову. На щиколотках предельно тугие веревочные петли, во-первых, чтоб попытаться ослабить кровотечение из истерзанных ступней, а во — вторых, прочно зафиксировать ноги, до упора разведя их. Не шевельнуться.

Погасли последние светильники. Темнота. Ночь Жертвоприношения.

— Для чего была предназначена последняя чаша? Не иначе, как для бурного проявления страсти. Ну, уж нет, перебьются как-нибудь! И пусть не прислушиваются. Ничего не дождутся!

Сначала послышалось пыхтение, затем ругань шепотом. И к ней поднялся первый претендент на звание Небесного Воина. Неистребимый запах благовоний выдал в нем служителя ночного храма, хоть изо всей одежды на нем была только черная вязаная маска до губ прикрывающая лицо. Маскировочка!

Он оказался неимоверно грубым, жадным и ненасытным, жаждущим причинить боль и унижение, если можно было еще хоть немного больше унизить ее сейчас.

Сразу с него Надежда начала стандартный вводный отсчет, пытаясь, пересилив боль и отвращение, сосредоточиться и отключить внешнее сознание. Ей удалось это сделать не скоро и не полностью. Вот оно, отсутствие регулярных тренировок!

Полусон, полубред. Сколько их уже прошло? Трое? Пятеро? Больше? Самых разных: торопливых, жестоких, торжествующих, не совсем в себе уверенных… Все тело — одна сплошная боль. Сверху в залитые слезами глаза, двоясь, расплывчато заглядывает злополучная комета. И неожиданно, через мрак гаснущего сознания, подозрительно знакомый осторожный шепот:

— Рэлла Надежда… О, Небо! Подождите. Отдохните немного. — И колено, осторожно протискивающееся под ее бедро, и быстрые руки с раскрытыми ладонями и растопыренными пальцами под израненную гранями орешков спину. — Отдохните.

Нежданная минута передышки. Через силу шевельнула безжалостно искусанными губами, поражаясь и не веря:

— Кадав? Ты?

Да. Это его жаркое, тесно прижатое, дрожащее тело, предательски напоминающее, что он — тоже мужчина. Что он тоже, больше всего на свете хочет сейчас, как и другие, наслаждаясь, обладать редкостной беспомощной жертвой. Но, ломающий себя, и хоть так, ненадолго, но защищающий свою Праки.

— Я. Простите… Я не смог пробиться раньше. Никак… Простите меня… Потом можете приказать убить меня за то, что посмел к Вам прикоснуться, но сейчас Вам нужно отдохнуть, хоть немного. У меня под маской два инъектора: анальгетик и снотворное. Я сейчас!

— Подожди!.. Кадав… когда-то ты уверял… что любишь меня… Это правда?

— Конечно!.. Простите… простите…

— Хорошо… что ты здесь… Защитнице нужна… добровольная жертва… Помоги мне…

— Нет! Вы что?!

— Мне приказывать… или умолять?… Что ты предпочтешь?… Ты просил меня подарить поцелуй. Ну, так верни его… Или ты уже брезгуешь мной? Здесь, после всех?

— Нет! Но я не могу!

— Можешь! И ведь хочешь!

Она и не думала, что после всего, что сделали с ее телом, сможет почувствовать неистовую трепетную нежность и осторожную ласку, выпрошенную у Кадава. Да еще и сама отозваться не менее пылко, перешагивая через боль, презирая ее. Древний Обряд свершился по всем правилам.

Последнее, что она почувствовала, были два быстрых, почти неощутимых касания кожи плеча. Сработали инъекторы, тут же опасливо убранные верным телохранителем вновь под маску под резинку к вискам.

И дальше — полная тьма. Но проклятое затмение все еще продолжалось.

Кадав, кое-как дохромав до Бернета, молча и не на кого не глядя, торопливо оделся, и уселся на каменное ограждение наполовину вытоптанной клумбы. Безнадежно, отчаянно, спрятал голову в локти, упертые в колени и, сжал ладонями затылок. Бернет растерянно топтался рядом и не решался ничего спросить. Сам был свидетелем того, как Найс рыкнул на его друга, когда тот попросился к своей Праки, обещая имитировать близость, дать отдохнуть и пронести инъекторы. Найс подумав, согласился, и мало того, нашел одному ему известных охранников, чтоб больше не пропустить к Рэлле чужих. После Кадава, разгоряченных желанием посторонних пробилось только двое. Остальные были свои, действительно, только имитирующие Жертвоприношение. В полной темноте не вдруг что различишь. Найс потом клял себя и Кадава, что слишком поздно догадались.

Ничто не может продолжаться бесконечно. Кончился и этот кошмар. Бернет положил руку на плечо друга.

— Все. Кадав, кажется все.

Кадав немедленно поднялся, застонав от боли. Все же ходить босиком по орешкам — удовольствие не из приятных. Хоть маленькая, но плата за кощунство.

Острые грани проклятых орешков ощущались даже через подошву, когда Кадав, никому, даже Бернету не доверив, первым подбежал к мерзкому ложу, ножом перехватил веревки. С волосами неподвижно распростертой Праки, прижатыми куда-то под изголовье, пришлось повозиться, осторожно распутывая, чтоб не повредить их.

Бернет, болезненно морщась, отворачивался, прижимая подбородок к плечу, продолжая светить другу, разрешенным уже фонариком. Дворцовые охранники оперативно отжали всех остальных, разгоряченных зрелищем. Подогнали поближе фургончик. Наконец Кадав сумел освободить волосы и подхватил свою Рэллу, свою Праки, свою любимую на руки, бережно закутал в поданное Бернетом покрывало и понес к машине. Чтоб никто уже больше не посмел сейчас на нее смотреть.

В фургончике ждала Праки Милреда со своей неизменной девушкой-подручной; внешне спокойная и деловитая, она немедленно стала выгонять всех наружу и, приказывая трогаться.

Кадав, прежде чем вылезти, протянул ей использованные инъекторы.

— Вот. Снотворное и анальгетик. Немного больше часа назад.

— Ты-ы?

— Я.

— Умница. А состав препаратов?

— Не знаю. Нужно у Праки Алланта спрашивать. Это из их десантной аптечки.

— Узнай и доложи мне немедленно! А теперь проваливай! Тебе нечего здесь больше делать.

И бесцеремонно вытолкала его наружу, захлопнув дверцу сразу же тронувшегося фургончика.

* * *

Западный материк встречал Ночь Жертвоприношения на два часа позже столицы. Но здесь, религиозные каноны соблюдались еще более ревностно, чем в Талькдаре. Основная масса людей в сгущающихся сумерках тянулась к храму Защитницы. Немногочисленные почитатели Небесного Воина уходили в сторону гор, в свое Святилище.

Туда же от космопорта неслась грязно-желтая прокатная машина.

Трое ее пассажиров, — молодые представители очень богатых семейств, были не в настроении и изрядно подогреты алкоголем. Им сегодня хронически не везло. Хотели гульнуть, оторваться по полной программе в Талькдаре, и, как нарочно… Мало того, что почти новый люфтер последней модной модели взял и сломался, его пришлось сажать в каком-то затрапезном городишке. И пусть пилот был выруган на все лады. Ему даже врезали несколько раз, но люфтер от этого не взлетел, и до утра, уж точно, не взлетит. В столицу они теперь не попадали, а было такое желание. И не только посмотреть, но и, по возможности, принять самое активное участие. С горя выпили еще. Молодая кровь забурлила сильнее. Оставалась последняя возможность — добраться до местного горного святилища Небесного Воина и посмотреть, как здесь будут отмечать Ночь Жертвоприношения его жрецы и поклонники.

Уже почти стемнело, а закоулки проклятого городишки все не кончались. Теперь они и в святилище по времени не попадали. Бесполезно пропадала ночь. И какая ночь!

И когда фары в каком — то переулке вырвали из сумерек одинокую женскую фигурку, друзья, практически не сговариваясь, нажали на тормоза. Хватило минуты, чтобы затащить отчаянно сопротивляющуюся девушку в машину, забить ей в рот кляп из ее же собственной накидки и рвануть прочь.

Если уж они никуда не успели, то нужно по-своему отпраздновать Ночь Жертвоприношения. И пусть Небесный воин будет доволен! Им было уже все равно: молода их добыча или нет, красива или не уродина. Им было даже наплевать на то, что в волосах у нее вплетена розовая повязка невесты. Небо создало ее женщиной, и этого было достаточно.

Они даже от городка далеко отъезжать не стали, свернули в придорожный перелесок. И там, на ближайшей полянке, разодрав на извивающейся девчонке одежду, со звериным наслаждением, так, словно год женщин не видывали, приносили свою жертву Небесному Воину.

К утру, умиротворенные и почти полностью протрезвевшие, они вернулись к отремонтированному люфтеру и взяли курс на Талькдару, чтоб никогда больше не возвращаться в эти места.

* * *

Кадав, едва приехав во дворец, попытался разыскать Императора. Пришлось ждать вместе с другими телохранителями в прихожей его апартаментов.

Аллант, тем временем, с обреченным видом стоял у постели супруги. Прошло несколько часов с момента расставания, но теперь он с трудом узнавал женщину, неподвижно лежащую перед ним на правом боку: разбросанные, спутанные волосы, распухшие, безжалостно искусанные губы, шея и грудь в сине — багровых пятнах — следах поцелуев и укусов, кровяные ссадины от веревки на запястьях, забинтованные ступни. Но измученное бледное лицо было на удивление спокойным, а дыхание — ровным. Она тихо спала. Праки Милреда стояла в изголовье. Аллант бессильно и горько кривил губы, давился комком в горле, потом махнул рукой и быстро вышел в прихожую, где ждали все четверо телохранителей и неподвижно сидел в кресле расстроенный Праки Найс. Вот тут и подошел к нему Кадав.

— Ваша Мудрость, Праки Аллант, скажите, пожалуйста, Праки Милреда просила узнать состав анальгетика и снотворного из вашей аптечки.

Аллант не сразу понял, что обращаются именно к нему, и со значительным запаздыванием, довольно грубо спросил.

— Зачем тебе?

— Понимаете, Ваша Мудрость… моя Праки, Рэлла Надежда… я сделал ей две инъекции, там, на площади.

— Что?! Каким образом ты сумел?

— Да, как и все остальные. В очередь.

Мгновенная вспышка необузданной ярости в ответ.

— И ты посмел к ней прикоснуться?! Щенок!

— Но я… — сжался Кадав — простите…

И быстрый, мощный удар под скулу, и второй, тоже в лицо, добавкой, унесший не ожидавшего такого ответа парнишку к стене…

— Тварь! Так-то ты берег свою Праки?! Вон отсюда! И чтоб через полчаса тебя во дворце не было! Гаденыш!

Кадав, еще сидя на полу, зажал ладонью быстро наполнившийся кровью рот, и уже потом, спиной по стене, поднялся. В голове звенело. Хорошо получил! Он попятился к двери, но уже на пороге остановился, держа ладонь лодочкой у подбородка, чтоб не закапать кровью узорный паркет. И, через слово старательно сглатывая кровь, почти не разжимая стремительно пухнущие губы, повторил весьма невнятно, но очень настойчиво.

— Повалуфта… не вабуфьте… п'аки Аллант… п'аки Милведа… п'офила… фофтав пвепаватов…

— Вон!!! Щенок!!! Ты уволен!!!

Кадав, пятясь, спиной нашел дверь. Бернет осторожно выскользнул следом.

Кадав даже не обиделся. Понимал, что попало за дело. Могло бы быть и хуже. Убил бы его сейчас Аллант на месте и был бы прав, наверное.

Пока он умывался, обильно сплевывая кровь и, кривясь, ощупывал прикушенным языком качающиеся резцы верхней челюсти, бережно примачивал заплывающий правый глаз и ссаженную об стену скулу, Бернет молча топтался за спиной у друга. Подошел Найс, встал в дверях.

— Ну что? Попал под горячую руку? Давненько Праки Аллант так из себя не выходил. Зачем хоть ты сунулся с объяснениями?! Ведь Праки Аллант не мог тебя видеть на площади. Он все это время молился в храме Защитнице.

— П'аки Милведа пвофила фвочно увнать фофтав пвепаватов афтекки. Ей нувно внать, какие сведфтва она мовет пвименять а какие — нет.

— Красиво говоришь! И понятно очень! — с мягкой иронией заметил Найс, прислоняясь боком к дверному косяку. — Зубы-то целы?

— Кафаютфя. И явык пвикуфил.

— Молодец! А уж насколько проницателен! Был бы умнее, понял бы, что значительно безопаснее было бы спросить то же самое у Праки Матенса. — И сразу же, обращаясь к Бернету. — Ну-ка, узнай быстро! И доложи Праки Милреде. — И опять в адрес Кадава:- Как бы то ни было, но пока я могу только повторить приказ. У тебя полчаса на сборы. — И протянул руку. — Сдай удостоверение.

Кадав с самым несчастным видом, часто и жалко моргая, отдал заветную карточку.

— Браслет.

Молча опустил расстегнутый, такой привычный, уже почти родной и жизненно необходимый, браслет в требовательно раскрытую чужую ладонь. Кадав чуть не плакал, только теперь поверив, что это конец. Что, все, отработал. Что Найс вовсе не шутит.

— Праки Найс, — впервые подал голос Бернет, — разрешите, я возьму люфтер. Я только провожу его и назад.

— Хорошо. Только быстро. Но сначала доложишь Праки Милреде то, что она просила у Кадава.

Матенс отозвался быстро. Он, почему-то даже не поинтересовался, для чего нужна информация.

— Открой аптечку, Бернет, — там внутри, на крышке, квадрат, обведенный красным. Настраиваешь браслет на режим сканера и считываешь информацию. Просмотреть можно и с браслета, но удобнее скинуть файл на компьютер и распечатать. Там перечень препаратов с полной характеристикой, включая химическую формулу, и порядок применения. Основная дозировка обычно рассчитана на владельца аптечки. Правда, многое там интермеде, но врачи у вас есть, разберутся. — И скороговоркой добавил. — Извини, мне некогда, сижу, просчитываю. — И отключился.

* * *

Раннее утро в спальном элитном квартале Стекольного. Открытая патрульная полицейская машина, дежурящая на перекрестке.

Рассвет означал конец потенциально опасной, но прошедшей без особых инцидентов Священной ночи Жертвоприношения. Можно было уже расслабиться, но в этот момент над машиной пронесся стремительно пикирующий люфтер с выключенными двигателями. Патрульная машина рванула с места, стараясь точнее угадать место его падения. Или, все же, посадки? Запрещенной в черте жилых кварталов, надо сказать.

Люфтер ювелирно точно скользнул в довольно узкую улочку. Проезжей части едва-едва хватило посадить машину, не обломав широко распластанные ветви, растущих по обочинам старых плодовых деревьев.

Полицейский патруль показался в конце улицы сразу же после посадки люфтера. Но желание заработать премию на поимке нарушителей и отличиться в охране правопорядка в Ночь Жертвоприношения, исчезло сразу же, как только взглядам патрульных открылся его белоснежный корпус с ярко-синей полосой по борту. В полицейском управлении Стекольного все до единого помнили, как, некоторое время назад, бывший начальник Управления отказался по первому требованию выслать патруль в рабочие трущобы по 02 коду, и чем это закончилось. Поэтому появление в Стекольном люфтера из Императорского дворца уже не удивило.

— Ну, сел себе и сел. Неважно где. Аккуратно очень сел. Даже деревья не поломал. А хоть бы и поломал…

Полицейская машина дала задний ход и быстренько скрылась, пока не заметили. А из кабины люфтера вышли двое молодых людей. И долго молча стояли друг напротив друга. Потом крепко обнялись, и один быстро пошел к люфтеру, а другой, повесив голову и почти волоча большую сумку, заметно прихрамывая, поплелся к изящной кованой калитке, за которой, в глубине профессионально — ухоженного сада, угадывался белый особняк. Чуткая автоматика, опознав хозяина, распахнула перед ним калитку.

Кадав старался проскользнуть в дом незаметно, но это ему не удалось. На крыльцо, прежде, чем он взялся за дверь, ему навстречу, задыхаясь, выбежала мать в длинной до полу, ночной полосатой рубашке и накинутой на плечи узорной шали, той самой, которую он сам недавно ей подарил.

— Кадав! Сыночек! Что случилось? Почему ты так рано и с вещами?

Он не успел еще ничего ответить, мать увидела его лицо и схватилась за сердце, захлебнувшись жалостным вскриком:

— Сыночек! Тебя избили! — и обхватила его, как умирающего за плечи — пойдем, пойдем скорее домой. Сейчас я вызову тебе врача. Сюда они приезжают значительно охотнее, чем на нашу старую квартиру.

При этом она еще пыталась отобрать у него сумку и одновременно удержать падающую с плеч шаль.

— Мам! Да отпусти ты! Что уж, на самом деле! Дай хоть в дом зайти! — возмутился Кадав, высвобождаясь из материнских рук.

После двух часов полета, в течение которых он постоянно прижимал к лицу хладпакет, говорилось значительно легче и понятнее. Он, стараясь не хромать, сразу прошел в свою комнату, швырнул сумку на пол и плюхнулся в угол пушистого дивана. Мать, сипло дыша, просеменила следом. И, встав у его плеча, нежно гладила по коротко стриженому ершику волос. Кадав, пряча лицо, съежился, зажмурившись, и замер. Но еще бы несколько секунд и он непременно расплакался бы, как маленький, в голос, над своей несчастной судьбой. Сейчас он никак не мог позволить себе этой слабости, чтоб не расстраивать мать.

Кадав, быстро крутанув головой, выскользнул из-под материнской руки, хотя, если честно, безмерно соскучился по этой бесконечно — нежной ласке и больше всего на свете хотел, чтобы мать пожалела его, неудачника.

— Сыночек? Кто тебя так? За что тебя избили?

— Да не били меня! Но уж лучше бы приказал и в самом деле избить до полусмерти, чем так… И то было бы легче!

— Как это избить! — всерьез испугалась мать. — И что случилось, в конце концов?!

— Выгнали меня, мама! — Почти всхлипнул Кадав. — Совсем выгнали.

— О, Небо, сынок! Что же теперь будет?

— Не знаю еще.

— Врача вызвать? — Спохватилась мать.

— С ума сошла! Какой врач? — сорвался на крик Кадав и чуть позднее буркнул, — извини. Ничего такого. Само пройдет.

— Сходи в храм, помолись Защитнице. Она поможет. Я сегодня на ночной службе за всех нас светильнички зажигала. И орешки здесь сожгла, не повезла в Талькдару, как ты хотел. И не помогло! О, Небо!

— Не пойду я никуда. — Чуть слышно выдавил Кадав.

— Как это не пойду! — тут же возмутилась мать. — Ты когда последний раз в храме был, лодырь такой? Недаром же Защитница от тебя отвернулась!

— Да вчера я был там, вчера!

— Светильничек зажег?

— Нет. Некогда было.

— Как это некогда! Сегодня же сходи!

Кадав промолчал, сосредоточенно разглядывая свое левое запястье с широкой и ровной светлой полосой на месте браслета. Рукав на предплечье и выше был в едва заметных темных пятнах, уже почти успевших просохнуть. И левая пола оказалась испачкана. Кадав про себя ругнулся и, встав, быстро снял куртку. На белой ткани рубашки пятна крови были особенно яркими.

— Мам, постирай мне форму, пожалуйста.

Бедная женщина глянула, охнула и запричитала:

— Кадав! Сыночек! Тебя ранили?

— Да прекрати ты! Все в порядке! — и рванул рубаху с плеч — ну, смотри, смотри! Видишь, ничего нет, ни одной царапины! Не моя это кровь, не моя, поняла! Это когда я нес ее к машине.

— Кого?

— Рэллу Надежду. Ночью сегодня.

— О Небо! Да разве ж это можно стирать! Кровь Посланницы с Ночи Жертвоприношения! Ты что, совсем ничего не понимаешь?! Не притворяйся, что не знаешь. Ткань дорожки, по которой шла Посланница, разрежут на куски и разошлют, как дорогие реликвии по крупным храмам Тальконы. Нам на Стекольный, естественно, ничего не достанется. Кровь Рэллы Тальконы, пролитая на дне Жертвоприношения, священна. А ты говоришь — стирать! Бери свою рубашку и сегодня же неси в наш храм!

— Надо тебе и неси! Не пойду я туда.

— Это еще почему?

— Да потому самому! Нельзя мне туда теперь. Совсем.

— О, Небо! — неправдоподобная ужасная догадка пронзила сердце женщины. — Да в своем ли ты был уме? Она же твоя Праки?!

— Отстань, мам! Без тебя тошно! Знаю я все и без тебя! Так было нужно, тем более я не хотел. Мне приказали.

— Кто? — Ужаснулась женщина. — Приказать такое! Тебе, ее телохранителю!

— Неважно. Но хоть теперь ты понимаешь, что за это получить по зубам — вовсе не наказание? И, вообще, оставь меня, пожалуйста, и сестру сюда не пускай!

— Так можно мне взять твою рубашку? Я попытаюсь отмолить тебя, сынок.

— Бесполезно.

17

Пошли третьи сутки, как закончился День Жертвоприношения. Надежда лежала, отрешенно глядя в пустоту, игнорируя и Праки Милреду и Альгиду. Она еще позволяла проводить необходимые медицинские манипуляции, но даже пить отказывалась. Не слушала никаких уговоров и увещеваний.

И Праки Аллант неизвестно куда исчез из дворца. По сведениям, которыми располагал Праки Найс, его Мудрость Аллант, сопровождаемый только двумя телохранителями, схватил люфтер, улетел на военную базу, срочно поднял один из новых истребителей и, никому ничего не объясняя, сам управляя боевой машиной, отбыл в неизвестном направлении.

К вечеру третьего дня у Надежды резко подскочила температура, и Праки Милреда всерьез начала опасаться за жизнь своей упрямой пациентки, которой после всего произошедшего просто не захотелось больше жить.

Праки Милреда решительно поднялась и отправилась в детскую, где бесцеремонно разбудила Мелиту и старательно втолковывала ей, как именно нужно себя вести, просчитывая каждый ее шаг.

Потом Праки Милреда зажгла храмовый светильничек и долго молилась, жалуясь Защитнице, прося прощения и благословения.

Праки Милреда старательно пересмотрела содержимое своей медицинской укладки и осталась недовольной. В конце концов она просто послала Мелиту на кухню за приправами. Кормилица притащила весь лоток, разделенный на ячейки, в каждой из которых находилась тщательно подписанная баночка с притертой стеклянной пробкой. Праки Милреда некоторое время перебирала их, наконец, выбрала одну, зачерпнула щепотку, развела в столовой ложке. И заставила Мелиту разбудить мирно спящего Геранда. Малыш закуксился, спросонья. Тогда Праки Милреда еще раз попросив прощения у Защитницы, сунула ложку с приправой в рот ребенку, да еще, обтирая ему губки, провела пальцем снизу вверх по слизистой маленького носика.

Прошло несколько секунд, и раздался обиженный вопль. Жестокосердная Милреда велела подождать несколько минут пока несчастный малыш не раскричался от жжения во рту и носу до посинения и разрешила плачущей от жалости Мелите бежать с ним в спальню к его матери.

— О Рэлла Надежда! — причитала Мелита, ползая на коленях у кровати, — я не знаю что с ним. Праки Геранд, он вдруг заплакал, и я не могу его успокоить. Никак не могу. Может, у него зубки режутся, я не знаю. Наверное, он заболел. Простите меня глупую, что я Вас побеспокоила ночью. Посмотрите, как ему плохо. Помогите, пожалуйста, помогите ему!

Она рыдала очень натурально, памятуя наказ Праки Мелиты, что Надежда почувствует любую, даже мельчайшую фальшь в голосе или в мыслях. И что этот жестокий способ единственный, которым можно спасти саму Посланницу, отвлекая от собственных страданий, не столько физических, сколько моральных. Единственный способ, способный вывести ее из ступора. Материнский инстинкт должен был сработать. И уж если даже это не поможет…

Некоторое время Надежда так же безразлично лежала, глядя в потолок, потом отчаянный рев сына и причитания кормилицы сделали-таки свое дело. Она подтянулась на руках, кривясь от боли, села на кровати, и, взяв на руки ребенка, принялась его успокаивать.

И Праки Милреда благодарно молилась Защитнице.

— Получилось!

Надежда понемногу начала подниматься и угрюмой, практически постоянно молчащей тенью, бродила по своим апартаментам, избегая даже Альгиды.

Аллант все еще отсутствовал, и Найс, выбивая свою Праки из угнетенного состояния, вот уже третий день периодически обращался к ней за решением, по его мнению, очень срочных и неотложных проблем. Надежда, как обиженный ребенок надувала губы, смотрела обреченно и жалобно. Но ей приходилось, пересиливая себя, решать поставленные задачи. Она разговаривала с Найсом бесцветным, полностью лишенным эмоций голосом, отворачиваясь и не поднимая глаз. Она стыдилась сама себя и думала, что теперь все, включая и Найса, смеются над ней и презирают.

— Праки Найс, — обратилась она однажды, пристально разглядывая маленькую царапинку на инкрустированной деревом столешнице, — что мне теперь делать? Я же на люди выйти не смогу. Обо мне теперь невесть что думают и говорят.

— О, Небо! Какие глупости Вы говорите, Рэлла Надежда! Вы попробуйте, выйдите, и сами убедитесь, что это лишь ваши домыслы.

* * *

Аллант появился в спальне глубокой ночью и скорее почувствовал, чем услышал, что Надежда не спит. Не зажигая света, он тихо, на носочках, прошел и осторожно сел на кровать, что-то с легким шорохом положив на прикроватный столик.

— Ай-я… — поздоровался он на джанерский манер, почти беззвучно, на выдохе. — Я улетел, не предупредив, извини. Я потом уже сообразил, что нужно было хотя бы информблок тебе оставить. — Надежда молчала и не шевелилась даже. — Найс, наверное, тебе говорил, что я брал истребитель. Я тебе информблок отчетный записал, посмотришь потом, если захочешь. Короче, я разнес эту проклятую комету на атомы. Говорят, вспышку было видно даже днем. Вот так. Теперь она больше никогда не появится над Тальконой и никому больше угрожать не будет… Я — дурак. Мне нужно было сделать это сразу же, как только мне доложили о ее возвращении. Я не сообразил вовремя и подставил тебя. Простишь ли ты меня когда-нибудь?

Надежда, так же молча, извернулась, заползла головой ему на колени и ткнулась лицом. Гладкая теплая ткань джанерской формы так знакомо и полузабыто пахла кораблем и немножечко озоном.

Рука Алланта осторожно коснулась ее волос, поползла чуть прижимая, и еще и еще…

Его Мудрость Император Тальконы спал в эту ночь, не раздеваясь и даже не снимая обуви, поперек кровати и без одеяла, стараясь лишний раз не шевельнуться, чтоб не разбудить супругу, что доверчиво прижалась к нему и тихо дышала под мышку, держа одну ладонь у него на груди. Она не винила его в произошедшем, и это для Алланта было сейчас самым главным.

* * *

Бакет, телохранитель Алланта, предусмотрительно метнулся в сторону, освобождая дорогу. Рэлла Тальконы была в ярости. Дверь кабинета резко распахнулась от короткого удара ладонью. Аллант, сидящий за столом, удивленно поднял голову.

— Что случилось?

— Ничего! И кто это уверял меня, что Кадав попросил отпуск? По семейным обстоятельствам! Пока я никуда не выхожу! И главное, замену сам подобрал! А на самом деле что оказалось? И все так упорно молчали больше месяца! Все! Даже Бернет. Ты не имел права увольнять Кадава, а тем более заниматься рукоприкладством. Это не твой телохранитель, а мой.

— Но я же подобрал вполне достойного преемника. Еще скажи, что он не справляется. Не поверю!

— Раз уж он так тебе нравится, то и забирай его себе, третьим. Тем более, что речь идет вовсе не о профессиональных качествах твоего протеже, а о том, что ты неправомерно уволил моего личного телохранителя.

— Да его убить надо было!

— За то, что он первый догадался защитить меня?

— Но не таким же способом!

— А как сумел!

Аллант первый пошел на примирение, уступая:

— Ну, скажи Найсу, пусть он отыщет твоего незаменимого…

— Я сама.

— Тебе делать больше нечего, как за всякими слугами бегать? Ты — Рэлла этой планеты.

— А он — мой телохранитель.

— Делай, что хочешь… — как знаешь… устало выдохнул Аллант. — Я, действительно, хотел как лучше…

* * *

Бернет почти час пытался добиться связи со Стекольным. Как и полтора месяца назад инфоком друга был заблокирован на входящие сообщения из Талькдары. Тогда Бернет, представившись официально, потребовал у оператора разблокировать номер абонента. Приказ был незамедлительно выполнен, но к инфокому никто не подходил. И, когда времени почти не оставалось, и он уже хотел бросить все, потому что Рэлла Надежда вот-вот должна была выйти, замигала сигналка установленной связи. На экране появилась младшая сестра Кадава, старающаяся держаться по-взрослому строго и вежливо. Но вся строгость разом исчезла, когда она увидела Бернета.

— Праки Бернет! — обрадовалась она. — Ой, может быть хоть Вас брат послушает. Он сейчас все время такой… такой… — девочка бессильно махнула рукой. В ее глазах блеснули слезы.

— Подожди, не плачь. Включи инфоком в его комнате на внешнюю громкую связь. Я попытаюсь с ним поговорить.

— Я попробую Праки Бернет, если он меня пустит.

Кадав лежал на диване лицом в спинку, в грязной майке, мятых тренировочных штанах и босиком.

— Кадав… — позвал Бернет. Друг даже не повернулся, лишь досадливо дернул плечом. — Слышишь ведь! Повернись хоть.

Молчание и никакого больше движения.

— Кадав! Ты что, совсем сдурел, пока дома вылеживался?

Никакой внешней реакции.

— Ну и как хочешь! Можешь не поворачиваться. Главное, чтоб услышал. Короче! К тебе летит Рэлла Надежда. Примерно через два часа мы будем у тебя. Если ты еще в состоянии адекватно мыслить и понимать, ЧТО тебе говорят, то слушай. С тебя машина. Хоть роди, а скажи, что нашел.

Кадав рывком сел на диване.

И видок же был у него! Глубоко ввалившиеся воспаленные глаза, резко выступившие скулы, щетина, не меньше, чем недельной давности.

— Что?!

— Что слышал, красавец ты мой! Некогда мне. Все. Вылетаем уже.

И отключился.

Так и стоящая в дверях сестренка внимательно следила, как первые три минуты ее донельзя опустившийся братец заторможено смотрел на погасший экран инфокома. А затем, чуть не сбив ее с ног, бросился в ванную. И девочка побежала к матери обрадовать, что Кадав встал и, похоже, собирается взяться за ум.

Вскоре, чисто выбритый, он тоже примчался к матери:

— Мам! Дай мне рубашку. Белую. Быстрее! И носки, новые. Брюки я нашел.

И, еще не успев, как следует, одеться, набрал на инфокоме справочник, что-то быстро просмотрел и через полминуты набрал номер:

— Это фирма «Драйв»? Меня интересует последняя модель «Сарнетты» белого цвета. Нет, только чисто белого. Вы в состоянии выполнить срочный заказ? Машина должна быть у ворот моего дома не позднее, чем через час. Возможно? Хорошо. Дополнительные требования? Синяя лента и Государственный флажок Тальконы на капот. Да, именно так. Да. Знаю. На ваше усмотрение. Да. Эта цена в пределах разумного. Но, напоминаю, машина нужна не позднее, чем через час. Иначе я расторгну сделку.

Такого тона в разговоре: делового, напористого, почти жесткого, мать не слышала от сына не то что в последний катастрофический месяц, но и вообще никогда. Он стремительно возвращался к жизни. И всего-то потребовалось одно короткое сообщение.

Кадав уже полчаса стоял у предусмотрительно распахнутых ворот и пристально смотрел в небо, на Запад. Заранее вызванные по 02 коду машины полицейского сопровождения ожидали поодаль. Бывшего телохранителя била нервная дрожь, и он старательно стискивал зубы, чтоб не стучали. Он почти пропустил тот момент, когда из легкой утренней облачности, круто пикируя, вывалился белоснежный люфтер с отключенными двигателями. Его, явно, вел Бернет. Потому что никто иной, с такими пассажирами на борту, не стал бы так неосмотрительно сажать машину без посадочной площадки, даже не сделав круг для прикидки. Но Бернет, круто закладывая правый крен, виртуозно точно вписался в улицу и нежно опустил люфтер как раз по линии срединной разметки. Рэлла Надежда, наверняка, оценила такое лихачество, а вот Альгида, скорее всего, пребывала в предобморочном состоянии.

Наверное, нужно было подбежать, помочь с трапом, но, неотвратимо закаменев, Кадав остался стоять на месте и, молча, обреченно смотрел, как ЧУЖОЙ рослый парень из охраны внутреннего радиуса, безупречно четко проделывает ВМЕСТО НЕГО все положенные действия. Бернет выпрыгнул из кабины, взбежал по трапу в салон, и Кадав почувствовал, что мгновенно вспотел.

Рэлла Надежда спускалась, чуть придерживаясь кончиками пальцев за руку чересчур заботливого Бернета. Или так оно бывало всегда? Полтора месяца, но что-то неуловимо изменилось в ее облике. Очень спокойное, заметно осунувшееся, но, тем не менее, все так же невероятно красивое лицо. Его Праки была одета слишком торжественно для простого визита к провинившемуся отставному слуге: развевающееся белое платье и тончайшая кружевная вуаль, изящный венчик на лбу, инкрустированный лазуритом и топазами, легко качающиеся у висков удлиненные ромбики топазовых подвесок. Колье и серьги в тон комплекта. Или Рэлла Надежда уже вовсе не его Праки?

От этой мысли Кадав окончательно растерялся, и когда Рэлла Надежда приблизилась, он, вместо приветствия, рухнул перед ней на колени, прижимая подбородок к груди и безвольно уронив руки. Он мог бы простоять так неизвестно сколько, расписываясь в безоговорочном признании своей вины и полной покорности.

— И долго мне еще созерцать твой затылок и слушать твое глубокомысленное молчание? — По крайней мере, в ее тихом голосе не было ярости, только нетерпение и тонкая ирония. — Подъем!

Кадав немедленно встал, продолжая отводить взгляд.

— Во-первых, Кадав, я хотела бы извиниться перед тобой за Алланта. Он погорячился тогда.

— Нет, Рэлла Надежда! — впервые подал голос бывший телохранитель. — Он имел полное право…

— А я уже подумала, что ты онемел! Ты, действительно, так считаешь? Вот, возьми. — На ладони Надежды лежал, до боли знакомый, расстегнутый джанерский браслет — если ты не передумал, конечно.

Кадав одновременно глупо улыбался и растерянно хлопал глазами, но вслух не сказал ничего.

Надежда подождала, пока он, торопясь, не застегнул браслет.

— Бернет сказал, что транспорт у тебя есть. Отвези меня в ваш Храм, пожалуйста.

Кадав во второй раз подал голос:

— Но мне туда нельзя, Рэлла Надежда! На мне проклятие Защитницы.

— Вот еще! По-твоему, я должна слушать и поддерживать всякие глупые суеверия и твои пререкания к тому же? — в голосе прорезался металл возмущения — И кому, интересно, все это нужно, тебе или мне? Я что, зря сюда летела? Короче! Либо ты сейчас же садишься в машину, либо я навсегда прощаюсь с тобой, упрямцем, и лечу назад. Ну?

— Простите, Рэлла Надежда! Я отвезу Вас.

— Да. Еще. Твоя мать, она очень сильно верующая, не так ли? Устрой ее в машине сопровождения. Ей ведь очень важно все знать.

Маленький Храм Стекольного, у подножия горы, дышал бедной суровой древностью. Все его Служители и немногочисленные утренние прихожане у входа встречали Божественную Посланницу. Бернет постарался, сообщил о прилете.

Расстояние от машины до начала короткой, выложенной из гранита дорожки Кадав преодолел спокойно. Но, едва ступив на первую плиту, замер, почти физически ощутив препятствие. Надежда, пропуская его вперед, легонько подтолкнула в спину.

— Струсил, что ли? Эх, ты!

И сама опешила, когда тяжелые двери храма сами собой резко захлопнулись, едва Кадав приблизился ко входу.

Парень отшатнулся в ужасе и рухнул на колени. Сзади, среди Служителей и прихожан послышался тихий ропот, многие осеняли себя священным обережным знаком.

Надежда сделала еще несколько шагов, подойдя почти вплотную к ступеням входа. Двери, опять таки без видимой посторонней помощи, плавно распахнулись перед ней. Все это начинало походить на какую-то мистику.

Надежда вернулась от самых дверей и, крепко ухватив за правое запястье, вздернула с колен мертвенно-бледного телохранителя.

— А ну, пошли! — и, упрямо вскинув подбородок, силой поволокла парня за собой.

Двери угрожающе заскрипели, дрогнули, но остались распахнутыми. Вслед за ними в храм вошли все остальные. Строгое убранство древнего святилища было лишено столичной, почти нарочитой роскоши.

— Возьми светильник!

Едва только чаша светильничка, выполненная здесь из яркого синего хрусталя, оказалась в руках Кадава, огонек немедленно потух. Парень был близок к истерике.

— Дайте ему другой светильник!

На сей раз, даже Надежда ощутила резкий леденящий порыв ветра со стороны алтаря, который отбросил Кадава почти к дверям. Он едва удержался на ногах, но тут же опустился на колени и теперь стоял в полной беспомощности, напуганный и жалкий. Из-под стиснутых век катились крупные капли.

Во всем храме, разом погрузившемся в тревожный, гнетущий полумрак, не осталось ни одного горящего светильника.

Похоже, за древней верой этой планеты все же стояли какие-то неведомые силы, которые, до сего момента, Надежда воспринимала на уровне фарса и показного вынужденного подчинения. Она и не подозревала, что можно, вот так, жестоко мстить, не принимая, парню, посягнувшему, пусть и по принуждению, даже не на саму Защитницу, а лишь на ее Посланницу, как настойчиво продолжали именовать Рэллу Тальконы все священнослужители и большинство населения планеты. На сей раз, все было всерьез.

Надежда, коротко вздохнув, смотрела, КАК синхронно шевелятся губы у священнослужителей, может быть, впервые увидевших открытое проявление Силы их Покровительницы. Как, стиснув руки под подбородком, и прикрыв глаза, истово молится мать Кадава. Ее бескровные губы быстро шевелились в неслышной мольбе. Получается, пытаясь разубедить женщину и Кадава в беспочвенности проклятия, Надежда сама подвергла их этому стрессу.

— Всерьез так всерьез! — Посланница вернулась к дверям. Не решаясь на открытый вызов, из боязни еще больше навредить до смерти напуганному телохранителю, за шиворот затрещавшей рубашки вздернула Кадава с колен, вновь стиснула пальцы на его запястье и силой поволокла вперед, почти физически ощущая внешнее сопротивление. Ее несчастный телохранитель был здесь явно неугоден. Но она все-таки дотащила его через весь храм к алтарю.

Кадав вновь сполз на колени, и Надежда отпустила его руку.

Надежда, чуть прищурившись, посмотрела на статую Защитницы на алтарном возвышении. И собственный голос зазвучал под сводами храма совсем по-чужому, но вполне уверенно.

— О, Великая Защитница! Ты же знаешь, как все было. Прости и прими моего телохранителя, как простила и приняла его я. Ибо он навек нуждается в тебе, твоей власти и покровительстве. Пожалуйста, прими!

Чуть помедлив, она, к ужасу присутствующих, уверенно поднялась на алтарное возвышение, вставая лицом к лицу со статуей Защитницы. Затем сняла с себя колье, лазуритовое с топазами и застегнула замочек на шее статуи, с удивлением отметив почти живое человеческое тепло, идущее от камня изваяния. Отступала она, медленно пятясь. Кадав так и стоял на коленях, сжимая в левой руке синюю чашу потухшего светильника.

Надежда сомкнула пальцы над потухшим светильником и зажгла его, как сделала однажды в день коронации.

— Прими его, пожалуйста! — Полушепотом повторила она. — Дай знак, что он прощен.

И в одно мгновение все светильники храма сами собой вспыхнули.

И Кадав впервые, после дня Жертвоприношения, робко улыбнулся.

Надежда подошла к Бернету и, торопясь, оперлась о его руку. Сейчас она была близка к обмороку. Воздуха катастрофически не хватало.

— Вроде бы и не особо устала… — подумала Надежда, — Или это тоже знак? Не велят вмешиваться или что другое? — но вслух шепнула только одно слово: уходим!

Кадав заметался, не зная, что же ему делать: присоединиться к общей благодарственной молитве, ведь виновником всех сегодняшних событий был никто иной, как он сам, или же следовать за своей Праки. Он выбрал второе, уже на бегу прося прощения у Защитницы, в глубине души надеясь, что она поймет и простит его и на этот раз.

Надежда обрадовалась, что смогла дойти до машины, и никто ничего не заметил. На свежем воздухе ей стало лучше. Наверное, это было не совсем вежливо, убегать, не прощаясь, но уж лучше так, чем грохнуться в обморок у всех на глазах или хотя бы дать заметить посторонним, что ей стало плохо в храме.

— Бернет, поведи машину, пожалуйста. Боюсь, что Кадав пребывает сейчас в слегка растрепанных чувствах.

В душе Кадав возмутился, но вслух перечить не посмел. И вскоре, сосредоточенно смотря в лобовое стекло, понял, что Надежда была права и слово «слегка» она употребила исключительно из деликатной тактичности. Он просто не способен сейчас нормально вести машину, да еще с такими пассажирами.

Идти в дом Надежда отказалась и ждала его в люфтере, который немедленно взлетел, как только Кадав поднялся на борт. Ему давали полчаса на сборы. Он уложился вдвое быстрее. И был безмерно счастлив, что возвращается к любимой работе.

* * *

Альгида, еще с самого утра выглядевшая слишком встревоженной и напряженной, наконец решилась:

— Рэлла Надежда, — обратилась она, заискивающе заглядывая в глаза, — можно я отлучусь часа на два? Мне в город нужно. И уточнила, — очень нужно.

Праки Милреда с изумлением смотрела на служанку Рэллы Тальконы, застывшую в дверях ее кабинета.

— Альгида, ты?

— Праки Милреда, мне нужно Вам кое-что сказать. Кажется, Рэлла Надежда беременна. Со дня Жертвоприношения. Она никогда на женские дела особого внимания не обращала и, тем более, сроков не подсчитывала. А я всегда подсчитывала и за себя и за нее, и по себе сверяла. А Рэлла Надежда еще, похоже, не подозревает. Но представляете, что со дня на день начнется?!

Праки Милреда понимающе качала головой, сосредоточенно думая, под каким предлогом ей нужно немедленно появиться во дворце. Каким образом соблазнить Рэллу Надежду на медосмотр, чотя. Хотя бы дистанционный, а еще лучше заполучить образец крови. И не стоит ли, для начала, поговорить его Мудростью Аллантом?

* * *

Аллант ушел в кабинет и закрылся там, выставив телохранителей за дверь. Время суток не имеет никакого значения, если в душе кавардак. Неприятности обладают поражающей способностью возникать, как только позволишь себе расслабиться и дашь отдохнуть.

Талькона мирным путем подтвердила свое могущество и привилегированное место в секторе. И все жители планеты с благоговением говорили о Посланнице. Даже Западный Материк прислушивался к ее словам. Пожеланиям на уровне строгого приказа. Вот и заводы строились один за другим: и горноперерабатывающий и, главное, авиастроительный. И скоро будет первый, самый первый в истории Тальконы космический корабль межсекторного класса качества, оснащенный своим же оборудованием. Матенс зря времени не терял и бурно разворачивал деятельность. Не отнимешь дар у человека! И умудрилась же Надежда обратить внимание на щуплого затравленного паренька. Не ошиблась. Теперь, женившись, он с удвоенным старанием создавал свое детище: приборостроительный завод космоэлектроники. А супруга крепко и надежно держала его в пухленьких ручках, оказавшихся к тому же очень деловитыми. Такую деятельность в новом особняке развернула! Все у нее там по струночке ходят, включая мужа.

Даже у них с Надеждой все было отлично.

Целых два счастливых месяца, которых, казалось, должно было хватить, чтоб хоть немного забылся весь ужас Дня Жертвоприношения. Надежда даже перестала испуганно вскрикивать по ночам, ища спасения у его плеча, аи, просыпаясь, смотреть виновато и смущенно. Вновь научилась улыбаться. Но вот уже третья неделя, как все из рук вон плохо.

Аллант долго сидел за столом, до онемения стиснув сплетенные пальцы. Потом решительно крутнулся вместе с креслом к компьютеру.

База Накасты отозвалась быстро, но что толку! «ДэБи-14» стояла на профилактике, экипаж в отпуске. Где точно искать на Чионе Каша знала только Надежда.

И Аллант, вздохнув, послал вызов Шетону.

— Шетон… — начал было Аллант.

— О, кого я вижу! — Перебил его рептилоид. — Не ждал, честно не ждал.

Аллант, не перебивая, давал ему выговориться.

А рептилоид, внимательно посмотрев на собеседника, мгновенно переменил тон и спросил быстро и очень серьезно.

— Что-то случилось? Ведь просто так ты не стал бы меня искать.

— Случилось. — Угрюмо подтвердил Аллант. — Но, если честно, я искал Каша. А так как не знаю его координат…

— Что случилось-то? — Настойчиво повторил ящер. — Надежда натворила что-нибудь?

— Натворить не натворила, но ваша помощь ей сейчас необходима. Рассказывать все с самого начала слишком долго, но, если вовсе коротко, то дела обстоят так: Надежда ждет ребенка.

— Но это же прекрасно! — восторженно перебил его Шетон, — У людей сезон размножения слишком редок. Насколько я помню законы вашего вида, родителей следует поздравлять. Так что присоединяюсь.

— Спасибо Шетон, — устало выдохнул Аллант.

— Не понял! Ты будто и не рад?

— Да… рад, наверное… не знаю… но вот Надежда решила, что не хочет рожать этого ребенка. У нее опять жуткая депрессия, и токсикоз страшный, и вообще… все плохо. Я только-только ее наладил, вроде бы все нормализовалось. И тут, бац, эта беременность! И все стало еще хуже, чем было. Я уже не знаю, что делать. Вы не могли бы кто-нибудь прилететь? Я полностью оплачу перелет, не беспокойтесь.

— Беспокоюсь! И очень сильно, — ехидно отозвался Шетон. — Я, между прочим, по вашим человеческим законам, вообще, прихожусь Надежде родственником. Братом. Правда, не кровным, молочным. Мне ее отец объяснял. А кровь у нас не совместима.

— Я всегда считал, — зациклено твердил свое Аллант, не очень-то слушая собеседника, — что Надежда сильнее меня и спокойнее. А она сорвалась. Опять сорвалась!.. Но, если учитывать все обстоятельства… она даже не ест почти ничего. Так можно голодом себя уморить… и ребенка этого… тоже… Короче, прилетайте, если сможете… я здесь вам все объясню.

— Успокойся и жди. Надежде не говори пока ничего.

* * *

Шетон Ог скользящей походкой приблизился к изголовью кровати.

— Ай-я, девочка! Как же долго я тебя не видел!

— Шетон… — ответ был чуть слышным, но губы скривились в жалком подобии улыбки.

— Хорошо же ты встречаешь своего старого друга!

— Извини. Я сейчас… — Надежда подтянулась на руках и села, опираясь головой о спинку кровати. — Просто я сейчас не совсем в порядке.

— Оно и видно! А мы с Шетоном-младшим и Кашем рассчитывали отдохнуть тут у вас. Где-нибудь на океане, в уединенном месте. Компанию не составишь?

— Попробую. Если Аллант не будет возмущаться.

— Не буду, не буду. Твои гости — развлекай.

— Только переоденься в форму, пожалуйста. — Попросил Шетон. — Что-то я совсем не воспринимаю тебя в этих тряпках.

Тряпками обозвали тончайший батистовый пеньюар в пене розовых невесомых кружев.

Надежда усмехнулась и с готовностью быстро кивнула, за что сразу же и поплатилась — зажала рот ладонью и опрометью выскочила из спальни, цепляясь второй рукой за стену и дверные косяки, чтоб окончательно не потерять равновесие. Альгида выбежала за ней следом.

— Вот такие дела — грустно констатировал Аллант, со вздохом разведя руками.

— Ничего… — успокаивая, отозвался Шетон.

Через некоторое время, когда все сидели в напряженном молчании, в дверях появилась Надежда, в джанерской форме и поэтому кажущаяся совсем тоненькой и хрупкой девчонкой. Пряди волос на лбу влажные и прилизанные, взгляд ввалившихся глаз вопросительный и самую чуточку лукавый.

— Я готова, вообще-то.

Рептилоиды поднялись.

— Аллант, мы похищаем у тебя супругу на некоторое время. Мы будем где-нибудь на океане. Нас не ищи. Если что-то потребуется, мы сами тебя найдем.

Уже в коридоре Надежда обернулась:

— Кадав со мной. Бернет и Альгида остаетесь здесь до моего приказа. И не возмущаться!

Уж, каким образом Рептилоиды на чужой планете умудрились отыскать этот островок, затерянный в океане, неизвестно. Но они очень мягко опустили свой кораблик, летящий в атмосфере в люфтерном режиме на самый край вдающегося в океан узкого мыса. Весь островок — десять минут хода вдоль и поперек. В самой середине — миниатюрная рощица из тонких устремленных ввысь деревьев, трепещущих в недосягаемой высоте ленточками кожистых листьев, почти не дающих тени. Крупнозернистый, практически белый песок кругового пляжа. И все.

Выбрались наружу. Уселись прямо на песке. Надежда попыталась, было, опереться ладонью и тут же отдернула ее, песок раскален. Она начала тщательно разгребать верхний слой, чтоб расположиться комфортно. Кадав перехватил инициативу, докапываясь до более прохладных слоев. После дворца с кондиционерами здесь было тяжко. Пекло несусветное. А рептилоидам в радость. Надежда крепилась, сколько могла, пытаясь делать вид, что все в порядке, натянуто улыбаясь, старательно поддерживала беседу.

Шетон сам предложил:

— А может быть, тебе прилечь, отдохнуть немного, пока жара спадет. По человеческим меркам сейчас должно быть не очень-то комфортно. Недалеко и до теплового удара. А мы поныряем. Давно такого пространства не видели.

— Только осторожно. У нас тут змеи водятся. — С беспокойством предупредила Надежда.

— Нашла о чем переживать! Думаешь, рептилия с рептилией не договорятся? Так, что лучше идите в корабль. Гостевая каюта вторая, справа от входа.

Надежда, благодарная ему за это предложение, кое-как, почти теряя сознание, доплелась до заветной каюты.

Сработал фотоэлемент, открывая двери. Кадав заглянул из-за ее плеча. Довольно просторная для такого корабля, практически пустая прихожая и узкая дверь направо. Дохнуло живительной прохладой, легким, едва уловимым запахом влажной утренней листвы. Торцевая стена полностью занята голограммой полупрозрачной весенней рощи с соответствующими звуковыми и запаховыми аналогами. Он, следом за своей Праки, переступил порог. Пол, чуть пружинящий под ногами, зеленого, почти траурного цвета. Слева, сразу за дверью, странного назначения возвышение немного ниже колена из черного глянцевого камня чуть длиннее полутора метров. У самой двери — единственный предмет мебели — низенький столик из голубого рифленого пластика. На нем стандартная джанерская упаковка минеральной воды, на девять бутылочек и большая пачка белкового концентрата. Все!

Кадав толкнул ладонью вторую дверь, и губы его невольно вытянулись в обиженно — удивленную трубочку. Никакой каюты за ней не было — дверь вела в непривычного вида санблок.

— И это всё? Что они позволяют себе эти Рептилоиды!? Даже в тюрьме есть, какой-никакой матрац на кровати. А здесь и кровати нет! Они что, совсем не соображают, что пригласили в гости Рэллу Тальконы?

Надежда, между тем, присела на каменное возвышение, уткнулась лбом в колени. Кадав растерянно стоял возле нее и не знал, что ему делать.

— Открой мне воды, пожалуйста, — жалобно попросила Праки, не поднимая головы.

Он, торопясь, выполнил просьбу и присел на корточки напротив, ожидая, пока у него примут бутылочку.

Надежда сделала несколько быстрых глотков.

— Открывай концентрат, если хочешь есть. Я — спать…

И, действительно, даже не разуваясь, примостилась на каменной лежанке и провалилась в сон.

Кадав медленно жевалпережевывал солоноватые сухарики концентрата и смотрел на свою Праки. Видел бы кто другой, как спит сейчас Рэлла Тальконы: не раздеваясь, на правом боку в позе зародыша, уткнувшись лбом в локтевой сгиб правой руки, ею же обнимая себя за лопатку. Левой рукой прикрывая голову. Вот так. Без подушки, без одеяла, не говоря уж о прочих постельных принадлежностях.

Совершенно не такая, какой ее привыкли видеть преданные подданные на приемах и праздниках: без малейшего намека на косметику, измученная недомоганием, хрупкая и беззащитная. И почему только Праки Аллант отпустил ее сейчас, именно сейчас, когда ей, как никогда, требовались ласка и поддержка?

А этим зеленым чудищам на все наплевать! Им бы только купаться да на солнце жариться. Ни хорошей еды, ни нормальной каюты. Единственная забота — кондиционер, настроенный на человечески комфортный режим. Кадав поднялся, снял куртку и укутал ею свою Праки. Она проспала весь вечер и ночь, не просыпаясь. Кадав, сидя, спал у двери. Рептилоиды так и не появились.

Следующий день стал повторением предыдущего, только с той разницей, что Надежда отправила Кадава купаться, а сама сидела с рептилоидами на песке. Ее по-прежнему выворачивало наизнанку не только от сухариков концентрата, но и от воды. Тем не менее, она вполне непринужденно болтала, свистя, шипя и щелкая, как гости.

На третий день она вовсе ослабела. Кадав уже готов был поругаться с рептилоидами, мысленно высказывая все, что думал и обильно награждая их самыми нелестными эпитетами.

Рептилоиды, все трое, расположились почти на границе прибоя. Они дружно чистили, потрошили, и сразу жарили на странного вида нагревательном приборе свежевыловленную рыбу, складывая ее румяной горкой на поднос. С чего они взялись кулинарничать, Кадав не совсем понял. До сего момента рептилоиды вполне свободно довольствовались сырой и живой добычей.

Надежда с обреченным видом сидела в отдалении на бревне, вынесенном океаном, и смотрела на прибой. Даже купаться сегодня не пошла. Кадав расположился чуть позади. Он уже научился ждать.

Один из рептилоидов, не поднимаясь с песка, переливчато и пронзительно свистнул. Надежда медленно обернулась и поплелась на зов.

— Ничего себе! — Возмутился про себя Кадав. — На свист! Как хрунта! Да за такое оскорбление убивать надо! — но вслух опять не сказал ничего, только яростно сжал кулаки и пронзил ближайшего рептилоида ненавидящим взглядом.

Рептилоид никак на него не среагировал. Он молча указал Надежде место на песке слева от себя и довольно кивнул, когда она села.

Кадав запоздало сообразил, что сидят Рептилоиды не совсем удобно для беседы: один перед Надеждой, а двое других по бокам и чуть позади, образуя равносторонний треугольник, в центре которого расположилась его Праки. Некоторое время они о чем-то вяло щелкали, больше сами Рептилоиды, чем Надежда.

Кадав так и не уловил момента, когда взгляд ее бессмысленно поплыл, губы скривились в неком подобии глупой улыбки. Она сидела и спала с открытыми глазами, покачиваясь и с трудом удерживая равновесие. Кадав бросился, было, к ней, но ближайший рептилоид, совсем по-человечески, пригрозил телохранителю воздетым пальцем и быстро прижал его к губам, призывая к тишине.

Воздействие было мощным и тотальным. И в результате Надежда с аппетитом поела той самой жареной рыбы и не позеленела при этом, как обычно. И все еще так же заторможено и покорно пошла спать, как ей приказали, причем уже на интерлекте. Кадав тоже поднялся, но ему жестом приказали остаться. За Надеждой последовал один из рептилоидов.

— Садись, поешь. Тебе ведь тоже пришлось в эти дни несладко. И не такие уж мы изверги, как тебе показалось. Мы, во-первых, присматривались. А во-вторых, выбивали Надежду из, ставшего уже привычным, режима благополучия и изнеженности.

Я знаю Надежду с рождения, точнее, еще до рождения. Примерно с такого же периода беременности у ее матери, как сейчас у Надежды. Но здесь вся беда в том, что она ассоциирует и беременность и ребенка с негативными событиями жизни, интуитивно противясь его рождению. Отсюда и такой токсикоз и депрессия. Мы постарались сгладить негативные воспоминания и настроить ее на более благосклонное отношение к своему ребенку. Думаю, что все должно наладиться. Но мы еще последим за ней некоторое время и подкорректируем ее состояние. Хотя, по правилам нашей планеты, это не совсем честно и законно. Мы не вправе проводить такое тотальное воздействие. Но Аллант просил помощи. И помощь, действительно, была ей нужна. Да ты ешь, ешь… Ведь она тебе не только хозяйка?

Кадав смутился.

— Я люблю Рэллу Надежду.

— Ну, тогда иди, карауль свою любовь, хотя здесь некому ее обидеть. И сложновато, как я думаю.

Через день Надежда запросила по браслету акваланг и фруктов и, наконец, включила свой маячок.

Бернет прилетел через полтора часа.

— Кадав, не хочешь поменяться? Лети домой, если устал.

— Рэлла Надежда! — взмолился он — я что-то сделал не так? За что?

— Просто хотела, чтоб ты отдохнул.

— Но ведь это Бернет женился, а не я. Пусть уж вместе с Альгидой и отдыхают.

— Как хочешь…

Провожая глазами люфтер, Кадав спросил:

— Рэлла Надежда, а ваши Рептилоиды могут читать человеческие мысли?

— Свободно. Причем даже через стенку или на приличном расстоянии. Если захотят.

Невысказанное вслух ругательство сорвалось с губ тихим, сразу же оборванным шипением.

— В чем дело?

— Наверное, мне нужно извиниться. — Потупил голову Кадав.

— Перед кем?

— Перед ними. — Кадав мотнул головой в сторону корабля.

— Наверное. — Спокойно подтвердила Надежда. — А есть за что?

Кадав, подтверждая вину, потряс головой.

— Только они же все одинаковые. Я их не различаю.

— Да не может быть! Смотреть внимательнее нужно! Для начала обрати внимание на глаза. У них у всех радужка отличается по цвету. Это зависит от возраста. Самая яркая — у Шетона-старшего. У Каша — почти желтая. И роста они разного.

18

Храмовый праздник на Западном материке требовал обязательного присутствия Посланницы. И она полетела. Как всегда только со своим сопровождением, чем задала очередную головную боль и бессонную ночь Найсу, который до последнего пункта пытался распланировать этот визит по обеспечению безопасности Рэллы Тальконы с местными органами правопорядка. И в результате, утром, в приказном порядке, не слушая никаких возражений, отправил для сопровождения люфтер со своей, дворцовой охраной, причем со внутреннего радиуса.

Если в Талькдаре еще стояло вполне летнее тепло, то для этого полета Альгида припасала своей Праки, а заодно для себя, одежду вполне зимнюю. Погода со снегом и ощутимым морозцем уже харатерная для Западного континента того требовала.

Вылетевший в Талькдару священнослужитель с Западного континента предупредил Надежду, что люфтеры сядут на краю храмовой площади. И что придется пешком пройти к храму, отстоять праздничную службу и можно будет возвращаться. А еще, по возможности, показать свои целительские способности в храме. Мы подберем двоих больных…

— Ну, уж нет! — яростно возмутилась Надежда — подберете! Там может оказаться такое, что я уже после первого вашего больного в обморок грохнусь у всех на глазах. Вам это нужно?

Священнослужитель сразу же начал искренне, испуганно извиняться и смотрелся так жалко, что Надежда стала утешать его, обещая, что не подведет и обязательно все покажет, только выбор оставила за собой.

Полет прошел в молчании. Но вот люфтер круто пошел вниз. Под ними лежал незнакомый заснеженный городок, купола местного храма, особенно яркие на белом фоне, и огромная толпа запрудившая всю площадь и прилегающие улицы. Свободным оставалось только обнесенное красными флажками место для посадки люфтеров.

Рэлла Тальконы вышла из люка на чувствительный морозец и оглохла от восторженного рева встречающих. Помахала приветственно рукой и медленно, торжественно, стала спускаться по празднично украшенному трапу. И уже на второй ступеньке поняла: что-то не то.

Толпа рванулась и элементарно смяла весь, тщательно выстроенный, коридор охраны, полностью запрудив площадь перед люфтером.

Надежда и сама еще среагировать не успела, как оказалась закрытой спинами своих телохранителей, мгновенно метнувшихся вперед. Недаром, видимо, их Найс школил.

Тревога оказалась напрасной. Через три-четыре минуты люди сами отступили за цепь ошеломленных охранников, вот только ковровая дорожка, по которой должна была пройти Посланница, оказалась полностью закрытой беспорядочно накиданными головными платками.

До Надежды слишком медленно доходил смысл этого, казалось бы безрассудного массового поступка, а когда поняла — кровь отлила от лица. Она цепко ухватилась за руку Бернета. Кадав быстро и осторожно успел заглянуть ей в резко опущенные глаза, успел прочесть плеснувшийся ужас недавнего ночного воспоминания.

Белизна той трагической ночной дорожки с горящими по краям храмовыми светильничками и эта дорожка, ковровая, с затоптанным снегом по краям и разноцветными платками, по которым, намекая на Ночь Жертвоприношения, Посланнице предлагалось пройти, чтоб жителям получить потом Священную реликвию — свой платок, на который наступила Посланница.

Надежда пару минут успокаивалась, выравнивая дыхание, а затем, самым неожиданным образом, взяла и разулась, к общей неистовой радости, ступив на расстеленные платки босиком. Альгида немедленно подхватила отороченные светлым мехом низкие сапожки и сунула за пазуху, поближе к телу, чтоб не остыли.

Рэлла Тальконы медленно прошла уже две трети предназначенного пути до незнакомого храма, когда услышала тонкий и резкий, отчаянно-жалобный ментальный вскрик:

— Посланница! Умоляю!

Надежда остановилась, и стала вглядываться влево, куда-то вдаль, поверх голов. И, к ужасу своих телохранителей, тихо попросила ошеломленных охранников оцепления:

— Пропустите, пожалуйста.

Они незамедлительно повиновались, и Посланница, непонятно зачем, шагнула в толпу. Перед ней вежливо и оторопело расступались, жадно пожирая ее глазами, такую невероятно близкую, таинственную, красивую…

А она все пробиралась вперед, ступая босиком теперь уже по мерзлому снегу, пока не оказалась около скорчившейся на коленях на затоптанном снегу, безутешно рыдающей в снятый головной платок девочки-подростка.

Надежда присела рядом на корточки, осторожно и ласково поздоровалась:

— Привет. Ты звала меня? Я здесь.

Девочка вскинула некрасивое, красное заплаканное лицо и, ошарашено вытаращив глаза, с минуту молча хватала широко раскрытым ртом холодный воздух, прежде чем, заикаясь, с трудом выговорила изумленное:

— По-по-пос-ланница?!

— Ну, в чем дело? Что у тебя случилось?

— Мама! Моя мама… Она поскользнулась, упала и не встает теперь. Давно. Я платок хотела… чтоб Вы дотронулись… она выздоровеет тогда… обязательно!

Надежда взяла у девочки из рук платок и осторожно вытерла ей заплаканное лицо.

— Не плачь, забери свой платок. Я держала его. Ты убедилась? Твою маму смотреть бы, конечно, нужно… Но сейчас мне, честно, никак… Видишь, сколько народу ждет. И стоять здесь босиком холодно. Давай, мы сделаем вот что. — И обернувшись, попросила к одного из местных охранников: пожалуйста, подведите ко мне эту девочку после окончания службы. — И, уже обращаясь к девочке: Поднимайся, пойдешь с ним. Договорились?

Бернет, недолго думая, легко подхватил свою Праки на руки, донес до заваленной головными платками ковровой дорожки, и всю дорогу, чуть слышно, но очень раздраженно бубнил ей на ухо о недопустимости такого поведения и безобразном отношении к своему здоровью. Кадав шагал справа и на ходу в ладонях согревал ее окоченевшие ступни.

Во время службы в храме она тихонечко попросила местного священнослужителя, что сопровождал ее от самой Талькдары и до сих пор находился рядом, все же показать показать ей тех самых больных, что для нее приготовили. Она незаметно покосилась в ту сторону и облегченно вздохнула. Не такие сложные случаи, хотя внешне смотрящиеся ужасно: россыпь золотушных гнойников на лице у ребенка и гноящаяся рана голени у женщины. Она, соглашаясь, кивнула служителю, чем непомерно обрадовала его.

Когда же, наконец, все закончилось, у нижней ступени храма тот самый охранник все же подвел к Надежде совсем замерзшую девочку. И как их только не затоптали в толпе — неизвестно.

— Ты где живешь? В городе?

— Нет, Посланница. До нашего поселка три часа идти нужно.

— Ничего, мы полетим, так быстрее получится. И обернулась к священнослужителю, все еще стоящему рядом: Вы остаетесь или с нами?

— Да, конечно же, Посланница. Только как же торжественный прием?

— Ничего, подождут. Я обещала помочь человеку. — И, уже Бернету: — Давай, забирай девочку в кабину, — и телепатически добавила: «И святошу этого туда же. Я посплю, пока летим, устала я что-то. Разбудишь меня потом».

Бернет, поняв, кивнул.

Желтый домик в занесенном чуть не по крыши поселке располагался третьим с краю. Люфтер сел напротив, взметнув облака снежной пыли и только потом Бернет пошел будить свою Рэллу. Но она уже проснулась сама, почувствовав посадку, и сидела с кислым выражением лица.

— Сдалась Вам эта девчонка! — искренне пожалел Бернет свою уставшую Рэллу.

— Это очень интересный ребенок. И тем более, я немного отдохнула.

— Непохоже что-то! Вас Праки Аллант ругать будет за сегодняшнее…

— Отстань! Если никто не проболтается — он и не узнает ничего.

И, быстро поднявшись, уже с совершенно другим, спокойным выражением лица вышла из люфтера.

Девочку и священнослужителя Бернет выпустил уже потом. Девочка пулей метнулась домой, предупреждать. Надежда потом винила себя, что вошла почти следом, не дала времени припастись.

В мрачноватой комнате с порога ударил в нос запах лежачего тяжелобольного человека. Сразу справа от входа — кровать с которой удивленно смотрела женщина средних лет. К ней, радостно улыбаясь, прильнула девочка и что-то горячо нашептывала ей на ухо. Вдалеке, у двух низких окон длинный стол, заставленный грязной посудой. Неказистые игрушки по всему полу. И худой, сутуловатый мужчина, бестолково мечущийся по комнате, который пытался одновременно запинать под кровать грязное ведро и набросить покрывало на кучу тряпок, сваленных в угол. Трое маленьких ребятишек робко, но любопытно выглядывающие из-за ширмы.

Надежда села на грубосколоченный, но очень прочный табурет у кровати и начала осмотр. Она попросила перевернуть глухо застонавшую женщину на бок, завернула ей короткую застиранную, мокрую внизу рубашку, обнажая спину со старыми и совсем свежими пролежнями. Медленно повела кончиками пальцев вдоль худого позвоночника вниз до поясницы, надолго задержалась на одном месте и с сожалением поняла, что дело значительно хуже, чем хотелось бы. С одного раза такое не возьмешь, а она и так уже устала. И стимулятор сейчас нельзя, можно выкидыш спровоцировать. Вот она и сидела, низко опустив голову, размышляя, что же делать, раз уж ввязалась. Правильно Аллант говорил — всем не поможешь, только себя угробишь. Но и обмануть доверившихся ей людей, погасить последний лучик надежды не могла. Девочка неотрывно смотрела на нее.

Наконец Надежда подняла глаза, сразу же столкнувшись со взглядом девочки полным ожидания.

— Ты не задумывалась над тем, почему я пришла, когда ты позвала меня?

— Не-ет. — удивленно затрясла головой девочка.

— Просто ты сумела по-особому позвать меня. Защитница чуть-чуть поделилась с тобой своей силой. И я хочу сегодня научить тебя, как помочь твоей маме. Понимаешь, травма старая, мне с одного раза не взять… — и протянула к девочке руки, раскрытыми ладонями вверх. — Клади свои ладошки сверху. Вот так. Хорошо. А теперь закрой глаза, чтоб ни на что не отвлекаться.

Девочка подчинилась.

— А теперь говори мне, что ты ощущаешь. Какие у меня руки?

— Т-теплые.

— Так. А цвет? Какой ты видишь цвет?

— Голубой. Ой, то есть синий. Ярко-синий.

— Так. А теперь?

— Теперь мне горячо. И цвет оранжевый, то есть красный, то есть…

— Ладно. А теперь?

— Холодно.

— Цвет?

— Коричневый. Черный. Темно-синий.

— Умничка! А теперь попробуй, проверь для сравнения, вон хоть Кадава. Кадав, иди сюда!

Дождалась, пока девочка отнимет руки от ладоней удивленного телохранителя и спросила:

— есть разница?

— А у этого Праки зеленый цвет. И у него сплошной полосой. А у Вас, Посланница, в два слоя: яркий, синий, широкий такой и тоненький голубой сверху.

— Вот так вам всем! — Торжествуя, улыбнулась Надежда. И обращаясь к недоумевающему священнослужителю и отцу девочки, попыталась объяснить. — У девочки есть явные целительские способности. Ее еще конечно нужно обучать, но я займусь этим позднее, когда она достигнет совершеннолетия. А сейчас, ни в коем случае, не тревожьте ее. Не невольте, а то все испортите. По крайней мере, диагностикой она уже сейчас владеет потрясающе. Она даже сумела определить мою беременность. Вот тот самый, второй тонкий голубой слой… хотя, его не должно бы быть… Рано… Ее еще конечно нужно обучать, но я займусь этим позднее, когда она достигнет совершеннолетия. А сейчас, ни в коем случае, не тревожьте ее. Не невольте а то все испортите.

Пораженный священнослужитель не мог от изумления и слова вымолвить.

И вновь обратилась к девочке.

— Ну, как, отдохнула? А теперь давай займемся самым главным, из за чего я сюда летела — твоей мамой. Клади пальцы ей на позвоночник, тихонько веди вниз и говори что чувствуешь: цвет и тепловые ощущения. Только глаза закрой. Зрение тебе пока только мешать будет. — Спокойно-спокойно командовала Надежда и вела свои руки следом.

— Тепло. Тепло. Цвет желтый, — комментировала девочка — и здесь желтый, светло-желтый и здесь. Ой! — девочка добралась до поясницы.

— Что? Поняла?

— А тут холодно. И темно. Темно-синий цвет, почти черный. И здесь. А дальше опять желтый пошел.

— Умничка! Убирай пока руки. Очаг поврежденных нервных узлов ты нашла. Запомни, где он. Сегодня лечу я, а ты клади свои руки поверх моих и наблюдай, как я это делаю. Потом будешь повторять то же самое. Тут для тебя работы много, но ты справишься, я уверена. Твоя задача — разогреть этот участок до температуры и цвета здоровых тканей за счет твоего собственного тепла, твоей силы. Поняла? Начали. — И чуть позднее, весьма строго — Нет! Я же чувствую тебя! Сегодня ты не вмешиваешься, только наблюдаешь. Вот так. Хорошо.

Некоторое время они просидели неподвижно, затем Надежда скомандовала: Стоп! Убирай руки. Все. Ты отдыхаешь. Все, все! — И через несколько минут убрала руки и сама. — Можете поворачивать ее.

Женщина молча плакала. По впалым желтым щекам катились слезы.

— Я чувствую — шептала она — я чувствую свои ноги.

— Благодарите Защитницу, что она дала вам такую дочь. Она поднимет вас, обязательно поднимет, хоть и не сразу. И запомните еще. Девочка должна перед каждым сеансом выспаться и обязательно хорошо поесть. Следите за этим и не давайте ей заниматься еще каким-либо лечением. Иначе, вы просто убьете ее. — И быстро повернулась кс священнослужителю: а Вас это касается в первую очередь! Не вздумайте торопить события. Ваша обязанность помогать этой семье от имени Защитницы, чтоб девочка могла нормально жить и питаться, поняли? Потом вы все еще будете гордиться тем, что близко знали эту девочку. У нее настоящий Дар. — И обернулась к девочке. — А ты не зазнавайся раньше времени. Сейчас ты еще мало что умеешь. Но потом, когда я тебя обучу, вот тогда… Но все равно, зазнаваться не стоит. И чтоб ни одна живая душа за пределами этого дома, ни о чем не знала до ее совершеннолетия и моего разрешения. — И, не совсем веря, что ее послушают, добавила, стараясь, чтоб голос прозвучал как можно строже и грознее: Узнаю, что не подчинились — прокляну! Ясно?

Поднялась, осторожно обошла распластавшегося по полу, у ее ног, хозяина дома.

— Нам пора.

И, усталая, проспала в люфтере до самой Талькдары, приказав высадить ошеломленного всем увиденным Священнослужителя около его Храма и отправить с самыми искренними извинениями, что Посланница, к сожалению, по состоянию здоровья, не сможет участвовать в торжественном приеме, устроенном в ее честь.

Погода зимних месяцев в Талькдаре, как обычно пасмурная и дождливая, вполне определяла основное настроение Надежды. Хмурая и малоразговорчивая, она старалась уже не появляться на светских приемах, и вообще за пределы жилой зоны показывалась редко.

Аллант, вполне понимая, что такое ее состояние связано с беременностью и ни с чем иным, терпеливо ждал, когда же этот кошмар закончится. Если верить Праки Милреде, а ей он пока еще верил, срок родов приходился на конец первого весеннего месяца. И тогда Надежда освободится, наконец, от этого ребенка, что вольно или невольно, но постоянно напоминал ей о Ночи Жертвоприношения. На кого он будет похож? Хотя, есть шанс, что и на него самого, ведь, несмотря на запрет, они были вместе перед той кошмарной ночью.

Надежда ни на что не жаловалась, но и откровенничала все реже и реже, больше замыкаясь в себе. Пойди, пойми о чем она думает. А эта предродовая депрессия была слишком уж затяжной, хоть опять рептилоидов вызывай.

Но даже Аллант не предполагал, что это еще не все.

Родов ждали со дня на день, когда Надежда, удобно расположившись в кровати, просматривала информблоки почты, предназначенные лично ей. На одном из них, неизвестно каком по счету, посреди выпуска новостей, на полуслове обрывая сюжет, на экране появилась физиономия в черной тканевой маске, закрывающей лицо до пухлых губ, и эти губы немедленно растянулись в наглой улыбке, обнажая длинные желтоватые зубы:

— Во как тебя разнесло! Хорошо проросло семечко Жертвы Небесному Воину! — Надежда потянулась к пульту, и наглая рожа на экране словно почувствовала это. — Что, уже струсила, выключаешь? Так боишься могущества небесного Воина? Даже обычного иформблока боишься? Это тоже твоя Жертва — эта трусость. Видишь, как этот ребенок изуродовал твою фигуру, твою психику. Ты стала труслива и малодушна. Ты никогда не узнаешь кто его отец, не духовный, физический. Тебя познали слишком многие. Как хотели. И ты ничего не могла сделать. И никто не помог тебе, даже твоя Защитница. А скоро ребенку станет тесно в тебе. И каждый твой стон и крик в родах тоже будет жертвой Небесному Воину, твоей платой ему. И каждая капля крови твоей. Этот ребенок уже забрал твою волю, он заберет и твою силу. И каждая капля твоего молока тоже будет жертвой. Преклони колени перед величием Небесного Воина!

На этом человек в маске исчез с экрана, информблок продолжился обычной стандартной подборкой новостей. Пару минут, ошеломленная такой неожиданной наглостью, Надежда еще смотрела на экран, а затем резко прижала кнопку вызова на браслете:

— Найс! Ко мне, немедленно!

Когда переполошенный начальник охраны прибежал в спальню, она яростно швырнула в него злополучным информблоком, который Найс ловко перехватил на лету.

— Это еще что такое? Кто у вас проверяет почту? И после этого вы будете уверять меня, что во дворце существует охрана? Да зачем мне нужны оба ваши радиуса, если у меня появляется такое!

— Рэлла Надежда, — тщетно попытался вставить хоть слово начальник охраны, впервые увидев свою Праки в такой ярости.

— Да пошел ты! — но вовремя опомнилась и уже очень тихо попросила: уйдите, а? — и еще тише добавила, — пожалуйста.

Следом за Найсом из спальни выбежала и Альгида.

Надежда немедленно заблокировала обе двери, отключила и сняла браслет, и сутки провела в добровольном заточении, валяясь в постели и, не отзываясь никому, даже Алланту.

А он, узнав о злополучном послании поклонников Небесного Воина, в ярости чуть не уволил несчастного Найса, который все еще тщетно пытался определить, каким образом такое могло попасть в руки Рэллы Тальконы.

На вторые сутки, уже поздно вечером, Надежда сама вызвала праки Милреду, сообщив, что рожает. И почти сразу же озадачила врача непонятной фразой:

— А не дождетесь!

И больше до самого конца родов не произнесла ни одного слова, не издала ни одного стона. Хорошо, хоть командам врача подчинялась четко и безропотно.

На рассвете родилась крепкая девочка уже обладающая собственной прической. Но, когда праки Милреда, по обыкновению, попыталась продемонстрировать роженице ребенка, Надежда резко отвернулась и впервые за ночь разжала зубы:

— Я не хочу видеть этого ребенка. Ищите кормилицу.

* * *

Низенький и тощий хозяин маленького магазинчика тканей и прочих швейных принадлежностей по-своему любил свою старшую дочь. Девочка была желанной. Второй, после сына — наследника. Он сам и имя ей дал — назвал Вилда — коротко и звучно, чтобы удобней было окликать главную помощницу матери во всех делах по хозяйству и вечную няньку для всех четверых детей, родившихся после нее: сестры и трех младших мальчиков.

А когда младшая сестренка и мальчики перестали нуждаться в постоянной опеке, он отправил старшую дочь работать на фабрику — зарабатывать. Семье лишний кредос не помешает.

Вилда, видимо, пошла в отца — по возрасту невеста, а смотрелась девчонкой: худенькая, тонкокостная, с острыми маленькими грудками, почти незаметными под свободным платьем. И на лицо неприметная. Сестра и то выглядела значительно привлекательнее и женственнее.

По давним правилам старшую дочь нужно было выдать замуж прежде младшей. И отец несказанно радовался, когда на нее нашелся, наконец, жених. Он был вдов и имел двоих маленьких детей от первого брака, но зато довольно состоятелен. Он заплатил за право жениться круглую сумму, сразу же пущенную в торговый оборот. И голову Вилды украсила розовая повязка невесты. Свадьба должна была состояться в начале календарного лета, но теперь откладывалась. Пока в небе над Тальконой стоял Небесный Воин, никакие свадьбы были невозможны.

В День Жертвоприношения мать, сестра и младший брат ушли в Храм Защитницы, а Вилда пока задержалась дома — приготовить для всех домашних ужин.

Уже начинало смеркаться, когда она, набросив на плечи праздничную накидку, сбежала по ступенькам, боясь опоздать к началу службы.

До храма она не дошла.

Мать, вернувшись домой, не застала дочь и там.

А поздно утром Вилда приплелась домой сама. И, наверное, полгородка видели, как она, словно слепая, шатаясь, шла посреди улицы и, тщетно пыталась хоть как-то, прикрыться обрывками некогда белого праздничного платья. Теперь оно было вымазано травой, грязью и кровью. Волосы растрепаны и спутаны, на руках и шее — синяки.

Она провалялась в жарком беспамятстве почти неделю. Мать уж и не думала, что дочь выживет. Но когда несчастная смогла подняться, ее ожидал еще один удар. Жених отказался вступать в брак с опозоренной невестой и потребовал возвратить выплаченные деньги.

Отец ругался, на чем свет стоит, и грозился своими руками прибить распутницу. И, так как вернуть деньги, означало неминуемо разориться, он уговорил жениха на равноценную замену — младшую дочь вместо старшей.

Но сделать такую замену можно было только одним способом — официально объявить несостоявшуюся невесту умершей и, по сути дела, навсегда выгнать из дому.

Вот так, через две недели после Дня Жертвоприношения Вилда оказалась без жениха и без семьи.

Мастер на фабрике смилостивился — разрешил жить в раздевалке цеха, получив дополнительно бесплатную уборщицу. Днем Вилда стояла у станка, вечером после смены убиралась и мертвым сном засыпала в раздевалке, чтобы утром вновь приступить к работе.

Старые подруги повели себя по-разному: большинство немедленно отдалилось. Общение с опозоренной, да еще объявленной умершей, вполне могло испортить собственную репутацию.

Осталась одна, самая преданная подруга и соседка по шкафчику в раздевалке — женщина уже в годах, отдыхающая на работе от выходок слишком буйного муженька, который, по инвалидности, вынужден вести домашнее хозяйство и приглядывать за детьми.

Именно по ее совету Вилда старательно внушала себе, что все самое плохое, что могло случиться в ее жизни, уже случилось. Что Защитница не может до бесконечности выплескивать свой гнев на одного и того же человека, что всему бывает предел. И, в конце концов, убедила себя, что все именно так и обстоит. И одновременно люто возненавидела всех мужчин разом, как сосредоточие подлости и зла.

Через месяц новой фабричной жизни Вилда привыкла, с удовольствием ела в заводской столовой, прихватывая еды еще и с собой на ужин. Аппетит появился зверский. Она даже полнеть начала понемногу.

Вилда почти не бывала на улице и поэтому, однажды, выйдя на фабричный двор, удивилась, что по небу плывут уже вовсе не летние облака.

Все вроде бы шло не так уж и погано, да только однажды, когда они с соседкой смывали в душе цеховую пыль, женщина долго и слишком внимательно стала рассматривать, как моется Вилда, и вдруг тихо ахнула в догадке.

— Да ты никак забрюхатела, девонька!

— Что? — не сразу поняла ее Вилда.

— Да вон смотрю, грудь у тебя налилась. Не то, что раньше, прыщи одни были, и соски потемнели. И жирок на бедрах нарастать начал.

— Так, я здесь питаюсь очень хорошо. Я почти все деньги на еду трачу. Устаю сильно, и все время есть хочется.

— Вот-вот, именно. Уж меня не обманешь, я четверых родила.

И потом еле успокоила шокированную подопечную.

Вот такого продолжения кошмарной ночи Вилда и в мыслях не держала.

Как она ни таилась, ни утягивалась, через три месяца мастер все — таки вычислил ее и со скандалом выставил на улицу. Соседка только смогла уговорить его, чтоб он разрешил Вилде задержаться хотя бы на сутки. Она принесла ей из дому свое старое пальто и теплый платок, дала адрес и письмо для своей старшей сестры из соседнего городка.

— Она женщина одинокая и добрая. Может быть, она приютит тебя. Я буду молиться Защитнице, чтоб не оставила тебя своей милостью.

Резко хлопнула за спиной дверь проходной, навсегда отрезая прошлое. Некоторое время Вилда обреченно стояла, не смея шагнуть, держа в одной руке сумку с вещами, а другую, на уже весьма заметном животе. Ребенок вновь дал о себе знать — шевельнулся. Это было не толчком — скорее быстрым и ласковым скольжением, словно погладили изнутри. Вопреки всем обстоятельствам Вилда, почему — то не могла винить во всем это маленькое существо и уже сейчас любила его, еще нерожденного. И, приняв очередной толчок, как побуждение к действию, она сделала первый шаг из длиннейшего пути.

Деньги у нее были, хотя и не очень много, но Вилда предпочла пройти многочасовой путь пешком и поберечь заработок. Неизвестно, как скоро придется найти другую работу, а сидеть на шее у чужой женщины не хотелось.

Она не рассчитала свои силы. Добралась до намеченной цели уже перед вечером, совершенно измученная, донельзя перемерзшая под мелкой, почти незаметной, и ни дождь и ни снег, но неприятно мочливой моросью. Вилда тащилась из последних сил, зная что, если позволит себе присесть хоть на минутку, то уже больше не сможет подняться, и завтра утром, на пегой от тающего снега обочине, найдут ее мокрый и жалкий труп.

Она еще нашла в себе силы, чтоб спросить у встречного мальчишки, как пройти на нужную ей улицу.

— Да здесь рядом, за угол завернуть…

Вилда обрадовалась, но сил даже на то, чтобы хоть немного прибавить шаг, уже не оставалось.

— Вот сейчас — мысленно уговаривала она себя — уже скоро, скоро!

… на месте нужного дома мертво чернело недавнее пожарище.

— Вот и все. Это конец.

Она прислонилась плечом к обгорелому столбику бывших ворот. Хотелось плакать, но слез не было. Наверное, и они замерзли вместе с ней под пронзающим насквозь, мокрым, порывистым ветром. Вилда уже начала тихо задремывать, когда, молчавший почти с утра, ребенок требовательно пихнул ее.

Вилда через силу подняла тяжелые веки.

— Спать нельзя! Замерзну. Хоть бы где немного отогреться. Но кто пустит, на ночь глядя, бродяжку?

Где-то над головой пронзительно пискнула невидимая птичка. И еще раз и еще. Вилда медленно подняла голову, ища взглядом позднюю пичугу.

Птичка, серенькая и длиннохвостая, сидела, раскачиваясь, почти на самом кончике голой ветки. А далеко — далеко за ней, в конце улицы, искусно подсвеченный, возвышался храм Защитницы.

Служитель Храма Защитницы, лишь недавно, принявший посвящение, не торопясь, обходил Храм, гася светильнички. Всю ночь будут гореть только два, главных: в руке Защитницы и у ее ног. Храм постепенно погружался в гулкий полумрак, и скрип открывающейся двери прозвучал особенно резко. Служитель оглянулся и поспешил ко входу. Едва преступив порог, по стене вниз, медленно, но неотвратимо сползала хрупкая женская фигурка.

Он подхватил позднюю прихожанку, не давая упасть на каменные плиты пола, и едва уловил в бессильном выдохе древнюю ритуальную фразу:

— Защиты и покровительства…

* * *

Вилда пришла в себя и обреченно, медленно огляделась. Чужая крохотная комнатка с низким, из тщательно побеленных каменных плит, гнетуще нависающим потолком. Узкая и жесткая чужая постель. Наверное, она застонала, потому что тут же, откуда-то из вне поля ее зрения, над ней склонилось строгое и озабоченное лицо молодого мужчины, может быть чуть только старше ее или вовсе ровесника. Вилда испуганно дернулась, но, увидев на нем одежду священнослужителя, осталась лежать.

Мужчина, очень бережно поддерживая ей голову, поднес к губам большую кружку ракты с медом и осторожно, но в то же время настойчиво, поил. И Вилда постепенно начала ощущать, как измученное тело окутывает блаженное тепло.

Он дал ей некоторое время на отдых, а затем попросил:

— А теперь рассказывай.

И Вилда, поведала все с самого начала, ото Дня Жертвоприношения.

Священнослужитель слушал, почти не перебивая, а когда она окончила, медленно поднялся.

— Отдыхай. Тебе нужно восстановить силы. Завтра утром я поговорю с настоятелем Храма. Он что — нибудь придумает.

— А Вы? — Испугалась Вилда. — ведь это, наверное, ваша комната и ваша постель?

— Я помолюсь ночь в Храме. Видимо, Защитница посчитала, что я уже давно этого не делал. И еще. Имей в виду. Все, что Защитница дает человеку в испытание, является совершенно неоспоримым и для чего-то нужным. Жаль, Защитница не объясняет нам, глупым, для чего именно. И никогда эти испытания не бывают труднее, чем данный человек сможет выдержать.

Утром молодой священнослужитель вернулся и принес горячий завтрак: вареные овощи и кисель.

— Вот все и уладилось. Настоятель договорился. Будешь работать в больнице. Жилье предоставят, кормить тоже будут. Зря ты сразу в Храм не пришла. Защитница никогда не оставляет тех, кто помнит ее Храм и ритуальную фразу покровительства.

Вилда, кажется, сбивчиво бормотала какие — то слова благодарности.

Новая работа была нетяжелой, но монотонной: собирать в комплекты и упаковывать белье для дезинфекции.

Ее даже трижды, через десять дней, водили к врачу. Видимо, покровительство служителей Защитницы что-то да значило.

Врач на осмотре шутила, что все роддома на планете можно спокойно закрыть на профилактику месяца на полтора. Все равно никто рожать не будет. С таким сроком беременности никого на всей Тальконе нет. Пока в небе над Тальконой стоял Небесный Воин мужчины не касались своих жен.

До назначенного врачом срока родов оставалась еще неделя, когда вечером, перед выходным Вилда поняла, что с ней что-то неладно. Сначала она еще надеялась, что поясница поболит и перестанет, как и раньше. А когда поняла, что все всерьез и она, вправду, рожает, то было уже поздно и прямом и в переносном смысле: и по времени — все равно никого нет во всем здании, кроме дежурной медсестры, и сил, даже выйти из комнаты, не было. Она думала, что сойдет с ума от панического ужаса, боли и неизвестности.

Ее хватились только поздно утром, санитарка, которой она не принесла белье. Она-то и вызвала врача.

Даже с квалифицированной помощью Вилда промучилась еще больше суток и совершенно выбилась из сил. А когда, через мутящееся сознание, она поняла, что ребенок, наконец, протиснулся наружу, приподняла голову, чтоб увидеть его. И по быстрым движениям рук врача безжалостно хлопающего и переворачивающего неподвижного бледного младенца, с ужасом начала понимать, что с ее дитем не все в порядке. Напрягая слух, с приоткрытым ртом, Вилда ждала его первого крика.

И не дождалась.

Медики вскоре ушли, оставив ее одну на чисто перестеленной кровати. Вилда долго надсадно выла, пока не охрипла, а потом уже просто монотонно поскуливала, оплакивая потерю. Замолкала ненадолго, а потом начинала плакать вновь, то касалась рукой провисшего пустой складкой живота, то бережно ощупывала груди налитые ломящей болью, бугристые от ненужного теперь молока. А она так, было, гордилась, что за время беременности ее бюст претерпел значительные изменения в лучшую сторону, и надеялась, что молока будет вполне достаточно для ее сына. Врач не ошиблась в предсказании пола ребенка. Но мальчик не перенес трудных родов.

Врач приходила утешать, обещая, что оставит за ней это рабочее место и прикажет похоронить новорожденного по всем правилам, а потом показать Вилде могилку. А еще помогла потуже забинтовать грудь, чтоб подсохло ненужное теперь молоко.

Но уже вечером, когда измученная Вилда, наконец, задремала, за ней прибежала медсестра и, ничего не объясняя, потащила в лабораторию проходить какие — то многочисленные медицинские тесты и обследования. Там же, почему-то сильно нервничая, сидела и главный врач-гинеколог. Она сама следила за проведением тестов, хотя, по времени, уже давно должна быть дома, а не на работе. Она же потребовала срочно разбинтовать грудь и сцедить застоявшееся молоко. И уже потом, как бы, между прочим, сообщила:

— Была заявка. Срочно нужна кормилица. Сиди, жди. Скоро тебя заберут.

И не спросили даже, согласна или нет. Вилде не оставляли выбора.

И она, обреченно сгорбившись, сидела, ждала неизвестно чего, сложив руки, сцепленные замком на плотно сжатых коленях. И молилась про себя.

— Милостивая Защитница, за что мне такие испытания? Чем виноват перед тобой мой сыночек? Я бы любила его… Я бы растила его… Что теперь со мной будет? Не оставь, молю, своим покровительством.

И вздрогнула, когда ей сказали:

— Вставай. Пошли. Тебя ждут.

Кадав стоял у застекленной рифленым матовым стеклом двустворчатой двери, переминаясь с ноги на ногу, и зябко ежился. Здесь, на Западном материке, куда его занес срочный приказ, зима была самой настоящей со снегом и морозом, не то, что в Талькдаре. И для такой температуры его форма явно не подходила. Здесь не помешала бы теплая куртка и не менее теплый головной убор. Он почти закоченел, когда в глубине вестибюля мелькнули тени. К нему вышли две женщины: одна в годах, солидно несущая тщательно причесанную голову, другая, робко стоящая за ее плечом и кутающаяся в большой темно-серый платок, худенькая и мелкая.

— Ну? — Нетерпеливо спросил Кадав.

Старшая женщина немедленно, но с представительным торжеством в голосе отступила в сторону, представляя:

— Вот, пожалуйста!

Кадав смерил взглядом съежившуюся фигурку и недовольно скривился:

— Что? И вот за этой фитюлькой я летел ночью через океан? Да ее пальцем пришибить можно. Какая из нее кормилица? Ни росту, ни габаритов. Тьфу!

— Но, Праки, это единственная кандидатура, — извиняясь, оправдывалась врач и протягивала ему коробочку информблока: — Здесь все медтесты и прочие сведения.

— Хорошо. — Так же угрюмо отозвался Кадав, принял коробочку и сунул в нагрудный карман. Но все же, (куда деваться — приказ) угрюмо скомандовал, не глядя на хлипкую дамочку:

— Пошли!

И, резко повернувшись, широко зашагал к люфтеру.

Судя по скрипу снега, новоявленная кормилица семенила следом, старательно пытаясь не отставать.

У люфтера Кадав так же резко обернулся. Кормилица испуганно и выжидающе смотрела на него. Выглядела она затравленно и жалко. И Кадаву стало стыдно за свое поведение. Бедняжка не виновата в том, что не произвела на него должного впечатления. И он, уже более миролюбивым тоном, спросил:

— Где полетишь, в салоне или в кабине?

— Н-не знаю. Я-я боюсь…

— Чего? — (таким тоном спрашивают маленьких детей).

— Я… я ни… когда…

— Понятно. Давай вещи.

Закинул довольно тяжелую сумку назад, в салон, и опять устыдился своего поведения (мог бы и помочь донести). Открыл пассажирскую дверь кабины и, стараясь говорить доброжелательно и как можно спокойнее, скомандовал:

— Залезай. Здесь, конечно, особых удобств, как в салоне, не предусмотрено, зато обзор полный. И я рядом буду. Так что не бойся, садись. И запоздало поинтересовался: как хоть зовут тебя?

— Вилда. — Еле слышно отозвалась она и опять замолчала.

Взлетая, Кадав покосился на пассажирку.

Она сидела, зажмурившись, вжавшись в кресло и вцепившись в подлокотники так, что пальцы побелели. Губы ее беззвучно и быстро шевелились, не иначе как в молитве.

— Да не бойся, ты, в самом деле. Смотри лучше на свой город. Сама же говорила, что не летала, значит, и не видела его сверху.

Пассажирка вздрогнула, одновременно распахнув и влажные черные глаза и рот, выдавила из себя несколько невнятных звуков и со всхлипом спросила:

— А если мы сейчас упадем?

— С чего бы это? Не бойся. — Тон был властным и покровительственным.

Пассажирка еще раз всхлипнула и замолчала, не отрываясь, глядя на проплывающую внизу панораму ночного города, а затем на бескрайний океан, мерно перекатывающий мелкие волны в лучах мощных, нарочно направленных вниз прожекторов низко летящего люфтера.

И только сейчас, в этом ночном полете, Кадав впервые ощутил, что значит, на самом деле, быть телохранителем. Рэлла Надежда просто терпела его присутствие рядом, как ритуальную необходимость и, хотя относилась очень благосклонно, в его помощи не очень-то и нуждалась. Она вполне могла, при случае, не только обойтись без его защиты, но и сама оборонить и себя и так называемых телохранителей.

Здесь же была совсем другая ситуация. Эта пассажирка цеплялась за него, как за последнюю соломинку, вполне могущую спасти от ужасной и страшной гибели, уже, на ее взгляд, неминуемо грозящей вот-вот осуществиться.

Оказывается, это очень даже приятно — чувствовать себя сильным и могучим, ничего не боящимся суперменом, быть защитой и опорой, в которой нуждались. Да еще как! Искренне веря в него, Кадава.

Постепенно девушка не только успокоилась, начав осматриваться в кабине, но и заговорила, с наводящими вопросами, поведав почти всю свою нерадостную историю.

И, чем ближе становилась Талькдара, тем больше Кадав становился уверенным, что не оставит новую кормилицу без своего благосклонного покровительства.

Вилда осторожно положила заснувшего младенца на бочок в кроватку. Невероятно красивую, настоящее деревянное кружево, и белье в ней нежное-нежное, светящееся новой чистотой. И сама комната светлая, уютная. Детское приданое в шкафу с, наверное нарочно, открытой дверцей. Его столько много, самого разного! И все такое красивое и удобное! У ее младших братишек никогда не было такого детского приданого. Здесь, по всему видно, очень богатый дом. И тот парень, что летал за ней, обещал, что ее никто не обидит.

Желтое плетеное кресло-качалка оказалось очень удобным. В таком очень удобно укладывать спать ребенка, вот так взять на руки, сесть, и взад-вперед… Вилда медленно раскачивалась, закрыв глаза. И вздрогнула от женского голоса над собой.

— Ты уже уложила малышку?

Она рывком вскочила, испуганно оглядываясь.

Молодая, может только чуть старше ее, полная девушка (или женщина?) стояла у кресла и доброжелательно улыбалась.

— Праки!

Женщина вновь улыбнулась: — Да ты что хоть? Какая из меня Праки? Меня Мелита зовут. Я такая же кормилица как и ты. Только моему мальчику, Праки Геранду, уже полтора года. Я тоже вот уложила его спать и к тебе… Как ты, осваиваешься? — И спросила острожно: а твой собственный ребенок где?

Давно сдерживаемые слезы хлынули потоком. — Не плачь, нельзя! — Мелита стала успокаивать свою новую знакомую. — На самом деле нельзя. Ребенок такого молока попробует, беспокоиться сильно будет, сама же потом замучаешься. И добавила. А я твою девочку, Праки Альдену, кормила вчера, пока тебя искали. Бакет рассказывал, всю Талькону взбудоражили. Никто же не рожал в ближайшее время. Только Рэлла Надежда и ты. — Кто?!! — Похоже, тебе тоже не объяснили, куда везут. — Сочувственно рассмеялась Мелита. — Сказали, в Талькдару. — Вот-вот. Тебя кто вез? Я потом Бакету скажу, он устроит им… чтоб вовремя человеку объясняли. — Ему. — Все равно. Тебя никто не посмеет обижать, пока ты кормишь. — И забеспокоилась: — Тебе нянечку предлагали? — Да. Сказали, что завтра… — Отказывайся немедленно, дурочка! — Почему? — Да потому! Глупая, что ли совсем? Если у Праки Альдены будет еще и няня, тебя уволят, как только ты окончишь кормить, а она останется с ребенком. Тебе это надо? Я сразу отказалась. — Она он помолчала немного и со вздохом добавила: А Рэллу Надежду скоро не жди. Это только между нами, но она сама сказала, что не хочет этого ребенка даже видеть. Так что вот.

— Но почему? — Изумилась Вилда.

— Праки Альдена — дитя Ночи Жертвоприношения. Если бы ты только могла представить, что Рэлле Надежде пришлось пережить, чтобы эта девочка родилась! — Я могу представить. — Тихо, но очень уверенно отозвалась Вилда и отвернулась к окну. — Я знаю, что такое — Ночь Жертвоприношения. Я прошла через это. Но я всегда любила моего ребенка. А если бы он выжил… Если бы он только выжил! Я бы ни за что не бросила его!

— Не тебе судить Посланницу! — резко оборвала нервный монолог Мелита.

— Да. Да, конечно, прости. — едва не плакала Вилда, — я не соображаю, что говорю… Когда мне сказали, что мой мальчик родился мертвым, я плакала и просила Защитницу объяснить, для чего все так. И еще просила не оставить своим покровительством. Я только сейчас поняла — для чего. Чтобы смогли найти кормилицу.

— Вот и старайся, оправдывай доверие Защитницы. — Тихо и серьезно посоветовала Мелита. И посоветовала — Главное, Праки Найсу не досажать. Он самый строгий здесь. А так здесь хорошо, спокойно. И обедать, если хочешь, можем вместе. Мне теперь не так скучно будет. У нас с тобой есть право выбора. И на заказ могут, в пределах разумного, и фрукты без ограничения… Только чтоб молоко не пропадало. Тебе понравится здесь. Я первое время, знаешь как переживала, не умела еще ничего, и ребенка боялась. Но ты не бойся, я тебе помогу, если что. Покажу здесь все, не переживай только.

— Спасибо, Праки. Я немного умею с маленькими. Я четверых вынянчила, — и уточнила, — братишек своих младших и сестру.

— Какая я тебе Праки! Заладила тоже! Смотри вон лучше, малышка сейчас проснется.

Дни проходили один за другим, а круг общения Вилды оставался таким же ограниченным: Мелита, Праки Милреда, заходившая сначала ежедневно, а потом — чуть реже. Иногда заглядывал, как и обещал, Кадав. Иногда он просиживал довольно долго, развлекая Вилду ни к чему не обязывающей болтовней, иногда глянув на браслет, срывался почти сразу же.

Вилда часто представляла себе, как же она встретится с Посланницей и что именно скажет при первой встрече. И старательно подбирала слова. Но время шло, а родители девочки, (или все же только мать?) так и не появлялись. Зато, поддерживая компанию, приходила Мелита, одна или с мальчиком. И они втроем играли, сидя на полу, если Альдена спала. Когда девочка гуляла, Вилда отправлялась вместе с ней к Мелите, благо идти всего несколько шагов по коридору. В один из таких визитов распахнулась дверь, и вошли трое мужчин. Мелита буквально взвилась с ковра, на котором сидела рядом с Герандом, сосредоточенно закидывающим кубики ей в подол.

— Ваша Мудрость!

А Вилда замерла, прижимая к себе девочку, не зная, как приветствовать Императора, одетого сейчас не парадно, а по домашнему: в светлую рубашку и брюки. С ребенком на руках не поклонишься. Он смерил ее заинтересованным взглядом и скорее попросил, чем приказал: — Ну-ка, покажи мне ее. — Вилда протянула девочку, пролепетав жалко:

— Да, ваша Мудрость.

Он чуть отстранился.

— Нет, я только посмотреть. — И долго, изучающе, вглядывался в детское личико. Альдена, приоткрыв пухлые губки, тоже таращила на него синие глазищи.

Неизвестно, сколько бы он так рассматривал ребенка, если бы не Геранд. Он требовательно дергал снизу за штанину и торжествующе кричал: Па!

Аллант улыбнулся, удовлетворенно констатируя: — Красивая. Вылитая мать, только волосы темные. — И, быстро нагнувшись, подхаватил на руки сына. — Ну что? Скучал? — и азартно закружил над головой. Малыш радостно визжал и смеялся. Вилда поспешила побыстрее ретироваться на свою территорию, мимолетно отметив, что Мелита у окна о чем-то оживленно шепчется с одним из телохранителей Императора и вся светится от радости.

Визит Посланницы заставил Вилду полыхать праведным гневом. Она вообще не посмотрела на свою дочь, только спросила кормилицу:

— У тебя все в порядке? Вилда начала было лепетать, что девочка здорова и спала хорошо, но Рэлла Тальконы сразу же перебила:

— Яя о тебе спрашивала о тебе. Ничего не нужно? — Но, видя неспособность к внятному ответу, отступилась. — Не буду тебе мешать. — И тут же быстро удалилась.

* * *

Второй раз, недели через три, Посланницу, уже поздно вечером привел Кадав. У девочки прихватило животик, она плакала надрывно и жалобно и никак не успокаивалась. Вместе с ней плакала и Вилда, ничем не в силах помочь. Кадав заглянул, быстро оценил ситуацию и тут же, молча, ретировался.

Через пару минут он появился вновь. И с ним пришла Посланница.

— Что случилось?

Вилда сквозь слезы, объяснила.

— Раскутай ее.

Вилда быстро выполнила приказ и, огорченная, стояла рядом с пеленальным столиком, с неподдельной ревностью глядя, как Посланница аккуратно и уверенно гладит истошно вопящую девочку по напряженному животику.

А затем взяла на руки и стала укачивать, что-то неслышно нашептывая в маленькое ушко. Плач постепенно перешел в усталое всхлипывание и совсем затих. Посланница передала уснувшую девочку кормилице.

— Держи. Все нормально. Зови, если что.

И ушла. И целых две недели не появлялась. Потом заглянула на пару минут, практически не посмотрев на ребенка.

Так проходил месяц за месяцем. Девочка росла здоровенькая, красивая, но это нисколько не интересовало ее мать.

* * *

Надежда вышла позвать Альгиду, предпочитая не пользоваться браслетом. Дежурил Кадав. Он, ссутулясь, сидел за столом, положив на него сжатые кулаки и что-то, не мигая, рассматривал на чистой лакированной поверхности. На звук открывшейся двери он не среагировал. Надежда тихо окликнула его. Безрезультатно. Тогда она потрясла задумавшегося телохранителя за плечо.

— Ау-у… проснись.

Кадав взметнулся, замер перед ней в парадной стойке.

— Да, Рэлла Надежда!

Она беззлобно усмехнулась.

— Ну, ты, и даешь… — и укоризненно покачала головой. Но тут же участливо спросила:

— Ты заболел?

— Нет, Рэлла Надежда!

— Дома что случилось?

— Нет, Рэлла Надежда! Все в порядке.

— Тогда объясни, пожалуйста, в чем дело. Почему ты пятый день находишься в состоянии полной прострации? Да сегодня мимо тебя не только целому взводу пройти можно было, но и всю мебель вынести, и ты не услышал бы.

Кадав виновато потупился и промолчал. На разговор вошливышли Бернет с Альгидой.

— Ну, что молчишь? — продолжала допытываться Надежда. — Что такого у тебя могло произойти, что ты ни работать, ни есть, ни спать не в состоянии? Бернет за двоих отдувается и тоже молчит.

— Все нормально, Рэлла Надежда, ничего, — немедленно отреагировал Бернет, пытаясь хоть как-то разрядить обстановку.

— Вижу как нормально! Бернет, не заступайся! Первый день заметила, что этот фрукт ходит тормозной на всю голову, ладно думаю, всякое бывает. Второй день — тоже самое. Ну, куда ни шло… Но сегодня пятый к вечеру подходит, а он все в том же состоянии, если не хуже. Кадав, у тебя нет желания объяснить мне, что происходит?

В ответ голова еще ниже и тяжкий вздох. — Как хочешь! Я хотела по-хорошему… Не желаешь общаться со мной — отправляйся к Найсу! Доложишь ему, что я отстранила тебя по причине твоей полной неработоспособности. Объясняй тогда ему, почему ты пребываешь в таком состоянии. И скажи, чтоб прислал тебе замену. Кого угодно! Любой дилетант справится лучше! Хоть со внешнего радиуса, только чтоб люфтер водить умел. Все! Пошел!

Кадав вздрогнул, но остался стоять в той же позе. И только пробормотал чуть слышно и жалобно:

— Нет.

Надежда рыкнула сквозь сжатые зубы:

— Выполнять!

Кадав медленно побрел к двери, но, уже взявшись за ручку, резко повернулся:

— Нет!

— О-о! — ерничая, улыбнулась Надежда, — проснулся, наконец! Соизволил! Марш отсюда!

— Нет! — в голосе Кадава звенело отчаяние, — Вы должны сначала выслушать меня!

— Должна?!

— Пожалуйста! Дайте мне рассказать Вам, а потом хоть на месте убивайте!

— Даже так? — насмешливый прищур и скептически поджатые губы. — А когда я тебя просила об этом, было вроде невозможно? Шел бы ты, а?

— Пожалуйста! — В глазах у Кадава стояли слезы. — Вы должны это знать!

— Да ну? — И сплела руки на груди: ну что ж, давай, выкладывай.

Кадав жалобно всхлипнул:

— Рэлла Надежда, прикажите Бернету с Альгидой выйти.

— С чего бы это? Они мне не мешают.

— Пожалуйста, Рэлла Надежда, это не моя тайна.

— Ах, какие мы сегодня привередливые! И пригласила: Ладно, пошли ко мне, горюшко ты мое!

Она присела боком на подлокотник кресла:

— Ну! Я слушаю.

Кадав немедленно рухнул на колени.

— Вот теперь ты еще ползать здесь будешь! — Надежда подобрала под себя ноги, — Знаешь прекрасно, что я этого терпеть не могу! Или рассказывай или катись отсюда!

— Рэлла Надежда! — Начал Кадав, быстро поднявшись, и подавился первой же фразой.

— Ну…

— Рэлла Надежда! Ну, в общем… Праки Альдена… и опять замолчал, жалко хлопая темными ресницами.

— Мне что, каждое слово из тебя силой тянуть? Кто рвался рассказывать?

И побыстрее, пожалуйста!

— Получается, что Праки Альдена — дитя Добровольной Жертвы. — Кадав выпалил всю фразу на одном дыхании и замер, ожидая бури.

— Та-ак. И откуда такое заключение?

— Клянусь милостью Защитницы — это правда, Рэлла Надежда!

— Ты, вообще-то, соображаешь, ЧТО ты только что сказал?

— Да, Рэлла Надежда.

— Доказательства…

— Вы же знаете, Рэлла Надежда, я хожу к Вилде, к кормилице Праки Альдены. — И добавил, оправдываясь, — только когда время свободное бывает… ну, вот, Вилда как раз купала девочку и попросила меня подержать ее, голенькую, в одной пеленке. Вот я и увидел случайно. У Праки Альдены родинка под правой ключицей. Вернее, не одна, а четыре — вертикальным ромбиком. Сейчас они почти вплотную, потому что ребенок маленький, а потом они разойдутся — будет видно четко.

— Смысл?

— Это наш родовой знак. У всех Граси по материнской линии: у матери, у сестры, у меня… — и заторопился, — я понимаю, Рэлла Надежда, что это выглядит банально и глупо. Что такое бывает только в тупых дебильных книжках для служанок, над которыми они льют слезы и сопли. И еще в любовных мелодрамах. Но ведь не нарочно же я все это подстроил! Если все на самом деле именно так!

— И давно ты узнал?

— Да вот как раз пять дней назад и узнал… вот и думал, как Вам об этом сказать…

— А почему ты решил, что я должна знать об этом?

— Ну, как же! Ну, в общем… только не обижайтесь, пожалуйста, я подумал, что если вы будете знать, что это ребенок Добровольной Жертвы, а значит, зачат по воле Защитницы. Может быть, простите меня, Рэлла Надежда, Вы будете хотя бы немного любить девочку. Вы же к Праки Геранту совершенно по-другому относитесь: и бываете у него значительно чаще и играете с ним… Вилда, конечно, очень старательная и заботливая, но она только кормилица… А быть сиротой при живых родителях очень больно. Это сейчас девочка еще мало что понимает… и вздохнул, опуская голову на грудь. — Ну, в общем, у меня все. Теперь уже можете меня убивать.

Надежда долго сидела, подобно Кадаву, уставившись в одну точку на полу. Потом проговорила, не поднимая головы:

— Кто еще об этом знает?

— Никто, Рэлла Надежда.

— Промолчать сможешь? Или мне на самом деле тебя убивать?

— Естественно, смогу, Рэлла Надежда. Это же не моя тайна.

— Ладно, иди, скажи Альгиде, что я не пойду ужинать…

— Ну, вот, из-за меня! — огорчился Кадав и тут же поправился: Да, Рэлла Надежда, слушаюсь, — и еще осмелился спросить: Рэлла Надежда, Вам сменщика сейчас присылать или с утра можно?

— Какого еще сменщика?

— Вместо меня.

— Ладно, забудь. Я погорячилась. Иди, смена твоя ведь. Долго еще Бернету за тебя отдуваться?

Голос Бакета по внутренней связи был ехидным и насмешливым:

— Бернет, дорогой, а не поведаешь ли ты мне, за что тебе, интересно, деньги платят? Уж, не за то ли, что ты у молодой супруги на ручке греешься?

— Брось трепаться, Бакет, в чем дело?

— Да ни в чем, в общем-то. Просто хотел спросить верного телохранителя, знает ли он, где в данный момент его Праки?

— У себя.

— Да-а? Правда? Ой-ли!

— Нет, на самом деле, брось прикалываться!

— И Кадаву привет передай! Телохранителями еще называются — продолжал насмехаться Бакет и, только почувствовав, что достаточно взвинтил собеседников, вполне деловым тоном сообщил:

— Рэлла Надежда через нас прошла, вот вы и не среагировали.

— Куда?

— А вот туда! — И утешил. — Все нормально, бездельники. За внутренний радиус она не выходила. Она в детской, у дочки. Я уже все проверил, охрану на 02 код поднял, и на вас перевел. Так что можете дальше спать, лодыри.

— Спасибо, Бакет, — виноватыми голосами и почти синхронно отозвались оба проштрафившихся телохранителя.

— Ну, то-то же! Пока!

А Надежда, и в самом деле не хотевшая никакого сопровождения, потихоньку проскользнула в детскую к дочери.

Девочка сама стояла в кроватке, а Вилда ползала на коленях по паласу и собирала осколки стекла и рассыпанные цветы. Увидев Рэллу Надежду, кормилицаона окончательно растерялась и заплакала.

— Рэлла Надежда, простите, пожалуйста! Я не знаю, как все случилось… Вазочка на столе стояла и… и сама… сама…

— Да не волнуйся ты, глупенькая. — И хитровато усмехнулась, внимательно глядя на дочь. — Я, кажется, догадываюсь, кто это тут хулиганит.

И позвала девочку осторожным телепатическим сигналом.

Ребенок отреагировал мгновенно.

Девочка рассматривала мать, сначала недоверчиво, косясь исподлобья, что вызвало укол болезненной ревности. (Так (так тебе и надо! Бросила собственного ребенка на произвол судьбы и еще хочешь любви и радости!) а затем широко улыбнулась, показывая все шесть зубов.

— Альдена, — повторно позвала ее Надежда, — возьми! — и протянула на раскрытой ладони снятый джанерский браслет.

Вилда удивленно смотрела, так и продолжая сидеть на полу, и ничего не понимала.

Альдена попыталась телепортировать браслет, но обязательно уронила бы его, если бы мать не поддержала. И, получив желанный предмет, немедленно шлепнулась на попку, чтобы с ним ознакомиться.

Дав девочке время рассмотреть новую интересную игрушку, Надежда объяснила растерянной кормилице.

— Это Альдена начинается баловаться. Я тоже начинала примерно в таком возрасте. Так что тебе, Вилда, теперь придется не оставлять в поле ее зрения бьющиеся предметы и те вещи, которые не должны попадать в руки ребенка.

Надежда зашла в детскую. Ее сопровождал Найс. Геранд мгновенно оказался у нее на руках, а она, усадив мальчика поудобнее, спосила:

— Мелита, а где ваш телохранитель?

— Ой, Рэлла Надежда, он скоро вернется, Праки Геранд машинку сломал, он сказал что отремонтирует.

На этих словах телохранитель появился в дверях.

— А я, вообще-то, к тебе.

— Да, Рэлла Надежда. — И полная готовность к чему угодно и вопрос во взгляде.

— Мне нужно подобрать тебе напарника. И уточнила. — Для Альдены. Подумай, с кем из охранников тебе было бы лучше работать. Требования такие же, как были к тебе.

Растерянный парень некоторое время задумчиво смотрел в пол, пока Найс, опираясь спиной на подоконник, не поторопил его:

— Так что, вспомнил? Или мне самому тебе напарника назначать?.

— Рэлла Надежда, Праки Найс, — заторопился он с ответом. — У меня есть друг, Иркет. Только он с внешнего радиуса.

Найс недовольно поморщился, а Надежда заинтересованно произнесла:

— Продолжай.

— У них в семье четверо ребятишек. Иркет старший, потом десять лет перерыва и все остальные. Он всех сам вынянчил. Он умеет с маленькими.

— Ну, хорошо. Зови сюда своего Иркета, посмотрим, — строго приказал Найс, уже почти чувствуя, что ему все равно прикажут перевести этого охранника в телохранители дочери Посланницы. И все пытался вспомнить, как же он выглядит, и не мог. — Старею, старею, — обреченно думал начальник охраны.

Но только на пороге появился широкоплечий парень со смущенным выражением очень смуглого широкоскулого лица, тут же его вспомнил и согласился с выбором Посланницы, так как нареканий к нему никогда не имел.

Полтора года для ребенка — срок вполне осознанного существования. Альдена уже прилично болтала, досаждала несчастной Вилде с телекинезом, на прогулках пыталась убегать и от нее, и от бдительного Иркета — самой лучшей своей игрушки.

Надежда вызвала к себе Кадава, приказав Альгиде и Бернету сходить погулять. И кивком показала на диван: садись.

Он, изумленный, повиновался.

— Кадав, ты не замечаешь? Мне начинает казаться, что Альдена становится кое в чем похожей на тебя. Я уже боюсь показываться в детской вместе с тобой. Скоро и посторонние начнут выстраивать ненужные ассоциации.

— И что мне делать Рэлла Надежда?

— Я думала. Долго думала. У меня, кажется, есть для тебя один вариант. Не знаю, как он тебе, но я, честно, не нашла ни более подходящего повода для твоего ухода, ни более подходящей должности.

Кадав подался вперед огорченный и растерянный.

— Помнишь, мы ездили недавно к Матенсу смотреть на оборудование нового корабля? Аллант подарил его мне. Я хочу, чтоб капитаном этого корабля стал ты. Это очень хороший корабль — первый корабль межсекторного класса для Тальконы. Я разрешаю тебе самостоятельную вербовку экипажа, в том числе на любых военных и гражданских кораблях планеты. Когда-то ты мечтал о космосе. Мне не хотелось бы, чтобы я оставалась единственным препятствием на пути к этой мечте. И я уже знаю цель вашего первого полета. Это Закрытая Зона, планета моего отца — Земля. Миссия научно-исследовательской экспедиции тебя устроит? — и, не давая времени на ответ, продолжила: Я отдам тебе все материалы, что у меня имеются по этой планете. Кое-что ты уже видел. Я очень хочу знать больше. Ты согласен?

— Да, Рэлла Тальконы. — Что ему еще оставалось отвечать в этой ситуации.

— Обиделся, — сразу же ощутила Надежда, — отгородился официальным титулом, не сказал привычное — «Рэлла Надежда», — но добавила, добивая — Кадав, пожалуйста, подбери себе замену. Сам. Ты достаточно знаешь меня, знаешь Бернета. Посоветуйся с ним, захочет ли он работать с выбранным тобой напарником. Если хочешь, можешь задействовать Найса, можешь выбирать самостоятельно… — и попыталась оправдаться: у меня, действительно, нет другого выхода, пойми. Дело не только в тебе и во мне. На карте судьба Альдены. — и с тихим вздохом приговорила последней фразой. — У тебя неделя сроку.

Резко поднялась и, нервно тряхнув волосами, быстро вышла, оставив телохранителя сидеть на диване и переваривать полученную информацию.

* * *

Первое время Кадава, действительно, всем не хватало. К человеку привыкаешь, к его манерам, словам, реакции. И Бернет сначала косился на нового напарника, хоть сам и помогал его выбирать из охранников внутреннего радиуса. Но потом привык, сработался. Тем более что Рэлла Тальконы как-то успокоилась, никаких фокусов не выкидывала. Может, повзрослела. Очень много времени проводила с детьми, наверстывая период отчуждения, который испытывала к дочери. Бернету всегда было очень интересно наблюдать за странными с его точки зрения, совсем не детскими играми. С Герандом она так не играла. Мальчик не унаследовал никаких свехъестественных способностей матери, что очень огорчало Надежду и радовало Алланта. Зато Альдена воспользовалась всем сполна и, чем старше становилась девочка, тем чаще общение матери и дочери, значительно больше походило на джанерские тренировки, чем на детские игры.

Вилда в таких случаях пребывала в благоговейном ужасе. Иркет держал нейтралитет даже в чувствах, так как знал, что в присутствии Посланницы лучше уж совсем не думать о тех вещах, которые она знать не должна бы.

* * *

Надежда, с сочувственной улыбкой проводив Алланта вести рутинные приемные дела, решила поразмяться немного в спортзале. Помимо стандартной джанерской тренировки она выбрала упражнения с боевым поясом, который не надевала уже давненько.

И только-только успела разогреться, начав по-серьезному гонять своих телохранителей, как сработал браслет.

— Да, Аллант, слушаю, — немного задыхающимся голосом немедленно отозвалась Надежда, успевая еще метнуться в сторону от старательно изображающего атаку Бернета.

— Подойди, пожалуйста, ко мне, — голос Алланта очень тихий, чтоб посторонние не услышали слов контакта. — Тут посетители требуют разговора только с тобой лично. И переодеться не забудь. А то ввалишься в тренировочном костюме. Люди не поймут.

— Ах-ах-ах! — Притворно отозвалась Надежда и побежала одеваться под безутешные и тщетные причитания Альгиды, что парадное платье недопустимо надевать поверх спортивной одежды.

Надежда быстро выбрала изо всех возможных платье довольно свободного покроя с высоким глухим воротом под горло, чтоб, действительно, не было заметно ни облегающего спортивного костюма, ни боевого пояса под ним. Она даже прически делать не стала никакой, наскоро расчесавшись и закрепив на свободно распущенных волосах одну из диадем, почти на бегу протерла лицо, шею и руки влажным полотенцем. Мимоходом мазнула по губам яркой помадой, изображая макияж. Румяна не требовались, она и так была разгоряченной после тренировки. Еще немного духов… Альгида не на шутку расстроилась, привычно перобразившись в строгую бдительную няньку.

— Но так же нельзя! Надежда мельком осмотрела себя в зеркале. Немного вольная интерпретация имиджа Рэллы Тальконы была готова. Не совсем то, что требовалось, но появляться на виду у подданных уже можно. Придворных и прочих посетителей в зале было довольно много. Все ждали окончания приема. Надежда торжественно прошла вперед и заняла свое место рядом с Аллантом.

Вот, вплотную ко второму помосту, медленно, синхронно и почти величественно ступая, прошли трое служителей храма Небесного Воина. Их темно-фиолетовые одеяния резко контрастировали с обликом светлого зала.

— Нам поручено говорить с Рэллой Тальконы. — Провозгласил стоящий в середине и самый высокий по росту служитель.

— Я слушаю вас, — изобразила внимание Надежда.

— Настоятель нашего храма уверял нас, что Посланница Вашей Защитницы вполне может говорить со служителями Храма Небесного Воина на равных, не прячась за спинами телохранителей, и не побоится приблизиться.

Это уже явно походило на провокацию и очень не понравилось ни Надежде, ни Алланту.

— Да, пожалуйста! — спокойно отозвалась Надежда и, сделав знак телохранителям оставаться на своих местах, не торопясь, спустилась к нежданным посетителям, остановившись на расстоянии трех метров от них.

— Я слушаю вас, — вежливо повторила она.

— Нам нужно получить ответы на несколько вопросов.

— Я слушаю вас, — еще раз повторила Надежда.

— Это на тебя пал выбор в День Жертвоприношения?

Немного обескураженная такой постановкой вопроса, весьма походящей на целенаправленное оскорбление, Надежда ответила односложно:

— Да.

— И ты самостоятельно взяла на себя проведение обряда, без разрешенной подмены? — фамильярность и оскорбительность слов и тона неприятно поражали. Надежда предпочла перетерпеть, не подавая виду.

— Да.

— И, действительно, после того, как ты, по воле Небесного Воина принимала любого желающего, ты понесла?

Зычный, четко выговаривающий каждое слово, очередного унизительного вопроса, голос служителя слышали все. Это было неслыханно и больше всего напоминало открытый плевок в лицо.

Надежда не выдала себя ничем, кроме резко стиснутых, побелевших на костяшках кулаков, ногтями в ладони, и ответила, почти не сбившись со спокойной интонации.

— Да.

В зале зашушукались, прокатилась волна ропота.

— И в должный срок супруга Небесного Воина родила здоровое дитя?

— Да!

— Сегодня по срокам исполняется три года со Дня Жертвоприношения. И сегодня на закате этот ребенок должен пройти обряд Идентификации и Приобщения в Главном храме Небесного Воина. Он еще должен суметь доказать, что является именно дитем Обряда Жертвоприношения! И не тебе, а тем более не твоей бесполезной Защитнице, которой вы тут поклоняетесь, противиться воле Небесного Воина.

По залу прокатилась еще одна, более сильная волна явного глухого ропота, и Надежда не выдержала.

Она резко выбросила вперед, на уровень лица, руки с раскрытыми ладонями и, не разжимая зубов, коротко рыкнула:

— На колени!

Вся троица, не сумев подавить неожиданного резкого импульса внешнего воздействия, одновременно рухнула перед ней на колени.

— Я позволяла вам оскорблять себя, — четкий тон ее раздельно произносимых слов был ледяным, — но никак не Защитницу. Вы двое, встаньте, — повелевающе показала она левой рукой. — И поднимите это убожество, позволившее себе разевать здесь непристойным образом свой поганый рот.

И обратилась непосредственно к виновнику скандала, невнятно мычащему и безвольно обвисающему на руках своих спутников.

— Слышишь, ты? Запомни! Самостоятельно передвигаться и говорить, сможешь только после того, как покаешься в храме Защитницы во время воскресной службы. А теперь, — довольно ядовитая ухмылка тронула ее губы. — Не соизволят ли верноподданные служители Небесного Воина немедленно покинуть стены этого зала? Я получила нужную информацию и больше не желаю вас видеть здесь.

И, неторопливо развернувшись, проследовала к своему месту.

Надежда до боли стиснула запястье Алланта, и он почувствовал, как ее колотит нервная дрожь, не показываемая на людях.

* * *

Вызов, а тем более выраженный в такой открытой и враждебной форме следовало принимать, и правительственный люфтер взял курс на Запад к горам.

Храм Тысячи Ступеней, лишь фасадом выдающийся из скалы, выглядел сурово и неприступно. Каждая из ступеней крутой лестницы, также как и Храм вырубленной в естественной скале, олицетворяла один из постоянно окружающих человека соблазнов, и преодолевать ее, по правилам Верования в Небесного Воина, следовало пешком и непременно с молитвами покаяния. Надежда в своих силах не сомневалась, а молиться здесь не собиралась, но прежде, чем начать подъем, она повернулась к своему окружению и приказала охранникам по двое взять под опеку Альгиду и Вилду.

— Неважно как, — сказала она, но они должны дойти до Храма, не очень от меня отставая, и в более-менее приличном виде. Если потребуется — понесете. — И обратилась к Найсу, пожелавшему, несмотря на ее протесты, лично сопровождать ее к Храму. — Праки Найс, я категорически запрещаю Вам этот подъем. Такие упражнения отнюдь не для вашего сердца. Поверьте, вряд ли у меня там будет время отвлекаться на Вас. Да еще неизвестно, что они там для нас припасли, возможно, не останется и сил, чтобы оказывать Вам помощь, поэтому я приказываю Вам и очень по-человечески прошу, пожалуйста, поднимитесь наверх на люфтере. Мне плевать, что они там подумают или скажут! Праки, Найс, пожалуйста.

И Найс подчинился.

Вилда передала девочку на руки Иркету, и подъем начался.

Прихожане и служители ожидали их на площадке вне Храма. И очень многие злорадно жаждали посмотреть, какой жалкий, измученный вид будет у Посланницы Защитницы, пусть вынужденно, но все-таки пришедшей к Храму Небесного Воина. Если бы они знали уровень нагрузок на ежедневных джанерских тренировках, они бы так не обольщались.

Перед последним лестничным пролетом Надежда приказала Иркету отпустить Альдену, и девочка преодолела эти пятнадцать отполированных тысячами ног каменных ступеней вполне самостоятельно. И первая предстала перед поклонниками Небесного Воина, румяная, с разметавшимися по плечам черными кудряшками, перехваченными ярко-синей лентой, такой же, как ее глаза и поясок на белом платьице — символ принадлежности к императорскому роду и к Защитнице. Надежда уверенно ступала на шаг позади дочери в парадном, тоже белое с синим, одеянии, в полном комплекте украшений, тех самых, сделанных для коронации. И по ее виду вовсе нельзя было предположить, что она только что преодолела такой подъем, даже с ровного дыхания не сбилась, лишь чуть разрумянилась. Она обвела взглядом присутствующих, пытаясь вычислить настоятеля Храма и его приближенных. И обреченно высмотрела репортера с камерой. Хорошо, хоть только одного. — Вы хотели видеть здесь сегодня мою дочь? Она перед вами.

Толпа в черных и темно-фиолетовых одеждах налегла ближе, тесный круг сомкнулся. Вперед с трудом протиснулся один из служителей и возвестил, глядя исподлобья:

— Пройдите под своды Главного Храма. Познайте могущество Небесного Воина! Его Власть бесгранична, а гнев страшен.

Он величественно простер левую руку, приглашая следовать за ним под темную, грубовато вырубленную арку.

Альдена, всхлипнув, растерянно огляделась, прижалась к матери, сразу же дернув ее за руку:

— Пойдем отсюда! Здесь плохо! Дяденьки плохие. — Получилось по-детски громко — услышали слишком многие.

Надежда присела около дочери на корточки — глаза в глаза.

— Не бойся. Я здесь. И присмотрись, не все же дяденьки плохие!

— Все!

— Неправда. Так не бывает. И мы пришли совсем не к плохим дяденькам, а в этот Храм.

— Он мертвый!

Немедленная волна возмущенного ропота прокатилась по толпе.

— Ну и что! Он не похож на Храмы Защитницы, но посмотри, он по-своему, красив. И он был живым. Его строили не для смерти.

— Он мертвый!

— Допустим. Тогда попробуй просто послушать Храм. Не обращай на дяденек никакого внимания, будто мы с тобой здесь одни.

— А Вилда? А Иркет? — чуть не плача, перебила ее девочка.

— Ну, конечно, оглянись, они всегда с тобой, маленькая. Успокойся и просто послушай сам Храм. Помнишь — мы слушали твою комнату? Но для этого нам нужно войти внутрь. Круг разомкнулся узким проходом, чтобы пропустить их. — Она, взяв девочку за руку, торжествено ввела ее в распахнутые двери.

Первое ощущение, возникшее у Надежды под полукруглыми темными сводами чужого Храма — гнетущая пустота и брошенность. Это, несмотря на толпящихся внутри многочисленных поклонников чужой враждебной веры. Похоже, Альдена оказалась права. Лишившись своего небесного покровителя Храм, действительно, умер.

На беленых стенах крепились освещающие храм факела, обязательно попарно, ручки в стороны, а пламя почти соединялось. Под каждой парой факелов вертикально располагался довольно большой, бронзовый, четырехгранный, торцовый ключ.

Следующее, что привлекло внимание — роспись полусферических низко-нависающих потолков: темно-фиолетовых, под цвет одеяний священнослужителей и цвет ночи. И на них, правильно и достоверно обзначенные кристаллами горного хрусталя с мелкой алмазной россыпью вокруг каждого — все созвездия ночного неба Тальконы слабо, но ритмично мерцающие с частотой чуть меньше секунды, под ритм сердца.

Надежда, наклонившись, шепнула Альдене, чтоб она посмотрела вверх. Девочка завороженно стала смотреть на эту искусную имитацию неба. Вобужденное гудение толпы почти не мешало. Может быть, это не очень вежливо, так любопытно таращиться на оригинальное украшение чужого сурового храма?

А загадочное мерцание так же неожиданно прекратилось, едва они остановились в центральном зале вблизи алтарного возвышения, на котором их маленькую группу встречали пять сурово смотрящих, совершенно седых старцев, видимо, здешнее главное духовенство. Надежда остановилась напротив, держа руки на плечах стоящей перед ней дочери.

Некоторое время они, молча, изучающе, рассматривали друг друга.

Надежда заговорила первая.

— От имени Защитницы и правящей Императорской династии мы приветствуем поклонников Небесного Воина, пригласивших нас под своды своего храма.

Присутствующие отозвались недовольным гудением, ибо сочли такое приветствие почти оскорбительным.

— Пусть венчанная жена Небесного Воина преклонит колени перед величием своего супруга!

— Благодарю за предложение, как-нибудь позднее… — по возможности вежливо отказалась Надежда.

Возмущенное гудение со всех сторон уже прорывалось оскорбительными выкриками. Надежда спиной чувствовала предельное напряжение своих телохранителей, попавших во враждебно настроенный круг. Случись что — ведь ничего не сделаешь — сомнут. Массой задавят.

— Спокойно! — телепатическим контактом приказала Надежда.

И, словно услышав ее, а может, так оно и было — старший Священнослужитель величественно поднял руку, повторив то же самое слово, но вслух и очень грозно.

— Пора начинать обряд Идентификации. Сейчас девочке принесут Священную Чашу. Проследите, чтоб она выпила ее.

Взгляд Надежды стал жестким:

— Нет!

— Что значит «нет»?!

— Это ребенок. И маленький. Поэтому пить здесь она не будет ничего. Абсолютно. Я не позволю. Даже и не мечтайте!

— Но как же обряд?

— А как хотите! Будете объяснять понятно — поймет и без наркотиков. Я не позволю ваших экспериментов над моей дочерью ни при каких обстоятельствах.

Присутствующие вновь отнеслись к ее словам очень враждебно, загудели, переглядываясь, зашушукались.

— Пойдем отсюда! Дяденьки плохие.

— Я с тобой, Альдена, не бойся. — И, значительно громче нужного, добавила: Дяденьки просто не умеют разговаривать с маленькими девочками. В этот Храм еще не приходили дети. — Еще одна остренькая шпилька в адрес и так недружелюбно настроенных хозяев. Но они, кажется, поняли намек. И опять, уже значительно тише и ласковее, обращаясь к дочери: А ты, кажется, хотела послушать сам Храм. Помнишь?

Девочка закивала, соглашаясь.

— Тогда выбери место.

Недоумевающие служители Храма расступились, пропуская их. Вся тщательно намеченная программа рушилась, и было непонятно, как же добиться совершения священного обряда, еще никогда здесь не проводившегося и известного высшему духовенству только из старинных трактатов. У Небесного Воина были жены — обряд Жертвоприношения проводился регулярно, а вот дети, действительно, еще не рождались.

Альдена закрутила головой, оглядываясь, подбежала ко второй колонне слева от алтарного возвышения. Надежда проследовала за ней и, одобряя, медленно качнула головой.

— Разувайся.

Девочка села на пол, сняла туфельки с носочками, заботливо подобранные Вилдой, испуганной тенью следующей за своей воспитанницей. Надежда разрушила дочери прическу, и волосы пушистой черной волной упали на плечи.

— Вставай.

Альдена прижалась лбом к колонне, приложила к ней ладошки на уровне плеч.

— Ноги шире. Так. А теперь слушай только меня и дыши правильно, как я учила. Пошли! — и начала медленно гладить девочку по голове и плечам, монотонно, без слов, баюкая и резко обрывая пение на моменте очень редкого выдоха.

Несколько минут ничего не происходило, кроме вновь начавшегося, на сей раз очень яркого, до отблесков на полу и стенах, ритмичного мерцания созвездий. Но затем девочка громко всхлипнула и Надежда, убирая руки, спросила ее:

— Где ты?

— Здесь, в храме. Очень холодно и пусто.

Девочка еще некоторое время стояла молча, а затем отчетливо произнесла.

— Дяденька. Пришел дяденька!

— Ты его знаешь?

— Нет.

— Ты видела его сегодня здесь?

— Нет.

— Какой он?

— И-кет…

— Это Иркет?

— Нет! — Досадуя на непонимание, начала объяснять девочка, перечисляя: — И-кет!.. папин Бакет… Бе-нет…

— Это охранник?

— Да. Нет! Чужой. Как И-кет.

— У него оружие?

— Да. Другое. Дяденька хороший. Он был здесь и ушел.

— Ты не видишь его больше?

— Он здесь. Он пришел ко мне. Он давно ушел. Его обижали. Не слышали. Не слушали. Все думают — он плохой и злой. — И замолчала.

— Он хочет что-то сказать тебе?

Девочка не ответила. Надежда еще пару минут прождала, затем резко хлопнула в ладоши у головы дочери и подхватила ее на руки, прижимая к себе:

— Все! Возвращайся.

Альдена всхлипнула и открыла удивленные глаза.

Надежда подержала ее на руках еще немного, удовлетворенно чувствуя, что девочка самостоятельно и довольно уверенно восстанавливает свои силы за счет ее собственных, и опустила на пол. А сама пожалела, что не одела боевого пояса, с ним было бы проще поддерживать нужный энергетический уровень. Альдена, шлепая босыми ножками по каменным плитам, уверенно направилась вперед, за руку волоча мать за собой. Перед ними изумленно расступались, давая пройти. Альдена на ходу громко рассказывала:

— Дяденька сказал: у него есть подарок для меня. Здесь. — И указала рукой на левую, самую дальнюю из трех высоких и узких каменных дверей, имевшихся на алтарном возвышении. В храме пораженно ахнули.

Альдена и сама громко ахнула и показала рукой на большую фреску в промежутке между дверями.

— Дяденька! — уверенно произнесла она. — Этот дяденька. — И прокомментировала, жалея. — Он злой здесь. Он был хороший. Ему плохо злому.

По приказу настоятеля ключи, висящие на стенах под факелами, стали снимать и складывать к его ногам. На некоторое время образовалось столпотворение, и все подходящие с нескрываемым любопытством косились на стоящую рядом с ним Надежду с девочкой на руках. В результате образовалась приличная кучка. Надежда прикинула — около пятидесяти штук.

— Нужно выбрать два из них, открывающих эту дверь. — Он расстелил на каменном полу справа от кучки ключей широкую ярко фиолетовую ленту. — Для каждого ключа есть три попытки. Ключ, до которого уже дотронулись, нужно переложить сюда, — и показал рукой за ленту.

Надежда шепотом переспросила у дочки:

— Ты все поняла? Сначала подойди к двери, послушай один из замков, а уже потом подбирай для него ключ. — Дождалась подтверждающего кивка и только потом опустила ее на пол.

И, как все остальные, очень внимательно наблюдала за уверенными действиями девочки.

Первый замок, в конце левого хвоста изображенной на двери, стоящей на двойном хвосте кометы, располагался высоковато для ребенка, и Альгида, встав на цыпочки, старательно тянулась к нему, распластываясь на двери. На некоторое время она замерла, накрыв правой ладошкой отверстие под ключ, а затем быстро подбежала к кучке ключей, практически одинаковых внешне и начала решительно перекладывать их за черту, образованную лентой. Служитель храма, один из тех пяти старцев, грозно навис над ней, наблюдая. Уже на втором десятке Альдена задержала в руках один из ключей, прижала к подбородку. Несколько секунд простояла так с закрытыми глазами и уверенно протянула ключ Служителю:

— Вот.

Уж он-то, даже не проверяя, узнал свой ключ. Но торжественно поднял его над головой, церемонно подошел к двери, вставил ключ в замочную скаважину и трижды повернул, подтверждая правильность выбора.

Только Надежда, единственная, знала, чего стоят ее девочке эти уверенные действия, и видела, как уже устала Альдена. Но пока ничем не могла помочь.

Второй раз девочка медленно перебрала всю кучку ключей, поднявшись, растерянно посмотрела на мать и обиженно развела руки:

— А нету! — голосок дрожал, и в глазах стояли слезы.

— Ребенок ошибся! — громко и беспристрастно объявил Служитель, — Вторая попытка!

И второй раз, уже открыто плачущая девочка безуспешно перебрала все ключи, даже не попытавшись хоть один задержать в руках. И, сердито откинув последний, бросилась к матери.

— А нету! Там нету!

Надежда подняла ее на руки, пытаясь успокоить и восстановить силы чрезмерно измученной дочки. Маленький энергетический вампир был очень силен.

— Ребенок ошибся во второй раз! Последняя, третья попытка!

Альдена капризничала и сопротивлялась.

— Я не хочу! Я не буду! Там нету!

В третий раз она даже к двери не подошла, просто присела на корточки и, громко всхлипывая, начала медленно перекладывать ключи.

Надежда чувствовала, как изменилась атмосфера в храме. Очень многие, особенно простые прихожане, искренне жалели девочку и не уже не испытывали к ней прежней неприязни. И в то же время справа и сзади у алтарного возвышения, среди служителей храма ощущался мощный источник неприкрытой ненависти и злобы. И когда Альдена третий раз обреченно присела выбирать ключ, Надежда уловила один очень четкий мысленный возглас полный торжествующего злорадства:

— Ну, давай, давай, маленькая дрянь! Ищи там то, чего нет! Ключик-то у меня!

Надежда быстро обернулась и столкнулась взглядом с одним из тех троих служителей, что приходили во дворец с вызовом.

И она немедленно вскинула правую руку с громким требовательным возгласом:

— Стойте! На правах матери данного ребенка и законной супруги Небесного Воина, я прерываю проведение обряда! И вы еще смеете называть священным обряд, построенный на лжи! Заранее спланировав его отрицательный результат? Альдена, девочка, подойди ко мне!

Храм опять всколыхнулся, загудев яростно и враждебно. А Надежда присела на корточки, привлекая внимание дочери:

— Альдена, ну-ка поищи свой ключ во-он там. — И рукой показала направление поиска.

Под нарастающий ропот толпы девочка стала медленно обходить служителей храма, заглядывая снизу в их недоумевающие лица, и вдруг требовательно вытянула вперед руку:

— А-дай!

Служитель, к которому обращалась девочка, замер, стараясь не смотреть ей в глаза.

— Ну, так что же? — вполне ощутимым издевательским тоном поинтересовалась Надежда. — Может быть, все-таки отдашь ключ?

И ему уже ничего не оставалось, как, вынув откуда-то из складок одеяния, рывком сунуть заранее припрятанный ключ в протянутую руку ребенка.

Служитель, подтверждая правильность выбора, открыл и второй замок и торжественно провозгласил:

— Свершилось! Дитя небесного Воина прошло обряд Идентификации. Сам Храм подтвердил сегодня это. Ибо, как только Дитя Небесного Воина ступило под своды Храма, зажглось священное сияние, видимое только когда в небе над Тальконой стоит Небесный Воин. Преклоните колени перед живым воплощением Небесного Воина. Ибо этот ребенок, плоть от плоти его, несущий в себе божественную силу, будет всегда пребывать с нами. Мы проведем обряд Приобщения и откроем перед ней великие откровения истинной веры.

И первый опустился на колени перед испуганной девочкой, которая немедленно попятилась к матери.

Надежда дождалась, пока отзвучит торжественный гимн, и потрясенные прихожане поднимутся с колен. Потом, не торопясь, шагнула вперед, подняла с пола разделительную фиолетовую ленту. Нарочито замедленными движениями сняла с девочки синий поясок принадлежности к Защитнице. Но если кое-кто и ожидал, что она подпояшет ребенка фиолетовой лентой, передавая ее приверженцам другой веры, то увидели вовсе не это.

Надежда переплела обе ленты и молча надела на дочку двуцветный поясок, не изменяя ни одному из верований.

Так, по ее мнению, было справедливо.

И уже потом дала знак Иркету, чтоб тот взял девочку. Он легко подхватил ее на руки, почувствовал, что Альдена совсем замерзла, снял с себя куртку и закутал малышку. Она прижалась щекой к знакомому надежному плечу, согреваясь и успокаиваясь, но еще долго коротко всхлипывала, почти засыпая на руках у своего телохранителя.

Настоятель храма обратился к Надежде уже почти вполне мирным тоном:

— Вы знаете, что находится за той дверью, которую открыла ваша дочь?

— Догадываюсь, — коротко отозвалась она.

— Там — Храмовая сокровищница. — И осведомился: — Вы не хотите пройти туда?

— Нет. Зачем?

— Но теперь все эти богатства принадлежат дочери Небесного Воина!

— Ну и пусть. Хотя девочке обещали подарок. Какая-нибудь безделушка вполне удовлетворит ее. — Служитель, согласно кивнув, быстро скрылся за только что открытой дверью, а настоятель удивленно продолжил:

— Вы так спокойно говорите об этом! Да вы хоть представляете, сколько там всего! Эти богатства копились веками.

— Да без разницы!

— Но это наследство дочери Небесного Воина! Она должна принять истинную веру.

— Но не сию же минуту! Вам не кажется, что девочка и так устала?

Вернулся служитель, держа в руках небольшую шкатулочку, щедро отделанную драгоценными камнями в сине-зеленой гамме. Он подал ее в руки Альдене, которая лишь на пару минут заинтересовалась красивой вещицей, а затем вновь склонила голову на плечо своего телохранителя, засыпая.

— Но дитя Небесного Воина должно расти, осеняемое истинной верой!

— Хороша же у вас вера, которая допускает открытое оскорбление женщин и бессовестный обман детей! Что-то все это с трудом сочетается у меня с понятием о Воинской чести. И еще. Вы неоднократно сегодня уверяли меня, что я для вас являюсь законной супругой Небесного Воина. Так вот, на этих супружеских правах я хочу поговорить сегодня со всеми вами. — И вновь услышала усилившийся гул толпы, не ожидавшей такой дерзости. — Для начала я попрошу вас расступиться и дать пройти к люфтеру моей дочери с ее кормилицей и телохранителем. Ребенок устал и хочет спать. И чуть улыбнулась, — кажется, один из канонов вашей веры уже соблюдается: у девочки уже есть вооруженный страж. — И уже совершенно другим тоном. — Вилда, Иркет, и все остальные, кроме моих телохранителей — быстро все в люфтер. Праки Найс, Вас это тоже касается!

Она дождалась, пока все не выйдут из дверей храма, прислушалась, прикрывая глаза, убеждаясь, что и снаружи все в порядке. И тряхнула головой, откидывая со лба волосы.

— А вот теперь поговорим. И первое, что я хочу вам заявить, что пока моя дочь не достигнет совершеннолетия, я не позволю ей участвовать ни в каких ваших храмовых обрядах. Да, она уже сейчас кое-что умеет, но это не значит, что ей уже можно это делать. Организм еще детский и слабый. Вы же ведь сами не заставляете ваших детей поднимать тяжести и выполнять неподсильную работу. Почему же вы пытаетесь заставить моего ребенка делать то, что ей пока не по силам? Еще. Сегодня меня упрекнули в том, что я могла бы родить не дочь, а сына. Так вот. Здесь сегодня присутствовала кормилица моей дочери. Ее мальчик родился в один день с Альденоймоей девочкой, потому что на Западном материке некоторые из ваших коллег, почитателей Небесного Воина, решили продублировать ночь Жертвоприношения. И мало того, они потом бросили девушку одну в лесу, не оказав ей никакой помощи. Никого не интересовало, выживет она после такой ночи или нет. Она выжила и забеременела. И в результате осталась одна, без семьи и без работы. И никто из ваших не предложил ей помощи. Представляете, что ей пришлось пережить, какое нужно иметь здоровье и нервную систему. Она выдержала все лишения, а вот ребенок — нет. Он родился мертвым, и в этом не ее вина, ваша.

— Где, где похоронен мальчик? — сразу несколько голосов из числа Священнослужителей перебили ее. Уцепились за ниточку сенсации, заранее предполагая, что могут создать еще одну материальную точку, место поклонения и упрочения своей веры.

— Не знаю. Спросите потом у Вилды. Хотя, если бы вы вовремя о ней позаботились, то вполне могли бы получить наследника Небесного Воина. И еще. Сегодня Альдена сказала вам, что Небесный Воин добровольно ушел из стен этого храма, потому что его не слышали, и не слушали, превращая в агрессивного монстра. Насколько я понимаю — воин, прежде всего защитник, а уже потом все остальное.

Мне довелось знать настоящих Небесных Воинов, не мифических — живых и действующих. Есть такая межгалактическая организация — Патруль Контроля. До того как стать Рэллой Тальконы я служила в Патруле, и Император Тальконы тоже. Я никогда раньше не задумывалась над этой ассоциацией, но даже цвет их формы, нашей формы, и цвет ваших храмовых одеяний идентичны. Патрульные, прежде всего — хранители правопорядка в галактике. Они спасатели, ремонтники да много чего еще… И, случалось, Патрульные гибли, спасая других людей, и не только людей, но никто, никогда не помышлял об агрессии. Вот Патрульных я для себя считаю настоящими служителями Небесного Воина. — Надежда сдвинула браслет на сгиб кисти, подняла вверх и вперед руку. — Смотрите. У меня в памяти браслета есть несколько снимков. — Она спроектировала луч на белую стену. И комментировала. — Вот это — наш экипаж. Слева я, рядом Ваш Император. Крайний справа — Матенс, строит сейчас космические корабли для Тальконы, чтоб наша планета, и ваша, кстати, тоже, была не хуже других хотя бы в нашем секторе. Вот наше построение на Базе. (Патрульные всех присутствующих на Накасте экипажей стояли в торжественном строю с оружием наизготовку.) Следующий кадр — прохождение полигона. Вот мы в спасательной экспедиции — (пламя бушующего лесного пожара и на его фоне несколько фигур Патрульных, выводящих местных жителей в безопасное место). — Но не думайте, это не так просто, попасть в Патруль! Во-первых, нужно иметь джанерское образвание, во-вторых, там очень жесткий уровень отбора. Это значительно труднее, чем просто молиться в храме. Даже если вы все завтра рванетесь поступать в Джанерскую школу — у вас, у большинства, ничего не получится.

Предлагаю компромиссный вариант. Наш сектор — один из самых удаленных ото всех имеющихся Баз Патруля. Вот на те ценности, что вы напророчили в приданое моей дочери, построить на Тальконе Базу Патруля Контроля. Этим достигаются сразу две цели. Во-первых, Талькона получает мощную охрану и защиту от природных катаклизмов и техногенных катастроф. Все равно в таких случаях планеты вызывают Патруль Контроля. Во-вторых, те, кто физически не пригоден к работе непосредственно в экипажах Патруля, вполне смогут трудиться на Базе обслуживающим персоналом космодрома, да мало ли кем…

И последнее. До рождения моей девочки на Тальконе существовали две, с трудом терпящие друг друга Религии. Сейчас получается, что у ребенка родители являются врагами. И подумайте, где вы видели крепкую, нормальную семью, где муж и жена открыто враждуют друг с другом? И каково от этого ребенку? И главное, это ослабляет нас, как государство и на руку врагам Тальконы. С этим нужно что-то делать. Я не знаю. Честно не знаю. Собирайте ваш высший религиозный совет и решайте. Я только гарантирую, что аналогичный совет также соберется в главном храме Защитницы. Назначайте ваш срок совместной встречи представителей двух религиозных конфессий. Что решите Вы, что решат священнослужители Защитницы, я не знаю, но основательно подумать придется всем.

Между нашей извечной враждой стоит маленькая девочка — наследница двух религий. Надежда Тальконы. — Она замолчала, выдохнула. — Кажется, у меня — все. И я впервые благодарна репортеру за его присутствие — И в этот момент Надежда вдруг вздрогнула со всхлипом. Замерла с изумленным лицом и прижатыми к щекам ладонями. И некоторое время смотрела в никуда расширенными невидящими глазами. Все присутствующие впервые видели Рэллу Тальконы настолько обескураженную, с полностью вышедшими из-под тщательного контроля эмоциями. Неожидано, яркой вспышкой, подробно, до деталей, она вспомнила то самое видение в Храме: Патруль Контроля, оборванный трос переправы, тонкая серебряная цепочка, соединяющая его, ее собственная боль и кровь. Все сошлось! И, сама себе не веря, вслух удивилась:

— Сс ума сойти! Вот оно оказывается что!

Она еще некоторое время отходила от шока понимания, потом отдышалась и негромко проговорила: Я должна вам это рассказать. Около четырех лет назад мне было очень плохо, я попросила объяснения у Защитницы. Она показала мне это видение, но я тогда так и не смогла его расшифровать. И только сию минуту, здесь, я поняла смысл. Слушайте. — И начала короткий пересказ. Окончив, ненадолго замолчала. И устало поблагодарила присутствующих. — Спасибо, что выслушали. А вот теперь я уже точно, сказала вам все, что хотела. И прощаюсь. Думайте и решайте сами. Это ваше право и ваш долг. Не передо мной, перед всей Тальконой.

Под возбужденное гудение толпы она медленно покинула храм Небесного Воина. И свечение на потолке немедленно погасло. Она медленно дошла до люфтера и обернулась к телохранителям: — Я в кабину — остальные сзади. Бернет ведет.

Уселась в крайнее к дверце кресло, жадно опорожнила пакетик сока и И почти сразу откинула спинку кресла, укладываясь.

Бернет кивнул новому своему напарнику, чтоб тот сменил его. Сходил в салон за одеялом и осторожно укутал свою Праки.

Она спала, замерзшая и усталая, а внизу, под люфтером, проплывала Талькона, еще не знающая, какую бурю только что разбудила ее Рэлла. И никто не мог даже предположить, чем же все это кончится.

© Copyright Корешкова Евгения Витальевна (rella@km.ru), 30/11/2008.

Content

Евгения Витальевна Корешкова
Надежда Тальконы

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18