Валерий Осинский

ЖИЗНЬ ИИСУСА

Я написал то, что хотел, и так, как мог, –

остальное решает Бог!

Часть первая. БУНТ

1

В 748 году от основания Рима, в месяц Тебеф, тринадцатого дня, когда на небосводе сошлись три планеты Юпитер, Сатурн и Марс, в провинции Сирия в пределах земель тетрарха Галилеи, «общества язычников» и Переи, Антипаса, старшего сына Ирода Великого, в семье плотника Йосефа и его жены Мирьям родился новый подданный.

На восьмой день после рождения выполнили обряд. На тридцать четвертый, после очищения своего за сына, мать принесла двух горлиц во всесожжение и в жертву за грех.

Мальчика назвали Йехошуа.

2

Закончилась четвертая стража. За отогнутым краем шерстяной занавески, закрывавшей стену, под потолком посветлело окно. У входной двери закудахтали куры, и вдруг петух спросонья прокукарекал во всю дурь. Вдалеке его собратья подхватили перекличку. Под деревянным настилом вздохнула овца. Мужчина на циновке укутался в одеяло и громче захрапел.

Мальчик, еще в плену дремы, прижался к теплой спине матери. Но встрепенулся и решительно выскользнул из-под одеяла.

Дрожа от предрассветного холода, он натянул одежду. Брат, наверное, уже ждал у городского фонтана, и надо было торопиться. Это Иааков научил младшего вскакивать с постели, чтобы прогнать сон.

Мальчик прокрался вниз по ступенькам: ноги сразу застыли на земляном полу. Шерстяной комочек ткнулся в живот влажным теплым носом. Мальчик присел, обнял ягненка за шею и погладил его мягкий чубчик.

— Нет, Барашек, сегодня ты останешься дома! — прошептал он. Отодвинул деревянный засов на двери и скользнул во двор. Ополоснул лицо дождевой водой из глиняной цистерны под водостоком, — сезон зимних дождей закончился, близилась летняя засуха, — и припустил по топкой пыли вверх по улице к северной окраине города.

Иааков ждал у мраморного нимфея. Он нетерпеливо дрыгал босой ногой. Из гранитной стены по разбитым ступенькам сочился ручеек. Горожане называли это место Малым Фонтаном в насмешку над архитектурными роскошествами великого царя. Женщины брали воду в Большом Фонтане в центре у синагоги.

На Иаакове, как и на брате, была туника грубой шерсти, подпоясанная бечевой. На загорелых руках белели зажившие ссадины, а в черных кудрях застряли соломины из тюфяка. Иааков спрыгнул на землю, сердито буркнул: — Пошли! — и зашагал к городским воротам. Йехошуа поплелся следом.

Он был на перст ниже Иаакова и на год младше: тому исполнилось восемь. Но худощавый Йехошуа казался одного с ним роста, и братьев путали.

Они миновали глиняные домишки, прилепленные друг к другу, словно пчелиные соты. Первые крестьяне через городские ворота спешили на рынок.

Тропинка уводила по холму через хвойную рощу. Этот путь был короче дороги на восточном склоне мимо фиговых садов, сикомор и гранатов: по ней крестьяне на ослах везли в город инжир и изюм. Еще ниже, у юго-восточного подножья гор, на юг, к большой дороге на Цор вился караванный путь из Итуреи.

Мальчики спешили к деду в Канны, чтобы идти в лес за травами.

В воображении детей на востоке плавные полукружья горы Фавор позолотились, словно в недрах гранита разгоралась заря. Равнина Мегиддо на юго-западе и долина Иордан на юго-востоке за пихтами и соснами дремала в темно-синей дымке. Вершины гор Гелвуй на юге и Кармил на западе тронули первые краски восхода.

Мальчики зашагали под пологий склон, вдоль терновых кустарников в шесть локтей высотой. Кое-где средь колючек еще белели цветы. Далеко внизу за стрельчатыми верхушками белых тополей высились финиковые пальмы с прямыми стволами, как в сухой рыбьей чешуе. Их огромные изумрудные листья походили на перья гигантских птиц. Тут и там алели цветы приземистых гранатовых деревьев. Первые приветствия птиц новому дню разносились эхом в прозрачном воздухе.

Мальчики припустили по мягкой траве, срезая изгибы тропинки. До Канны было едва ли сорок стадий, или пять римских поприщ. А братья отмахали лишь половину пути.

Наконец, за деревьями завиднелись ряды виноградников, а на вершине холма — крытая соломой на деревянных столбах сторожевая башня от воров. Дальше начинался пригород. В ложбине на краю пальмовой рощи у ручья примостился каменный дом с пристройками вокруг двора. На сочном лугу перед лесом паслись черные овцы и рыжие козы. Одна на задних ногах обгладывала куст, передними опершись о ветки. Из-за сарая вышла бабушка: она несла что-то в подоле. Братья бросились наперегонки через корни и кочки.

Дом Иехойахима и Ханны некогда построил кожевник. За городом. Чтобы тяжкий дух из мастерской не раздражал соседей. И ныне в сарае, где когда-то хранились неотделанные шкуры, еще держалась сладковато-приторная вонь. Дом купил отец Иехойахима, гончар Иааков: выше по крутому берегу ручья было много красной глины, а у городских стен на откосе — в изобилии известняка, его растолченным добавляли в глину. Иааков построил печь для обжига. Выучил сыновей ремеслу и рассчитал подмастерьев. Двое младших братьев Иехойахима обосновались в городе, а он после смерти родителей расширил виноградник. Господь подарил Иехойахиму и Ханне сына и двух дочерей. Сын женился и осел среди гончаров, ближе к дядьям. Виноградники и ремесло приносили небольшой, но верный доход.

За домом в канаве валялась груда битой посуды и черепков. Под навесом стояли два гончарных круга: деревянный, на нем помощники делали заготовки, и каменный, для мастера, с дисками разного диаметра. На каменном Иехойахим обрабатывал детали. На покрывале из козьего волоса сохла глина. Мальчики знали: когда комья рассыпятся, помощники измельчат их и очистят от примесей. Вдоль стены мастерской сохло два десятка кувшинов в бат каждый: им еще предстояло вернуться на гончарный круг. Тут же поблескивали полированными боками кувшины поменьше, не больше лога и ценой несколько лепт. Особняком под навесом стояли четыре дорогих кувшина: два рифленых с черно-красными поперечными полосами и два черных — для мирта, сделанные на заказ. Перед обжигом дед опускал эти кувшины в оливковое масло, чтобы они окрасились в черный цвет, и заставлял помощников тщательно полировать бока посуды деревянными терками, придавая кувшинам глянец.

Братья нашли деда за гончарней под навесом, пристроенной к внешней стене у леса. Это был еще крепкий мужчина лет пятидесяти, сутуловатый и мосластый. В его вьющихся черных волосах и в бороде едва змеилась седина. Рабочая эскамида открывала крепкие икры и шрам на правой лодыжке. Дед жестикулировал и басил какие-то пояснения коротышке с одутловатым лицом. Поверх синдона тонкого полотна тот носил светло-коричневый гиматий, на ногах греческие сандалии. Дед добавил в кисет незнакомца щепотку измельченных листьев сухого дурмана и наказывал вдыхать дым травы, чтобы не задыхаться при грудной болезни.

Люди считали Иехойахима своенравным чудаком. На досуге он любил приврать о далеких странах, где якобы бывал. Говаривали: в молодости он ослушался отца и подался за Иордан к ессеям. Другие утверждали: на севере у язычников он дошел до самого Великого города, а потом нанялся в отряды Варрона, тогдашнего правителя Сирии, и очищал мечом окрестности Дамаска от разбойников Зенодора: земли последнего по приказу Цезаря перешли Ироду Великому. Утверждали: врачевать Иехойахим научился у ессеев. Другие — что старый гончар хранил короткий меч: подарок сотника за доблесть.

Под навесом на полках, уложенные в аккуратные ряды на полотняные тряпки, сушились травы.

В Канне лечил грек Елисей, окончивший Александрийскую медицинскую школу, а при синагоге в Назарете — хирург. Ученые присылали к старому гончару за травами. Елисей подарил Иехойахиму таблицу соотношения крови, флегмы, желтой и черной желчи к временам года и предрасположенности к болезням, составленную по трудам знаменитого Полибия, зятя великого Гиппократа. Только чтец молитвенного дома в Назарете, фарисей Ицхак, прозванный людьми «косолапый» — при ходьбе он волочил ноги и спотыкался, словно изможденный служением Закону — недолюбливал Иехойахима. Он пенял: простолюдину заниматься исцелением — грех. Но мирился с тем, что люди с разрешения равви обращались за лечением не к Богу, а к лекарям. Иааков ходил в школу при молитвенном доме, и как-то в лесу спросил деда:

— А разве не сказано в третей книге Закона, что люди болеют, не исполняя заповедей Господа, и Господь посылает на них чахлость и горячку?

— Сказано… — пробасил Иехойахим.

— Так зачем мы ищем для них снадобья, перечим Господу? Не грех ли это?

Иехойахим хмыкнул, смекнув, чьи речи перекладывает внук.

— Но если человек выздоровеет, не значит ли, что Господь отпустил ему грехи?

Подумав, мальчик согласился.

— А, помогая больному, не помогаем ли мы Господу? Может ли грешник угодить Богу?

Йехошуа засмеялся.

— А ты, смотрю, ленив. Оставался бы дома, если не хотел идти в лес!

Иааков покраснел: от деда не утаить мысли. А Иехойахим обернулся к младшему:

— Смотри-ка! Мал, а понимает. Да и памятью Господь не обидел! В травах больше тебя смыслит, и Закон лучше тебя постиг.

У Иехойахима было пять внуков и две внучки. Никого из детей он не выделял, чтоб не обидеть других. Правда, кроме Иаакова и Йехошуа, остальные были малы, чтоб ими занимался. Иааков нетерпеливый как отец, неуступчивый в потасовках, смелый и осторожный, не помнил зла. Йехошуа, по наблюдениям деда, не обладал ловкостью брата. Но его твердость подчиняла старшего. Черные глаза таили иронию на пылкие слова брата, а наедине дед и внук могли не проронить ни слова, и диалог молчания делал их друзьями.

Иехойахим отпустил покупателя. От деда пахло травами и цветами.

— Пошли собираться! — сказал он.

Дети побежали во двор. Из дома выглянула Ханна. Мальчики бросились к ней. От бабушки пахло ржаными лепешками и козьим молоком. К сорока пяти от тяжелой работы фигура ее напоминала колоду для колки дров. Но из-под платка, обвязанного плетеным пояском, вились густые черные волосы. Загорелое лицо в мелких морщинах хранило скромную красоту, унаследованную обеими дочерьми. Ее зрение ослабело за прялкой, но это не мешало Ханне: утварь в доме была на местах, и она могла найти вещи на ощупь. Иехойахим поил жену отваром из сухого аира и делал ей горячие и холодные примочки на глаза. За большой рост она шутливо называла Иехойахима Великий.

Бывало, вечерами они с внуками слушали рассказы гончара о городах и башнях, возведенных кичливым царем во славу семьи и друзей. Агриппион, восстановленный и переименованный в память о друге приморский город Анфедон; Друзион, красивейшая башня в честь пасынка Цезаря, на волнорезе в двести локтей шириной в гавани Стратоновой Башни, переименованной в Цезарию и заново отстроенную из известкового камня; Антипатрида, город на равнине в честь отца; Кипра, изумительной красоты крепость в Иерихоне, посвященная матери…

В рассказах деда всегда появлялись новые подробности.

Давным-давно Иехойахим у городского ручья попросил Ханну напиться из кувшина. На незнакомце был выгоревший гиматий и рыжие от пыли сандалии легионера из вспомогательного отряда. Парень вел навьюченного осла и прихрамывал на правую ногу. В его черных глазах резвились веселые огоньки. Еще дважды, подпоясавшись кожаным поясом, в красной тунике изо льна и в легком, до колен, полосатом халате, молодой франт поигрывал медным ножичком с золотой рукояткой — выставленная напоказ роскошная безделушка — и под теревинфом недалеко от ручья поджидал свою застенчивую знакомую. Через месяц он прислал в дом родителей Ханны братьев, потому что еще не обзавелся в этом краю друзьями. Молодые обменялись серебряными браслетами, и Иехойахим заплатил будущему тестю мохар серебром. Он получил в приданое виноградник рядом с землей отца. В месяц же Тшири, после Дня Очищения, когда козла изгнали в пустыню и удалили грехи народа, Иехойахим привел молодую жену в дом отца по дороге, освещенной факелами. У Ханны отчаянно билось сердце, когда в темноте, в спальне, пахнувшей миртом и елеем, он коснулся ее ладони, и она поняла, что должна стать женой этого чужого огромного мужчины. Тогда он потерся мягкой бородой о ее щеку. Ханна засмеялась, и страх прошел.

Давно уже красная туника и халат перешли сыну, «молодой франт» ссутулился, и большие ладони его стали шершавыми, как пористый камень, черные же глаза потускнели, и в округе нельзя было найти дома, где бы ни было горшка или светильника, сделанного Иехойахимом. А старый гончар задумчиво вглядывался на север в сторону горы Ермон, откуда лет двадцать назад он вернулся, ведя на поводе груженого осла.

Дед приказал жене завернуть лепешки в листья смоковницы и уложить в котомки.

— Приходил Савва, торговец, — сказал он. — Днями он вернулся из Антиохии. Там говорят, десятину опять будем платить не Богу, а Цезарю…

— Порази их пророк Эллия.

— Легат Квириний приказал всех посчитать. Так Савва говорит.

— А легат выше народоправителя? — спросил Иааков.

— Выше, — пробормотал гончар и покивал. — Забыли Маковеев.

Мальчики переглянулись. Слова деда таили угрозу. Ханна вздохнула.

3

Более не мешкая, дед и внуки отправились по ложбине вдоль ручья. За поясами ножи (чтобы срезать кору молодого дуба), на плечах котомки.

Тут и там пестрели цветы, как разноцветный бисер на изумрудном бархате. Иехойахим, походя, напоминал внукам знакомые травы и задерживался у неизвестных: объяснял, когда и где их лучше искать и собирать. Дед показал внукам белую омелу, паразитом вцепившуюся в развилину старой сосны. Желтовато-зеленые цветы омелы почти осыпались. Иехойахим объяснял, как из ее листьев готовят настойки, чтоб изгонять беса из одержимых. Рассказывал с иронией, и мальчики не поняли, шутит дед либо говорит правду.

У ручья сделали привал. Иааков упал навзничь, отшвырнув через голову пустую котомку. Йехошуа опустился рядом с дедом. Сумка Иехойахима была полна травами.

— Деда, — глядя в небо, проговорил Иааков, — расскажи, как бесов изгоняют!

Иехойахим хмыкнул и под плеск воды и щебет птиц заговорил о корне Беара.

— Некогда жил великий Царь. Он превосходил всех царей земли богатством и мудростью, и царствовал от Евфрата до двух морей и Египта. И был он так могуществен, что жил в мире со всеми царями. Ибо никто не помышлял воевать с ним, а народ его благоденствовал: у каждого был виноградник и смоковничный сад. Даже сам фараон и царица Савская искали встречи с Царем, чтобы послушать от его мудрости.

Отовсюду доставляли Царю золотые сосуды, оружие, украшенное драгоценными камнями, одежды из дорогой парчи и виссона, шитые золотом и серебром. Благовония привозили из Аравии. Лучших коней царские купцы покупали в Египте и Куве за сто пятьдесят шекелей и приводили Царю. Каждый год фарсисские корабли привозили Царю по тысяче талантов золотом, слоновую кость, обезьян и павлинов. Серебро ценилось как простой камень. Дворец же Царя был сложен из дорогих камней в восемь и десять локтей длиною, обтесанных по размеру и отрезанных пилами. А внутри дворца полы, стены и перекрытия были из ливанского кедра, который прислал Царю повелитель Цора. И кедр ценился не больше сикоморы, той, что в доме бедняка.

Медный мастер из Цора отлил Царю два медных столба в сорок локтей высотой каждый и двенадцать локтей в окружности, и водрузил на них золотые венцы по пять локтей высотой, и все это покрыл сеткой, плетеной из золотых цепочек, а сетку украсил яблоками из граната.

Во дворце было несчитано покоев, и вся посуда из золота. Колоннады из белого и розового мрамора пересекались во внутренних дворах, дорожки для прогулок разрезали несчетные сады, перебегали по мостикам каналы и огибали бассейны, пруды и озера. А у берегов под ивами и пальмами ждали лодки, внутри обитые шелком и бархатом, и чуть поодаль из золотых статуэток лилась вода. И вокруг озер и прудов высились башни для ручных голубей, бродили лани, и за ними ухаживали тысячи смотрителей.

Было у Царя сто тысяч стойл для коней, впрягаемых в колесницы, и пятьдесят тысяч колесниц, каждая из которых была куплена по шестьсот шекелей в Египте. Для конницы стойл было вчетверо меньше. Каждый день Царь и его придворные съедали сто коров пшеничной муки, тридцать откормленных волов и столько же с пастбища, сотню овец, не считая диких оленей, серн, сайгаков и дикой птицы.

А престол Царя, с которого он судил подданных, был невиданным во всех царствах: из слоновой кости, обложенной чистым золотом. И на каждой из шести ступеней к престолу восседало по сторонам по два льва, литых из чистого золота, с алмазными глазами, числом львов двенадцать.

Царь высился на золотом троне с подлокотниками из слоновой кости, и трон был украшен жемчугами и алмазами. И когда солнце заглядывало через три ряда окон в зал, где Царь принимал правителей и послов, правители и послы склоняли головы и опускали глаза, ослепленные блеском тысяч лучей, что отражали драгоценные камни.

По обе стороны трона Царя охраняли два свирепых льва. И движения брови повелителя доставало, чтоб звери разорвали дерзкого, осмелившегося быть непочтительным к мудрости его.

И дарована была Царю мудрость Богом за его деяния. И правил он в блеске, славе и могуществе своем. Но сказано: ибо нет человека, который не грешил бы. Сделал Царь неугодное Богу и за то был наказан Им: постигло его безумие.

Возлюбил Царь много жен. И сластолюбие его не ведало границ, как и его венец. Везли ему наложниц отовсюду, красивых жен из многих царств. И кто из них осмелился противиться Царю, ту силой приводили на позор. И возроптали на Царя соседи: лучших жен вели на поруганье. Но презирал Царь гнев князей. За роскошью, развратом забыл он свой народ. А если о своем народе не знает царь, достанет ли ему забот о чуждых! Когда ж друзья, с которыми властитель добыл мечом весь мир, ему пеняли, Царь в бешенстве их в крепость заточал либо казнил. И отвернулись от него друзья, ушли служить другим вельможам. Тогда Господь безумием покарал Царя: влюбился Царь в свою дочь, в юную царевну невиданной красы. Кожа ее была бела, как кость слоновья, нежна, как атлас. Глаза, как чистые озера в садах отца. А волосы мягки, как пух лебяжий. Была она кротка, как серна. Служанки мыли ее своими слезами умиления. Слетались голуби взглянуть на красоту царевны. Газели выходили из садов, чтоб есть из ее рук и греться добротой царевны. Ей птицы пели гимны. И не было живого, кто б ни любил царевну.

Но черной ночью приползло несчастье, померкла радость, запеклись сердца. Царь льстивый под любым предлогом вел дочь к себе, одаривал ее одеждами злаченого шитья, сокровищами подневольных стран. И всякого, к кому он люто ревновал, велел немедленно казнить. И даже ненависть жены, матери царевны, преградой не была ему. Мольбы же дочери лишь распаляли сладострастного Царя. Но Бог берег его от искушения.

Три брата было у царевны, три храбрых воина. Старший в гневе замыслил умертвить Царя и подбивал на это братьев. Средний не знал, как поступить, ибо жалел отца, но и жалел сестру. Младший же противился отцеубийству. Он знал, что мудрость властелина не знает равенства в веках, безумие отца лишь наказание Бога и испытание им, его сынам. Не будь они детьми отца, мудрейшего из сущих, коль не поступят так, как повелел им Бог. Мать подсказала им о чудном корне. Прикосновение его уймет умопомраченье. И трое, оседлав коней, не мешкая, отправились на поиск.

Проехали они пустыню и хребты, и вот Беара, где, сказала мать, в ущелье рос волшебный корень. Всю ночь гонялись воины за голубым огнем. Отчаяние сравнялось их с упрямством добыть лекарство для отца, но тщетно: пламя ускользало, как край небес, который видят все, но не коснутся.

И младший повелел идти к огню от трех сторон: четвертой стороной гранит утеса, закрывший небо. Они брели за ускользавшим светом, прикончив в клочья платья, в кровь содрав лицо. И, наконец, когда сошлись подле утеса, то пламя тихо тлело возле ног. Осталось вынуть корень из земли.

Лишь старший в нетерпении склонился над чудным лепестком огня, раздался голос. Разве царица не сказала вам: кто первым к корню прикоснется, немедленно умрет. Другого ждет безумие. Лишь последний возьмет его, но так, чтоб не касалась его рука отростков?

Обернулись братья. Голубой свет играл на льняных одеждах старца. У ног его сидел огромный пес. Да, говорила, старший отвечает, и решимость его спасти сестру от позора, а отца от мерзости, была так велика, что он готов был умереть. Да, ответил средний брат, готовый заплатить безумием Богу. Что делать нам? — спросил младший, желавший себе участи братьев.

Ответьте мне, что есть всего сильнее, и научу я вас, как корень откопать, ответил старец.

Первым молвил старший.

Сильней всего вино. Оно равняет мудреца и глупость, царя и чернь, славу и позор, богач подобен бедному, не знает человек печали, не помнит долга, совести, он хвастает пред Богом, друзей не помнит и любви к семье, он обнажает меч на брата, а, отрезвев, не помнит дел своих!

А средний брат ответил. Всех сильнее царь. Владеет он землей и морем, он посылает армии на смерть, никто не смеет преступить царева слова, людей стирая в прах и города. Народы дань ему приносят, и волю слушают его. И даже, если спит он, весь во власти слабых, они его жизнь стерегут.

Младший сказал. Всех женщина родит: царей, что правят миром, и их рабов. Она вскормила тех, кто насадил сады, засеял пашни. И человек бросает ради женщины род, его вскормивший, не помнит кровь ради нее. Он грабит, он крадет и убивает, награбленное в дар возлюбленной несет. Грешит перед Богом ради женщины, гнева Бога, не боясь. И даже царь, которому покорны народы и цари, становится безумным перед женщиной, готов положить к ее ногам подлунный мир. Так не сильней ли всех она? О, нет!

Сильнее женщины лишь истина, в ней нет неправды. Уйдут в века и люди, и цари, останется лишь истина одна, бессмертна и вдали от зла. Лишь к истине взывают люди, и все трепещет перед ней. Она есть сила, царство, и величие, и власть во все века. И истина есть — Бог.

И молвил старец. Благословенны люди, дарившие такого сына миру! Он повелел копать, чтоб корень возвышался над землей. Затем связал веревкой пса и корень. И только пес извлек волшебный пламень, как тотчас же издох. А братья поклонились старцу и осторожно довезли Беару к дому. И всякий встреченный ими на пути их славил.

Когда же двое старших отца в саду схватили, где тот замышлял, как бы соблазнить царевну, и младший корнем до безумца прикоснулся, то Царь прозрел. Упал к ногам детей он и просил прощения у всех, кого обидел в забытьи. И славил Бога он, что подарил Господь ему таких детей. И была радость по царствам. Дочь Царь выдал замуж и наградил сынов. Господь простил Царю его грехи. И правил Царь мудрей, чем прежде, во славе, недоступной смертным.

Иааков горящими глазами смотрел перед собой. Йехошуа грустно улыбался.

— Деда! — прошептал Иааков, чтобы не разрушить волшебство рассказа. — А не звали ли Царя Шеломо? — Гончар снисходительно улыбнулся и не ответил. — А кто был старец?

— Наверное, книжник, посланный Богом! — задумчиво сказал Йехошуа. — Деда, ужели в подвиге могущество человека и смысл его жизни?

— Смотря какой подвиг! Растить виноград, родить и праведно наставить детей, жить в уважении и почете перед людьми тоже подвиг.

— А что важнее: подвиг Давида или подвиг смертного, который умер за грехи людей, а его презирали, как вора?

Иехойахим покосился на внука.

— Вам разве читали из пророка Иешайи?

Йехошуа пожал плечами:

— Раби Пинхас рассказывал…

Иааков насторожился. Он припомнил недавние чтения из книги пророков о каком-то воре и не мог взять в толк, почему вопрос заинтересовал деда и Йехошуа?

Часто Иехойахима поражали не столько вопросы внука — бывший легионер среди природы нередко сам мечтал — а то, что их задавал семилетний мальчик. За глубокими, как омут, зрачками сына Мирьям гончару мерещилась пугающая вселенная: она лишь ночью открывает свое величие смертным. Иехойахиму казалось: младший внук родился с мудростью взрослого, и этому долговязому мальчику открыто запредельное знание.

— Величие подвига определяет цель, — ответил Иехойахим. — Настанет день и твое сердце ответит тебе, что есть подвиг. Ты еще мало видел.

— Разве не Шеол мера поступков?

— И многие из спящих в прахе земли пробудятся: одни для жизни вечной, другие на вечное поругание и посрамление. Так говорил пророк Даниэл, — ответил дед.

— Возвратится прах в землю, чем он и был. А дух воротится к Богу, который дал его, — пробормотал мальчик и в голосе внука гончар услышал тревогу.

Дар Господа, свою великолепную память, мальчик вначале принял, как способность дышать. Потом Йехошуа заметил: от книжных истин взрослые скучают. А вне собрания забывают о Том, Кто даровал им этот мир: их занимают пустяки. Сверстники же Йехошуа уныло зубрили непонятные им стихи, и, отложив свитки, с резвостью детенышей животных предавались забавам их природы нефеш.

Однажды на собрании в синагоге Йехошуа повторил вперед раби таргум из пророка. Мужчины посмотрели на мальчика с изумлением и неодобрением: религиозное рвение не отменяло уважение к служителю Бога и соблюдение обряда. Йехошуа покраснел и потупился. Другой раз мальчик в доме книги поспорил с неточно цитировавшим чтецом. Дети поджидали зазнайку на улице, чтоб указать умнику его место: слишком много мнил о себе сын плотника. Но Лепешка, сын Клеопы, — он вечно носил за пазухой хлеб, — заступился за брата. Йехошуа стал сторониться людей.

Познав ремесло, Йехошуа заметил: чем тяжелее работа, тем самозабвеннее люди отдаются праздникам, и не вспоминают горечь будней. Они не любят напоминаний пророков, а их страх таит неведомое знание.

Это случилось в четвертый день перед шабат в месяц Адар, после праздника Пурим в самый разгар уборки льна, когда солнце набрало жаркую силу. Старый водовоз Маттия умер. Маттия жил в конце улицы и иногда предлагал плотнику воду за лепту. Водовоза похоронили до захода солнца в яме, обложив тело камнями и присыпав землей. Сверху положили каменную плиту и побелили могилу.

Его завернутое в материю тело быстро пронесли на деревянных носилках: мухи вились над потными спинами носильщиков. Водовоза провожали четверо родственников и соседи. Плакальщиц не на что было нанять, и никто из мужчин в знак скорби не сбрил бороду.

Дочь Маттии, Рода, хромая от рождения, седая дева с тупым лицом, едва поспевала за людьми. Женщина шумно сопела и, босая, подпрыгивала, словно бочка отца на ухабах. Отец единственный жалел ее. Теперь Роду ждала судьба увечной побирушки. И Йехошуа не мог забыть растерянный взгляд Роды.

Он понял, что такое смерть. Мальчик сел в пыль, поджал колени и заплакал: нет вечной радости и счастья, а есть только тоска и ужас, о которых люди старались забыть.

Когда слезы вымыли из сердца отчаяние, Йехошуа вспомнил о раби Пинхасе.

Их дружба началась с оговорки Йехошуа в собрании. Проходя мимо расступавшихся горожан, Пинхас остановился возле Йосефа и Йехошуа и спросил мальчика, не гончара ли Иехойахима он внук? И одобрительно кивнул.

Потом они встретились в учебной комнате при синагоге. Пинхас узнал о здоровье отца и дедушки. Йехошуа помялся: в углу над столом подслеповато сгорбился хазан. Он читал, словно нюхал пергамент. Вдруг — хряснул ладонью по доске в тщетной охоте за мухой и испуганно заморгал на раби. В комнату нетерпеливо заглянул Иааков, поджидавший брата.

— Ты что-то хотел спросить? — сказал Пинхас Йехошуа. Густая колечками борода и усы раби скрывали улыбку, но его доброжелательный голос ободрил мальчика.

— Раби, в Книге хвалений нам читали о душе. Есть ли это весь человек, который восстанет в вечную жизнь или будет брошен в долину Енномову, или это только тень его?

Священник с любопытством взглянул на мальчика: гиматий, слишком легкий для прохладной погоды, старые сандалии велики и, верно, достались от старшего. Пинхасу редко задавали отвлеченные вопросы, обнаружив знание священных книг. Тем более редко люди бедного сословия. То о чем говорил мальчик, понял бы не каждый взрослый, ибо ни в Книге хвалений, ни в Великой аллилуйе не пояснялась разница между тем, что подвержено тлению, и тем, что навеки принадлежит Богу. Пояснять же взгляды людей своего круга в Ершалаиме, то есть, что он не верит в воскресение после смерти и презирает столичных богословов, обезьянничающих перед Богом по неписаным законам, он считал лишним: это только запутает ответ. Пояснения языческих мудрецов были не менее сложны для мальчика, чем его вопрос. Раби подумал и ответил:

— Ты знаешь гончарное ремесло? Не очень? Тем лучше. Сделай для меня горшок без сторонней помощи.

Спустя семь дней мальчик остановил его у молитвенного дома. На лбу поверх молитвенного платка и на правой руке у Пинхаса были филактерии: он не успел их снять. Йехошуа подал кривобокий предмет из необожженной глины, напоминавший горшок. Пинхас повертел изделие и сдержал улыбку.

— Ты раньше делал это? — спросил раби. Мальчик отрицательно кивнул. — Значит, это знание было у тебя до рождения, и теперь ты вспомнил его, не так ли? — Йехошуа неуверенно подтвердил. — Подобное говорил давным-давно один языческий мудрец. Теперь так думают многие в Александрии и даже в Риме. И то, что сохранило твое знание, некогда освободится от твоего тела…

Мальчик подумал и улыбнулся.

— Я понял вас, раби! — Тот одобрительно потрепал ученика по плечу и повернулся идти. — А не есть ли это просто наблюдательность и смекалка?

От изумления Пинхас стал и беззвучно рассмеялся.

— Не хочешь ли ты поспорить с великим Платоном? — успокоившись и поглаживая бороду, спросил он. Йехошуа смутился. Пинхас приподнял подбородок ребенка и заглянул в его глаза. — Не знаю, зачем Господь обронил в этом захолустье драгоценный камень. Может, чтобы его огранили? Заходи ко мне, когда будешь свободен. Я постараюсь научить тебя тому, что знаю. Возможно, удастся подготовить тебя для раввинской школы.

После зимних дождей мальчик помогал Йосефу ремонтировать в окрестностях сторожевые вышки на виноградниках и ладить новые. Затем с отцом и дедом подрезал виноград, собирал с гончаром травы.

Но теперь Йехошуа должен был рассказать учителю о своем смертном ужасе.

Он вбежал по каменным ступенькам бокового входа в учебную комнату с длинными лавками — тут было безлюдно — и толкнул дубовую с медным кольцом дверь в библиотеку. Раби по-домашнему в льняном хитоне, подперев голову, читал пергамент. Кисть его тонкой руки казалась почти прозрачной. Сандалии валялись по сторонам. Учитель потер пятку о пятку.

Косой луч через высокое окно преломился на медных штырях свитка, и зайчики дремали на потолке и полках вдоль стен. Повсюду были кувшины с рукописями. В углу под погашенными светильниками в виде лап льва стоял пюпитр. На нем развернут пергамент. В небольшой чашке краски. На краю небольшой медный нож для заточки деревянных перьев: Пинхас затемно сверял тексты. Раби приветливо поманил мальчика.

— Ты сумеешь прочесть это? — Пинхас показал на свиток. Йехошуа отрицательно кивнул. Он знал пока лишь арамейскую грамоту.

— Если вы прочтете вслух, я сумею повторить.

— Ты должен понимать сказанное и разбирать написанное! — Пинхас говорил, как обычно, тихим голосом, словно ворковал. — Это умножит знания. Слова, сказанные вслух, мешают думать. А когда ты вчитаешься в каждое слово, истина скорее откроется твоему сердцу.

— К чему человеку истина, если он не переживет ее?

Пинхас нахмурился. Йехошуа устыдился своего непочтительного тона.

— Вчера умер старый Маттия, — сказал он. — Мне впервые стало страшно!

Раби прошел по комнате, задумчиво поглаживая бороду. Мальчик осознал свою смертность: каждый проходит это. Дальше была либо покорность Богу, либо противное Ему, когда разум тщится спасения тленной плоти, а лютый Зверь подстерегает безумца.

— Не потому ли Господь на Синае дал Мошеаху заповеди и Закон, а Мошеах завещал скрижали народу, что Господь знал глубины низости человека, его страхи, и то, что человек будет сомневаться всегда? — спросил Пинхас. — Не тех ли, кто забыл Закон, гонят камнями и распинают, как воров?

— Но Господь дал Закон живым, учитель. Я не собираюсь его преступать.

Они переглянулись. Раби тронул ученика за плечо.

— Прости, я не хотел тебя обидеть. Для большинства Закон — щит, что оберегает людей от людей. Для избранных Закон — их сердце. И эти немногие опаснее первых, ибо даже мудрейшие ошибаются. Но сказано, Преисподняя и Авадон открыты перед Господом, тем более сердца сынов человеческих, и держать в сердце своем неугодное Богу и не покаяться, думая, что это тайна для Него, значит противится Ему! — Раби испытующе посмотрел на мальчика. Тот потупился.

— Да. Я сомневаюсь, учитель! — негромко проговорил Йехошуа. — Маттия никогда не проедет на своем осле за водой. Придет день, когда дедушка не встанет за гончарный круг, отец не обстругает доску. Что проку в знании там, откуда нет возврата. У Иова сказано, даже для дерева есть надежда, ибо, если и будет срублено, то снова оживет. Едва почуяв воду, пень, замерший в пыли, дает ростки и пускает ветки. А человек умирает и распадается. Ляжет и не встанет! Когда умрет человек, то будет ли он опять жить?

Пинхас понял: ответ Емфаза из той же книги известен ученику. Давно уже не было у священника столь знающего собеседника. На лбу раби выступила испарина.

— Да, действительно, человек, рожденный женщиной, выходит и отпадает, как цветок; убегает, как тень, и не останавливается, — начал он словами из Иова. — Но там же сказано, что в последний день он восставит из праха распадающуюся кожу и во плоти человек узнает Бога. И пророк Даниэл свидетельствует о том же. В Книге же хвалений сказано, что только тот, кто всегда видит перед собой Бога, возрадуется сердцем, и даже плоть его успокоится в уповании. Во второй же Книге Царей говорится, что понесся Эллия в вихре на небо перед глазами ученика его Элиши, но не умер. А Энох, чтимый в народе сын Иареда? Он тоже был призван за праведность свою живым к Господу, как сказано в первой книге Моше.

— Но может ли слабый человек бесконечно верить лишь в то, что было, либо грядет. Надежда, долго не сбывающаяся, томит сердце, говорит Шеломо. А если человек усомнился, что удержит его от дурного?

Пинхас подал Йехошуа с пюпитра медный ножик.

— Изрежь свитки. На них начертаны слова истины, и сегодня ты переживешь ее…

Мальчик отшатнулся.

— Ты не сделал это из любви ко мне или из страха, что тебя накажут?

— Потому, что это безумие!

— В тебе, как и в любом, есть Бог. Как сказано в песне Давида: благословлю Господа, вразумившего меня; даже ночью учит меня внутренность моя; ты указал мне путь жизни.

— Но и змея без нужды не жалит.

— Змея тоже творение Бога.

— Тогда и ей он восставит из праха распадающуюся кожу?

Пинхас нахмурился.

— Если ты пришел попусту тратить слова, то наш разговор окончен. При многословии не миновать греха, а сдерживающий уста свои разумен. — Мальчик покраснел. Раби смягчился. — Ты меня плохо слушаешь. Сегодня отчаяние твой учитель. Только Бог знает, как должно поступать человеку. Ибо в жизни чаще добро не вознаграждается, а вина не наказывается. Нет абсолютных праведников, как нет закоренелых злодеев. Но помни, что говорят в народе: какою мерою мерите, такою же отмерится и вам. Если за благие поступки ты ждешь от Бога платы, ты — раб жалкий. Если ты милосерден к ближнему, как Господь милосерден к тебе, ничего не требуя от тебя, кроме любви к себе, тогда ты подражаешь Богу. Так говорили Антигон из Шухо и знаменитый Гиллель. И сердце всякого праведного открыто для этой истины. Смотри в сердце свое. Книжные знания откроют тебе много дорог, но только сердце укажет единственную.

Знаю, я не ответил на твой вопрос, — продолжил раби, — потому что никто из ныне живущих не видел тех, кто бы вернулся оттуда. Но спроси себя, есть ли хоть один человек на земле, за которого ты, не задумываясь, отдал бы жизнь? Если — да, чего стоит смерть?

— Значит, вы все же не верите в пророчество Даниэла?

— Некогда царь Хиркон и его брат Аристобул подняли народ на народ, чтобы разрешить похожее сомнение. Но даже мечом они не добыли истину. А если бы ты увидел вернувшихся из Шеола, ты бы успокоился? — в голосе Пинхаса прозвучала едва слышная ирония. — Вечная жизнь! А справедливо ли это? Тогда бы и злодею, зная, что он бессмертен, хоть не плотью, но душой, жилось бы вольготно.

— Учитель, если люди живут, значит они победили страх смерти?

— Но не уничтожили его.

— Не слишком ли сурово Бог наказал людей за первый грех?

— Не нам судить Бога! — Пинхас остановился у окна, поглаживая бороду. — Если бы хоть один человек вернулся оттуда, это перевернуло бы мир.

Йехошуа рассказал Иаакову о водовозе. Братья сидели позади дома Клеопы, свесив ноги с крыши сарая. В пыли дикие голуби и стайка воробьев дралась за крошки. Мальчики щипали от лепешки и бросали птицам.

— Меньше читай, брат. Свихнешься. Пойдем. Кой-чего покажу…

Во дворе тетка Мирьям, мать Иаакова, требовательно позвала сына. Братья припустили вниз по улице, поднимая султанчики пыли.

В стадиях четырех за городом в ивовой роще у глубокого ручья мальчики юркнули в осоку и затаились. Пахло цветами. В траве звенели потревоженные комары. Тяжелые ветви деревьев, склонившись над тихой водой, слушали, как течение уносит время.

— Искупаемся? — Йехошуа полагал они пришли за этим.

— Тихо! — прошептал Иааков. Он вытянул подбородок, повертел головой и подполз ближе к воде. Затем сделал знак брату.

На другом берегу послышались голоса и смех. На песчаную отмель между деревьями вышли несколько молодых женщин с узелками на головах и две девочки-подростки. Опустив поклажу, женщины принялись скидывать с себя расписанные узорами туники: решили искупаться перед стиркой белья. Женщины оказались напротив мальчишек в каких-нибудь двадцати локтях. Йехошуа перевернулся на спину и, заложив руки за голову, уставился в небо.

— Ну, ты чего? — дернул его за локоть Иааков. — Гляди!

Йехошуа покосился через плечо на берег. Две женщины уже обнажились и, собрав смоляные косы в узлы на затылках, вошли по колени в речушку. Они весело заохали, присели, трогая студеные струи, и выпрямились. Женщины задорно поглядывали друг на дружку, словно ожидали, кто первая ухнет в стремнину. Йехошуа только и разглядел тяжелые груди с большими розовыми сосками, да что-то рыжее внизу живота и подмышками в белой соли. Когда старшая из женщин, снисходительно кривя рот, пошла к воде — у нее были вислая грудь и короткие жилистые ноги — Йехошуа покраснел и отвернулся.

— Гляди, сейчас младшие полезут! — горячо прошептал Иааков.

— Грех это. В законе сказано…

Иааков отмахнулся.

— Закон знаешь, а как женщина устроена — нет! Они язычницы, значит можно. Смотри, смотри. У той, что слева уже волосы. Как мох в расщелине камня…

Йехошуа заткнул уши пальцами, но все равно слышал звонкий смех и визг купальщиц. Он покосился на брата. В глазах того тлел сладострастный огонь, и весь он напрягся, как подросший щенок, учуявший суку. Йехошуа осторожно обернулся. Женщины, пофыркивая, плавали в стремнине: их матовые ягодицы и ноги светлели в прозрачной воде. Лишь девочка лет восьми опасливо приседала на мелководье и ополаскивала худенькое тело. Йехошуа разглядел ее лицо: почти сросшиеся тонкие брови и высокий лоб, каштановые волосы волнами ниспадали к пояснице. Ее соски набухли, как почки на деревьях, бедра округлились. Казалось, бутон вот-вот распустится. Умыв лицо, девочка быстро заморгала и застенчиво улыбнулась взрослым, очевидно смущаясь своего неумения плавать. Подруга, стоя по горло в воде, подбадривала трусиху. В какой-то миг Йехошуа привиделось, глаза его и красавицы встретились, и девочка стыдливо присела. Но тут же выпрямилась во всю весеннюю стать, и мальчик перевел дух.

— Они из деревни вон за теми виноградниками, — сдавленным голосом проговорил Иааков.

Тут мальчики замерли. Прямо на них, цепляясь за траву, на крутой берег лезла старуха — струи воды стекали меж ее ног, вислая грудь вздрагивала при каждом движении, мокрые пряди налипли на лоб и на глаза. Снизу женщина казалась огромной даже на коротких ногах. Она завизжала проклятия, и прежде чем нашла палку, двое брызнули к тропинке под веселые крики купальщиц.

— Стой! — Иааков демонстративно перешел на шаг. — Голыми не побегут! — На всякий случай он обернулся. — Идем к заводи. Потом из дома не пустят.

Искупавшись, мальчики легли ничком на траву, подложив под подбородки руки. Солнце быстро нагрело их бронзовые тела.

— Зря убиваешься, — заговорил Иааков, прикрыв веки. — Тебе хорошо? Вот и живи! А если это когда-то кончится, зачем об этом думать? Ты ведь ничего не изменишь. Вот муравей бежит, и тебе безразлично, о чем он думает… — Иааков придавил пальцем муравья, замешкавшегося перед сухой травинкой.

Йехошуа отдернул руку брата. Расплющенный муравей, дернул лапкой и замер.

— Ты забудешь о нем. Как забудут нас.

— Тебе не страшно?

— Страшно. А лучше думать о смерти, молиться и ежечасно угождать Богу в помыслах? Тогда зачем жить? Левиты и те в праздники бражничают и получают лучшую долю с каждой жертвы. Неужто они скорбят о грядущем? — Иааков перевернулся на спину и сладко потянулся. — Нет, братишка, это не жизнь. Дед походил по земле, посмотрел, а теперь нас учит вере в Бога. Вот и я, похожу, разбогатею, а потом стану внуков наставлять. И вообще, чаще смотри на небо. А то «косолапый» Ицхак у нас есть. Будет еще «кровавый лоб» Йехошуа. — Помолчали. — Отец всю жизнь камни отесывает да виноград сажает. А я не буду!

…Теперь на привале Йехошуа вспомнил то предчувствие знания: некто, добрый и непостижимый, был рядом всегда, был в каждом цветке и в каждой птахе. Он был неосязаем, как солнечный луч, но как солнечный луч дарил тепло и успокоение. А если он был всегда, значит смерти нет, и нет страха. А лишь радость каждого мгновения жизни. Об этом он как-нибудь расскажет людям. Для этого, Пинхас был прав, нужны знания.

— Идем! — поднялся дед. — А то шабат в походе встретим. Тогда ваш Ицхак в собрании душу из меня вынет.

На тропинке им повстречался путник. Он шел налегке. Пронзительные карие глаза в тени колпака, низко надвинутого на лоб, и аскетическое, неприятное лицо с бородкой. Путник справился о дороге в Назарет и скрылся за изгибом тропинки.

— Чужой, — проговорил дед. — Идет тропами. Значит, сторожится людей!

Дети испугано обернулись и припустили за дедом. Тот вразвалочку одолевал гору.

4

Имперский легат в Сирии, сенатор и консул Публий Сульпиций Квириний дремал во внутреннем саду дворца бывшего этнарха Иудеи в кресле, обитом алым шелком. Тихо шелестели листья финиковых пальм, журчала вода нимфея, питавшая бассейн-каноп. Седая коротко остриженная голова старика поникла, резче обозначилась глубокая морщина на переносице, словно и во сне его не оставляли заботы о провинции, вверенной ему Сыном Божественного.

Ранним утром и до полудня сенатор читал письма от друзей из Рима и писал ответы; затем искупался в бассейне; подобно своему другу и патрону императору Августу, позавтракал грубым хлебом, мелкой рыбешкой, влажным сыром и зелеными фигами, и распорядился не беспокоить себя в продолжение часа. Сон легата охраняли два преторианца из отряда, милостиво предоставленного принцепсом консулу.

Солдат справа от сенатора пошевелился: под металлическим панцирем и красным сагумом спина гвардейца вымокла от пота. Не выпуская копья, телохранитель поправил на поясе короткий, не больше пяди, меч, и тогда длинный меч на левом бедре тихонько ударился о круглый щит, заменявший гвардейцам прямоугольные щиты легионеров. Сенатор издал горлом булькающий звук. Солдат замер и мысленно припомнил богиню Прозерпину. Второй гвардеец, моложе, покосился на товарища: тому остался год, чтобы выслужить звание ветерана, получить положенные югеры земли и, веселясь с богом Либером, травить байки о военных приключениях будущим жене и детям; к тому же он трижды был награжден золотым венком. Из-за небрежности хрыча их могли отправить дослуживать в приграничный гарнизон! Им дан приказ, и они должны стоять недвижно, как вон эти беломраморные истуканы древних героев вокруг бассейна, хоть тысячу лет.

За сутки гвардейцам опостылела вилла опального царя, кричащая роскошь уединенной резиденции. Виллу украшали позолота, перламутр, драгоценные аппликации. В триклинии дворца потолок из пластин слоновой кости. В залах мраморные стены, терракотовые и мозаичные полы. Вазы и светильники — из золота. Двери — из резного кипарисового дерева. Из кипарисового и масличного деревьев мебель, отделанная слоновой костью, золотом и серебром, драпированная шелком и бархатом. Даже помещения, где отдыхал отряд, обволакивал многоцветный стук, а вместо каменных лож, обитых черепаховыми панцирями — к ним привыкли солдаты — стояли бронзовые кровати с рамами, затянутыми ременной сеткой. Пищу подавали в серебряной посуде. Во дворце все было на римский манер. И если бы не финиковые рощи, которые, как рассказывают местные, насадил бывший этнарх, то можно представить себя в предместьях Рима, а не на Большой равнине, что отделена от Ершалаима безжизненной грядой с запада, и Железной горой от пустыни за Иорданом на востоке. Но пуще южной природы и азиатской пестроты северян томила жара. Со слов аборигенов, в Иерихоне жарко, даже когда по всей стране лежит снег.

Солдаты недоумевали, почему сенатор пренебрег шумным Ершалаимом? Перебрался бы в Иерихонский дворец последнего иудейского царя! Нет же, с небольшим отрядом охраны он торчал здесь второй день в нескольких поприщах от Иерихона.

Ноги старшего затекли. Из-под шлема по виску скользнула горячая капля. Он уставился на одного из мраморных крокодилов, опустивших хвост в бассейн. На столе полководца стояли хрустальный жбан холодного вина и золотая ваза винограда.

Квириний шумно вздохнул. Он понял: уже не уснет. Но не открывая глаз. Иначе его доймут пустяками местные просители, он начнет раздражаться, и хрупкое равновесие духа, что он обрел после трудного пути, исчезнет.

Сенатор не любил шумную столицу Иудеи и презирал ее обитателей, кичливых, упрямых, трусоватых и непочтительных к власти. Он мало интересовался историей этой страны. Но и то, что знал о ней, от ассирийских нашествий, походов вавилонян, возвышения персидской империи, завоеваний Александра Великого, вплоть до империи Селивкидов и Парфянского царства, с которым считался даже Октавиан, было чередой бесславных военных поражений, плена и рабства. Чему было учиться у народа, не умевшего покориться сильному? За что было уважать его вождей, вечно толкавших подданных на бессмысленные войны и кровопролитные восстания? Всего три тысячи легионеров держали в подчинении народы у Босфора, Понта и Меотида. Сорок военных кораблей охраняли спокойствие в море, где прежде хозяйничали пираты. Двухтысячному гарнизону повиновались фракийцы. Имирийцы — их страна простирается от Далмации до Истра — в союзе с двумя легионами римлян отражали вылазки даков. Далматы сохраняли спокойствие с одним только римским легионом. Бесчисленные народы, чьи земли неприступной стеной укрепила природа — Альпами с востока, Рейном с севера, Пиренеями с юга, океаном с запада — бесчисленные народы, восемьдесят лет противостоявшие Риму, повиновались теперь тысяче двумстам воинам. Иберийцы, укрытые от мира Пиренеями и Геркулесовыми Столпами, повиновались всего легиону. Неисчислимых германцев укротили и отогнали за Рейн всего восемь легионов. И даже далеких британцев на их огромном острове держали в спокойствии лишь четыре легиона. Об этом знал всякий разумный правитель. И только этот народ, спесивый и упрямый, почитал не власть, а свое странное, и судя по легендам, жестокое божество.

Квириний прибыл в Иудею зимой, вскоре после того, как разгневанный император сместил бывшего наместника за жестокость к подданным, сослал Архелая в галльскую Виенну и присоединил Иудею, Идумею и Самарию, бывшие владения этнарха, к провинции Сирия. Август прислал в помощь Квиринию нового наместника из сословия всадников, первого прокуратора Иудеи Копония. Квиринию приказали сиквестировать имущество опального царя и провести ценз новых подданных Августа.

За несколько месяцев, проведенных в этой стране, консул убедился в справедливости решения Сына Божественного, своей мудростью политика и искусством полководца снискавшего любовь римлян и армии. Народы достойнее этого познали власть Рима. Квиринию было лишь жаль смещенного этнарха, энергичного и преданного императору. Из Рима видно не все, что делается в провинции, а льстивый царедворец страшнее целого войска. В Иудее сенатор понял и одобрил мнимые жестокости клиента империи: народ, руководимый лишь божеством, не способным его защитить, плохо усваивает законы и порядки, и требуется усилие, чтобы внушить ему послушание власти. Мог ли Архелай девять лет назад, до того, как Октавиан по завещанию Ирода разделил наследство царя между его многочисленными родственниками и даровал младшему сыну покойного унизительно малую, по сравнению с отцовским царством, этнархию, мог ли наследник, еще не увенчанный Цезарем, иначе подавить мятеж фанатиков? На свой религиозный праздник они до смерти забросали камнями римскую когорту. Тогда войска Архелая перебили три тысячи бесноватых. Не прав ли был молодой царь, отстаивая честь императора и честь усопшего отца? Если все доводы разума исчерпаны, против неразумных говорит оружие! И ведь повод к бунту — пустяк: покойный царь водрузил золотое изображение римского орла над воротами Храма. Он даже уважил обычай: не установил в Храме статуи главного понтифика, божественного Августа, и богини Ромы, как в благодарность и из лояльности поступали во всех провинциях империи. А ведь отец Архелая, усвоивший римские обычаи, правил страной не девять, как сын, а тридцать шесть лет, и при жизни никто не смел обвинить его в жестокости, несмотря на то, что Августу докладывали, будто оставшиеся в живых при Ироде были несчастнее замученных. И чтобы сохранить хотя бы видимость независимости царства, был ли у сына иной способ усмирить народ, фанатично веривший своим жрецам, кроме как казнить строптивых?

Квириний подумал о старшем брате Архелая, Антипе. Сенатор понимал, но презирал коварство наместника Галилеи и Переи. Вопреки воле отца, тот девять лет назад оспорил власть младшего брата. Хотя с письменным изложением своих прав последний приложил императору отцовское кольцо и государственные записи. Квириний припомнил одутловатое лицо Антипы, тогда еще молодого, начавшего полнеть мужчины, вероятно в детстве привыкшего к роскоши раньше, чем ему привили естественный для мальчиков интерес к военным играм. Только бледность и нарочитое смирение в глазах за припущенными веками выдавали нетерпеливое ожидание решения Августа по наследству. Хитрый льстец перетянул на свою сторону алчную родню, ненавидевшую достойного Архелая. Многих из них Квириний встречал в сенаторских домах, в домах своих друзей, как и он, членов совета принцепса. Лишь заступничество дяди царевичей, Николая, убедило императора в пользу Архелая, едва не лишенного наследства и расположения Божественного.

Тогда в личных покоях Август прямо спросил Квириния, что тот думает о разделе наследства царя?

Невысокий, худощавый и сутулый, он пришаркивал, перекинув край пурпурной тоги через левую руку. Вялые губы старика кривила привычная усмешка. Император изменил сенаторской традиции первого в списке высказываться первым. Август поступал так, чтобы узнать истинные мнения друзей. Но по раздражению в голосе и нетерпению в блеклых зрачках Божественного Квириний угадал: император уже принял решение.

Квириний ответил: Ирод не оставил равного себе наследника; раздел царства взбудоражит народ, но силы римского оружия достанет поддержать пусть слабого правителя, зато преданного императору.

Октавиан зябко поежился, подошел к светильнику в нише и подставил теплу изуродованные подагрой пальцы. Божественный выслушал мнения еще двух консулов и двадцати сенаторов. Все осторожно высказались за раздел власти между сыновьями царя, во избежание междоусобицы. Особенно горячо настаивал на этом товарищ трибуна, пасынок Тиверий, сын Ливии Друсиллы.

Вдруг Август обратился к Квиринию.

— Возможно, лучше быть Иродовой свиньей, чем его сыном. Но разве не за примирением прибыла к нам семья нашего покойного друга? Согласие правителей, залог спокойствия в народе. Не в этом ли политика империи? А у нас на востоке грозный сосед. Квириний ручается за любезного ему Архелая. Но выполним ли мы главное пожелание царя: сохраним ли мир в его семье? И достоин ли твоих надежд правитель, опередивший решение судьбы? — Вельможи льстиво улыбнулись иронии императора. — Подумай об этом, достойный друг…

Теперь, почти через десять лет Квириний размышлял: не тот ли спор определил венец его карьеры политика — его почетную ссылку. Неприязнь к царственным братьям, клиентам империи, о судьбы которых преломилась его судьба, воскресла, лишь консул оказался в этой глуши, на задворках власти…

Старик еще раз обдумал грядущую встречу с Антипасом.

Предварительно переговорив с храмовым жречеством Ершалаима сразу по прибытии в страну, и в первую очередь с первосвященником Иоазаром, осторожным, но неуступчивым ставленником бывшего этнарха, консул предвидел: народ, веками плативший десятину божеству, неохотно согласится вносить дань в фиск. Ценз населения поднимет волнение. Опытность не обманула легата: из северных земель страны, из Галилеи, поступили первые донесения о недовольстве среди иудеев. Определить зачинщиков, по словам прокуратора, еще не успели, но учение секты — а, судя по предварительному изложению, это была именно секта (как и предполагал сенатор!) — пустило корни в возбужденные умы фанатиков. И требовались быстрые и решительные шаги, чтобы прополоть ростки бунта. Квириний мог поступить как Помпей, семьдесят лет назад легионом покоривший страну, раздираемую междоусобицей, либо как прокуратор Сирии Сабин, десять лет назад разграблением Храма спровоцировавший восстание и истребивший врагов Рима. Но и то, и другое возбудило бы ненависть населения к империи — это противоречило политике Августа! — и снова пролилась бы кровь римских солдат. Поэтому следовало упредить опасность руками местной знати. Консул хотел заставить поводырей народа, жречество, убедить верующих в правомерности римского закона. И здесь неизбежны уступки. Ибо нельзя лишать посредников между божеством и толпой даров за посредничество — Квириний презрительно пожевал губами. Телохранители настороженно покосились на полководца. С другой стороны, необходимо найти и перебить зачинщиков беспорядка: здесь аборигены лучше распознают скверну местных религиозных учений. Понадобится армия наместника Галилеи: он, наконец, усердием выкажет преданность Риму и мудростью оправдает претензии на власть.

Консул намеренно вызвал тетрарха не в столицу провинции, Антиохию, — церемонии отняли бы драгоценное время! — и не в Ершалаим, — Квириний не доверял Иоазару и решил встретиться с ним отдельно, — а вызвал Антипаса к границам его владений на бывшую виллу его опального брата. Во-первых, дальше от соглядатаев любопытного жречества, способного до времени взбудоражить иудеев. Во-вторых, старший брат убедится: даже малая доля имущества некогда всесильного царя принадлежит казне императора, и это послужит наглядным предостережением Антипасу. И, наконец, к старости консул предпочитал уединение дворцовому шуму.

За тихим плеском воды нимфея, отдаваясь эхом в анфиладах комнат, послышались энергичные шаги. Сенатор узнал поступь прокуратора, стремительную, словно на ходу тот отдавал приказы, чтобы тут же вскочить верхом и немедленно умчаться впереди конного отряда. Старик открыл глаза и жестом отпустил солдат. У дальних колонн полукругом замерли гвардейцы.

Копоний появился в арке спустя мгновение. Придерживая меч в ножнах обитых золотом, прокуратор просеменил по мраморным ступенькам и, властно отмахивая рукой, обогнул бассейн: солдатский сагум, бурый от дорожной пыли, рассерженно трепался за его плечами, тускнела медь брони. Косой шрам на подбородке. На загорелом лице застыло презрение.

Превозмогая боль, сенатор поднялся навстречу. Они обменялись приветствиями, и Копоний раздраженно проговорил:

— Весь путь от Ершалаима его везли в гексафоре с закрытыми окнами!

Слуга золотой ойнахоей налил вино из хрустального жбана в кубки и попятился. Копоний едко поведал о том, как в долине двух лектикариев Антипаса хватил солнечный удар. Их сменили рабы Копония, а прокуратор, раздраженный бесконечными задержками, со своим отрядом умчался предупредить о прибытии «каравана».

— Он подбривает брови и выщипывает волосы на ногах! — Копоний хмыкнул.

— Не горячись, мой друг! Нам нужен холодный рассудок, — урезонил сенатор и, не спеша, повел прокуратора вокруг бассейна.

Квириний знал древний род Копониев и еще в Риме встречался с нынешним наместником Иудеи. В повадках прокуратора, в его презрении к изнеженности, в грубоватой солдатской речи и в нетерпимости к необязательным людям было нечто издревле ценимое в старых аристократических семьях столицы, еще помнивших демократические традиции сенаторской республики. Именно такой человек, волевой и энергичный, необходим был Гаю Юлию Октавиану здесь, а не при дворе, где хватало лизоблюдов, и император собственноручно внес в выборочные списки имя Копония. Вопреки указанию Августа для обоих высших сословий империи о необходимости иметь семью для получения высших должностей, Копоний был не женат. Это давало пищу, как слышал сенатор, грязным пересудам об императоре и его ставленнике. Вьющиеся локоны, высокий лоб, длинные ресницы и раскосые глаза, горбинка на носу и мужественная ямка на подбородке. Всякое может быть! Так или иначе, небрежение вердиктом не мешало удаче Копония, и в свои тридцать пять он был сановит и богат, о чем мечтали самые честолюбивые отпрыски родовитых семей. Сенатор подумал: высший удел этого красавца, политика вне столицы — пожизненное наместничество в одной из провинций империи и почетная старость на пригородной вилле близ Рима.

— Неужели он способен выполнить твое поручение? — спросил Копоний.

— Он не так глуп, если сумел освободиться от римского конвоя! — Квириний иронично покривил рот. Прокуратор покраснел, наконец, сообразив: царь его надул. — Не сомневаюсь, мой друг, что ты с удовольствием взял бы на откуп и тетрархию царственного Антипаса. Это принесло бы тебе двести талантов в год. К шестистам талантам его брата, — бесстрастно продолжал сенатор. Шрам на подбородке прокуратора побелел от негодования. Ему послышался язвительный намек на то, что службу императору он совмещает с личной выгодой. Род Копониев издавна занимался откупами. Чтобы не ответить дерзостью ехидному старику, Копоний пригубил из кубка. — Однако напомню, ценз, назначенный Божественным, подразумевает точные, а не приблизительные данные о подданных, способных платить налоги.

— Кто-то сомневается в добросовестности моих людей? — с вызовом спросил Копоний.

— Добросовестность в их же интересах… — развел руками консул, и нельзя было разобрать поощрение или угрозу в его словах. — Впрочем, хорошо, что ты избавил нашего друга от почетного конвоя, — римляне примирительно переглянулись. — Уточним наши дела.

Вдали от Рима ощущение изгнанничества делало их товарищами. Копоний подчинялся непосредственно императору. Но остерегался влиятельного и опытного «лиса» Квириния. Август удалил его из Рима, «избрав» в консулы. Затем по закону по истечении консульских полномочий полагалось наместничество в одной из провинций. Многие в Риме видели в назначении знак высочайшего доверия. Даже после блистательно дипломатической победы Августа над Парфянским царством — эта победа вернула легионные орлы и знамена Красса и Антония в Капитолийский храм и утвердила в Армении, вопреки желанию царя Парфии Фраата четвертого, ставленника Рима, царя Тиграна третьего — император держал в Сирии группировку из четырех легионов. Сорок тысяч обученных наемников. Плюс вспомогательные отряды. И, хотя бывший консул по сенатскому закону не имел права командовать войсками, император назначил его легатом и лично утвердил его имя, когда в третий и в последний раз пересматривал сенатские списки. Старику оставалось лишь получить одежды триумфатора, лавровый венок, право на курульное кресло и статую, завистливо думал Копоний.

Теперь, слушая размеренную речь старика, его последовательные выводы, Копоний дивился проницательности сенатора, быстроте, с которой тот вник в местные обычаи и учел выгоды всех сторон.

Внешняя простота Копония подкупала доверчивых людишек и солдатню, и скрывала незаурядного мистификатора. Изображая перед императором сообразительного солдафона, необходимого Августу, новоиспеченный прокуратор твердо знал свою цель: сенаторство и богатство. А старик точно определил возможности своего честолюбивого товарища и мягко осаживал его чрезмерные чаяния.

Квириний не вмешивался в то, как выполнит финансовое поручение его младший товарищ. Первые известия из Десятиградия, тетрархии Филиппа, младшего из трех сыновей Ирода, выявили прежние жульничества: за десять лет податное население городов увеличилось на треть! Того же следует ждать в других областях. Следовательно в интересах императорского фиска сумма откупа увеличится. Ценз же следует проводить еще тщательнее: это выгодно сборщикам — сенатор кивнул Копонию. Они обсудили, проводить ли перепись по римскому закону — по месту жительства, или по иудейскому обычаю — в городах, где берут начало иудейские роды.

— К чему их дразнить? Предрассудки этих несчастных превосходят здравый смысл, — заключил Квириний. — Пусть они приходят в твои города. В твоей области древних городов достаточно. Ослушавшихся ты на основании их закона принудишь повиноваться. Царственные братья не станут возражать против действий римской армии в их областях на их же благо. Пусть ведут ценз в подчиненных им областях. На случай волнений, твой гарнизон в Ершалаиме наведет порядок в тетрархиях, где живут приписанные к твоим городам иудеи.

Чтобы успокоить жречество, Квириний подтвердит древний декрет Антиоха третьего за 554 год от основания Рима, для иудеев — «…совет старейшин, жрецы, ученые книжники Храма и певцы святилища освобождаются от подоходного налога, податей на венок и соляной сбор…» Квириний процитировал на память и добавил: это они обсудят с первосвященником. Вельможи согласились: первосвященник Иоазар не найдет язык с народом. К тому же император будет недоволен, узнав, что у власти остались люди опального царя. Прокуратор предложил достойного приемника: Анана, сына Сефа. Пока же решили не торопиться…

В завершении Копоний пересказал немногое, что выяснил о зачинщиках беспорядков в Галилее. Старик насупился, и, казалось, его похожий на огурец нос навис больше обычного над тонкими губами.

— А теперь отдохни, а я подумаю, мой друг, — сказал сенатор. Копоний отдал кубок рабу и отправился за провожатым в покои.

5

В пурпурной лацерне, в синдоне из белого шелка, расшитом жемчугом и алмазами, в золотой диадеме, украшенной изумрудами и агатами, тетрарх Галилеи и Переи величественно шел по анфиладе комнат бывшего дворца своего брата. Бледное с клиновидной черной бородкой лицо Антипаса было надменно-спокойным: тетрарх был готов к милости сильного, равно как и к казни. Свита и рабы, с богатыми подарками в кованых сундуках из кедра, почтительно отстали. Они настороженно поглядывали на римскую стражу. Гвардейцы недвижным строем указывали путь процессии и недоуменными взглядами провожали четверовластника: тот поминутно подносил к носу полевую фиалку.

Поспешный вызов не в Антиохию, а в пригород Иерихона, внезапный, с полдороги, отъезд Копония и унизительный «почетный» конвой его отряда; приказ римской стражи телохранителям тетрарха оставаться у ворот, а свите — князьям и военачальникам — разоружиться, все это предвещало беду: Квириний, данной ему властью, мог отправить на суд императора любого наместника из своей провинции.

Дорогой Антипас перечитал письмо славного Тиверия. Достойный сын Ливии Друсиллы, всегда благоволивший к старшему сыну Ирода Великого, уверял тетрарха в дружбе и полагал: низложение Архелая открывает путь Ироду Антипе к диадеме его великого отца. Римские боги по-своему распорядились надеждой, сохранив лишь расположение влиятельного друга и его матери.

Воевать с Римом — безумие! Но в мстительных мыслях Ирод Антипа возглавлял объединенное войско свое и тестя, аравийского царя Арета. Мечами возвращал себе не только тетрархию, но и все царство. Впрочем, в долине тени пальм остудили разгоряченные помыслы Антипаса. У стен беломраморного дворца тетрарх подавил гнев и унял страх. Он вверил себя судьбе и воле Предвечного.

Римляне в белых тогах, похожие на две большие моли, разговаривали в глубине атрия. Квиринии с пурпурной каймой на виду, по прямому краю одежды, через плечо, грудь и в толстом умбоне, а под тогой туника с короткими рукавами, чтобы никто не заподозрил консула в изнеженности. Тунику он скрепил на правом плече на греческий манер золотой фибулой. Минимум роскоши. Ею кичатся лишь молодые выскочки в Риме! На ногах высокие парадные кальцеи из красной кожи. Эти знаки сенаторского достоинства должны внушить почтение к власти и избавить этнарха от вредных иллюзий.

Не прерывая беседы, вельможи шагнули к процессии и стали по другую сторону бассейна: в его прозрачной воде лениво плавали красные и золотые рыбы. Косой солнечный столб через квадратное окно в потолке от края бассейна рассыпал золото блик на аппликации и мозаику стен. Антипасу нужно было пройти большую часть атрия. Чтобы подавить бешенство, он приник к фиалке и направился к вельможам по ослепительному мозаичному полу. Свита столпилась у входа.

— Приветствую тебя, Антипас! — Консул радушно улыбнулся, и про себя заметил: широкий синдон уже не скрывал живот наместника, а его пальцы в перстнях с драгоценными камнями припухли от жира.

Антипас расцветил страх льстивым и витиеватым ответом. Говоря, он подумал о сенаторе: постарел! Но ехидный рот и пористый нос огурцом, с годами чуткий к вину, все те же.

— Надеюсь, сбор букетов не обременил тебя? — перебил легат. Прокуратор хмыкнул, и щеки тетрарха от ярости стали малиновыми под цвет всаднических полос на тоге и на тунике Копония. Антипас презрительно подумал: броня лучше подходит наместнику Иудеи, солдафону с шеей, как у быка, нежели платье благородного мужа, и улыбнулся «дружеской» вольности консула. Тетрарх протянул цветок засеменившему рабу.

— Прими подарки, — царь поднял руку и рабы с сундуками было ступили вперед.

Сенатор небрежно отмахнулся.

— Да, да, непременно. Позже… Сначала о деле!

Он решительно пренебрег придворным этикетом и увлек наместников в сад.

Антипас никогда прежде не был в Неарском дворце брата и, скользя взглядом по настенным аппликациям охоты на оленя и чудесным цветам с птицами причудливых расцветок, по мраморным колоннам, дверям из резного кипарисового дерева и косякам из масличного, почувствовал жалость к Архелаю и раздражение на вельмож. Символы римского присутствия в стране — конные разъезды; огороженные помещения для центурионов и солдат в придорожных ханах, где на ливанах вповалку спали путники; расседланные кони солдат жуют овес, оттеснив верблюдов и мулов аборигенов — а теперь вот осиротевший дворец брата и небрежение к обычаю роскошно принимать знатного гостя, все иллюстрировало, кто здесь хозяева. Могущество его исконных правителей не стоило слова вот этого хромого старика. Ирод понял: он боится участи брата.

— …Император, его сын Тиверий и жена божественного Августа, Друсилла, шлют тебе, четверовластник, свой привет и пожелания долгих лет правления, — словно угадав опасения тетрарха, неторопливо говорил Квириний.

Антипа приободрился. Недавно Тиберий Юлий Цезарь был объявлен наследником принцепса и получил от сената постоянный проконсульский империй. Теперь ждали его назначения командующим пятнадцати легионов для подавления восстания в Паннонии. Кто унаследует власть — не вызывало сомнений!

— Август помнит, как твой отец покорил аравийцев; как в трудной войне против Антония пожертвовал дружбой с последним ради императора и прибыл на Родос, прося милости Божественного. Снабдил продовольствием и водой римскую армию для перехода через пустыню. Помнит его победу над Антигоном и помощь в войне против Парфии.

— Август был добрее к моему отцу, чем неблагодарный народ, которому царь построил новый Храм!

— …и надеется, — властно продолжил Квириний, — что ты не повторишь ошибок Архелая, ненужной жестокостью возбудившего народ к смуте! За десять лет из Трахона, Гаулантиды и Батанеи, областей твоего брата Филиппа, ни разу не поступали известия о волнениях. А ты за пирами и увеселениями не видишь, что творится в твоей тетрархии…

Опытный царедворец Антипас знал, коль сильный ищет вины слабого, возражать тщетно: правоту властителя определяет политическая целесообразность. Но сравнение с безвольным братом показалось ему унизительным.

— Тетрарх Филипп выезжает раз в год за стены дворца, берет с собой кресло и чинит суд. Вместо того чтобы виновных вели к нему. Это смирение достойно похвалы! — сказал тетрарх. Придворные часто забавляли Ирода анекдотами о домоседстве брата. — Ужели пастух уследит за стадом, оставаясь в шалаше?

— У хорошего пастуха хорошие псы, — сказал Копоний, — и стадо цело…

— Хороший пастух стрижет своих овец, но не сдирает с них шкуру, — парировал Антипа фразой Тиберия, которая давно стала крылатой.

Копоний побагровел от бешенства.

— Однако, мой друг, — сенатор вялым жестом прервал перепалку, — тебе был выслан письменный циркуляр из нашей канцелярии. Божественный не переменил решения — распоряжайся доходами от тетрархии. — Они шагали мимо фонтана по мраморной полированной дорожке. В центре фонтана из воды взмывали золотые дельфины, и перекрестья серебряных струй из их пастей мелкими брызгами освежали ивы. Антипас задержал повеселевший взгляд на певчих птицах в золотых клетках посреди веток. — Область твоего правления славится как родина известных мужей и жен. Барак из Галилеи сразился здесь с хананейским царем. Анна здесь же родила одного из ваших великих пророков Самуила. В Галилее пророк Эллия победил ложных пророков. А пророк Хошеа до ассирийского завоевания служил вашему Богу в тех же местах. Пророк Нахум из Елкоса в Галилее предсказал поражение ассирийцев от Вавилона за жестокость первых! — Прокуратор и тетрарх почтительно посмотрели на консула. Тот, видно, тщательно обговорил с советниками встречу. — Стоит ли облекать позором достойную землю?

Антипас вопросительно посмотрел на Квириния.

— Что тебе говорят имена Иехуда Галилеянин и Саддук? — спросил прокуратор.

Ах, вот в чем дело! — мысленно возликовал тетрарх.

— Не думает ли Копоний, что царь снюхался с чернью, чтоб подбить народ к смуте? — с нарочитой обидой спросил Антипас. Он жестом подозвал раба. — Николая! — бросил царь, и обратился к Квиринию. — Позволь выслушать начальника моей охраны!

Консул утвердительно кивнул. Копоний онемел от нахальства идуменянина: Антипас распорядился раньше, чем спросил соизволения.

На повороте дорожки возник рослый молодец в медном панцире, в подражание своему господину, с клиновидной бородкой. Его левую руку словно пришили к бедру, там, где обычно висел меч. Царедворец старался двигаться степенно и властно, и его щеки рдели от напряжения. Но глаза блестели юношеским задором. Николай был на голову выше любого из гвардейцев Квириния. Римляне уважительно уставились на мускулистого гиганта. Приложив руку к груди, Николай поклонился почтительно, но с достоинством.

— Расскажи о смутьянах, — приказал тетрарх. — Что узнали твои люди?

Начальник охраны нахмурился, напуская серьезность, и заговорил на латинском с сильным эллинским акцентом, сбиваясь, как ученик, готовый поразить отличным ответом:

— Один, некто Йехуда, происходит из города Гамалы и слывет там законоучителем…

— Говори на родном языке, — разрешил Квириний.

Николай продолжил на эллинском:

— Другой — фарисей Саддук. Его часто видят в Ершалаиме. Оба проповедуют по стране. Пока мои люди лишь вышли на их след. Население укрывает их, и это затрудняет поимку.

— Где чаще появляются эти… учителя, — спросил Копоний, — и чем они недовольны?

Николай зиркнул на господина, но тот бесстрастно слушал.

— На севере, — ответил гигант. — Они подбивают народ отстаивать свободу…

— Свободу от кого?

— Мы все узнаем, мой друг! — терпеливо произнес консул. — Продолжай!

— …Они утверждают, ценз приведет к рабству и надо сопротивляться…

— Сопротивляться Риму, власти законного правителя? — Копоний вопросительно приподнял бровь: мол, неслыханная глупость!

— Их не может постигнуть неудача. Но если они погибнут, то создадут себе вечную славу великодушным порывом. Предвечный поддержит их, если они не отступят.

— А чем их не устраивает нынешняя власть? — спросил консул.

— Их не устраивает любая власть. Они утверждают, человек не может подчиняться человеку. Он подвластен лишь Богу.

— Безумцы! — процедил Копоний.

— Нет, это не безумцы, а фанатики, — ответил Квириний. — И справиться с ними будет труднее, чем ты думаешь. Несбывшаяся мечта живет дольше, чем горечь от разбитых надежд.

— Если ты, тетрарх, ты, консул, и ты, прокуратор, желаете больше узнать о разбойниках, я немедленно приведу человека. Он сам вызвался помочь изловить главарей. И якобы пользуется их доверием.

— Это подождет, — вяло отмахнулся сенатор. — Скажи, большую ли область охватила смута и есть ли у негодяев оружие?

— Пока они проповедуют близ Тивериадского озера в прибрежных городах. Оружия у них нет. И достать его им негде.

Царь взглянул на римлян, как безвинно заподозренный, но блестяще оправданный человек. Квириний задумчиво сцепил на животе руки. Тетрарх жестом отпустил Николая.

— Старания твои похвальны, Антипас. Но помни, не должны пострадать невинные, одурманенные ядовитыми речами. Что ты намерен предпринять?

— Я разослал людей. При появлении смутьянов они оповестят стражу…

— Нужна ли тебе наша помощь?

— От помощи никто не отказывается. На усмотрение прокуратора Иудеи! — ответил дружелюбно тетрарх. Он понял, что завладел расположением консула. И теперь искал поддержки прокуратора. — Если твои солдаты, Копоний, не слишком заняты.

— К твоим услугам, царь! Но рядом с таким молодцом, что служит у тебя, не пришлось бы мне просить помощи! — принял любезность прокуратор.

— На кулаках и в беге на стадию Николаю нет равных. Я увидел его на состязаниях и пригласил на службу…

Вельможи заговорили о возобновлении гладиаторских боев в Кесарии и Ершалаиме на стадионе, построенном еще Иродом Великим. Квириний повел наместников на боковую дорожку мимо лужаек. Там, подергивая хохлатыми головами, разгуливали павлины. Вельможи отправились в экус обедать.

6

Лишь ко второй перемене блюд Копоний, разгоряченный прекрасным верейским вином, вспомнил о соглядатае. Сотрапезники согласились его выслушать.

Консул приказал подать в экус, примыкавший к саду, обед из четырех перемен. Еда не должна отвлекать от беседы. Ягненка, увенчанного паштетом из птичьих потрохов и тыквой; холодный пирог из овечьего сыра, политый медом и обложенный фасолью, грецкими лущеными орехами и персиками; медвежий окорок; и, наконец, улиток, рубленых кишок теленка, печени серны, яиц в зелени, горлинки и тунца. На десерт — маринованные оливки. Чтобы не оскорбить веры гостя, хотя гость был не иудей, а идуменянин, консул справился о меню у смотрителя дворца.

Между тем Копоний получил от Антипаса аравийский меч в золотых ножнах, инкрустированных драгоценными камнями и с большим изумрудом на рукоятке — меч стоил целое состояние; пятьдесят талантов золота; великолепного кувейского скакуна черной масти — именно этого красавца прокуратор заметил в «караване» тетрарха; и котенка леопарда. Теперь сытый котенок жмурился под боком нового хозяина, а Копоний подсовывал ему кусочки куропатки.

Квириний же приказал унести подаренного ему котенка: консул не любил кошек. Он представил подросшего и выдрессированного зверя на цепи у кресла своего дворца в Антиохи и хмыкнул: азиатчина. Кроме того, сенатор получил сто талантов золота и двух домашних рабов. Один — только что декламировал свои стихи на греческом, латинском и арамейском под одобрительные возгласы свиты; другой — преподнес легату миниатюрную золотую колесницу, запряженную четверкой скакунов из слоновой кости и золота, собственной работы. Даже в Риме ахнули бы от такого приобретения.

Властители возлежали вокруг стола из слоновой кости, укрыв ноги разноцветными шелковыми одеялами. Рабы унесли тоги римлян и лацерну тетрарха. Свита пировала по краям экуса. По разгоряченным лицам стекал пот. Смех перемежали славицы вельможам. Тихая музыка цитр и халилов баюкала сад.

Тогда-то Николай, оставив кубок, отправился за доносчиком.

* * *

На заднем дворе у яслей пара лошадей сонно жевала овес. Лошади отмахивались хвостами от огромных серых слепней и то и дело брыкали задними ногами по животу и переминались. Рядом разговаривали двое: дородный латинянин, помощник конюха Квириния, и маленький сухонький иудей с землисто-желтым малярийным лицом. Колпак на голове иудея сбился набок, и засаленные пейсики запутались во всклокоченной бороденке. Рукава замызганного халата прохудились на локтях, и из дыр виднелись острые костяшки с бурыми мозолями. Латинянин в рабочей эскамиде, широко расставив ноги, толстой ниткой и шилом чинил седло. Под стать лошадиной морде, вытянутое лицо латинянина было мокро от старания. Белокаменные плиты двора пыхали зноем. Под навесом, вытянув ноги, млел стражник иудея. Щит и шлем лежали рядом.

— Чем твой Бог лучше моего, что тебе даже император не указ? — забавлялся латинянин.

— Мой Бог не лучше и не хуже, потому что единый. Другого нет, — устало, по которому кругу, ответил иудей, и его маленькие, как у крысы глазки зло сверкнули.

— Сколько народов на земле и у всех свои боги. Что же твой всех к ногтю не прижмет? А ты против императора!

— Смертный, рожденный от женщины, не может управлять смертными, как Бог. Сегодня он император, а завтра…

Латинянин предостерегающе покосился на иудея и сказал:

— Заврался! Как манипула без центуриона? Так и у богов. К каждой манипуле свой бог приставлен. А твой со всеми один справляется? Потому и порядка у вас нет.

— Тебе объяснять, как вон тому мулу. Брюхо набил и на душе спокойно. Издохнешь, и никакой тебе Юпитер не поможет. А я воскресну с верой своей и вечно жить буду.

— Воскреснешь? Ты? О-хо! Ты Дионис, чтобы воскресать каждую весну? Или Митра? — Латинянин развеселился от несуразицы. Он затрясся всеми жирами и опустил руку с шилом, чтобы не пораниться. Солдат, почуяв потеху, удобнее приподнялся на локтях.

— Смеешься? Ну, смейся, смейся! А вот послушай, веселье отшибет! — зло процедил иудей и преобразился. — То было время, когда халдеи разрушили Ершалаим, а множество иудейского народа поубивали и увели в плен. Правил халдеями царь Невухаднеццар. Был в плену халдейском с поверженным царем иудейским Иехонией и другими знатными людьми отрок Иехезкэл, сын священника Бузи. По малолетству он не успел принять сан.

Ему дозволили жить среди своего плененного народа в собственном доме на реке Ховар. Через четыре года Бог призвал Иехезкэля к пророческому служению. Всех добрых дел его во имя Господа не перечесть, и за то решил Господь явить Иехезкэлю Свое могущество. Привел Он его на огромное поле и поставил посреди него. Во мраке тонули далекие горы и холмы, и нигде не вставало над равнинами солнце. По всей земле были разбросаны высохшие кости человеческие и черепа. Обомлел Иехезкэль и спрашивает: «Что это, Господи? Неужто срок мой приспел и призываешь Ты меня к Себе?» А Господь отвечает ему: «Кости эти и прах — весь дом Израилев. А теперь скажи, сын человеческий, оживут ли эти кости?» Задрожал Иехезкэл: «Кому же, как не Тебе знать это, Господи?» «А ты скажи пророчество моим именем над этим прахом, и я вдохну в них жизнь, и воспрянет из небытия тлен». Послушался Иехезкэл и говорит: «Кости сухие, слушайте слово Господа!» И тут со всех сторон началось шуршание земли и движение, словно полчища змей расползалось из-под коряг. Кости приближались к своим черепам, скреплялись жилами, на жилы нарастала плоть, а плоть покрывала кожа. И увидел Иехезкэл вокруг множество мертвых тел, словно только миг, как они испустили дух. Тогда Бог говорит Иехезкэлю: «Произнеси другое пророчество. От четырех ветров приди, дух, и дохни на этих убогих и умерших. И они оживут!» Иехезкэл изрек повеление. Тогда из гробов стали вновь ожившие женщины и дети, старики и мужи. И удивлялись между собой: «Как так, мы снова живы, хотя никакой надежды у нас уже не оставалось?» Отвечал им Бог: «Только народ мною избранный и праведный достоин вечной жизни».

И спросил Иехезкэл: «Господи, почему же не воскресли другие несчастные?» А Бог отвечает: «Пусть о них заботятся их боги!»

Конюх взялся за шило, досадуя, что веселая болтовня обернулась проповедью. Солдат закрыл глаза.

— А теперь твои воскресшие померли или землю топчут? — язвительно спросил конюх.

— Про то тебе знать необязательно.

— Необязательно! — передразнил конюх. — Если вечно живут, покажи хоть одного! Молчишь? Я тоже могу порассказать про Геркулеса. Да кто видел?

— В свитках священных записано!

— Записано… Что же он, всех под одну гребенку чешет, твой Бог. По-твоему, и убийца и младенец одинаково из земли встанут, если они твоего племени.

— Младенцу за грехи родителей воздалось! Богу не угождали!

— А как же ему угождать, Богу твоему?

— Жертвами, молитвами, соблюдением законов, переданных Богом Мошеаху. Жизнь вечная только для праведников. Злые будут брошены в долину Енномову.

— Выходит, ты, по рождению, вечно жить будешь? Тебе только чаще молиться надо, да на алтарь Богу своему жертвы подавать. А я хоть бы весь твой род озолотил, хуже для тебя буду, чем последний разбойник твоего племени! Так что мне твой Бог, если я для него все равно хуже навоза? И если не твой Бог меня сотворил, откуда же я взялся? А если он меня сотворил, так чем я тебя хуже? Молчишь? То-то! А говоришь — единый! — назидательно заключил латинянин. — Выходит, мои боги посильнее твоего. Потому как ты под стражей, а не я! У меня оба брата, хвала богам, в центурионы выслужились и свою землицу имеют и достаток. Обо мне не забыли. А ты в рванье. Иль не угодил своему богу?

Старика мучила жажда. Со вчерашнего дня несчастного не кормили. Но просить воду и пищу у богохульника он считал изменой вере.

— Забавный вы народ! — вдруг заговорил солдат, поднимаясь. Он отряхнул солому с колен и надел пояс с оружием: скоро смена. Зачерпнул из жбана вино, разбавленное водой. — Ты за Бога своего, — он утер раздвоенный подбородок, — а предаешь своих, кто в него верит.

— Не к вам я шел, а к четверовластнику! Он идумейского племени, но все же не язычник! — взвизгнул иудей, выпучив глазки, и жилы на его шейке напряглись тетивой. — Это он продался за венец своего отца изувера и меня привел на глумление. Не Богом ему власть дана, но вами! И коль Богу угодно меньшее из зол, так лучше пожертвовать горсткой безумцев, чем вы опять страну кровью зальете!

— Тебе виднее, — примирительно сказал солдат и присел к конюху. Он достаточно пожил и ценил чужую прямоту. — Только не вздумай говорить это на допросе! А то живо на кресте окажешься. Свои камнями не зашвыряют?

— Лучше быть проклятым людьми, чем стать неугодным Богу…

— Тогда стоит ли хлопотать о людях?

— Жизнь пуста, если человек забывает Бога. Если я здесь, значит это угодно Богу!

— А смерть? Если тебя не казнят, как разбойника, так казнят свои, если узнают.

— Но и ты не убежишь из боя! Не потому ведь, что вместе с тобой казнят каждого десятого в когорте. Есть что-то страшнее смерти.

— Вот как? Боги у нас разные, а думаем мы одинаково! — задумчиво сказал солдат.

— Как звать-то тебя? — полюбопытствовал конюх.

— Ицхак из Назарета.

— Пей, — солдат подвинул ковш оборванцу.

Иудей пил, захлебываясь и расплескивая воду: его кадык прыгал под обросшим горлом, как палка под свалявшейся шерстью.

За стойлами послышалось бряцание металлом и торопливые шаги. Солдат схватил щит и шлем и выпрямился. Конюх отложил инструменты.

Великан приказал иудею идти за двумя центурионами в алых сагумах. Старик с трудом разогнулся и покорно, но без спешки заковылял на допрос.

* * *

Вельможи играли в кости по римскому динарию на кон. Квиринию и Копонию по разу выпала «Венера». Они забрали деньги. Антипас подыгрывал им: его «собака» рассмешила римлян. Примеру господ последовала свита.

К неудовольствию игроков Николай привел доносчика. В тщедушного оборванца под пьяный смех полетели объедки. Иудей вяло заслонял голову. Мокрый от жары раб Квириния с опахалом решил: это новая забава. Слуги удобнее развернули лежаки властителей. Прокуратор и царь, полулежа на боку, усмехнулись. Сенатор поднял руку и прекратил глумление. Он отпустил стражу. Николай отступил лишь на шаг, готовый свернуть иудею шею, и напоминал собаку, загнавшую дичь.

— Что привело тебя к твоему господину? — благодушно справился Квириний.

— Мой господин — есть Бог! — ответил старик на эллинском с сильным арамейским акцентом. — А к четверовластнику меня привела забота о благе моего и твоего народа.

Антипас рассыпал кости, и глаза его сузились от гнева; тонкие пальцы прокуратора — лица хозяина раб не видел — замерли в шерсти дремавшего котенка; из свиты тетрарха раздались возмущенные возгласы. Консул нахмурился. Раб замер.

— Ты мудрец? Чем же ты поможешь моему народу?

— Сам помоги твоему народу, закрой хоть на день двери храма Януса Квирина.

Легат удивленно приподнял бровь.

— Ты осведомлен о нашей вере? Тем лучше. Значит ты принес известие о мире для нашей армии? — с иронией проговорил он. — Но мы не воюем с твоей страной.

— Великому Риму хватает войн. Даже у нас слышали: не все они победоносны. Особенно против германцев. Могущество моего Бога предотвратит еще одну. И гибель моего народа. Для этого я пришел к четверовластнику, а не к тебе.

— Что же позволяет тебе считать себя равным твоему господину? Или у тебя есть армия, власть и деньги, чтобы угрожать Риму?

— Мы все умрем. Но разве тебе, властителю моего господина, — рабу Копония послышалась издевка в голосе старика, — понадобятся там богатства? От тебя не останется даже тени, а твои богатства достанутся тем, кто их не заслужили! Так чего стоят твои золото и власть для Бога, если он их кому-то дает, а кому-то нет?

— А что же есть твой Бог, которого ты чтишь даже в нищете?

— Он могуществен везде. Но чтобы узреть это, надо верить и соблюдать закон, завещанный Мошеаху Богом на Синае. Кто соблюдает его, обретет жизнь вечную. Только души добродетельные обретут другие тела. А души злые обречены на вечные муки…

— Это напоминает учение Посидония с Родоса, — обратился консул к знати. — К этому мудрецу ездили даже великий Помпей и Цицерон, знавшие учение древнего Портика! — И к иудею: — Но если ты заслужишь бессмертие, подобно богам, зачем хлопотать о бренностях земли? Что ты делаешь здесь?

— Что бы я ни делал, я бы все равно стоял перед тобой по предначертанию Предвечного.

— Веди меня, о, Зевс, и ты Судьба, к пределу, каким бы он ни был. А если и замешкаюсь в малодушии, то все равно приду в назначенный я час! — процитировал легат. — Это Клеанф. Но твой бог, имеет ли он тело, вес, размеры? Похож ли он на вас? И где он обитает?

— Разве ты видел где-нибудь его изображение? Он обитает везде. Он над всем. И невозможно спрятать от него свои помыслы…

— Это схоже с учением Парменида и напоминает великого Платона! Весь ли народ придерживается твоих взглядов?

— Если бы весь народ соблюдал законы, Бог не отвернулся бы от нас. И Рим не властвовал над нами. Лишь избранным предначертано строго соблюдать заповеди, чтобы Предержащий не отвернулся от избранного Им народа.

— Ужели великий Рим первым покорил вашу страну? Так праведен ли твой народ на протяжении столетий? И действительно ли он избран?

Иудей покраснел от возмущения.

— Ты веришь в бессмертие, — продолжал легат. — Считаешь себя избранным, даже среди единоверцев. Значит, ты отделяешь себя от своего народа. Не есть ли это секта, по примеру сообщества Пифагора. Нет ничего нового в твоих словах…

— А что тебе дали твои знания? Я верю во Вседержителя, и что он не оставит меня. А во что веришь ты, повторяя бесконечный спор жалких безумцев, мнивших себя равными Богу в познании истины? Она от них так же далека в миг смерти, как и в миг рождения. Но если ты веришь в свои россказни, к чему тебе роскошь и власть над обреченными, как и ты? К чему, если через десять лет от тебя останется тлен? Не умножили ли твои знания сомнения? Не бессмысленны ли твои дни и суета вокруг почестей? Мы оба седы. Но ты приговорил себя к мучительнейшей из казней — к долгому ожиданию смерти в темнице собственного тела, наедине с бессмысленными и горькими раздумьями!

Гомон за столом стих. Сенатор покривил рот.

— А разве в царстве теней, после смерти твой Бог обещает тебе такой обед? И если нет, то к чему мучить себя при жизни и ждать несбыточного после смерти? Впрочем, тебя привели за другим. Расскажи о смутьянах.

Антипас ухмылялся: оборванец ловко поддел спесивых римлян.

— Я говорил, им надо втянуть народ в бессмысленную войну! — ответил старик. — Суть их проповедей тебе передали. Иначе ты бы не приказал меня привести. А четверовластник не вез бы меня из Галилеи. Мятежников пьянит предчувствие крови. Я знаю одного, Йехуду из Гамалы. О другом, Садуке, лишь слышал: он не появлялся в наших краях. Йехуда — сын виноградаря. Считает себя законником. Лет сорока от роду. Неприхотлив в еде и питье. Одинаково ловко управляется со словом из древнего закона и с мечом. Всегда носит кинжал. Всех, кто пререкается с ним, считает изменниками веры. Поэтому люди молчат. Когда змея шипит, разумнее замереть, изловчиться и прибить гадину камнем.

— Твои слова разумны. Однако чем ты докажешь, что ты не лазутчик? — спросил Копоний.

— Когда бы им нужен был лазутчик, они не послали бы старика. А в Назарете меня и моих сыновей хорошо знают и дом мой легко найти.

— Ты готов отдать заложниками сыновей?

— Тебе не достаточно моей головы?

Квириний нетерпеливо поднял руку.

— Как ты оказался среди изменников?

— В шабат правоверные собрались в молитвенном доме. И учитель Пинхас предложил выслушать законника, пришедшего издалека.

— Хорошо! Как ты намерен помочь?

— Они справедливо считают меня преданным закону, и думают, я готов следовать за безумцами. Они заранее присылают человека, чтобы собрать народ. Когда он появится, я отошлю старшего сына за военным отрядом.

— Что ты хочешь за помощь?

— Не трогай селян, одурманенных речами безумцев.

Мгновение консул размышлял. Пытками от фанатика ничего не добиться. А в землях Антипаса карателями будут командовать люди царя.

— Даю слово, наказаны буду лишь виновные! — проговорил Квириний. — Иди.

Стража увела старика.

— Если бы все твои подданные, тетрарх, так служили своему господину, нам незачем было покидать Рим! — съязвил Копоний.

Антипас покривил губы. Ему захотелось казнить старика в соседней комнате.

7

Йосеф отесывал доску. Капли пота зрели на кончике носа и, сверкая в спицах лучей из прорехи крыши мастерской, падали в душистую стружку.

— Йоси, слышишь что ли? — Свояк в стоптанных сандалиях и в красно-черном полосатом халате присел у порога на корточки и облокотился о колени. Густая черная борода Клеопы топорщилась, в зрачках блуждали хмельные бесы. — Передохни!

Йосеф охотно отложил серповидное тесало и отер потное лицо полой эскамиды, мокрой на животе и спине. Он присел рядом на порог.

Весельчак Клеопа был удачлив в делах. Возглавлял артель каменщиков, строил по окрестным городам, и, обзаведясь знакомыми среди торгового люда, отсылал с попутным караваном в ближние порты свой товарец: вино, изюм, инжир. Большого барыша не наживал, но и в накладе не оставался. Равви Пинхас захаживал к старшине каменщиков, чем гордилась Мирьям, сестра жены Йосефа.

— Твой где? — спросил Клеопа. — Пинхас спрашивал. Йоше давно не был у него.

Равви занимался с Йехошуа, и в городе знали о сыне Йосефа и Мирьям. Даже фарисей Ицхак одобрительно бормотал о мальчике. Йехошуа цитировал Тору, Невиим, Ктувим с любого стиха. Пинхас наугад спрашивал его из Бершит, Шмот, Ваикры, Бемидар или Дварим, и не было случая, чтобы Йехошуа перепутал. Особенно мальчик любил в Невиим книги пророков Ешаяу, Ирмеяу и Ехезкеля. Философские и поэтические произведения из Ктувим он понимал еще плохо. Интересовался историческими хрониками. А толкование закона, Мишну, в общих чертах повторявшее то, о чем рассказывал землякам в молитвенном доме равви, в изложении мальчика оставляло вопросы, подбивало осмысливать по-своему темы Аллахи. Пинхас хмурился: произвольное толкование закона, пусть уловимое лишь для проницательного ума, угрожало вольнодумством. Этому он не учил мальчика! Из Гмары он больше рассказывал ему житейские истории, пословицы, поговорки, помня: его ученик еще ребенок.

Жилистый и крепкий в кости Йехошуа напоминал отца. Такая же неторопливая, чуть вприсядку, походка. Мягкое выражение лица портили поджатые губы молчуна. Взгляд рассеян и задумчив. В семь лет он был давно уже не катон — маленький, но гадол. Перерос не только нефеш, свою животную жизнь, но и руах, или дух, и развился в нишем, разумную душу. Во дворе он чертил прутиком на песке священные стихи.

Детям Йехошуа предпочитал компанию ягненка. Завидев приятеля, тот дружелюбно бодал его в ногу. К восторгу зевак Иаков научил барашка стоять на задних копытцах и скакать через ногу дрессировщика.

На седьмую неделю со второй ночи после Пейсах, когда появлялся ранний месяц, перед праздником Жатвы Йосеф и Мирьям решали: жертвовать ли этим ягненком либо одолжить денег и купить другого. Смеют ли родители смущать душу сына?

Она часто вспомнила странное видение, похожее на сон, в ночь, когда узнала, что носит под сердцем мальчика. В дом к ним постучался нищий и передал ей горшок со светящейся землей, трубным голосом возвестил, что у нее будет сын, назвался ангелом, и его ставшее на мгновение блестящим одеяние снова превратилось в отрепья, а исполинская фигура съежилась и усохла. Мужу она ничего не рассказала о своем видении, потому что знала, пора чудес либо уже канула в прошлое, либо еще не настала. Но хорошо запомнила неожиданную, смешанную с радостью грусть, после того, как в пещере, где рабыня Саломея приняла ее ребенка, он заплакал. Слушая сына, она, бывало, чувствовала нежность и отчаяние: взгляд его печалился, словно мальчик видел свою судьбу…

Мирьям заговорила о том, что значит для детей ягненок.

— Соседи скажут, что мы пожалели предназначенное Богу. И перед праздником ягненок стоит вдвое… — осторожно возразил Йосеф.

— Пусть решает Господь! — смирилась Мирьям и пошла в дом.

Йосеф удовлетворенно кашлянул: так тому и быть!

Накануне детей отправили к деду. Резником позвали соседа Матафию, дородного мужика с жидкими усиками и бородкой. Пинхас принес священные сосуды для крови, прочитал молитву и приступил к закланию.

Клеопа позвал ягненка. Тот было шагнул, виляя хвостиком, и остановился: под навесом собрались незнакомые люди, а хозяйка ушла в дом; в хлеву тревожно блеяла овца. Хозяин бросил к ногам сочной травы, и ягненок игриво подбежал. Его погладили между рожек и за переднюю ногу подтянули под навес. Ягненок подумал: с ним играют. Привычно уперся копытцами и драчливо выставил лоб. Хозяин и ласковый человек обняли его. Зверек обрадовался новой игре и взбрыкнул. Но не смог шелохнуться и встревожился. Он заблеял, но морду крепко зажали, и вместо зова раздался сдавленный стон. Тут шею кольнуло. Он дернулся. Руки людей туго спеленали туловище. Барашек увидел брызгавшую кровь. Свою кровь! И ужаснулся. Кровь плескала в корыто, а перед ягненком сидел огромный дядище с длинным окровавленным ножом. Другой человек в длинной одежде что-то монотонно бубнил. Ягненок почувствовал боль на шее, на груди, между лопатками. И понял: его убивают! Убивают люди! А он не сделал им ничего плохого. Лишь иногда бодал их. Ему хотелось жить! Бегать по этому двору, у ручья, на лугу. Чтобы его ласкали за то, что он такой веселый и послушный. И он захрипел об этом. Ослабел и хотел лечь. Его колени сжали, чтобы ноги не подгибались. Страх прошел. Пусть его замучают. Но быстрее!

Люди не спешили. Ягненку повернули голову, и он видел двор. Алая кровь струйками била в лицо и на руки резнику. Пинхас подставлял священные сосуды и перед каждым ударом ножа читал молитву. Запах теплой крови кружил головы. Клеопа и Йосеф терли бока ягненка, подгоняя остатки жизни. Его густая шерсть свалялась. В мутных глазах расплывалась смерть.

За спинами людей барашек заметил маленьких друзей, и сердце его встрепенулось. Им нужно было только окликнуть старших, чтобы остановить страшную забаву. Но они, недвижные, взирали на зверство. Окрик заледенел в горле. Барашек захрипел детям прощание. Его ловко перевернули на спину. Оттянули подбородок. Резник полоснул по горлу и поставил порожнее корыто под трахею. Мужчины выпрямились и заговорили.

Клеопа, за ним мужчины обернулись к мальчикам. Те опередили деда и бабушку, чтобы рассказать, как в лесу на них зашипел дикий кот. А вбежав во двор, все забыли…

Побелевшими губами Иааков едва слышно прошептал отцу:

— Ты обещал не трогать его! — Брат побрел со двора. Тогда Иааков крикнул: — Ты ведь обещал его не трогать!

Мужчины смущенно переглянулись.

Мирьям и сестра нашли детей под вечер у ручья и привели их в дом.

За ужином Йехошуа не притронулся к мясу. Иаакова стошнило во дворе. Тогда дед заговорил с внуками.

— Даже Аврахам пожертвовал Господу единственного сына Ицхака!

— Господь не принял его жертвы. Он милосерднее людей! — ответил Йехошуа.

— Человек кормит ягненка, чтобы затем употребить его в пищу либо пожертвовать Господу. Это угодно Господу. Ты знаешь Закон!

— Но Господь не дает жизнь человеку для жертвы Ему. Бог дал всем жизнь, а не человек. Значит, только Бог имеет право отнять эту жизнь!

— Ты забыл? Сказано: наблюдай праздник жатвы первых плодов труда своего, — возвысил голос Иехойахим, и малышня притихла. — И сказано в другом месте. От жилищ ваших принесите два хлеба возношения, которые должны состоять из двух частей ефы пшеничной муки и должны быть испечены кислые, как первый плод Господу. Вместе с плодами представьте семь агнцев без порока, однолетних. Да будет это всесожжение Господу, и хлебное приношение и возлияние к ним, в жертву, в приятное благоухание Господу. И, наконец, сказано. Совершай праздник по усердию руки твоей, сколько ты дашь, смотря по тому, чем благословит тебя Господь, Бог твой.

— Но сказано у пророка Амоса: ненавижу, отвергаю праздники ваши, и не обоняю жертв во время торжественных собраний ваших. Если вознесете мне всесожжение и хлебное приношение, я не приму их и не призрю на благодарственную жертву из тучных тельцов ваших. Пусть, как вода, течет суд, и правда — как сильный поток! Ибо я милости хочу, а не жертвы, и Боговедения больше, нежели всесожжения. Это у Хошеа. Миха же говорит. С чем предстать мне пред Господом, поклониться перед Богом небесным? Предстать ли пред ним всесожжениями, с тельцами однолетними? Но можно ли угодить Господу тысячами овнов или неисчетными потоками елея? О, человек! Сказано тебе, что — добро, и чего требует от тебя Господь: действовать справедливо, любить дела милосердия и смиренномудренно ходить пред Богом твоим. И вот еще. Неужели всесожжения и жертвы столько же приятны господу, как послушание гласу Господа? Послушание лучше жертвы и повиновение лучше тука овна. У Шеломо тоже сказано. Начало доброго пути делать правду. Это угоднее пред Богом, нежели приносить жертву.

— Хватит! — гаркнул Йосеф. — Большую волю взял судить то, что записано в Законе.

— Ибо отцам вашим Я не говорил и не давал им заповеди в тот день, в который вывел их из земли Египетской, о всесожжении и жертве сказано у пророка Ирмеяху! Разве Бог обрек на кровавые муки несчастных животных, которым дал жизнь?

— Вон! — Йосеф побагровел.

— Сегодня праздник! — испуганно заступилась мать.

Йехошуа шагнул к двери, упрямо сжав рот. Иааков шмыгнул за братом.

После праздника Йехошуа перестал бывать у Пинхаса…

— Из Копернаума приходил человек, — Клеопа понизил голос. — В шабат будут подбивать народ к смуте. У молодых мозги — солома: от угля займутся. А у нас хозяйство.

Йосеф вздохнул.

— Люди говорят, Ицхака видели на дороге из Иерихона. А старик утверждает, что паломничал к Храму, — продолжал Клеопа. — Говорят, в Иерихоне был четверовластник.

— Высоко махнул…

— Да? Сегодня сын Ицхака, Матайя, ушел из западных ворот. А виноградники у них с другой стороны. — Помолчали. — Может, не ходить в собрание?

— Так ведь шабат, — неохотно возразил плотник.

— Шабат! — Клеопа вздохнул и упруго поднялся.

Они познакомились с Мирьям перед праздником Жатвы.

8

Йехошуа распластался в воде подбородком вверх, и течение тихо кружило его. Вода натекла в уши, щекотала ноздри, и мальчик слушал свое дыхание. Иааков на берегу учил ягненка прыгать через ногу несколько раз подряд. Ягненок не понимал, и оба не заметили, что брата унесло течение.

Стремнина вынесла Йехошуа к заводи. Тут перед мальчиком мелькнула чья-то мокрая волосатая морда. Йехошуа хлебнул и закашлялся. Он перевернулся на живот. Кто-то карабкался на берег, цепляясь за траву. Белел его тощий зад. Незнакомец вскрикнул, задергал руками, словно стряхивая что-то, и плюхнулся в воду. Но тут же вцепился в осоку. Руки искровенили острые края травы. Йехошуа подплыл по-лягушачьи и подтолкнул бедолагу. Незнакомец ойкнул, вывалился на берег, поджав колени, и принялся дуть на ладони. Алые капли сочились по пальцам.

Йехошуа броском выкатился следом, и, корчась от озноба, нарвал подорожника. Смачно плюнул на горсть земли и плюхнул жижу на листья.

— Дай! — он приклеил снадобье к ладоням незнакомца, пошептал, и остановил кровь.

— Я думала — утопленник! А ты ожил! — Они засмеялись. Тут только Йехошуа узнал девчонку, за которой подглядывал с братом. Те же высокие брови и миндалевидной округлости глаза с длинными ресницами. Только теперь на щеки налипли волосы.

— Ты же не умела плавать! — воскликнул и покраснел.

— Научилась. Это ты с белым ягненком. Мы вас с мамой видим, когда приходим стирать.

— Мирьям, ты с кем? — позвали на эллинском.

Из-за деревьев по пояс над травой вышла женщина в синей тунике. Всплеснула руками над ранами девочки и облегченно выпрямилась.

— Ты бы оделся! — Женщина улыбнулась. Тут только дети хватились наготы. Мирьям юркнула за мать. Йехошуа сиганул в воду. Он вынырнул, отфыркиваясь, и барахтался против течения. Мать и дочь рассмеялись.

— Где ты научился заговаривать? — спросила женщина на арамейском и показалась Йехошуа ожившей красавицей из сказок Иехойахима. Такие же высокие, как у девочки, брови, изумрудные глаза и длинные ресницы, лицо, словно вырезанное из белого туфа. Подол туники она заткнула на поясе, открыв белые икры. Каштановые волосы собрала на затылке в узел.

— Это не заговор. Дедушка научил меня пользоваться травами!

— Ну, храни тебя Господь! — Женщина направилась восвояси.

— Мы всегда тут стираем перед шабат, — крикнула девочка. — Приходи.

На следующей неделе она рассказала, что ее отец из Магдалы. Близ Назарета получил наследство: виноградник и пахотный участок. Мать Мирьям наполовину из эллинов.

Иаков конфузился. Розовая туника девочки, мокрые волосы перехвачены в хвост ремешком. Красивая, как кувшинка в ее руке.

— Йоше сказал, ты научил ягненка фокусам, — запросто сказала девочка.

Услышав свое имя, барашек повернул к детям голову.

Мирьям смеялась и изумленно всплескивала руками, пока ягненок ходил на задних копытцах за пучком травы и перепрыгивал через ногу Иаакова.

— Скажи, чтобы не приходила, — угрюмо пробубнил старший брат дорогой в город. — Отец узнает, заругает!

— Не заругает. У него много друзей среди эллинов.

Обычно Йехошуа и Мирьям болтали ногами в ручье. Мать Мирьям полоскала белье, не беспокоила детей: их заботы еще впереди. Иааков одиноко играл с ягненком.

Йехошуа рассказывал Мирьям о цветах в ее венке. И девочка представлялась ему волшебным цветком. И даже ее рассказ о том, как она с родителями была в Ершалаимском Храме, казался волшебством.

Они подошли к городу со стороны Эммауса. С холма Скопос Храм, облицованный ослепительным мрамором, сиял белоснежной горой. «Гору» венчали золотые купола с острыми шпицами, чтобы, как объяснил отец, птицы не изгадили крышу. Огромные же восточные ворота в женское отделение, куда мать привела девочку, покрывало серебро, золото и, со слов матери, «бесценная коринфская медь». А на воротах золотые виноградные лозы и гроздья с человеческий рост. Мирьям разглядела занавесы вавилонской работы, отгораживавшие святилище, расшитые гиацинтом, виссоном, багрецом и пурпуром. Мирьям пояснила: багряница обозначает огонь, виссон — землю, гиацинт — воздух, а пурпур — море. Словом, все мироздание. Девочка видела первосвященника в гиацинтовой, до пят одежде, обшитой кистями, чередовавшими колокольчики и гранатовые яблоки. Как пояснил ей отец: символы грома и молнии. Но больше всего девочку поразили повязки священника, расшитые сардониксами, сердоликами, топазами, смарагдами, карбункулами, яшмой, сапфирами, агатами, аметистами, лигирионами, ониксами, бериллами и хрихилитами: по количеству израилевых колен. Мирьям то и дело через ручей переспрашивала мать названия украшений и камни, но даже сбивчивый рассказ завораживал. Еще у священника был золотой венец вокруг тиары из виссона и гиацинтовой ткани. Йехошуа потрясло величие картин, дорисованных его воображением. Не раз люди, бывавшие в Храме, описывали его размеры. Но так подробно, как Мирьям, рассказывал только дед. Даже Иааков подсел послушать.

— Ты хочешь стать священником? — спросила девочка у Йехошуа. — У тебя было такое лицо…

Младший брат покраснел. Мирьям обхватила колени и положила на них голову.

— Иаков считает зазорным разговаривать с полукровкой? — спросила она.

— Твой отец правоверный. А если ты с ним, то и с нами…

— Родственники матери его сторонятся.

— Посмотри на барашка. — Ягненок услышал свое имя и подошел к детям. Девочка обняла его. — Он одинаково ласков с тобой, хоть ты другой веры, и — со мной! А разве мы глупее барашка? — Йехошуа покосился на брата. Мирьям прыснула смехом.

В один из таких дней Иааков поглядывал на кущи кустарника за ручьем и хмурился. Барашек тревожно вскидывал голову и нервно прядал ушами. Наконец, Иааков сел под ивой и принялся меланхолично дергать травинки.

Как только женщины скрылись в роще, Иааков выбрал на отмели два голыша и загадочно произнес: — Вот вам подарок!

На тропинке из-за деревьев и кустарников их обступили мальчишки. Старшему, в холщевой эскамиде, со злыми глазами, было лет одиннадцать. Он приблизился к иудеям и проговорил:

— Что это вы, обрезанные, с нашей сестрой языки шелушите?

— Так это ты муравьев на брюхе гонял? — вызывающе ответил Иааков.

Ягненок трусовато прижался к Йехошуа.

— Что у тебя в руках, обрезанный? — опасливо спросил эллин.

— Подходи. Покажу!

Коренастые мальцы, привыкшие к тяжелой работе, загудели. Их мышцы под загорелой кожей были упруги и крепки, как хлыст пастуха.

Мальчишки еще попрепирались. Но, когда Иааков назвал эллина «жердью», братьев сбили с ног. Иааков свалил долговязого, отчаянно отлягивался. Йехошуа пытался пробиться на выручку, но его столкнули в ручей. И хотя он изловчился и увлек за собой двоих, драка была проиграна.

Сплевывая кровавые сгустки в пыль, братья брели в город. Барашек семенил рядом и тревожно блеял.

— Ну, что говорит Иешайиа? — прошепелявил Иааков. — Все народы соберутся в Ершалаиме ради Господа?

В ответ Йехошуа высморкался кровью.

Йосеф ухмыльнулся в бороду физиономии сына. Мать сказала Йоше:

— Занялся бы делом!

За неделю синяки почернели, ссадины покрылись корочкой. Но накануне следующего похода к ручью Иааков заявил брату:

— Я не пойду! Нам их не одолеть. А если пойдешь один, я скажу отцу!

Йехошуа молчал: нижняя губа была все еще вздута и мешала говорить. Иааков выругался и зашагал вверх по улице.

Он не появился ни утром, ни днем.

Йехошуа брел к ручью. Его подмывало вернуться, и он стыдился страха.

Мирьям было рассмеялась.

— Тебя со снопом перепутали? — И тут же догадалась. — Это мой брат! Они снова тебя подстерегут! Я останусь.

Девочка взяла Йехошуа за руку.

— Иди, — Йехошуа освободил ладонь, и Мирьям не посмела ослушаться.

Драчуны полукругом преградили иудею путь к бегству. Впереди всех крепыш с заячьей губой, укусивший Йехошуа за плечо в прошлый раз. И другой, без передних резцов, скатившийся с ним в воду. Ватага недоумевала: их противник даже не вооружился камнями.

— Твой приятель умнее! — ухмыльнулся главарь и развязно приступил к жертве. — Теперь молись своему богу, обрезанный.

— Я не хочу с тобой драться! — Йехошуа смотрел долговязому в глаза. Одна радужка у того была зеленой, как у Мирьям, а другая черной и холодной.

— Да ты трусоват, обрезанный! — гадливо покривился эллин.

— Если я начну отбиваться, то доставлю вам удовольствие. Но мы не обижали твою сестру.

— Ты еще и болтлив, обрезанный! — Долговязый растерялся. Но подумал, что его заподозрят в мягкосердии, и толкнул Йехошуа. Тот отшатнулся. Но не выказал страха.

— Дерись! — воскликнул эллин.

— Нет.

— Эй, жердь! — Орава обернулась на голос. — Ты спрашивал обо мне?

За Иааковом сгрудилась шайка Тода. А сын скорняка, в эскамиде и босой на пол головы выше предводителя эллинов, выступил из-за спины Иаакова. Ноздри Тода раздувались, в желтых, как у рыси глазах, плескался злой огонь. Тод опирался на увесистый сук.

Среди эллинов послышались возгласы: «Западня! Обрезанные надули!»

— С этими я и так справлюсь! — сказал Тод, отбросил сук и направился к долговязому. Шайка — за вожаком.

Йехошуа хватал Тода за руки, уговаривал. Его оттолкнули и сошлись. Иудеи мстили язычникам за подлость: все на одного! Эллины же убедились в вероломстве иудеев и в хитрости болтуна. О Мирьям давно забыли.

Дрались зло. Тяжелое дыхание и громкое сопение, шлепки и глухие удары, тела, склещенные на траве, окровавленные лица. Тод ловко ткнул долговязого в подбородок, эллин упал и сельские попрыгали в воду. Другие пятились к броду. Иудеи не преследовали. Пришлось бы карабкаться на откос, теряя преимущество. Победа оказалась не полной. Тем не менее, в город возвращались ликуя. Тод подтвердил славу первого драчуна.

Растянувшись вдоль тропинки, мальчишки хвастались ссадинами и ушибами. Их голоса звенели над лугом, а бабочки разлетались от отряда вдоль обочины. Тод приобнял Йехошуа за плечи. От сына скорняка шибало потом, изо рта воняло гнилыми зубами, разбитыми в драках.

— Если что, всегда зови нас. Отец у тебя смелый! В собрании все его хвалят.

— Зачем ты влез? — раздраженно сказал Йехошуа.

Сын скорняка снял руку с его плеча.

— Ах, да, Маленький Раввин читал язычникам проповедь! — съязвил Тод.

— Но не бил морды!

— Уймись ты, святоша! — крикнул Иааков. — Если б не Тод! Радуйся, что цел…

— Да, где ваши мозги? Теперь они будут подстерегать нас, мы — их! — Друзья Тода прислушались к спору. — И чего добились?

— Ты из-за язычницы свихнулся! — подосадовал Иааков.

— Погоди, Лепешка! Мы поучили неверных! Чего же тебе еще? — спросил Тод.

— Они не отстанут.

— Так что ты хочешь?

— Я поговорю с длинным. Захочет, буду драться. Остальные не при чем.

— Ты? Ты? — в голос воскликнули Иааков и Тод. — Он тебя одной рукой прибьет! — вскричал Иааков. — Пусть Тод дерется!

— Тод побьет длинного, их придет вдвое и все повторится!

— Как хочешь, всезнайка! — Тод усмехнулся. — Эта наука тебе не повредит.

…Накануне шабат эллинов действительно пришло вдвое. Но у назареев было преимущество победы. Тод поговорил с длинным. Эллины заспорили. Новые рвались мстить. Битые кричали: обрезанные хитрят! Наконец, решили: кто попросит пощады или не встанет с земли — проиграл. Если упадет эллин, Петр — тот презрительно покосился на соперника, — Йехошуа не тронут. Если, наоборот: обрезанный забудет их сестру.

Противники остались в эскамидах. Эллины презрительно засвистели тщедушному иудею, словно высушенному солнцем. Длинный был неуклюж, но широк в кости и тяжелее. Иудей ловко ускользал от эллина, но его удары были безвредны. Стало ясно: все решит точная оплеуха эллина.

Внезапно перед глазами Йехошуа вызвездило. Он упал. В ушах гудело. Пот заливал брови, кровь — рот. Йехошуа сел. По лужайке сновали женщины, бранились и размахивали руками. Мальчишки отскакивали, но не убегали. Из звенящей дыры на Йехошуа выплывали лица Тода, Иакова, Петра и Мирьям.

— Перед следующим шабат в это же время, — гудел чей-то голос, а затем брат сказал: — Болтливая язычница позвала своих. Они стирали на берегу!

У Йехошуа кружилась голова, его тошнило. Дома он мгновенно заснул.

Всю неделю дети говорили об отчаянном смельчаке Маленьком Равви.

Перед шабат иудеи и эллины вновь сошлись. Они рассаживались в круг, как давние знакомые в гладиаторском цирке. У Йехошуа ныло все тело. Передние резцы шатались. На неделе отец заставлял сына работать: это отвлекало от боли. Сейчас же мальчику хотелось прилечь под ивами и слушать плеск воды и шелест листвы.

Петр неохотно преследовал Йехошуа, натыкался на несильные и не точные удары. Азартные физиономии, выкрики, колючие, как шипы акации! И этот мозгляк. «Добрый и умный! — хныкала Мирьям накануне дома. — А ты имени своего не напишешь!»

Эллин оступился: одни радостно взвыли, другие неодобрительно заулюлюкали. Тут же вскочил и наотмашь ухнул в голову. Иудей рухнул снопом. Эллины, торжествуя, повскакивали с мест. Победитель уперся в колени и переводил дыхание.

Йехошуа встал на четвереньки. Эллины притихли, а иудеи завопили, подбадривая Маленького Раввина. Он выпрямился на дрожавших ногах. Пол лица от рассеченной брови залила кровь. Тод удержал Иаакова, шагнувшего было выручать брата.

Затем многие посчитали Петра глупцом. Ибо никто не заметил преимущества иудея. Длинный подошел добить обрезанного. Что-то спросил его, проговорил: «Тебя никто не тронет!» — и под недоуменный ропот отправился умываться. Его товарищи, пожимая плечами, потянулись с поляны.

Йехошуа ничком упал у воды. Подорожник с глиной и слюной лягушкой налип на брови.

— Ну, что ты сказал косоглазому Голиафу? — иронично проговорил Тод, присаживаясь рядом. Кое-кто в шайке засмеялся.

— Что приду завтра…

Иааков и Тод переглянулись.

— Отец говорит: ненависть, как вино — чем дольше хранится, тем крепче. А ты выпил все махом!

— Так решил ее брат.

Тод хмыкнул.

9

Мирьям окликнула братьев с того берега. Братья перемахнули брод.

— Солдаты! — испуганно выдохнула Мирьям.

Трое припустили под гору. Тропинка петляла к дороге на Цор. Лес расступился. На лугу паслось стадо рыжих и пятнистых коз. Дальше над виноградниками маячили сторожевые вышки. Дети спустились в ложбину к окраине деревни. Поодаль белели глиняные дома с перилами на крышах. Мирьям перешла на шаг и свернула в дубраву. Тяжелые ветви с неподвижными листьями нависли над детьми. Жаркий воздух словно загустел, как лесной мед. Филин тревожно ухал в угрюмой тишине.

Из-за толстого шершавого ствола векового дуба вышел Петр, брат Мирьям. Черные волосы всклокочены, разноцветные радужки настороженно сузились.

— Топочите, как кони! За поприще слышно! — эллин скрылся за кустом дикого орешника. Дети шмыгнули следом.

Послышались голоса. Конское ржание эхом поскакало под кронами. Запахло варевом. Дети на четвереньках покрались среди высокого папоротника и терновника вокруг отвесной ложбины. На дне ложбины под откосом ходили солдаты, из яслей ели расседланные кони и развьюченные мулы. Горловину ложбины перегородили два поваленных дуба, оставляя проезд для двух всадников. В двух десятках локтей дети заметили дозорного в медном шлеме и с прямоугольным щитом. На поясе у него висел гладиус, короткий римский меч. «Для ближнего боя!» — шепнул Петр. По периметру откоса маячили еще двое дозорных.

— Римляне! — едва пошевелил губами Иааков. Петр отрицательно кивнул:

— Нет! Видишь, внизу солдат рубит кусты. Прислонил к дереву здоровенный серп. Это махейра. Отец говорит, такие мечи римляне не носят. И гляди, у ближнего часового на запястье двойная секира висит. Лаброс называется. Это точно не римская.

— Тихо! Услышит! — прошептала девочка. Солдат, смуглый и страшный, в панцире походил на гигантскую черепаху, вставшую на дыбы. Он покосился на шуршание в кустах, зевнул и отвернулся. Через мгновение дети, ломая кусты, улепетывали.

На тропинке они переводили дух и значительно переглядывались.

— Сегодня в деревне казнили смутьяна! — глотая слова, проговорил Петр. Он отер ладонью потное лицо. — Приколотили к кресту. Приказ четверовластника. Остальных на суд. Хотите, покажу!

Мирьям побледнела. Иааков потянул за локоть нового приятеля. Йехошуа и Мирьям переглянулись: остаться было страшнее, чем идти. И они отправились за мальчишками.

— Это Петр велел вас позвать, — сказала Мирьям. — Солдаты сегодня пойдут в город.

У края неба кривой саблей блестела река. Иааков и Петр уже скрылись за холмом.

— Я дальше не пойду! — сказала Мирьям.

— Тогда жди. Я вернусь.

Сухая трава колола стопы Йехошуа. В седловине холма что-то темнело. Иголки ужаса вонзились мальчику от пят до макушки. Все вокруг посерело, словно под пеплом.

Из-за покатого склона свежетесанный крест с потеками смолы и грубыми заусенцами от топора будто кренился и все не падал. На кресте обмяк обнаженный человек. Его запястья, прибитые к перекладине, черным налетом облепили мухи. Кровь на ранах запеклась и забурела. Чтобы сухожилья на запястьях не лопнули от тяжести тела, локти прихватили к перекладине бичевой. Кожа вулдырилась от солнечных ожогов на плечах и груди. Грязные космы закрывали лицо. Откуда-то доносился тоскливый вой.

— Когда его схватили, — услышал мальчик над ухом шепот, — он ранил двоих солдат кинжалом. Только десять человек повалили его на землю!

— Римляне! — сказал Иааков. — Прячься, а то прогонят.

Йехошуа присел за куст чертополоха.

Крест врыли у дороги. Милостью палачей смертник видел дол и волю.

У креста под тентом из полосатых солдатских плащей на копьях и дротиках маялись два служивых. Сидя на земле, они поочередно приложились к глиняной фляге. Подле них белели накидками три женщины и трое мужчин в головных платках. Одна плакальщица о чем-то просила сердитого солдата и показывала рукой на солнце.

Солдат подошел к кресту. Ноги распятого, связанные у лодыжек, были вывернуты выше колен: ему перебили бедренные кости. Йехошуа вздрогнул: человек приподнял подбородок. Его черные губы раздулись от жажды, глаза затекли на распухшем лице. Но он все еще жил! Солдат вынул меч, и ударил распятого под левый сосок. Несчастный дернулся и испустил дух. По внутренней части бедра потекла струйка. Мухи взвились, и тут же прилипли к свежей ране. Плакальщицы завыли. Солдат травой отер лезвие и вложил меч в ножны. Его товарищ уже собирал вещи. Мужчины опустили крест и принялись отвязывать тело. В деревне взвыла собака.

Дети пошли прочь.

Очнулся мальчик дома. Оранжевое солнце сползло к дальней крыше. Мирьям, расставив колени, молола зерно в каменной ступе: шабат шабатом, а домашние дела никто за нее не сделает,…если их делать тихонько, когда никто не видит.

— Где отец? — спросил мальчик.

— В собрании. Приходили от Пинхаса…

Йехошуа сделал несколько жадных глотков из ковша.

— Сюда идут солдаты! — выдохнул он и побежал к молитвенному дому.

10

Ветер уносил в пустыню соленые брызги прибоя. Альбатрос, недвижно балансируя на ветру, оглядел вечные пески, а за струйками дрожавшего воздуха — зеленые пятна оазисов, деревушку у реки на краю окоема, огромный город на побережье, и заскользил к морю.

Грузно ступая и шумно отдуваясь, Вителий Скавр, хлеботорговец и судовладелец, совершал утренний обход дома в пригороде Александрии.

Скавр растолкал домашних рабов. И те, почесываясь и ворча на хозяина, — неймется спозаранку! — разбрелись по закуткам до нового окрика. А Скавр поднялся на второй этаж к жене и дочерям.

Заря окрасила в розовое шелковую обивку стен и тюлевые пологи над перинными ложами девушек, а свежий бриз шевелил занавесы на широких окнах в перестиль, где над цветами уже колдовал молчаливый старый грек. От садовника пахло розами, и дочери Скавра любили его.

Хлеботорговец вздохнул. Старшей шестнадцать, а достойного жениха нет. У полога младшей улыбнулся. Эта не завянет первоцветом!

В маслодавильне рабочие уже наладили пресс. А в печи пекарни бушевал огонь, и Скавр остался доволен усердием людей. Поболтал с пекарем Иссой, жившим с семьей в таберне при особняке. Исса помнил еще деда Скавра молодым центурионом в отряде Гая Юлия, помогавшего мятежной царице. Старый египтянин в фартуке и нарукавниках, коричневый, как высохшая кожа, предположил: засуха на юге «царства», как он называл Африканские провинции, вздует цену пшеницы. Именно это хотел услышать Скавр: он приберег два амбара зерна для перекупщиков императора.

Он обошел таверны арендаторов. Не из корысти он приютил в своем доме умельцев, а из любви к чужому процветанию. И люди ценили его заботу.

Скавр навестил приболевшего краснодеревщика Симона: его таверна единственная выходила в дом. Вся мебель Скавра, восхищавшая гостей, рук Симона. Оба сына мастера почтительно стояли в дверях, пока Скавр, удержав захворавшего друга, желавшего стоя приветствовать патрона, сидел у постели больного.

Скавр искупался в бассейне с мраморными рыбами по четырем сторонам бортика. Запил хлеб с маслинами разбавленным вином. И, укрыв легким одеялом ноги, улегся читать почту.

Сегодня было единственное письмо — от клиента Скавра Трифона. По поручению патрона тот отправился в прибрежную Финикию узнать о перевозках на галерах Скавра попутных грузов на обратном пути из Италии.

«Любезный друг, отсылаю тебе сведения о ценах на товары и перевозки».

Хлеботорговец внимательно изучал приложенный клиентом перечень внизу свитка в римских динарах, аттических драхмах и тирских дидрахмах за литры и таланты веса. Остался доволен дотошностью товарища. Отхлебнул вина и вернулся к началу свитка.

«Торговля на всем побережье идет бойкая, и попутные грузы для твоей флотилии найдутся в любом пунейском порту. Склады Сидона и Цора в этом году переполнены. Стоит лишь посмотреть с прибрежных скал на обе гавани Цора. В глазах рябит от парусов. Сердце сжимается от величия этого города. Тут хватит работы оборотистому человеку. Слоновой кости в избытке, она в три цены ниже прошлогодней. Мачтовый ливанский кедр, строительная древесина из ермонского кипариса и башанский дуб с восточного берега Галилейского озера для весел местных и беритских мореходов желанный товар. Серебра, железа, свинца и олова из бетикского Тартеса вдоволь. Аравийские купцы нагнали скота и особенно много строевых лошадей. Говорят о новой войне.

Интересующие тебя Галилея, царство Ирода Антипы, и римская провинция Иудея в этом году отправляют свою пшеницу в Рим и на прибрежные острова. Местные перекупщики заинтересованы в перевозках в Африку деревянного масла, меда, оливковых ягод и бальзама по твоей цене. Ибо своего флота у них нет, а прибрежной дорогой вдоль Великого моря развелось невиданно разбойников из кочевых племен. Но местные торговцы подозрительны к иноверцам. У них вина в изобилии, а на холмах галилейских тучные стада овец. Мне довелось углубиться в страну, о чем я поведаю ниже. Но и вино, и шерсть уступают по качеству хелбонскому вину и белой шерсти из Дамаска. Тут ее выделывают иначе.

Как ты знаешь, в портовой Кесарии иудейской мой брат крупно торгует. На званом обеде он представил меня римскому наместнику Копонию. Копоний предпочитает Кесарию Ершалаиму. Я попросился в отряд центуриона Фабия. Тот собирался на север области по заданию прокуратора. Во-первых, чтобы иметь защиту от разбойников, во-вторых, чтобы лучше узнать обычаи местной торговли. И получил разрешение.

Замечу, Кесария — город величественный. И гавань его так же, как и в Цоре, переполнена кораблями на пути в Африку. Юго-западные ветры здесь очень сильны и постоянны, что неудобно для мореплавания из-за опасности кораблей быть заброшенными на скалы. Гавань построили по приказу Ирода Великого. Она выходит на север, навстречу самым мягким в этих местах северным ветрам, и поражает значительными размерами. Одна лишь дамба шириной в стадию, выстроена полукругом в открытое море и служит волнорезом несмолкающему прибою. На дамбе колоссальные стена и башня. А прямо напротив входа в гавань на возвышенности храм Цезарю. Главные сооружения в городе: театр, амфитеатр и рынок из известкового камня. Это морская жемчужина Иудеи.

С отрядом в сотню человек я поднялся к западному краю Ездрелонской долины, во владения тетрарха Антипы, туда, где пересекаются Виа Марис и дорога из Африки в Дамаск. Отряд Фабия должен был соединиться с отрядом царедворца Ирода Антипы Николая для совместного подавления смуты. Забегая вперед, скажу, что к нам присоединился вспомогательный отряд из пятидесяти наемников, греки и финикийцы, весьма искусные в военном деле. Самого Николая царь не пустил, препоручив командование царедворцу Матафию. Замечу, дорогой друг, что в области не евреев больше, чем коренных обитателей. Финикияне, сирийцы, греки живут своими общинами.

Места здесь живописные. Невысокие горы покрыты сплошными пихтовыми и сосновыми лесами. Олени и серны водятся в изобилии. И наш отряд не имеет недостатка в свежем мясе. Однако леопарды и волки наносят большой урон местным стадам. По ночам лай лисиц, вой шакалов и ворчание коричневого сирийского медведя очень беспокоит часовых. Они охраняют не столько наш сон, сколько вьючных ослов и мулов, и продовольственный запас. Центурион Фабий, молодой и отважный солдат, показал страшный шрам на ноге от когтей льва из иорданской долины. В предсмертном прыжке лев убил его лошадь.

Сама же Ездрелонская долина уныла и заболочена, и совершенно не пригодна для земледелия.

Ночуем мы в лесу в палатках, приняв необходимые меры предосторожности от внезапного нападения. Хотя опасения командиров чрезмерны и являют привычку делать все обстоятельно. Народ здесь мирный.

Первую ночь я провел в придорожном хане. По местному обычаю прямо на ливане, в комнате без лицевой стены. Это крайне неудобно, ибо, как на подносе, ты на виду у всех. Опасение, что по ошибке перепутают и уведут моего коня из стойла, где теснятся ослы и верблюды, вовсе лишили меня сна. Когда же я свыкся с тяжелым запахом от бродяг и с запахом от скученных животных, и на рассвете задремал, меня обнюхала бродячая собака, искавшая стащить из съестного. Я отмахнулся. Поднялась суматоха, что вовсе лишило меня сна.

Народ местный весьма неуступчив в вере отцов своих. От этого с ним происходят всякие недоразумения. Он не почитает римские законы, послушен лишь своим учителям и отказывается платить в имперский фиск. И, чтобы эти учителя не привели к кровопролитию, люди благонамеренные, коих в стране достаточно, добровольно помогают императору и царю изловить смутьянов.

Римские солдаты терпимы к местным верованиям, хотя между собой презрительно отзываются о религиозном упрямстве народа. Без необходимости они не прибегают к жестокости. Но при мне распяли закоренелого разбойника. В потасовке он кинжалом ранил солдата. Разбойнику по обычаю перебили бедра и приколотили его к кресту. Крест делал местный плотник. Ему пригрозили: если крест не будет готов к сроку, плотника отправят на суд царя.

Перед закатом по просьбе селян солдат заколол распятого. По местному обычаю, усопшего непременно надо похоронить до захода солнца, а могилу пометить белым, чтобы ее было заметно в темноте, и путник случайно не осквернился прикосновением к ней. Все имущество смутьяна, а также его семья переходят в собственность наместника, либо императора. Эти мнимые жестокости удерживают горячие головы от необдуманных поступков.

Ныне мы встали близ крошечного городка Назарет. Разведчики Матафии донесли о собрании смутьянов. Фабий перекрыл дороги из города и желает внезапно изловить всех смутьянов вечером. Далее наш путь пройдет на восток к прибрежным городам Генасаретского озера, где, по словам Матафии, наиболее сильно влияние смутьянов.

На этом прощай, дорогой друг. Скоро надеюсь рассказать тебе все, что увидел. Трифон».

11

Согласно масоре раби Пинхас прочитал «Шема, Исраэл»: «Слушай, Исраэл, Господь, Бог наш, Господь наш един есть. И люди Господа, Бога твоего, всем сердцем твоим. И всею душою твоею, и всеми силами твоими». Из пророка Исайи прочитал он «на пороге свободы»: «Он обращает князей в ничто, делает чем-то пустым судей земли. Едва они посажены, едва посланы, едва укоренили в земле ствол их, как только он дохнул на них, они высохли, и вихрь унес их, как солому».

Пинхас, скрестив ноги, осанисто сидел на возвышении перед избранными. Тихо потрескивало масло в светильниках вдоль стен. И люди казались тенями в дрожавшем свете огня.

— Говори, раби Йехуда! — произнес Пинхас.

Тогда из первого ряда старейшин и состоятельных горожан поднялся рослый незнакомец. Его видели все, но в тени не могли рассмотреть его лицо. А лишь черную с проседью бороду. Он был худ, почти тощ: плащ висел на плечах, как на огородной крестовине-пугале. Но под его взглядом опускали головы, как от суховея никнут злаки.

— Правоверные! — начал он глухим голосом, будто размышлял сам с собой. — Кем является кормчий, который перед страхом надвигающейся бури, топит лодку, где плывет он и его семья, а в лодке добро, нажитое годами тяжелого труда? — Он помолчал, ожидая ответа, и возвысил голос. — Глупцом и трусом! Если суждено ему сгинуть в бушующей пучине по произволу Вседержителя, и он мужественно встретит смерть, не примет ли Господь душу раба своего в кущи небесные, за то, что выполнил тот долг перед близкими. И не покарает ли он труса, раньше времени решившего расстаться с жизнью, дарованной ему Единственным, Кто ею распоряжается?

Половодье римлян затопило землю Исраэла по произволу Господа, Бога нашего. И мы мужественно сносили испытание. За то Господь вразумил иноверцев и уберег святыни. За нашу стойкость Он вразумил их не нарушать древние обычаи избранного Им народа. Чтобы не посягали они на десятую часть трудов ваших, предназначенных Ему. Ибо сказано в Законе: всякая десятина на земле из семян земли и из плодов дерева принадлежит Господу — это святыня Господня. И всякую десятину и крупного и мелкого скота, из всего, что проходит под жезлом десятое, должно посвящать Господу. А Аарону Господь завещал наблюдать за возношениями Ему. Все заклятое в земле Исраэла будет твоим, изрек Он.

Но алчность выродков римской волчицы не ведает предела. И ради наживы замыслили они то, даже за малое, от чего наши прародители сбросили с себя ярмо. Асмонеянин Матафия, сын Иоанна, из иудейской деревни Модии, и пятеро его сыновей победили царя Антиоха Епифана, кичливо провозгласившего себя Богом, очистили страну от скверны и дали свободу своему народу. А сыновья Матафии, Йехуда и Шиман победили аммонитян и галаадцев и покорили Цор. Они до смерти были верны закону, и мечом карали всякого, кто входил в общение с ревнителями мерзкого перед Богом, и приносил жертвы идолам. И Господь, Бог наш, видя их такими и радуясь стойкости своего народа, вернул ему свободу, чтобы народ без страха жил по своим обычаям. Неужто мы менее достойны славы своих предков? — возвысил голос чужак. — Да, человек смертен. Но мы достигнем бессмертия благодаря воспоминаниям о наших делах! Сегодня Исраэл содрогнулся от богомерзкого надругательства над Заветом отцов. Идти в земли, откуда вышли роды ваши. Идти по приказу иноверцев, чтобы быть исчисленными, как поголовье в стаде. И отдать то, что им не принадлежит. Разве они вывели Мошеаха и народ Исраэла через пустыню Син из египетского плена, и на горе Синай заключили с Мошеахом Завет, начертанный на каменных скрижалях? Разве римляне сделали все это, чтобы теперь народ покорно, как кролик в пасть аспида, шел отдавать жертву земному властелину, попирая Завет с небесным? Страшен будет гнев Господа к тем, кто насильно принуждает народ к богомерзкому. Но еще страшнее будет Его гнев на избранный Им народ, не пожелавший выполнить волю Его. Ибо даже Давида покарал Он за богомерзкое исчисление.

Йехошуа скользнул за неплотно прикрытые двери молитвенного дома и спрятался за колонну. Ладонями и щекой мальчик чувствовал прохладу шершавого камня.

Глаза его привыкли к полумраку. За спинами он разглядел профиль отца, а рядом всклокоченную бороду Клеопы. Тонкое лицо Пинхаса казалось бесстрастным. Но он тихонько вращал большие пальцы сцепленных на животе рук: признак волнения.

Из первого ряда поднялся Иехойахима. Он был в новом халате и заговорил на ходу:

— В Законе также сказано, что среди же сынов Исраэла они не получат удела, так как десятину сына Исраэла, которую они приносят в возношение Господу, Я отдаю левитам в удел, потому и сказал Я им: между сынами Исраэла они не получат удела. — Иехойахим обвел присутствовавших насмешливым взглядом. Чужак посторонился перед старшим. — Не случится ли так, что, взявшись за оружие, мы оставим соху, орудие с которым мы управляемся куда искуснее. И от десятины нашей левиты не вознесут возношение Господу. Десятину из десятины, как сказал Господь Мошеаху. Ибо нет у них ничего, кроме как от трудов наших? И будет ли это угодно Богу? — Присутствовавшие одобрительно загалдели. — Досточтимые в народе Матафия и его сыновья Йехуда и Шиман изгнали из страны врагов, перебили единоплеменников, кто преступил Закон. Но при этом сами нарушили Закон, нападая на врагов в шабат! За что Господь покарал народ безумием Аристовула и Гиркана, начавших междоусобицу. Ибо сказано в Законе, помни день шабат, чтобы святить его. Шесть дней работай и делай всякие дела твои, а день седьмой — шабат Господу, Богу твоему: не делай в оный никакие дела ни ты, ни сын твой, ни дочь твоя, ни раб твой, ни рабыня твоя, ни скот твой, ни пришелец, который в жилищах твоих. Ибо в шесть дней создал Господь небо и землю, море и все, что в них. А в день седьмой почил. Посему благословил Господь день шабат и освятил его.

— Ахимилех дал Давиду хлеба предложения, взятые от лица Господа, нарушив Закон, — возразил чужак. — Но Господь не только не наказал Давида, но сделал его царем!

Присутствующие одобрительно закивали.

— Господь достойно наказал Давида его сыновьями, восставшими против воли отца, Авшаломом и Адонией, за грех не менее тяжкий, за соблазнение Версавии, и за то, что поставил мужа ее Урию во время битвы на опасное место. Ничего не ускользает от внимания Господа. Но к чему тратить слова? — произнес гончар. — Лишь волею Господа, Бога нашего, великий Помпей не разрушил Храм, и не разграбили его солдаты сокровища Храма, назначенные Господу. Ибо сказано в книге хвалений: с мятежниками не сообщайся, потому что внезапно придет гибель от них, и беду от них, кто предузнает? А ты как собираешься воевать? Сначала обратить язычников в нашу веру, чтобы не трогали они нас в седьмой день? Но это тоже, что учить осла Закону!

Послышался смех. Но люди тут же насторожились.

— В твоих речах, старик, слышна измена, — угрожающе проговорил чужак.

— А в твоих — безумие! — сурово ответил Иехойахим. — И ни одно мое слово не противно Закону. Но ты слушаешь не меня, а свою гордыню…

— Пойдем ка отсюда! — шепнул Клеопа деверю. — Собаки на окраине, будто взбесились!

— Нельзя оставлять отца! — ответил Йосеф.

Клеопа скользнул вдоль стены и исчез в темно-синем проеме двери.

— …А теперь, правоверные, послушайте меня! — говорил гончар. — Среди нас молодежь, которая не ведает ужасов войны, и грезит о свободе, как о подарке, который ей преподнесут за одно только безумное желание иметь его. Но для нас, чей удел добывать пропитание ремеслом, которому нас научили наши отцы, какой смысл для нас в войне с Римом? Да, слуги императора жестоки к народу. Они плохо знают наши обычаи! Но ведь не вся империя преследует нас. Сколько наших единоплеменников живет в Элладе, Александрии, в самом Риме! И никто не притесняет их!

Да, законы Рима кажутся нам несправедливыми. Но покажите мне хоть одного из нас, кто с молоком матери не впитал бы смирение и рабство, которым вы теперь так тяготитесь! Кто из ваших отцов мог сказать — я свободен! — чтобы вы теперь могли затосковать о праведной жизни? Слишком поздно заговорили вы о свободе!

Теперь подумайте, против кого вы поднимите оружие! Незапамятно давно Ксеркс привел неисчислимое войско, чтобы захватить весь мир. Афиняне у Саламина сокрушили могущество Азии, и столетие царили над Элладой. Ум и мудрость этой нации до сих пор восхищают народы. Но теперь афиняне безропотно подчиняются Риму! А спартанцы, прославившие себя у Фермопил и Платеи, разве не достойны они свободы? Но и они приняли участь афинян. Македоняне до ныне грезят величием Филиппа и Александра, за два десятилетия покоривших весь мир. Неужели они не достойны свободы? А вы, горсточка безумцев, чьи предки не раз терпели поражение даже от соседей, хотите восстать против неисчислимых народов, покорных Риму, чьи лучшие воины считают за честь службу в римской армии. Даже парфянский царь предпочел мир войне с империей. Так кого из народов вы хотите взять в союзники, чтобы выступить против целого мира?

Наши предки и их цари превосходили нас богатством и мощью. Они с оружием в руках отстояли свою независимость, и знали, что такое победа. Сила их духа была сравнима с их волей, представления о которой вы не имеете. Но смогли ли они противостоять Помпею, завоевавшему страну лишь ничтожной частью римского могущества? Или вы думаете, что вам придется воевать с египтянами или аравийцами? Тогда вспомните, что Египет простирается до Индии. Но это лишь малая часть империи. И вспомните участь Карфагена, который не смог защитить даже великий Ганнибал, единственный иноземный полководец, победно прошедший по самой Италии. Может у вас есть деньги, чтобы снарядить флот, перейти море, и сразиться с Римом на его земле? Или у вас есть деньги на оружие и на изнурительные походы? У вас ничего этого нет. Вы надеетесь только на помощь Господа, Бога нашего. Но разве без его содействия могла бы образоваться столь мощная империя? Значит и он стоит за Рим! Теперь подумайте и о том, что, защищая Закон, вам неизбежно придется его нарушать, как это сделали Маккавеи. Ибо столетием ранее Помпей усиливал боевые действия именно в шабат. А если во время войны вы преступите древний Закон, так за что вы намерены бороться?

Ты, раби Йехуда, утверждаешь, что правоверным зазорно платить подать кому-либо, кроме Господа. Но все народы охотно платят подати Риму. Одна Александрия за месяц посылает в Италию столько зерна, сколько наша страна не собирает и за самый урожайный год. Взгляни на флотилии кораблей с зерном в гавани Цора, если тебе случится побывать там. Разве эти народы меньше, чем ты, чтят своих богов? Но римляне никому не запрещают служить тем богам, которые народы выбрали сами. Вспомните пример Помпея. Обозленный сопротивлением оборонявших Ершалаим, он разрушил город, но не тронул Храм. Не это ли почитание нашего Бога!

Теперь, выслушав меня, вы можете взяться за оружие. Но тогда вам лучше собственными руками умертвить ваши семьи и заковать себя в цепи. Ибо это станет вашей участью. И помните, что ничто так не угнетает преследователей, как кротость жертв и терпеливое подчинение. Тогда как сопротивление дает ему повод к жестокости.

Горожане одобрительно загалдели. Раби Йехуда нервно сунул руку за пояс и шагнул к Иехойахиму. Но тестя уже оттеснил от опасности зять. Возле чужака сгрудились трое. В руке человека с косым шрамом через бровь, соратника Йехуды, затускнел нож. Некоторые встали полукругом за гончаром.

Пинхас ступил между противниками и возвысил голос:

— Как вы обороните страну, если пред взором Бога готовы пролить кровь братьев?

Тогда Йехошуа крикнул:

— Деда, сюда идут солдаты!

Десятки глаз подслеповато уставились в полумрак. Кто-то крикнул: «Измена!» Началась сутолока. Йосеф подхватил сына и вынес на улицу. Мальчик прижался щекой к его мягкому халату, пахнувшему потом и козьей шерстью.

На окраине двора застучали конские копыта. Тут и там вспыхнули факелы. С улицы с воплями возвращались бежавшие первыми.

— Сюда! — крикнул дед.

Вцепившись в ладонь отца, Йехошуа бежал переулками и слышал шелест множества шагов, испуганное дыхание, отчаянную ругань и проклятия.

Рядом дробно затопал конь, и в нескольких локтях вспыхнул факел. Вжав голову в плечи, мальчик обернулся. На них летел всадник. Факел с болтавшейся паклей торчал у стремени. Подкова выбила белые искры из камня. Круглый шлем солдата сполз ему на брови. В руке блеснул меч. Солдат злорадно оскалил щербатый рот.

Гончар воткнул за пояс полы халата и повернулся к солдату, держа гладиус обеими руками. Дед присел, чтобы нырнуть от рубящего удара. Коротышка со шрамом на брови бросился на солдата. Йехошуа услышал конское ржанье и отчаянную ругань латинянина. Мальчик заплакал от страха и от жалости к деду.

Родители торопливо навьючивали сонного осла, седого в лунном свете. В дальних дворах завыли собаки, кричали мужчины, вопили женщины. Йосефа мелко трясло.

— Ищут тех, кто был в собрании, — пробормотал он. — Кто-то их научил.

Проклиная римлян и своих, он обмотал копыта осла рваниной.

Шли по теневой стороне улицы. Облако размыло луну в бледно-лимонный мазок. За городом беглецы свернули с дороги в лес. За южной окраиной запричитала женщина.

— На богатый Цор погони не будет, — прошептал Йосеф.

Слезы высохли на щеках мальчика. При луне он увидел напуганное лицо матери. Она несла на голове узелок. Йехошуа понял: они бегут из города навсегда. Он вспомнил деда, Мирьям, Пинхаса, Иакова, Барашка…

Скорбно подрагивали звезды. И это было все, что уносил мальчика из детства.

Часть вторая. ПРОРОК

1

Засуха и пожар уничтожили почти все участки, где рос папирус. Но еврейские купцы, державшие всю оптовую торговлю осокой в Александрии, давали ремесленникам за талант прессованной травы всего на два ассария больше прошлогодней цены. Ремесленники греческих, македонских, фракийских, критских, иранских, сирийских и египетских фил столицы решили: «обрезанные» хотят пустить «гоев» по миру.

К вечеру запылали портовые склады еврейских купцов: сгорел папирус, приготовленный к отправке в Рим. Ночью из пяти городских районов пожары пылали в трех еврейских. Перепуганные купцы согласились дать справедливую цену. Но было поздно. Начался погром.

Иудеев били палками на улицах, зашвыривали их камнями. Врывались в лачуги и переворачивали все вверх дном. А если находили папирус, тут же сжигали его вместе с жильем и прессовочными станками.

Утром следующего дня легат Тиберия Адриан, толстый, с двойным подбородком, приказал особому префекту Феликсу навести порядок в восточных районах столицы.

Феликс выдвинул две когорты легковооруженных вигилов. Но жители всех фил выступили против солдат на редкость единодушно. Они выстроили баррикады из бревен и битого камня вокруг Брухейона, квартала богачей, и забросали когорты камнями и горящими головешками. Солдаты, не видевшие плохого в том, чтобы жадных поучили, не в лад колотили мечами о щиты, топтались на месте и скоро отступили к дворцу.

Погром разбушевался с новой силой. Евреи окраин прятались, а кто побогаче — уезжал в загородные дома: и все проклинали день, когда праотцы, забыв завет патриархов, оставили землю обетованную и поселились в этой Гоморре, вскормленной гнилым выменем римской волчицы. В греческих, македонянских и критских номах, по примеру столицы, запылали еврейские тесавры с хлебом, приготовленным к отправке в Рим.

Тогда префект построил все семь когорт вигилов в колоны и приказал командирам манипул и центурий очистить кварталы и улицы от смутьянов.

Сам Феликс облачился в золоченые доспехи, чтобы внушить бунтовщикам почтение к власти, и выступил с главным отрядом. В первом же переулке его с крыши окатили помоями, и Феликс, посрамленный, ускакал.

Легат лишь посмеялся, узнав о конфузе. Он не хотел вводить войска. Иначе недоброжелатели преподнесут Божественному Тиберию шкурную сколку торгашей, то и дело вспыхивающую по малейшему поводу, как бунт против римской власти.

Адриан брюзжал жене, что в этом городе евреев больше, чем свободных граждан в Риме. Жена, изнеженная и томная, на тридцать лет моложе мужа, вяло отвечала, что нет плохого в умении наживать: перед зеркалом она примеряла изумрудное колье, подарок Константина, богатейшего ювелира города. Тоже из евреев.

Утром третьего дня к легату в канцелярию прибыли представители декуриона и Совета при наместнике во главе с банкиром Александром и Филиппом, прокуратором и главным публиканом южной столицы. Через откупантов компании Филипп собирал налоги вместе с Адриаоном — они были компаньоны и друзья.

Двое сообщили свою обеспокоенность поставками зерна в митрополию. В порту прекратили погрузку пшеницы, а чернь грозила запалить главные хранилища хлеба близ Никополя. Пока смутьянов сдерживали вигилы Феликса. За поставки отвечал легат.

Александр и купцы еврейских политевмов согласились оплатить расходы армии, чтобы усмирить чернь. При этом закупочные цены на папирус, — из-за беспорядков купцы понесли колоссальные убытки! — решили сохранить на уровне прошлого года.

Адриан немедленно приказал командующему Африканским легионом пропретору Октавиану выдвинуть против бунтовщиков регулярные части. Легат распорядился не увечить людей, а лишь рассеить толпу. Зачинщиков передать особому префекту.

За ночь шесть когорт трибуна Квирина вместе с германцами из шести вспомогательных когорт выполнили приказ. Выстроив черепаху, под градом камней они подходили к баррикадам. Саперы растаскивали укрепления. Бунтовщики в панике разбегались. К рассвету смутьянов рассеяли, улицы расчистили для движения.

Чтобы бунт не вспыхнул снова, легат обещал старшинам этнических политевм доплатить из казны ассарий на талант готового папируса.

Греки, македоняне, ассирийцы, иранцы разошлись, тая ненависть к евреям, в очередной раз купившим свое благополучие за их счет.

2

Через октогональный зал Золотого дома братья неторопливо прошли на открытую мраморную веранду.

Отсюда далеко в лазурном море просматривался песчаный мыс и широкая западная гавань Евноста с бурой вспененной водой. На острове Антиродос непреступная стена из белого камня с зубцами и бойницами окружила беломраморный дворец Птолемеев. Рядом, из красного гранита, огромным кубом высился мавзолей Александра Великого. Поодаль виднелись белоснежные колонны Мусейона, купол библиотеки и широкие ступени театра. Перед бухтой громоздились многоэтажные дома Брухейона. Слева, похожее на огромную еловую шишку из мрамора, «росло» святилище Пана. На острове гигантским перстом торчал маяк. Его зеркала из полированного гранита под каменным куполом отражали солнце. Будто сам город горделиво сверкал на сотни стадий окрест.

А дальше большую пристань наводнили торговые корабли и лодки в ряд. На рейде за Фаросом пестрела приспущенными парусами еще целая флотилия: суда ждали, чтобы войти в гавань на освободившиеся у пирса места. От далекого мола грохотал морской прибой, а от пристани, казалось, доносился разноязычный гомон матросов, купцов, перекупщиков и грузчиков: грузчики таскали тюки и короба от лодок к складам и обратно. В действительности галдела толпа прохожих за высоким забором дома.

Старший из братьев, лет тридцати пяти, рослый и широкий в кости, был в халате из тонкого шелка, в хитоне, расшитом золотом и в сандалиях из мягкой кожи. Мелко вьющиеся волосы коротко острижены. Бледное аристократическое лицо портил крупный нос. Природная лиловая синева проступала на пухлых щеках и на безвольном подбородке.

Богатейший человек Александрии, банкир и один из тридцати восьми членов Совета при наместнике, назначенном еще Августом, Александр принадлежал к самому влиятельному иудейскому клану в столице. После того, как Цезарь вмешался в династическую войну между Клеопатрой и ее братом Дионисом, прадед Александра и Филона угадал все выгоды и принял сторону победителя. Так же поступил их дед, немедленно признавший право римлян на царство, и умножил родовое богатство. После смерти отца, бывшего ситолога и трапезита столицы, многочисленная семья Александра, как положено правоверным, почитала старшего сына за отца.

Теперь Александр устроил один из своих домов вблизи канцелярии и резиденции главнокомандующего александрийским гарнизоном и юго-восточным флотом военных кораблей в Египте. Здесь за обедами он без проволочек вершил дела с нужными людьми.

Филон, на полголовы ниже брата, сутулился и казался ниже своего роста. В двадцать четыре он выглядел неуклюжим подростком, и, невзирая на зной, зябко кутался в пестрый халат. Он носил черную бородку, немного старившую его, и круглую шапочку, едва державшуюся на густых волосах.

Филон уже написал трактат «Имеют ли животные разум» и часть комментариев на Пятикнижие «О сотворении мира». Его уважали все книжники Александрийского храма, молитвенных домов и платоники Мусейона, где Филон читал лекции.

Братья не спеша спустились по ступенькам к нимфею с прохладной водой и колоннами из розового мрамора. Поговорили о недавней смерти Августа. О закрытии Тиберием народных собраний. Теперь консулов и преторов избирал сенат.

— Так о ком ты просишь? — спросил Александр.

— Его полное имя Йехошуа бен Йосеф из Назарета.

— Я уже слышал это имя от богословов синедриона. Ему позволили читать правоверным писание. Но, как говорят в Ершалаиме, разве может что хорошее прийти из Назарета? Шучу! Твой клиент действительно умен, как о нем говорят?

— Он читал Аристарха Самосского, Страбона, Гиппарха, Евклида, Аристотеля, Платона и еще многих. Сегодня, с твоего разрешения, я пригласил его к нам. Ему восемнадцать. Он ремесленник. Делает плуги, хомуты, плотничает и отлично знает гончарное дело.

— Я просил тебя не якшаться с чернью…

— Известный тебе Захария из Ершалаима их родственник. — Александр одобрительно приподнял бровь. Филон продолжал: — Йехошуа рос без отца. Потому не смог подготовиться в раввинскую школу в Ершалаиме. Они бежали из Палестины от ужасов смуты. Его отец погиб, защищая семью: разбойники хотели обратить их в рабство. Мальчик спас мать, когда они пустились от погони через Иавок, приток Иордана. Выживали по трактирам. Но он выучился и стал «сыном закона». У него своя мастерская.

— В восемнадцать лет? Разумно!

— И знаешь, какой он выбрал себе отрывок при поступлении в школу? Из Исайи. «Дух Господа Бога на мне, ибо Господь помазал меня, он послал меня благовествовать нищим, исцелять сокрушенных сердцем, возвращать свободу пленным и освобождать духовных узников». Он наизусть знает Галахи. Но никогда не будет законником. Он прирожденный мастер Агады. И со временем станет неподражаемым толкователем закона. У него дар проповедника. Его искусство сравнимо с поэзией. И в этом его беда!

Александр вопросительно посмотрел на брата.

— Ты можешь представить среди законников Ершалаима Эзопа или Аристофана, Софокла или Еврипида? Наконец, Вергилия?

— Он что же, думает снискать славу Сократа? — Александр скептически покривил рот. — Нет хуже хитреца, который хочет возвыситься над простаками. Этот оборванец проповедовал дуракам, как не возвращать долги. И за свои богохульства кончил, как Эзоп.

— В конце концов, Сократа убили «Облака» Аристофана, а не проповедь.

— Ну, хорошо. Так о чем хлопоты?

— Он собирается к мереотидским терапевтам поучиться от их мудрости. Вчера его известили о том, что умер один из мудрецов, и освободилось жилище. Медлить нельзя.

— Что за блажь? Молитвенники, конечно, достойны уважения. Ты передавал им от меня деньги. Но в его годы надо веселиться и наживать. Александрия город безграничных возможностей! И потом, на кого он оставит мать? У него есть братья, родственники?

— Как раз о ней я хочу просить. Его родня не так богата, чтобы заботиться о ней. Путь домой опасен. А в любой таверне наших домов она переждала бы невзгоды…

Александр на миг представил, что обездолил бы свое огромное семейство в этом городе воров и проходимцев, представил проклятия родни, и сердито вскинул руки.

— Твой гончар — хитрец! Посвящение займет три года. А если он останется у них навсегда?

— За восемь лет я многому научил Йехошуа. Его решение не блажь. Он хочет поучиться у мудрецов. От них вышли книги Сивиллы, Премудростей и четвертая Макковейская. Кто знает, какие знания стерегут эти люди? Там ему будет безопаснее. Пусть судьба убережет его от случайностей. Для нас это малость.

Александр молчал.

— Чем больше эти люди узнают о нашей вере, тем быстрее поймут, что мы народ избранный Богом. Я чувствую: этот человек изменит их сознание и отношение к нам. На это грех скупиться.

— Ты не станешь болтать пустое, — наконец сказал Александр. — Я выслушаю его.

3

Йехошуа бережно скрутил на деревянный жезл старый в трещинах пергамент и понес свиток хранителю Аристарху. Через огромный проем в потолке на высокие мраморные стены косым столбом яркий свет отражался по всему залу. Дюжины две читателей в тишине полупустой библиотеки корпели над рукописями, раскатав их на деревянных столах. Йехошуа здесь знали как одного из помощников Филона. Это звание позволяло ремесленнику беспрепятственно посещать филиал главной библиотеки.

Знаменитая на все средиземноморье Александрийская библиотека находилась близ дворца наместника. Сюда со всего мира стекались ценнейшие манускрипты. Но дворец охраняла стража. Всякий раз добывать для простолюдина разрешение на вход Филону было хлопотно. Парень занимался в филиале библиотеки при святилище Сераписа.

Отдав свиток, Йехошуа скорой, пружинистой походкой пересек зал. Миновал боковой предел и оказался в гигантском святилище Сераписа. Он прошел мимо черной диоритовой статуи быка Аписа с диском солнца из золота между рогами. Рядом со своим звериным воплощением в мраморном кресле горделиво восседал истукан из белого мрамора в хитоне и с двузубцем в руке.

Йехошуа считал нелепостью искать бугая по всей стране по двадцати девяти приметам, откармливать сорок дней, чтобы через двадцать пять лет утопить в Ниле, и всей страной праздновать избавление от собственного «бога». Если несчастный зверь Усир был старшим сыном местного божка земли Геба и богини неба Нут, а сам он брат и одновременно муж Изиды, — поскудней родство трудно вообразить! — брат Нефтида, Сета, отец Гора, Анубиса, внук Шу, правнук Ра и родственник целого звериного племени, тогда не жди от них ни молока, ни здорового приплода.

Йехошуа прошел по огромному залу храма мимо сотен колонн из асуанского красного гранита. Каждую колону стерегли по три красных гранитных человеко-звериных уродца, сфинкса. Внизу под храмом, в галереях, проводились обряды в честь Сераписа. Йехошуа лишь раз спускался туда. И решил: каждый верит во что хочет!

В мастерских при храме готовили сезамное масло и дорогие ткани из шелка, парчи и виссона для жрецов и знати. Глядя на сытые физиономии хранителей веры, Йехошуа думал: эти люди слишком хорошо знали, что им нужно от тех, кто поклонялся истуканам!

У выхода из храма к мраморной стене были приделаны два набора мемориальных досок из золота, серебра, бронзы, фаянса и сухой нильской грязи с текстами на латинском, греческом и египетском иероглифическом письме. В них говорилось о том, что храм воздвигли при Птолемее третьем. Доски из драгоценных металлов навесили так, что бы до них нельзя было дотянуться даже верхом. У царей не было иллюзий о нравах подданных!

Хотя, подумал Йехошуа, не лучше этих табличек обычай его народа прибивать к дверному косяку кусок пергамента с молитвой «Господь будет хранить нас в походах и возвращениях, отныне и вовеки!», и при входе и выходе из дома целовать палец, коснувшийся пергамента. Разве мертвый кусок дерева это — Небесный Отец, чтобы просить у деревяшки благословения?

Йехошуа повернул в греческий район на узкую улочку убогих лачуг, таверн и бедных ремесленных мастерских. Сандалии тонули в мягкой пыли. Из сточной канавы смердело нечистотами. Люди попрятались от солнца. Лишь рыночная площадь шумела. Лавки и лотки под парусиновыми навесами пестрели товарами. Рулоны египетского папируса, посуда из литого александрийского стекла, египетские аметисты и драгоценные камни из Индии, обработанные тут же в мастерских при лавке, поделки из слоновой кости, глиняные горшки и тарелки, хомуты, сохи. Чего тут только нет!

Зеленщики то и дело освежали водой овощи и фрукты. В рыбных рядах морские твари лежали ярусами, висели на крюках под тряпками, облепленными тучами мух. Мясники лениво отгоняли от нарубленных кусков проворных бродячих собак.

На Йехошуа был новый халат и шапочка, расшитая бисером. Торговцы зазывали его на все лады, а затем бранились и кидали в след куски сухой глины.

Йехошуа прошел по улице пророка Даниила и свернул направо в один из трех иудейских кварталов. Глиняные лачуги сменили двухэтажные дома.

На мощеной белым камнем главной улице Александра теснились роскошные виллы с высокими каменными заборами и пестрыми садами. Здесь, невзирая на зной, толпился народ. Распоряжением наместника въезд в центр на верблюдах и лошадях по примеру Рима запретили. И люди, с тележками или с поклажей на головах, суматошно сновали по широкому бульвару с пальмами.

Впереди зло ругались два взмокших лектикария. Один не уступил дорогу другому, и оскорбленный носильщик, считавший, что его хозяин важнее, больно ударил невежу ассером в плечо. Вокруг потехи, перегородив движение, толпились зеваки. Но молодой франт, откинув шелковую занавеску на паланкин, уже извинялся перед желчным стариком, выглянувшим на шум из крытых носилок, и подгонял четырех рабов-эфиопов.

Еще один вельможа в низкой гексафоре расцеловался с приятелем в октофоре с кожаным пологом. Рабы терпеливо пережидали любезности хозяев, тычки и брань толпы.

Почти за десять лет жизни в Александрии Йехошуа привык к этому городу, но не считал себя своим даже в демах единоверцев. В этом городе купцов о человеке забывали быстрее, чем о раздавленной мухе. У Сераписа или Изиды просили только денег и благополучия, а — здоровья, чтобы наживать.

Перед трехэтажным дворцом с каменными воротами молчаливый распорядитель в легком шелковом халате скользнул беглым взглядом на запыленные сандалии парня. Через минуту вернулся слуга и повел Йехошуа к боковому входу с улицы Арсеонии.

Юноша был разочарован: его приняли, как слугу. Но подавил тщеславие — этот хронический недуг александрийцев.

На заднем дворе сотни две лектикариев расселись за общие дощатые столы под навесом. Им принесли разбавленного красного вина и фрукты. Тут же по двору сновали босоногие кухарки с корзинами овощей, домашние рабы и слуги в парадных одеждах.

Йехошуа взбежал по мраморной лестнице. Миновал зал с бюстами бельмооких слепцов. Слуга распахнул перед гостем резную дверь в уютный кабинет с мебелью из красного дерева. На полках, в резных коробках стояли зачехленные в кожу свитки.

На диване, обитом зеленым бархатом, скрестив ноги и переплетя на животе пальцы в золотых перстнях, полулежал грузный мужчина в шелковом халате, расшитом золотом. Рядом о пюпитр облокотился Филон. Он ободряюще кивнул Йехошуа. Тот поклонился.

Рослый и крепкий, с открытым взглядом, он не походил на тщедушных умников со слащавыми улыбочками из окружения Филона. Густые вьющиеся волосы до плеч и обаятельное лицо с правильными чертами делали его красавцем. Банкир заметил большие и сильные кисти рук ремесленника с тонкими пальцами — признак породы.

— Брат рассказал мне о тебе, — не вставая, проговорил банкир. — Почему ты решил уйти к молитвенникам? Ты молод. У тебя мастерская.

— Говори открыто, — сказал Филон Йехошуа. — Ты у друзей.

Тот почесал лоб, развел руками и обезоруживающе улыбнулся.

— Мудрецы говорят, знание берет начало в науке, мудрость — в философии, истина — в духовном опыте. Но знания умножают скорбь мудреца и обременяют ум невежды. Остается истина, то есть Бог. Может, молитвенники знают истину, если находят силы жить так, как живут, — с едва уловимым арамейским акцентом проговорил парень.

— А зачем тебе их истина? Живи, как все.

— А как живут все?

— Не знаю, — растерялся Александр. Филон улыбнулся. — Расширь мастерскую, женись и расти детей, доживи до старости в почете и уважении. Что за нелепый вопрос?

— Крыса плодовитей человека, мыши в твоем амбаре тучнее твоих гостей, а твоим домашним рабам завидуют вольные граждане этого города. Но разве плодовитость крысы и сытость мыши делают их достойнее человека? Или твои рабы счастливы в неволе? Кто скажет, почему наедине с собой человек чаще грустит, чем радуется? А среди людей ищет радости, чтобы убежать от грусти? Не потому ли, что удел крысы, мыши и раба тесен человеку?

— Хорошо. А как же твоя мать? Ведь ты у нее один. В Писании сказано: «Почитай отца своего и мать свою, ибо они дали тебе жизнь и воспитали тебя».

— Там же сказано: «Следуй велениям твоих высших представлений об истине и праведности» и «враги человеку — домашние его. Ибо сын позорит отца, дочь восстает против матери, невестка — против свекрови своей». Это мучит меня. Я люблю мать и люблю Бога. Не могу бросить ее без защиты. Но путь мой предопределен, как путь Земли вокруг Солнца. Я сдал мастерскую внаем, с тем, чтобы часть дохода шла матери.

— Разумно. Но ведь мать могут обмануть.

— Она сумела выжить здесь одна и воспитала сына.

Александр насмешливо приподнял бровь.

— Ты сказал о Земле и Солнце. А разве не Солнце ходит вокруг Земли?

— Аристарх Самосский в своих «Величинах и расстояниях Солнца и Луны» не так точен в расчетах, как Гиппарх Никейский. И шестьдесят радиусов Земли лучше соответствует расстоянию до Луны. Он прав в том, что большее не может вращаться вокруг меньшего. Опусти сухой лист в таз с водой, и лист обязательно прибьет к краю.

— Но Аристарха казнили за это богохульство? И Евдок Книдский, Калипп и Аристотель считают, что он не прав.

— Архимед в «Псаммите» и Плутарх в «Лике, видимом на диске Луны» также предполагают огромную удаленность звезд. Впрочем, истину знает Бог, а правоту людей рассудит время.

Александр одобрительно улыбнулся.

— У него есть свое мнение, — сказал он брату.

— А ты ждал услышать недоумка, из тех, кто, не прочитав ни строчки, слепо верят в то, что им внушили раввины в мидрашах? — ответил Филон.

Банкир поднялся.

— Хорошо. Твоя мать не будет нуждаться ни в чем. И пусть переселится в таверну любого из моих домов, где ей понравится. Никто не посмеет ее обмануть.

— Нам от тебя ничего не надо. Я думал, меня пригласили для беседы.

— Ты горд. Это хорошо и глупо. Умные люди должны помогать друг другу. Особенно если им это ничего не стоит. Нам пора к гостям. Хочешь, присоединяйся. Если не брезгуешь компанией надутых барышников и грязных любителей мальчиков.

— Мне пора в мастерскую, — сказал Йехошуа и учтиво поклонился.

— Мы догоним, брат, — Филон приобнял приятеля за плечи и повел в зал. — Не спеши. Мы встретимся не скоро. Посвятим этот день друг другу. Здесь хотят подражать нравам Рима.

— Вы с братом так легко говорите о мерзостях!

— Вседержитель создал нас разными. Ты уходишь к мудрецам, передав часть своего состояния чужим людям, и единоверцы считают тебя глупцом. Демокрит и Анаксагор во имя философии забросили свои земли и стравили поля скотине, и их сумасбродство чтит вся Эллада. Мы смеемся над их богами, считая, что одно и то же существо не может быть смертным и бессмертным. А язычники правят нами. Во всяком случае, думают, что правят! Видишь, одни и те же поступки люди толкуют по-разному. — В зрачках ученого блеснули веселые искорки. — К тому же так ли плох «Пир» Платона и речь Алкивида? Мы презираем их хвалу любви мужчины к мужчине и любовь к мальчикам, но не верим, что женщина может быть верна лишь одному мужчине. Считаем чужих матерей нечистыми лишь за то, что такими их создал Бог. Так не лучше ль андрогин весельчака Аристофана, чем козни грязной Жизни? Приходится терпеть, как эти свиньи принуждают несчастных исполнять то, что свойственно другому полу.

Друзья не спеша прошли анфиладу комнат и остановились перед огромным триклинием. Многие гости уже устроились на лежаках из кости морских черепах вокруг большого низкого стола из слоновой кости, жадно ели и запивали вином. Другие лишь подходили с громкими приветствиями и пожимали друг другу запястья. Стол был заставлен яствами, чашами, фиалами, бокалами, териклийскими резными кубками.

За каждым возлежавшим стояли нарядно одетые, надушенные, расчесанные и завитые рабы, чтобы подливать вино. На них были тонкие, как паутина, белоснежные хитоны до колен, а сзади ниже подколенка. Боковые разрезы хитонов перехватывали витые шнурки, а фалды свешивались над поясами, образуя напуски и пазухи, особо низкие подмышками. За рабами переминались нарядно одетые подростки.

Жирный всадник пьяно поглядел на мальчика с едва пробивавшимся пушком на щеках и подманил его жирным пальцем. Он запустил ладонь под хитон подростка, пощупал его ягодицу и низ живота. Мальчик инстинктивно отпрянул.

Всадник, кряхтя и обливаясь потом, поднялся и повел мальчика за собой. Тот огляделся, словно ища защиты. Встретился с Йехошуа глазами и приосанился, боясь, что его накажут за то, что он портит праздник. Йехошуа потупился.

— Пойдем отсюда, — сказал Филон, и за локоть увел друга.

4

Они поднялись на второй этаж в триклиний на двоих. Внизу пожилой оратор с красным от напряжения лицом пытался перекричать пьяные гвалт и звон посуды: он торжественно декламировал стих из Гомера.

— Сейчас они обожрутся, как морские нырки, и начнут блевать, чтобы впихнуть в себя еще больше, — сказал Филон. Сверху друзья смотрели на потные затылки и плешивые макушки пирующих. — И еще потребуют, чтобы им завернули то, что они недожрали. Кичливые властители мира! Другой жизни они знать не хотят! Устраивайся. Тут мы не осквернимся.

Молодые люди остались в хитонах, расшитых у шеи и по краям, и удобнее улеглись на топчаны вдоль стола.

— Весь этот сброд ненавидит нас за богатство, боится и терпит, потому что сила оружия ничтожна перед силой золота. Бог дал нам Завет, чтобы терситы служили нам, а мы — Ему.

— Ты будешь давать взаймы многим народам, а сам не будешь брать взаймы. И господствовать будешь над многими народами, а они над тобою не будут господствовать, — процитировал Йехошуа, и добавил, глядя на зал: — Много званных, но мало избранных.

— Хорошо сказано.

— Кому мало прощается, тот мало любит. Но ведь среди них есть достойные!

— Достойные? — Филон отпустил слугу и разлил вино в кубки. — Могут ли разумные поклоняться неразумным? Тем, кто по своей природе занимает рабское положение. Они, как слепые котята, ползут к молоку матери, отталкивая друг друга, а наевшись, засыпают. Транжирят богатства на роскошь. Души их спят от сытости. Они похожи на своих легкомысленных и злобных божков. Те не знают блага, а — лишь наслаждения. А эти не знают Бога: лишь от него истекает гармония и порядок. Он един и прост, как сущность, не составленная из частей. Он един и всемогущ.

— Да, ты говорил мне. Он — Благо, Единство, Монада. Но, если верить Протагору, даже солнечный свет состоит из немыслимо малых частиц. Так может ли Небесный Отец быть одновременно велик и мал во всем?

— Можно ли взвесить мысль, прежде чем она обратится в слово? Но даже когда она станет словом, ее все равно нельзя измерить. Так можно ли измерить Вседержителя, который дал мысль и слово? Он во всем и над всем. Человек доверяет своему опыту, а не ощущениям: чего я не могу потрогать, того нет! В мутной воде ты не видишь ног, но они тебя держат. Освободиться от бремени разума человек не может, ибо перестанет понимать, что чувствует. Ты слышал вой собаки, видел, как кошки дыбят шерсть в доме покойного и больше не возвращаются туда? Звери чувствуют, но не понимают. Поэтому Бог не дал им речи. Их ощущение сильнее разума. Мы же пытаемся выразить ощущение Бога в бессильном слове и уподобляем Бога бессмертному факиру в облике человека. А свое скудоумие оправдываем превосходными эпитетами и хвалой Ему.

Друзья пригубили из кубков.

— Ты сумеешь навсегда отказаться от этого? — спросил Филон, разламывая пополам цыпленка. — Молитвенники едят лишь пресный хлеб и пьют воду из родника.

— Если жрецы Мемфисского Серапиума в строгом затворе умели обходиться хлебом и водой, неужели с этим не справится правоверный? — усмехнулся парень. — В детстве в голодный год мы обходились меньшим. К тому же, говорят, мудрым можно мясо и вино.

— Если читать Гомера, то лишь язычники способны на подвиг воздержания. Помнишь в «Илиаде» о мидянах, бившихся в рукопашную…

— …и дивных гиппимолгах, крайне бедных, питавшихся одним молоком, но бывших вместе с тем самыми справедливыми, — кивнул Йехошуа. — Рассуждая о служении Небесному Отцу, ты всегда говоришь о власти над человеком: золота ли, одного ли народа над другим, Небесного Отца над всеми. А разве нельзя служить Ему из любви?

— Это удел избранных. «Начало мудрости — страх Господень». Человек слаб и чаще любит из корысти. Поэтому его надо заставить не любить, а бояться. Бояться, значит — верить!

— Дети часто неблагодарны. Но родители их все равно любят! Так и Небесный Отец любит своих детей, какими создал. У Шеломо сказано: «Ненависть возбуждает раздоры, но любовь покрывает все грехи».

Филон улыбнулся.

— Я говорил брату: ты не философ. Разум — твой враг. Человек не может всегда жить с мыслью о Боге и о Его Благе. Лишь мудрец понимает: коль человек ничтожен перед Небесным Отцом, возмездие на земле ничто в сравнении с возмездием Небес. Простолюдин же обязан помнить, что нет ничего страшнее кары Вершителя их судеб. А от мерзостей человека удержит страх Его возмездия в этой жизни. Любовь к отцу держится на страхе наказания.

— Пусть так, но законы Мошеаха не остановили кровопролития. В их основе месть. Как остановить убийство и жестокость?

— Для этого есть тот, кто вершит земной суд.

— Власть цезаря от богов. Но ведь он смертен, как раб. Значит, тоже слаб. Что же станет мерой его воли?

Филон иронично зацокал языком.

— Будь осторожен с чужими, рассуждая о Божественном. Даже молитвенники считают, что его власть от Бога. — И добавил серьезнее: — Мера воли цезаря — его закон.

— Но милосерден ли их закон? Дед мне рассказывал, как в легионах Помпея казнили каждого десятого солдата за бегство с поля брани. Среди казненных был герой, не давший смять ряды отступавших, и сам военачальник преклонил пред ним колено в знак скорби. Героя казнили. В чем смысл такого закона?

— В том, что он един для всех.

— Но если пренебречь одним человеком, можно пренебречь всеми.

— Закон Мошеаха жесток, но понятен, удобен и потому справедлив. Убийство из корысти или случая — все равно убийство.

— Но ведь Отец Небесный простил за грехи Товита и Сарру. Снял бельма с глаз Товита, а Сарру дал в жены Товии, сыну Товита, после ее семи пустых замужеств. Мы же — все дети Его. Он повелевает солнцу восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных. Если мы будем любить любящих нас, чем мы будем отличаться от язычников, поступающих так же, или от собак, которые кидаются на чужого и любят хозяина, за то, что он их кормит?

— Может ли смертный позволить себе милосердие Небесного Отца?

— Мы выходим из утробы матери ни с чем, и уходим ни с чем. Ребенок не знает печали и зависти — такими нас создал Небесный Отец. А роскошь, ты сам сказал, усыпляет душу. Это противно человеку и Небесному Отцу. Отсюда распри и зло.

— Сказано у Шеломо: имущество богатого — крепкий город его, беда для бедных — скудость их. Роскошь возмущает мудреца. Простого смертного точит зависть. Изменить людей нельзя. Для этого их нужно заставить понять, коль Вседержитель дал безграничную силу избранному народу, значит им ничего не остается, как подчиниться Ему. И нам. Но прежде чем так будет, сменятся поколения.

— Подневольная любовь — это страх. А страх — рабство. Одно рабство сменит другое.

— В любви есть свой расчет. У Мошеаха сказано: если братья живут вместе и один из них умер, не имея у себя сына, то жену его должен взять в жены деверь, а первенца их оставить с именем умершего брата, чтобы имя его не изгладилось в Израиле.

— А если бы было семь братьев, кому бы из них она принадлежала в другом мире? Бог не есть Бог мертвых, но живых. Там не женятся, не выходят замуж, но пребывают, как Ангелы Божии на небесах.

— Откуда эти слова? Я их не помню. — Йехошуа покраснел. — Твое? Что же, хороший, но опасный пример. Ершалаимские левиты и фарисеи обременяют людей законами, сами предпочитая на пирах возлежать на почетных местах, ибо считают, что служат Господу, и сами могут закон не соблюдать. Но если ты укажешь им на это — тебя побьют камнями. Если ты любил, то знаешь: любовь — несчастье для разума. Во имя мудрости ты оставляешь мать и друзей, которые тебя любят. Разбиваешь их сердца. Пройдут годы, любимая женщина разлюбит тебя. Друзья — забудут. Так чего стоит любовь? Над чувствами властвует разум. А начало разумения — благоговение к Богу.

— Но мы ощущаем Его, не видя. Разум доверяет чувству. Значит чувства важнее разума. И выбирая любовь или страх к Небесному Отцу, не лучше ли выбрать любовь!

Филон подумал, а затем приподнял кубок, признав правоту Йехошуа.

— Со мной говори, не таясь. Но если ты сомневаешься в законе, тебе нельзя к мудрецам.

— Там никто не помешает мне думать. Разве Небесный отец создал только избранный народ? Он создал другие народы. Ты говоришь, что рано или поздно они должны принять нашего Бога и наши законы. Но захотят ли они жить гоями? Так может, нужно правильно понять закон, чтобы дать им то, за что бы они полюбили нашего Бога и нас?

Филон задумчиво отер пальцы о полотенце.

— Плоды винограда не ищут на дереве маслины. Ибо дерево познается по плоду. А чтобы собрать плоды, не рубят лозу, на которой он растет. Израиль знал много мнимых пророков. Сказано: не слушайте слов пророков, пророчествующих вам: они обманывают вас, рассказывают мечты сердца своего, а не от уст Господних. Нас не любят за преданность вере и нетерпимость. Но где бы и с кем мы не жили, нас спасает от забвения наш Бог. — Филон пристально посмотрел на друга. — Ты не перепишешь закон.

— Ты сам говорил: чтобы понять закон, нужно узнать его скрытый смысл. Открыть скрытый смысл слова. Закон подобен живому существу: тело — буквальные предписания, душа — невидимый смысл его. Развертывая и уясняя символы, ты выводишь из тьмы на свет скрытые смыслы. Никто, зажегши свечу, не покрывает ее сосудом, или не ставит под кровать, а ставит на подсвечник, чтобы входящий видел свет. Ничего не меняя в законе, разве нельзя объяснить людям его скрытый смысл. Сказано: зуб за зуб. Но если в свой последний день ты встретишь своего врага и в твоем сердце будет столько же злобы, сколько ее было в день, когда ты жаждал мщения, чего стоила твоя жизнь? Человек не может жить одной злобой — она сожрет его. Поэтому месть умирает. Так стоит ли мстить сегодня, если завтра жажда мщения иссякнет? Не лучше ль простить?

— Мы оба хотим донести свет нашей веры до язычников, — задумчиво сказал Филон. — Но если мы пойдем обок, споры с высоколобыми буквоедами иссушат твой ум. Для них твои знания недостаточны. Философия — удел избранных. Мысль же книжников никогда не освободится от ужасной кабалы ритуалов и обрядов. Люди благоговеют перед теми и другими и не понимают их. Но у истины два глаза: религия и философия. Как одноглазый не увидит предмет в его объеме, так мудрец не постигнет истины, пытаясь отыскать ее только в философии или только в священных текстах.

— А знания, разве они не могут приблизить к истине?

— Истина всегда больше знания. Знание имеет дело с фактами, мудрость — с отношениями, истина — с духовными ценностями, которые даны нам свыше.

— Но тогда ее невозможно постичь! Ибо духовный опыт различен не только у каждого человека, но у целых народов. Ты рассказывал об учении Буды. Буда знал Бога в духе, но не смог открыть его в разуме. Наш народ открыл Его в разуме, но не смог открыть его в духе. Буддисты увязли в философии без Бога, а наш народ стал рабом страха перед Богом.

— А нужна ли свобода для постижения Бога? Мы можем приказать любить Его. Ты же подразумеваешь, что Бога нужно полюбить, как человека?

— Не знаю. Люди так устроены: они должны знать предмет любви. Им это понятно. В детстве дед часто рассказывал нам с братом из писания, и сделал для нас больше в понимании текстов, чем хазан в синагоге, заставлявший зубрить.

Люди, как дети. Они любят слушать. Если внушить им страх, они будут бояться. Если рассказ заставит их думать, они быстрее поймут и запомнят сказанное. Притчи — самый верный путь к их сердцу и разуму. Потому что со времен пророчества Исайи мало изменилось. Он говорил: слухом услышите — и не разумеете, глазами смотреть будете — и не увидите, ибо огрубело сердце людей сих и ушами с трудом слышат, и глаза свои сомкнули, да не увидят глазами и не услышат ушами, и не уразумеют сердцем, и не обратятся, чтобы я исцелил их.

— Было б забавно послушать, как Мошеах, выйдя из скинии, рассказывает народу притчи о Вседержителе, — с иронией проговорил Филон. — Как знать, возможно, твои агады люди запомнят дольше зауми мудрецов александрийского портика и мидрашей книжников!

Йехошуа улыбнулся.

— Наш народ ничего не дал миру, кроме скучных догм для самих себя и презрения к иноверцам, — сказал он. — И если время сотрет нас, как стирает все, наши книги умрут вместе с нами. Нам нужно новое учение! Чтобы лучше истолковать — старое!

Они еще долго беседовали. Наконец Йехошуа сказал: — Мне пора! Надо поспеть до рассвета. Проститься с друзьями и матерью.

Он сел. Филон неохотно поднялся.

— Увидимся ли еще? — спросил учитель. Йехошуа не ответил. — О матери не беспокойся. Брат выполнит обещание.

Друзья обнялись, и раб вывел гостя из дома.

5

С шумной улицы Александра Йехошуа свернул на улицу пророка Даниила, где теснились скромные виллы. Там, в конце мощеной дороги, на пустынном берегу, забытые на песке лежали «иглы Клеопатры», обелиски, украшенные развернутыми мраморными свитками, с высеченными на них именами фараонов Тутмоса, Рамсеса и Сети. По распоряжению императора Августа их убрали от дворца после гибели мятежной царицы. Йехошуа часто размышлял в этом уединенном месте под плеск воды.

Теперь он свернул направо к Канопским воротам, в еврейский квартал. Здесь еще встречались следы погрома: разбитые стены дворов и черные языки сажи на дверях.

Йехошуа торопился в дом купца Езекии. Тот вел крупную торговлю хлебом и папирусом. Сегодня старшей дочери Езекии Ревеке исполнилось семнадцать. Парня пригласили на ее День рождения и на праздник по случаю окончания смуты.

Два года назад Езекия позвал Йехошуа для беседы в свой дом, — известные книжники хвалили начитанность и знания юноши.

Заговорили о богатых жертвах. Йехошуа напомнил место из первой книги Самуила в его споре с Саулом: неужели всесожжения и жертвы столько же приятны Господу, как послушание Его гласу? Ибо я милости хочу, а не жертвы, и Боговедения более, нежели всесожжения, продолжил он из Осии. Из Шеломо он напомнил, что доброе имя лучше большого богатства, и добрая слава лучше серебра и золота, потому что богатого и бедного создал Отец Небесный.

Добродушный Езекия спросил: нужно ли понимать это, как отказ от богатства?

Йехошуа с улыбкой процитировал из Шеломо: «…ленивая рука делает бедным, а рука прилежных обогащает!»

— Но ты молод и не опытен в делах, — сказал купец. — Что ты сам думаешь о богатстве?

— У моей семьи никогда не было большого достатка, — ответил парень. — Было время, когда мы лишились последнего. Небесный же Отец и мои знания были со мной в минуты удачи и в минуты лишений. Мне этого достаточно.

— А что же делать тем, кто не найдет в себе силы довольствоваться малым?

— Никто не служит двум господам: ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить, или одному станет усердствовать, а о другом не радеть. Нельзя служить Богу и мамоне. Слушай голос сердца своего. Не больше ли пищи душа, а одежды — тело?

— Тебе лишь шестнадцать! Не из книг ли твоя мудрость? И откуда у тебя время на чтение?

— В книгах мы находим лишь то, что хочет услышать сердце. Кто помешает думать над прочитанным, когда другие считают тебя праздным?

С тех пор молодой ремесленник стал частым гостем купца. Езекия уважал парня не только за знания, но и за бескорыстие: Йехошуа дружил с братом богатейшего человека столицы, но ютился с матерью в лачуге и ничего не просил для себя! Поэтому когда старшая дочь сказала отцу, что любит Йехошуа, Езекия сам сходил к Мирьям на окраину, — за скромную плату Йехошуа снимал домик с мастерской, — чтобы поговорить о будущем детей. Мирьям поблагодарила за честь, и сказала сыну, что предложение Езекии избавит их от бедности. Сын ответил, что уважает Езекию, но думает о девушке лишь как о младшей сестре. Свою судьбу он видит в служении Небесному Отцу и уходит к молитвенникам. Мастерскую сдает в аренду, чтобы мать не нуждалась.

Мирьям возражать не стала: лишения научили Йехошуа упорству, он сам принимал решения. Осталось поговорить с Езекией.

Из двора купца через открытые двери на улицу доносилась веселая музыка кинор, небел, халил, манааним и тоф. Гости в саду под шелковым навесом были в той степени подпития, когда всякому вновь пришедшему радуются, как другу. Они встретили парня восторженными криками. Одни видели в будущем зяте Езекии преемника его дела и считали ровней себе. Другие чтили известность молодого ремесленника среди книжников и уважали Йехошуа и Мирьям за трудолюбие и отсутствие в парне самомнения.

Езекия, рослый силач с лицом добряка, по-домашнему лишь в расшитой тунике, пыхтя после обеда, поднялся и обнял Йехошуа. Слуги поспешно устроили лежак для нового гостя рядом с хозяином. Купец нахваливал наряд парня и мягко подталкивал его огромной пятерней к столу, а узнав, что тот насытился у банкира, тут же громогласно рассказал об этом гостям. Те одобрительно зашумели.

— Мне надо с вами поговорить, — сказал Йехошуа.

— Надеюсь, ты приготовил мне добрый подарок, — радушно ответил великан. Он полотенцем отер пот со лба и отряхнул крошки из густой бороды и, дружески приобняв парня за плечи, повел его в дом.

Ревека с женщинами обедала в зале. Серебряные браслеты и длинные сережки с россыпью гранатов подчеркивали красоту ее черных густых волос и матовую бледность. Девушка снялась с топчана навстречу отцу, словно ветер сдул перышко. Езекия добродушно подмигнул дочери. Та покраснела и потупилась. Ее мать и тетка, обе в праздничных шелках, лукаво переглянулись. Подруги захихикали. Здесь считали свадьбу решенной. Йехошуа почувствовал себя обманщиком.

Хозяин и гость прошли в зал с фонтаном. Изо рта мраморной рыбки прозрачной лилией вытекала вода. На столе уже ждали кувшины вина из литого александрийского стекла, серебряные кубки и закуска. Купец было лег.

— Достойный Езекия, — начал Йехошуа, — мать рассказала, что вы навестили нас. Это большая честь для всякого войти в вашу семью. Но я не достоин ее. Утром я ухожу к мереотидским мудрецам.

Улыбка сползла с губ купца. Он представил этого смуглого красавца в грубой одежде молитвенников, бредущим по пыльной окраине города к Монтопольскому храму. Как предписывалось в Шекалим, Езекия ежегодно отсылал полсикля в храм Ершалаима, за себя, неимущих родственников и их соседей, и никто не посмел бы упрекнуть его в том, что он не предан вере. Но идти к мудрецам! Не смеется ли над ним юнец?

— Ужели дочь моя столь безобразна, что ты предпочтешь ее бегству к…убогим? — обиженно воскликнул Езекия. — Я дам вам все, что у меня есть! А нажил я немало! С твоим умом и моими знакомствами ты умножишь богатства стократ. О тебе узнает вся Александрия! Все побережье до Ершалаима! Для того ли Господь наградил тебя светлой головой, чтобы ты погубил свою юность среди замшелых бездельников? — Езекия сел от расстройства. Шелковое покрывало сползло на мраморный пол. Раб подбежал прикрыть ноги господина. Но Езекия отмахнулся. — С иным бы я не стал говорить! Но моя дочь любит тебя, и ты мне, как сын! А ты оскорбил меня в такой день…

Он встал, давая понять, что разговор окончен.

— Прежде чем вы скажете то, что хотите сказать, — парень твердо глядел в глаза, — выслушайте меня! Вы не верите в мою искренность: в то, что я люблю вас, как отца, а вашу дочь, как сестру! Чтобы убедиться в этом, бросьте все! Идемте со мной! Немедленно! Бросьте свой дом! Жену и детей! Богатство! Гостей, которые чествуют вас! Бросьте, во имя Небесного Отца! Уйдемте через черный ход, чтобы никто не успел вас переубедить остаться! А если вы поймете, что ваша семья, друзья, то, что вы успели нажить, дороже вам всего на свете, вы вернетесь!

— В уме ли ты, человече? — опешил Езекия. Его гнев сменила опаска, что парень спятил.

— Я молод, знаком с богатейшими людьми и мог бы сделать состояние в этом городе. Здесь столько искушений, что лишь глупец не испытает свою удачу. Так почему вы думаете, что мое решение далось мне легче, чем оно далось бы вам? Я же не считаю себя оскорбленным вашим отказом найти ценности, что для меня дороже тех, чем владеете вы! Ибо люблю вас и знаю, как непросто уйти.

Помните, я говорил вам: Господа Бога твоего бойся, и Ему одному служи. Что пользы человеку приобрести весь мир, а себе повредить?

— Ты как всегда говоришь разумно, но ныне мне не до проповеди! — Езекия сел и безвольно облокотился о колени. Он исподлобья посмотрел на парня. — Не видел такого человека, как ты! Ты либо блаженный, либо у тебя огромное сердце.

— Когда вы усомнитесь в моей искренности, вспоминайте миг, когда вы представили, что лишитесь самого дорогого, — мягко сказал Йехошуа. — Ибо какою мерою мерите, такой и вам отмерят. Вы разрешите попрощаться с Ревекой?

Езекия утвердительно тряхнул головой, — расшитая мелким бисером шапочка, сползла набок, — тяжело поднялся и сам отправился за девушкой.

Шурша шелками, расшитыми драгоценностями, Ревека, бледная, быстро вошла в комнату. Длинные ресницы и пухлые губки дрожали. Езекия отвернулся, чтоб не мешать.

— Ничего не объясняйте, — сказала девушка, заглядывая в глаза Йехошуа. — Отец сказал, что вы благороднейший человек, какого он видел. Мне достаточно его слов.

— Счастлив будет тот, кому вы станете женой, — лишь ответил парень.

Девушка уткнула лицо в кулачки и убежала. Купец примирительно похлопал по плечу несостоявшегося зятя и проводил его через парадную.

Веселье в саду не утихало.

6

Йехошуа переоделся в рабочую тунику. Ткацкий станок передвинул в жилую комнату, разложил на места плотницкие и гончарные инструменты и прибрал в мастерской: завтра сюда придет новый хозяин. С собой он взял лишь дощечку, на которой обычно записывал замечания из Писания, чтобы лучше запомнить их.

Сын рассказал матери о разговоре с банкиром. Решили так: когда Йехошуа освоится в общине, Мирьям продаст имущество и вернется в Назарет или к родственнице Елизавете в Ершалаим: куда — она оповестит сына.

На крыше в плетеных сетках ворковали голуби Мирьям на продажу. Через забор старый грек брюзгливо выговаривал домашним. Его внук капризно ныл на одной ноте.

Йехошуа разглядел поперечную морщину на переносице матери. Погладил Мирьям по густым черным волосам под кожаным ремешком и прижал ее ладони к своим щекам.

Он вспомнил, как перейдя пустыню, они, два голодных оборванца, без денег остались на пустынной улице огромного города. Мирьям села в пыль у ворот и прижала к себе мальчика. Тогда в хлеву их приютил стражник и дал им хлеба…

Спустя год старший брат Симон разыскал ее через знакомого купца из Канны. Купец рассказал, что в злосчастный шабат Клеопу схватили, но отпустили: никто не «вспомнил» подрядчика в собрании. Иехойахима с бунтовщиками отправили на суд этнарха в Сепфорис, зиму продержали в сырых казематах, а когда он захаркал кровью, отпустили умирать домой. Гончар скончался тем же летом. Симон забрал Хану к себе.

После смерти отца Мирьям причитался мохар Йосефа: брат распоряжался лишь доходами с выкупа. Но с ребенком, без кормильца в Назарете она б пропала, а в Александрии перебивалась.

…Мать коснулась губами макушки сына. Завернула лепешку в лист винограда и уложила в сумку. Юноша накинул на плечо плащ из козьей шерсти и ушел.

Вдоль крепостной стены Йехошуа направился к Канопским воротам. Из Брухейона доносились музыка, вопли и смех: центр города никогда не спал.

Сонный охранник угрюмо спросил: «Куда?» — красные блики факела в стене мелко дрожали на шлеме солдата; на поясе бряцал гладиус, — и выпустил его через дубовую калитку в воротах. Еще трое солдат грелись у костра.

Вдоль Канопуса Йехошуа зашагал к западному притоку Нила. В траве у пристани взвизгнул шакал, пришедший напиться, вскипела черная вода: за добычу сцепились крокодилы. В деревьях испуганно крикнул попугай. Из-за крепостной стены ему истошным голосом отозвался осел и заржала лошадь. От пальм огромной тенью скользнула неясыть, словно по млечному пути в ночном небе промчался демон.

Римские столбы, как черные постовые, отмечали стадии на мощеной дороге.

Справа завиднелся огромный овал ипподрома. Всполохи маяка под порывами ветра то ярче, то слабее освещали кровавым светом размашистые арки и округлые полуколонны и, казалось, что в каменных нишах и за деревьями кто-то прячется.

Предместья остались позади. Слева к дальнему берегу Менисаретского озера серебрилась парчой лунная дорожка. Впереди чернели предместья Никополя, финиковые пальмы, раскидистые теревинфы и пирамидальные тополя.

С трехуступного холма, подножьем ступившего в озеро, ветер принес музыку титр и халилов. На вершине под пестрыми балдахинами веранд деревни Элевзин, в увеселительных домах пылали масляные факелы, плясали полуголые люди и визжали женщины. Внизу у пристани под деревянным навесом сомкнулась эскадра лодок в лентах, цветах и с масляными лампами на корме. Гребцы, скучая, отмахивались от комаров и поджидали загулявшие компании, что тут же допивали вино, горланили и танцевали. Проститутка окликнула путника, бесстыдно выставила голую грудь и засмеялась.

Йехошуа сошел с мощеной дороги на проселок. Вдали, где лиман впадал в море, рокотал прибой. Там заканчивалась гавань и начиналась пустыня. У бледного изгиба дороги Йехошуа различил черную ограду и лачуги на горбе холма. Парень знал: при свете дня молитвенники, каждый в своем монастыреоне, слагают гимны Небесному Отцу; тьма же — время удовлетворения телесных нужд. Сон — одна из них.

У калитки горел факел.

— Иди сюда! — шамкая беззубым ртом, проговорил кто-то.

— Бенайя? — Йехошуа шагнул на голос.

— Молчи. Следуй за мной.

В дрожащем рыжем свете мелькнула всклокоченная бороденка и плащ старика. Бенайю сопровождал угодливый человечек: он горбился, словно в постоянном поклоне, и отступал меленькими шагами за спину старика, чтобы не оказаться на его пути.

Мудрец загасил факел в горшке с водой и повел парня.

С первой встречи Йехошуа почувствовал: Бенайя невзлюбил его.

На ночном собрании, через семь седьмиц после Пейсах, где разрешили присутствие новичку, Бенайя сказал, что мудрость — удел старых, парню не побороть искушения и не достичь совершенства. В библиотеке у болтунов он подцепил заразу вольнодумства. Первая же заповедь молитвенников: читать лишь тексты священного Писания.

Старик важно сидел среди старших на почетном месте и сердито жевал беззубым и от этого всегда слюнявым ртом. Старик походил на жабу, раздувавшуюся на болоте.

Хизкия, возглавлявший собрание, возразил. Он сказал, что познания новичка в Писании и травах удивительны для его лет. Йехошуа уже известен среди богословов и раввинов города. Народ во множестве сбегается в общины близ Александрии, учится совершенству. Но их уединенное место известно тем, что тут врачуют не только тело, а души от чувственности, похоти, забавы, беспокойства, ненужной любознательности, нерассудительности, несправедливости и зол, что искушают человека. Упражнения же ума под наблюдением такого знатока Писания, как Филон, честь для любого. Ученый в библиотеке, а молитвенники здесь выполняют общее дело, назначенное им Небесным Отцом: пытаются объяснить священные книги, раскрыв смысл аллегорий. Ибо Закон подобен живому существу: тело — буквальные предписания, душа — невидимый смысл, скрытый в слове. Слово, развертывая и уясняя символы, открывает посвященным истинный его свет. А то, что Йехошуа, сравнив мудрость ученых библиотеки и молитвенников, выбрал общину, лишь подтверждает твердость его решения. Вносимых же за него денег хватит, чтобы за три года проверить послушание новичка.

Собрание согласилось с Хизкией. Но на бесстрастном лице Бенайи парень прочел зависть: дружба с известным человеком вызвала ревность старика.

— Бенайя не спустит с тебя глаз, — шепнул новичку Хизкия: он благоволил к Йехошуа.

…Мимо рядов хижин старик, сутулясь и энергично частя мелкими шажками, — на ходу полы его туники из козьей шерсти задирались, а голые костлявые пятки стучали о землю глухо, как деревянные, — привел новичка к глиняному дому, крытому камышом. Спутник Бенайи семенил за обоими на почтительном отдалении.

По левую сторону от низкого входа в симнеоне на полу лежала свежая подстилка из стеблей папируса. В квадратной комнатушке едва можно было выпрямиться в рост. Справа, в крошечной молельне, в старых кувшинах на полочках от прежнего хозяина остались свитки с текстами. В углу — дощечка для письма. Рядом со свитками — остро отточенные палочки и краска в закупоренном глиняном кувшинчике. Комнатки освещал скудный свет лампад.

— Иедутун велел передать все тому, кто поселится здесь, — надтреснутым голосом прошамкал Бенайя и забрал краску. — Она тебе не нужна.

Он показал Йехошуа в уголке лопатку. У каждого молитвенника была такая же. Ночью те уединялись в поле, чтобы не осквернить взор Небесного Отца, а облегчив желудок, закапывали его содержимое.

— Решением мудрых я буду наставлять тебя, пока ты юн, — строго сказал Бенайя. — Начинается утренняя молитва. Вечером тебя отведут есть. А теперь ворочай Писание и переворачивай. Ибо все в нем. Гляди в него, седей и дряхлей в нем и от него не трогайся, ибо лучше, чем Писание, у тебя нет ничего. Таков путь Писания: ешь хлеб с солью и воду пей мерою. Спи на земле, веди жизнь страдальческую и трудись в Писании. Если сделаешь так, блажен ты и благо тебе в мире грядущем! А я буду рядом, чтобы искушения не смутили твой дух. — Он заметил сумку парня. — Что тут?

Йехошуа подал лепешку, завернутую в лист винограда, и дощечку для письма.

— Сюда не вносят ни яств, ни питий. А имеют лишь закон, богодуховные изречения пророков и гимны. — Он с раздражением осмотрел красивое лицо и волосы парня. — Если же тебя привел лукавый искуситель, берегись! Иехуда присмотрит за тобой, — кивнул Бенайя на спутника, забрал еду и засеменил прочь деревянной старческой походкой. Иехуда побежал следом.

7

Лачуги мудрецов, — с сотню глиняных домиков, — ютились у кладбища.

На другую ночь Йехошуа понял, почему молитвенники держались рядом. К соседу забрался вор. Пасхур, мужчина лет пятидесяти, обросший черной бородой и лохмами с проседью, за локоть довел воришку до калитки и отпустил.

— Чем будить всех, дал бы ему хлеба и отправил, — сказал он племяннику, мосластому детине с густой шевелюрой и бородой.

— Еду в доме держать нельзя! — поддельно испугался Реувен, и за спиной дяди ощерил в улыбке зубастый рот. Пасхур, кряхтя, отправился досыпать.

Прежде, в Александрии, Пасхур держал ткацкую мастерскую. Жена умерла, и Пасхур решил: троих сыновей он выучил ремеслу, обеих дочерей выдал замуж, теперь можно послужить Господу. Передал мастерскую детям и ушел в общину.

Через три года младший брат упросил Пасхура забрать племянника, поучиться мудрости. Реувен в двадцать пять спихнул отцу бесплодную жену, а сам веселился на пирах вскладчину, играл в кости, делал долги и отвечал на угрозы проклятия отца: «Ты меня женил! Не я женился». Дядя поручился за Реувена перед общиной, а отец заплатил за сына. Но рвения к изучению текстов парень не проявлял.

Вечерами, сидя на земле у ног новенького и подбив тунику между колен, Реувен скучал или вдруг с лукавой рожей начинал рассказывать о былых похождениях в городе. Его коричневые, как у собаки, глаза весело сверкали. В азарте рассказа он сучил пятками, вечно в засохшей глине, и что-то показывал пальцами в цыпках.

— Веселее александрийских красавиц не сыскать на всем побережье! — сказал он.

— Не болтай о гадостях в святом месте, — ответил Йехошуа, усмехаясь.

— Что же в этом гадкого! Записано: плодитесь и размножайтесь! Говорят, у тебя в Галилее, или в пустыне Син, живут ессеи. Мудрецы, подобные нам. Мужчины и женщины там совокупляются. Исключительно для продолжения рода. До тех пор, пока жена не отяжелеет ребенком. Мне бы к ним. Люблю детей.

Парни подружились. Реувен незло издевался над мудрецами и из любой сплетни сочинял забавный анекдот. Так он мысленно сосватал Бенайю и Билху, а кривую с рождения Марфу, которая не помнила своих родителей, записал в их дочь. Реувен утверждал, что старик и старуха боялись темноты, и Марфа провожала обоих с лопатками подальше в поле. А там трое, сев спинами друг другу подальше, но так, чтобы не потеряться, слушали музыку своих желудков.

Йехошуа иногда толковал Реувену Писание. Но парень пропускал его мимо ушей.

Как-то, почесывая живот и всклокоченную голову, Реувен тихонько протянул новенькому хлеб. С первого дня в общине Йехошуа мучился от голода, но есть отказался. Жуя, быстро, как хомяк, Реувен сказал:

— Зря. Тут за глаза жрут все.

Окрест деревни бедняки выращивали ячмень и полбу. Ветер с лимана или встречный ветер с моря колыхал желтые волны хлеба. Внизу у подножья холма, на болотце рос папирус в шесть локтей высотой. Издали хохолки травы походили на толпу людей с вздыбленной зеленой шевелюрой. Купец из Никополя делил обширный участок папируса с общиной. Рядом с деревней он устроил мастерскую: тут рабочие сушили осоку, прессовали ее в листы и клеили их в свитки на продажу и для мудрецов. Рабочим помогали новички общины.

Мудрецы травами пользовали больных из окрестных деревень. Принимали людей за оградой под навесом. Здесь снадобья сохли на полках или настаивались в кувшинах и горшках. Лавка напоминала Йехошуа мастерскую деда в Галилее.

Ели в общине по вечерам. Мудрецы считали, что рабство противно природе и Бог всех людей создал равными, поэтому младшие по своему желанию помогали старшим. Реувен, Йехошуа и еще два новичка прислуживали мудрецам за ужином: разносили хлеб, соль и ключевую воду между лежанками из стеблей папируса, брошенных на землю. Для удобства под локоть подкладывали травы больше. Во время трапезы «юные» прислуживали без поясов, чтобы удалить все, что может иметь рабский вид.

Особенно дряхлым старикам воду грели на огне. Чтобы не осквернить пищу, хлеб пекли четыре старицы. Билха, суровая бабка с большими руками крестьянки и редкими белыми волосками на подбородке, руководила женщинами общины: в деревне их жило вдвое меньше мужчин. Новенькому Билха всегда улыбалась и называла его «красавчик».

Большинство мудрецов шесть дней в строгом уединении своих монастырионов изучали Писание. Иные не выходили за двери и не выглядывали наружу. Другие не ели по три дня и Йехошуа дивился, где в этих мощах теплится душа. Лишь по седьмым дням вся община сходилась в главном симнеоне, в овальном глиняном доме с соломенной крышей, и мудрецы важно беседовали. В этот день они умащали тело. Ибо смотрели на него, как на вьючный скот, которому в нерабочее время дают отдых.

Билха приводила женщин на женскую половину, отделенную от мужского помещения щитом высотой три локтя от земляного пола. Делалось это, со слов Бенайи, чтобы оградить женскую стыдливость и дать им возможность спокойно слушать.

Но женщины, даже Билха, молчали в собрании.

Мудрецы становились в ряд по старшинству. Самые уважаемые впереди. Правую руку молитвенники клали под туникой меж грудью и подгрудком. Левую — на бедро.

Затем эфимеревт — очередной, ибо вести собрание мог любой сведущий, — выходил вперед. Ему задавали вопросы или он сам начинал разговор. Чаще всех эфимеревтом выступал Хизкия. С согласия мудрецов он вел дела общины: распоряжался работами и покупал у крестьян муку. Мудрецы слушали его стоя, как всех, выступавших в собрании.

Говаривали, прежде в царской библиотеке у него были ученики. Хизкия беседовал тихо, без блеска риторов и софистов библиотеки. В этом Йехошуа услышал манеру современной школы. Ее держался Филон, учивший: мудрец поймет намек мудреца.

Хизкие на вид было едва за шестьдесят. Но он помнил времена цезаря Юлия и последней царицы. Длинные седые волосы он прятал под платок. Борода его была всегда расчесана. Как все старики общины, он носил шерстяную тунику с рукавами.

Первые месяцы Йехошуа внимал мудрости старших. Но скоро заметил, что молитвенники не говорят ничего нового, чего бы он не читал. Познания в священных книгах у них были велики. Например, цитируя из пророка Иова о раскаянии того перед Господом за то, что он говорил не разумея и взывал, чтобы Господь объяснил бы Иову, а он услышал бы о Нем слухом уха, Бенайя сразу цитировал и из Исайи: «Приклоните ухо ваше и придите ко Мне: послушайте и жива будет душа ваша». И тут же толковал то, что уже было написано: мол, за серебро можно купить вино и молоко, но за трудовое свое не купишь то, что по-настоящему насыщает — слово мудрости Господней.

Другие старшие важно повторяли из Писания изречения пророков. И если бы еще сотня книжников, подумал Йехошуа, высказалась о Писании, их мнения отличались бы лишь иным порядком цитат. В речах мудрых Йехошуа слышал состязание эрудиций, а не жадность познания. Их пространные рассуждения не приближали к истине, а удаляли от нее. Простой человек подивился бы учености молитвенников, но ничего бы не понял из сказанного. Как много лет назад не понимали хазана в синагоге сверстники Йехошуа, тупо зубрившие тексты.

Как-то в собрании с разрешения эфимеревта Йехошуа заговорил о женах и наложницах древних патриархов. Старцы деликатно утопили вопрос в обтекаемых фразах.

Положения закона о мести, — душу за душу, глаз за глаз, зуб за зуб, — они тоже обошли. Но жестокость Писания, по наблюдениям Йехошуа, не вязалась с сердечностью друг к другу, — пусть показной! — у стариков, живших десятилетия обок.

Молились в общине дважды в день: утром и под вечер. Бенайя показал Новичку, как молиться. При восходе он просил Отца Небесного истинного благополучного дня; при заходе — чтобы его душа освободилась от тяжести чувств и мыслей о пище, — кроме духовной, — о мирских наслаждениях и искушений тела, а замкнулась и стала способна исследовать истину божественными озарениями.

В молитве Йехошуа услышал намек на избранничество перед Господом. Мудрецы просили не обычных вещей, что просят люди, а — возвышенных. Считали себя хеверимами народа, обособленными от невежд закона, наподобие ершалаимских левитов. Это гордыня перед Господом! — решил Йехошуа.

Молитвенники, каждый в своем монастыреоне, с утра до вечера читали священное Писание и разбирали смысл аллегорий в законоуложении предков. Бенайя не уставал повторять Йехошуа, что для молитвенников общины словесные изречения — лишь символ внутреннего и скрытого смысла, который станет ясным каждому, когда он сам найдет его правильное толкование. Йехошуа не спорил. Но вывел для себя: молитвенники ничем не отличаются от ученых библиотеки: и те и другие слепо предавались науке ради науки, ничего не давая людям, которые растили хлеб, рожали детей; знания мудрецов не делали жизнь людей ни тяжелее, ни легче.

8

За первый год в общине Йехошуа возмужал. Кожа его обветрилась. Мужественность прибавила красоты его лицу. Молодые женщины и девицы, приходившие в лавку за травами, засматривались на юношу. Иные недоумевали между собой: что такой красавчик делает среди «убогих»?

По примеру своего учителя Филона Йехошуа часто уединялся в пустыне, где ему не мешали думать. Он помогал старшим врачевать в лавке. Безошибочно определял недуг и выбирал лечебные травы. Иных больных Йехошуа ощупывал, не прикасаясь к ним, и отпускал, заверив, что болезнь отступит. И точно — болезнь отступала.

Как-то Бенайя подозрительно спросил:

— Не от лукавого ли твое искусство?

— Лечить травами меня научил дед, — признался Йехошуа. — Прикосновением рук — мать: этот дар у нее с детства, но пользоваться им она стала лишь в Александрии, чтобы прокормиться. Ибо с продажи голубей доход не велик. Помогая больному, не помогаем ли мы Господу? А может ли лукавый помогать Господу?

Старики одобрительно переглянулись.

Первые недели в общине Йехошуа никак не мог привыкнуть к жесткому ложу из тростника. Он почти не спал на новом месте. По утрам тело его ныло. К тому же, как всех мудрецов, его донимали полчища насекомых, обитавших во всех щелях дома: клопы и тараканы. С наступлением ночи они выползали на охоту и шуршали в подстилке. С лимана слетались комары, жалили и звенели над ухом всю ночь. Спасения от них не было.

Йехошуа выкидывал старую подстилку и ломал свежий тростник. Укладывался спать не в симнеоне, а на открытом воздухе: ветер с лимана относил ночных кровопийц. Примеру новенького последовали другие мудрецы.

Чтобы не разводить насекомых на теле, Йехошуа чаще купался в лимане, полоскал одежду и черепаховым гребнем тщательно вычесывал отросшие волосы и бородку.

Зимой ему приходилось спать в лачуге. Но он продолжал закаливаться в лимане.

Бенайя ворчал, будто привычка к чистоте у юного от изнеженной знати.

С началом зимних дождей молитвенники больше проводили в духовных трудах.

После себя Иедутун не оставил записей. Йехошуа расспросил Реувена, не передавал ли мудрец рукописи общине? Парень шепотом рассказал, что после смерти мудреца молитвенники выгребли из монастыреона все свитки с его записями. В них не оказалось ничего ценного. Бенайя сам обшарил все кувшины и углы.

— Что он искал? — спросил Йехошуа. Реувен пожал плечами.

Никто толком не знал, чем занимался Бенайя прежде. В молодости он якобы управлял тесаврами богатого хлеботорговца. Тот разорился, Бенайя бежал от кредиторов и передал свои сбережения общине.

Иехуда прислуживал ему юным. Сиротой из Кариот его привез в Александрию дядя, бывший мытарь. Дядя разбогател. Стал купцом. Внезапно умер. Отдав последние лепты, Иехуда прибился к молитвенникам. Бенайя учил его Закону и беспрестанно напоминал, что того приняли в общину из милости.

— Предан старику, как собака, — сказал Реувен. — И сам, как собака. Весь в шерсти.

Йехошуа хмыкнул: действительно на руках, груди и спине Иехуды густо росли волосы, и чем-то парень напоминал маленькую пугливую собачонку.

— Бенайя глуп и ненавидит Хизкию. С Хизкией считаются все книжники Александрии.

Как-то перед сном Йехошуа поднес отрывок папируса к огню лампады, чтобы лучше разглядеть написанное. На обороте свитка ему померещились едва различимые знаки. Он повернул папирус к свету. Ничего! Йехошуа решил, что ему привиделось от усталости и снова принялся скручивать бумагу. Когда же он вновь неосторожно поднес папирус к огню, на обороте, просвечивая через священный текст, проступили знаки.

Йехошуа приблизил папирус к пламени, рискуя испортить бумагу. Это был текст! Однако стоило отодвинуть огонь, как буквы исчезали.

Йехошуа проверил другие списки, разворачивая их над пламенем. На обороте бумаги проступали письмена!

Все записи покойный Иедутун хранил в кувшинах на видном месте среди текстов древних пророков, сочинений основателей общины Итамара и Кохата, их гимнов и песен различных размеров и мелодий. Все в важном ритме. Опасаясь соглядатаев, Иедутун писал свои мысли неизвестным составом.

За несколько месяцев Йехошуа разобрал записи и расставил их в смысловой последовательности. Со стороны показалось бы, что новичок истово изучает Писание.

В одном отрывке старцы переложили место из Писания об обязанностях сынов Аароновых перед Господом о заклании жертвы для приобретения благоволения во очищения грехов их. Иедутун заложил отрывок сухой травинкой. Тут же на клочке пергамента Йехошуа прочел из Осии: «Ибо я милости хочу, а не жертвы, и Боговедения более, нежели всесожжений».

Старик думал над тем, над чем в детстве думал Йехошуа: нужны ли Небесному Отцу кровавые жертвы от тех, кого Он создал? — догадался парень.

Иедутун писал, что дикие племена пращуров уподобляли Небесного отца человеку, ибо не умели поклоняться непонятному. А коль, по их разумению, Он подобен им, верхом блаженства для Него были запахи всесожжений!

За века мысль патриархов потеснила животный опыт пращуров, рассуждал мудрец. Наслаждения дикарей стали противны духу Закона. «Ведь если Он, будучи совершенством, создал людей по подобию Своему, значит созданные Им из глины, взрослея, станут делиться с Ним духовной пищей. Но сомневаться в нужности кровавых жертв — сомневаться в Писании. Это смертный грех. Иначе глупые усомнятся во всем!»

Йехошуа осторожно спросил Реувена: говорил ли в собрании Иедутун о кровавых жертвах? Приятель не вспомнил этого.

Среди записей Иедутуна был комментарий к воскресению праха в книге пророка Даниила. «Когда бы один вернулся оттуда, и подобно Мошеаху привнес новый дух, они бы поверили в него, как в Бога, и это б изменило мир. Но если Мошеаха и пророков не слушают, то воскресшему из мертвых не поверят».

«Волшебство без веры — ничто, — читал он дальше. — Хитрость эфимеревта с ядом рододендрона убедила глупцов, будто он беседует с Богом. Хизкия перенял обряды у новых последователей Пифагора и индийских брахманов. Ночные празднества повторяют общие трапезы орфиков и персидских Митраистов. Невеждам следовало бы почитать «Горгия», «Федона» и «Теэтета» Платона, прежде чем принимать на веру «новое учение». Что нового привнес он вере народа? Ничего! «Созерцательная жизнь» в поисках истины и блага — блуждания во мраке! Если каждый станет готовиться к союзу с Ним, кто станет растить пшеницу и рожать детей? Так нужно ль новое, если старое потеряет смысл? А достанет ли старого тем, кто придет следом? Грядущие умножают мудрость бывших».

«Старик не верил в воскресенье после смерти», — понял Йехошуа. Ученые библиотеки тоже высмеивали восстание из праха тленной плоти. Но за сомнениями Иедутуна Йехошуа угадал не высоколобые препирательства Ершалаимских храмовников, саддукеев и фарисеев, а более глубокий спор: если человек не восстанет в плоти, надо ли чтить Бога? От дурного их удержит не страх пред Ним, а страх перед земным законом.

Ареопаг мудрых, догадался Йехошуа, поняв зыбкость слова, искал, как хитростью укрепить веру простачков. От соприкосновения с верованиями народов империи чистота древнего Писания замутилась в сознании слабых. Вседержитель оказался не всемогущ, а лишь равный среди равных богов, и слово Его не абсолютно. Чтобы подтвердить силу священного слова, нужно чудо. Или подобие чуда! Но обман претил поприщу молитвенников и был опасен: за обман били камнями до смерти.

— Дядя говорит, Хизкия и Иедутун дружили, — ответил Реувен на расспросы Йехошуа. — В молодости они учились мудрости в Индии. Затем поссорились. При избранных Хизкия отпускал душу для беседы с Господом и возвращался назад. Этому его научили индийские дервиши. Когда в последний раз Хизкия отпускал душу, три дня от заката до заката старцы не слышали биения его сердца. На закате четвертого дня он встал и рассказывал, что видел Вседержителя во всей славе Его. Могущество Его столь велико, что Вселенная — прах у ног Его. Под страхом смерти мудрейшие молчат об этом. Дядя говорит, что Хизкия умеет готовить настой. Эта трава водится лишь в горах Каппадокии. Но если ты проболтаешься, — хватился парень, — тебя усыпят навсегда сонным зельем.

— Иедутун знал тайну?

— Он тоже отпустил душу для беседы с Господом. И видно, угодил Ему. Господь оставил его подле себя…Правда, — с сарказмом добавил Реувен, — перед тем мудрецы попоили старика сонной водицей…

Йехошуа прочитал комментарий покойного старца к Торе. Или на греческий манер — «книги пяти сосудов», ибо свитки хранились в кувшинах. «Так же как к богатству прибывает богатство, зло порождает зло. Нельзя мстить и ждать за месть добра, как нельзя ждать полную чашу, если сам подал пустую. Мошеах узаконил возмездие. Но если Небесный Отец простил народ, предавший Его, мог ли он дать ему лишь беспощадный закон? Как можно взять зуб за зуб, если сказано в Левит: «Не мсти и не имей злобы на сынов народа твоего, но люби ближнего твоего, как самого себя». Дети боятся строгого отца, но любят его, ибо он милосерден и защищает их от дурного. Закон не защищает, а наказывает. Достанет ли жестокому наказать кроткого?»

Мудрец понял суть Небесного Отца — Небесный Отец милосерден!

Годы размышления над Писанием наполнились для Йехошуа новым смыслом. Небесный Отец милосерден! Главное не замутнить это ощущение лишними знаниями.

У Реувена Йехошуа запасся папирусом и краской и месяцами трудился над Торой.

Он сделал первую запись: «Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут».

Он нашептывал то, что записано у пророков. И мудрость звучала неубедительно!

Йехошуа произнес те же слова от себя! Они зазвучали, как откровение!

Сначала Йехошуа оробел. Но озарения, решил он, приходят не сами по себе. Их дарит Небесный Отец! А раз так: Небесный Отец говорит его устами!

Йехошуа вслушивался в каждое Его слово и отделял правду сердца ото лжи в себе.

Но зачем Небесный Отец дал ему этот дар? — спрашивал он себя.

Небесный Отец через Мошеаха дал людям Закон для повседневной жизни. Теперь Он дополнил Завет законом сердца! Этот закон невозможно обойти. Лишь закон сердца заставит выполнять Закон Мошеаха без понуканий. Лишь закон сердца убережет душу от ада сомнений, когда тебя никто не видит! Небесный Отец устами Йехошуа вдохнул душу в законы Мошеаха. И Йехошуа предстоит донести до людей слово новой истины.

Реувен вместо друга прислуживал мудрецам за трапезой и тайно носил Йехошуа хлеб в симнеон, чтобы за неистовыми трудами приятель не умер от голода.

Как-то Реувен зашел к Йехошуа и прочел над его плечом на пергаменте: «Сказано: око за око, зуб за зуб. А вместо этого надо: не противься злому».

— Ты покажешь это мудрецам? — изумился Реувен. Йехошуа не нашел, что ответить. — Ты ведь знаешь, что делают с ложными пророками. Зачем тебе это?

Йехошуа напомнил ему из Левит: «Не мсти…»

— В моих словах нет нового и противного Закону.

— Лучше сожги!

С того дня Йехошуа записывал на мокром песке, запоминал и стирал записи.

Однажды он застал в своем симнеоне Йехуду. Молитвенник читал, подслеповато приблизив свиток к носу, словно нюхал его. Заметив Йехошуа, он торопливо уковылял.

9

Во время зимних дождей двое молитвенников умерли от лихорадки. Такое в общине случалось прежде. Но в месяц сиван перед Великим праздником пятидесяти в своем монастыреоне нашли тело молитвенника Элифаза. Он уморил себя голодом. Одни завидовали участи праведника, подвигом заслужившего милость Господа. Другие роптали о бессмысленной смерти.

Великий праздник ценился в общине выше Пейсах. Бенайя объяснил Йехошуа, что молитвенники почитают не только простое число семь, но и квадрат его. Ибо это число не порочно и вечно действенно. Праздник великого празднества совпадает с числом пятьдесят, как квадрат прямоугольного треугольника. Для мудрых оно самое священное и жизненное число — основа происхождения и существования универса…

Сухая математика не интересовала Йехошуа. Он спросил Бенайю, коль единица равна равному, ни есть ни четное, ни нечетное число, из которого проистекают все числа, и является не умственным аспектом, извлекаемым из вещей, но их «физисом», как исчислить то, чего нет и каким числом это обозначить?

Бенайя недоуменно уставился на парня.

Тогда Йехошуа «упростил» вопрос. Как исчислить годы до рождения человека в обратном порядке и какое число есть точка отсчета? Или каким числом отметить время до мига творения?

Бенайя сердито пожевал губами и ушел. Больше он не утруждал новенького числами.

На родине в Галилее праздник седьмиц Господу совершался, когда отсчитывали семь седьмиц со времени, как появится серп на жатве, что записано в законе. Этого пояснения Йехошуа было достаточно.

Отмечать великий Праздник община сошлась в собрании перед заходом солнца. Все молитвенники были в белых холщовых одеждах: мужчины — справа, женщины — слева. По знаку Хизкии мудрецы встали чинно рядом, подняв вверх глаза и руки, в знак того, что в такой день они смотрят на вещи лишь достойные, а руки их чисты и не осквернены прибылью и делами, противными Небесному Отцу.

В первом ряду среди старших сел Пасхур и многие еще не старые мужи, достигшие зрелости в духовных трудах.

Хизкия спросил, не хочет ли кто-нибудь предложить тему беседы? Вопреки правилам, — новичкам разрешалось лишь слушать, — Йехошуа снова поднял указательный палец. Хизкия кивком разрешил ему говорить.

— Я хочу поговорить о смерти Элифаза. Если в законе не говорится о чрезмерных ограничениях в жизни людей, не есть ли истязание плоти — желание возвысится над единоверцами, а не служение Господу?

— Чем же Элифаз возвысился? Подвигом? Мошеах, повергшись перед Господом, сорок дней и сорок ночей хлеба не ел и воды не пил за все грехи людей, которыми они согрешили, сделав зло в очах Господа и раздражив его, за что он хотел погубить их. Пример Мошеаха достоин подражания.

— Мошеах — пророк, а не простой смертный. Простой смертный не может сорок дней без воды. В заповедях, полученных Мошеахом от Господа, сказано: не прибавляйте к тому, что я заповедую вам, и не убавляйте от того; соблюдайте заповеди Господа, Бога вашего, которые я вам заповедую. Там же записано: и веселитесь перед Господом, Богом вашим, вы и сыны ваши, и дочери ваши, и рабы ваши, и рабыни. Ты скажешь: «поем я мяса», потому что душа твоя пожелала есть мяса, — тогда по желанию твоему ешь мясо. Ешь в жилищах твоих по желанию души твоей.

— Но там же говорится: веселись перед Господом, Богом твоим, о всем, что делалось руками твоими. Труды же Элифаза не рукотворны. Ибо не одним хлебом живет человек, но всяким словом, исходящим из уст Господа, живет человек. Элифаз не пахарь и не ремесленник. Ему достало духовной пищи и того, что пошлет Бог. Не из гордыни он отказался от еды, а потому что не рассчитал свои силы.

— Нарушив заповеди во славу Господа, можно нарушить их и вопреки Ему. А если нарушать заповеди, что станет мерилом праведных и не праведных поступков?

Молитвенники переглянулись и одобрительно закивали.

— Жертва, которую каждый человек в меру своих сил может отдать Господу!

— Господь, желая проверить веру Аарона, не принял от него чрезмерную жертву — жизнь его сына. Нельзя ли это толковать как отказ Небесного отца принять в жертву жизнь, которую он дарует человеку?

— Можно. Но запретить делать угодное Господу никто не в силах. Ибо здесь мы собрались по зову сердца, а не по принуждению.

— Да, мы уединились от суеты людей, чтобы пред очами Господа услышать то, что он завещал своему народу. Каждый день сокровенного общения с Ним — праздник для каждого из нас. Но тогда рядом с Небесным Отцом нужно веселиться, а не скорбеть. Ибо Он милосерден и не примет жертву, которую не назначал. Ибо я милости хочу, а не жертвы, и Боговедения более, нежели всесожжений, сказано у Осии.

Бенайя поднял палец.

— Богу было угодно служение праведника, и Он призвал его к Себе! — сказал старик. — Если этот путь обременяет тебя, ты волен уйти.

Йехошуа побледнел: его гнали из общины?

Палец поднял Пасхур.

— Сегодня праздник, — сказал он. — Не станем судить того, кто не может держать ответ за свой поступок. Элифаз никому не причинил вреда. Его смерть укор нам. Впредь станем следить за тем, чтобы обет Господу не был чрезмерным.

Эфимеревт одобрительно кивнул. Община согласилась с Пасхуром. Йехошуа благодарно опустил ресницы. Лицо Бенайи оставалось бесстрастным.

Хизкия оглядел собрание, — хочет ли кто-нибудь еще предложить тему беседы? — и поднялся. Воздев руки и глаза, он запел негромким голосом древний гимн во славу божью. Концовку каждого триметрического стиха подхватывал мужской и женский хор.

Хизкию сменил следующий. Запели гимн, славя Великий праздник. Мелодия сменяла мелодию. Нового певца слушали в глубоком молчании. Молчание нарушали лишь в середине песни. Женский и мужской хор подхватывали последнюю строфу.

Все песнопения были хорошо скандованы и приспособлены к разнообразным позам и фигурным движениям, какие делали поющие. Молитвенники притоптывали в ритм, негромко прихлопывая ладонями, или поворачивались попарно и попеременно друг к другу. Веселье разгоралось. Скоро самые дряхлые пели и притаптывали.

Напевшись и еще раз помолившись, мудрецы возлегли на свои места. Женщины легли слева, отдельно от мужчин. «Юные» принесли стол.

По случаю праздника к хлебу и иссопу каждому мудрецу принесли разбавленного вина и немного баранины. Но мясо ели не все, памятуя о том, что Господь дал жизнь тварям. Йехошуа, Реувен и еще четверо новеньких подносили хлеб и вино. Когда мудрецы насытились, «юные» возлегли с краю стола и доели остатки пищи.

После ужина «юные» унесли стол. Все были в приподнятом настроении. Теперь середину помещения заняли молитвенники моложе и голосистее. Они снова образовали два хора: мужской и женский. Руководить мужским хором выбрали Пасхура. У него был низкий и сильный голос. Женским — Билху. Она хорошо управляла поющими.

Первый гимн запели в унисон оба хора. От слаженных голосов у Йехошуа пошел мороз по коже. Затем, руководимые своими дирижерами, хористы взяли многозвучные аккорды. Они пели, отбивая руками и притоптывая с вдохновенными криками. По требованиям танца делали все фигуры и обороты, и согласовывали передвижения со строфами. Йехошуа повторял мелодии и танцы со всеми.

Мудрецы бодрствовали всю ночь. Утром, усталые и довольные, они помолились лицом к востоку о ниспослании благополучного дня и даровании истины и остроты соображения, и стали расходиться каждый в свой симнеон.

— Останься! — сказал Хизкия Йехошуа.

10

Женщины вымели пол вениками из прутьев и задули светильники.

Хизкия терпеливо ждал на циновке, скрестив ноги и прикрыв веки. Йехошуа опустился напротив. В бледном свете зари старик выглядел изможденным. Под головным ремешком на его лбу платок намок от пота. Кожа лица вблизи напоминала мелко потрескавшийся пергамент. Жидкая седая борода обвисла.

Когда женщины ушли, мудрец открыл глаза и сказал тихим голосом:

— Бенайя говорит, ты много трудишься над Писанием, но не показываешь свои записи. Однако близится день твоего посвящения, и мы хотели бы узнать тебя лучше.

— Я не достиг и толики совершенства, и не смею портить свитки пустым.

— Ты почерпнул из мудрости Иедутуна. Ибо в твоих словах слышны сомнения, которыми он делился с нами. Если его записи приносят тебе пользу, оставь их себе. — Йехошуа выдержал взгляд черных глаз старика. — Кое-кто из тех, кто бежал от жестокости тетрарха, знал твоего отца. Он прославился дерзкой речью о подати. Не бойся, те, кто знали его, сами предпочитают молчать. А в общине о тебе никто не расскажет. Утверждают, твой отец был потомком царского рода. Так ли это?

— То, что Давид был пастухом, и среди древних властителей Эллады встречались ремесленники, не значит, будто любой плотник станет царем, — с иронией ответил юноша.

Хизкия улыбнулся.

— Ты лучший из юных. Бенайя и такие, как он, считают — твои способности от лукавого.

— Мать рассказывала, что до моего рождения к ней приходил странник. Он назвался ангелом и передал ей горшок светящейся земли. Отец и раввин закопали землю в саду. Отец считал это видением. Но с детства тексты Писания словно напоминают мне о том, что я знаю из Священных книг.

— То, что ты рассказал — добрый знак, — кивнул Хизкия. — Хотя, каждый второй здесь рассказывает о знамении перед своим рождением. Поговорим о другом. Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут! Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю! Не думайте, что я пришел нарушить закон или пророков. Не нарушить пришел я, но исполнить. Сказано: око за око, зуб за зуб. А вместо этого надо: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую…

Йехошуа опустил глаза под пристальным взором эфимеревта.

— Ты мнил себя в безопасности? А здесь все на виду. Хорошо, что Реувен пришел ко мне. Прочти твои записи Бенайя или Иехуда, тебя бы в собрании закидали камнями за богохульство. Среди мудрецов много неистовых ревнителей закона. Но немало тех, для кого важен его дух, а не слепое следование предписаниям. — Хизкия помолчал. — Тебя коснулась десница Небесного Отца. Ты несешь людям спасение и свет. В этом твое предназначение. Но ты молод и неопытен. Один ты ничего не сделаешь! Каждый год в землю обетованную приходят одержимые. Называют себя пророками и их забивают камнями. Ибо учитель без учеников — попугай в клетке. Его учение забудут прежде, чем о нем узнают.

Если ты расскажешь в собрании свои мысли, с ними согласятся многие. Бенайя подчинится большинству. А если будешь молчать — берегись. Учителя закона шепчутся, что ты замышляешь недоброе.

Йехошуа сжал добела костяшки рук и пристально посмотрел на Хизкию.

— Все что я знаю, тяжкий труд и плод раздумий…

— Не трать время на пустое! — Старик нетерпеливо вскинул руку. — Кто знает путь истины в сердце избранного? Истина рождается в муках. Мошеах прожил жизнь, прежде чем Господь подарил его священным словом! Вседержитель подарил тебя откровением. Будь я молод, я бы принял дар Небесного Отца и с благодарностью занял твое место! На то, чтобы засеять поле, у меня нет времени и сил. Но даже ты не дождешься всходов. Когда ты откроешь свое учение, твои гонители, — а их, поверь, пред новым будет много! — решат, что они орудие в руках Бога. Тлеющий костер задует первый же порыв ветра. И надо быть очень осторожным, чтобы уберечь искры. Ибо истина спасет мир. А осторожность — жизнь того, кто даст ее людям.

— Я не пророк!

— Ты знать этого не можешь! Кто в миг озарения посылает избранному слово истины? Небесный Отец! Ты не смеешь противиться воле Небесного Отца! А для общины стать колыбелью великого учения — лучшая награда за годы трудов над Святым Писанием. А если ты заблуждаешься, помощь мудрых тебе не повредит.

— Хорошо. Я расскажу избранным то, что успел обдумать.

Тяжело опершись о колени, Хизкия встал. Собрание он назначил назавтра.

Вечером Реувен пришел к другу и повинился за то, что открылся Хизкии.

— Бенайя каждый день допытывался о тебе!

— Ты сделал то, что назначено свыше! — Йехошуа коснулся щекой щеки Реувена, и ушел в симнеон.

11

После вечерней трапезы женщин и юных отпустили. Мудрые уселись полукругом. Йехошуа занял место эфимеревта, поднял на молитвенников глаза и заговорил:

— Блаженны нищие духом, ибо ваше есть Царствие Божие. Блаженны алчущие ныне, ибо насытитесь. Блаженны плачущие ныне, ибо воссмеетесь…

Одни переглядывались: юный не предложил тему беседы, и сам начал проповедь! Но достигшие зрелости в духовных трудах внимали, и собрание успокоилось.

Когда же прозвучали слова: «Блаженны вы, когда возненавидят вас люди и отлучат вас, и будут поносить, и пронесут имя ваше, как бесчестное, за Сына Человеческого», — раздались возгласы изумления: «Откуда эти слова? Почему он говорит, как пророк?» Хизкия жестом остановил ропот.

Йехошуа говорил не возвышая голос. Слова его ложились, как подогнанные друг к другу камни, точно и ровно. Самые опытные одобрительно кивали на цитаты из Писания.

Заключительные слова: «Всякий, приходящий ко мне и слушающий слова мои и исполняющий их подобен человеку, строящему дом, который копал, углубился и положил основание на камень», — молитвенники выслушали в полном молчании.

Когда Йехошуа закончил, про себя многие дивились учению, и не знали, что сказать. Другие смотрели на юного с изумлением. Он говорил, не сбиваясь! Словно читал незримый свиток. Не иначе — Вседержитель возвестил мудрость его устами!

Кто-то негромко сказал: «Мессия», и десяток голосов, словно шелест листьев, подхватили слово. Но другие возражали: «Мы знаем его! Он сын плотника! Мать его Мирьям! Она и теперь в Александрии».

Хизкия слушал нараставший ропот, по обыкновению прикрыв веки.

Первые же слова проповеди ознобили эфимеревта. Старик почувствовал прикосновение великого к своей судьбе. И мысленно поблагодарил Вседержителя за то, что тот на исходе жизни призрел его своим оком. Хизкия не мог знать пути, каким новое придет к людям, но почувствовал: учению суждено бессмертие. Как суждено бессмертие тому, кто его изрек! Как суждено бессмертие тем, кто понесет учение людям. Сегодня, сам того не зная, юный встал в ряд великих мудрецов человечества.

Переосмысливать каждое слово люди станут потом! Учение поразило старика точностью. А в том, что юный говорил от себя, старик услышал безукоризненный ораторский прием достойного ученика александрийской школы. Для простых учение прозвучит как откровение свыше. Мудрые оценят суть сказанного, и лишь затем — форму.

Тут же старик прикинул: коль правоверные захотят услышать слово мудрости от юного, община, до ныне известная лишь как обитель, где лечат страждущих, станет новой опорой веры. Йехошуа красив. Красоте люди доверяют больше, чем уродству. И когда парень прославится, богатые александрийцы понесут в общину дары для Небесного Отца, положенные Ему по заветам предков. А со временем, как знать, может и в Ершалаиме он, Хизкия, займет достойное место среди святейших учителей совета.

Но пророка нужно уберечь от нападок, а брошенные им зерна — взрастить.

Хизкия заговорил с места, давая понять, что признает в Йехошуа учителя:

— Мы все дети Небесного Отца. Он через уста Сына Его возлюбленного изрек откровения. Что вы думаете о сем юном?

Бенайя в глубокой задумчивости пощипывал бородку.

— Он такой же, как мы, а учил, как власть имеющий. Это — гордыня! Смертный грех! Кто станет его слушать? — сказал старик, шамкая беззубым ртом.

Пасхур поднял палец.

— В его словах есть новое, но нет худого, — сказал он. — Писание он перекладывает иначе. Открывает новый смысл слова. Разве не то же ищем мы в Священных текстах? А то, что он говорит от себя, как пророк, пробудит души от сна. Его слова послужат общине и вере.

— Сей юный однажды сам напомнил, что в заповедях Господа сказано: не прибавляйте к тому, что я заповедую вам, и не убавляйте от того; соблюдайте заповеди Господа, Бога вашего, которые я вам заповедую. Прибавив к записанному, сей Пророк, — произнес Бенайя с пренебрежением, — навлечет на нас гнев Господа и проклятие правоверных!

Молитвенники загалдели. Хизкия встал и обернулся к собранию.

— Кто из вас видел пророков, чтобы знать, каковы они? — Собрание притихло. — Кто считает, что слова юного от лукавого и в них есть противное вере, пусть швырнет в него камень! — Под взором Хизкии, сторонники Бенайи опускали глаза. — Коль Небесный Отец передал через него слово истины, не нам противиться воле Его.

— Что ты сам думаешь о себе? — спросил Бенайя Йехошуа.

— Никакой пророк не принимается в отечестве и доме своем, — ответил Йехошуа. — Изреченные из других уст, станут ли слова истины менее или более того, что они есть? От избытка сердца говорят уста. Добрый человек из доброго сокровища выносит доброе, а злой человек из злого сокровища выносит злое. Говорю же вам, что за всякое праздное слово, какое скажут люди, дадут они ответ в день суда: ибо от слов своих оправдаешься, и от слов своих осудишься. Я — Сын Человеческий, не больше людей!

Мудрецы одобрительно загалдели, удивляясь уму юного.

— Ты много говорил! — прошамкал Бенайя. — Но не сказал, какая наибольшая заповедь в Законе? Почему мы должны верить тебе?

— Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем, всей душою и всем разумением твоим. Это первая и наибольшая заповедь! Вторая — подобна ей. Возлюби ближнего твоего, как самого себя. На этих двух заповедях утверждается закон и пророки!

Мудрецы опять одобрительно закивали.

— Каждый обдумает услышанное. А Небесный Отец, если захочет, ответит на ваши сомнения его устами, — сказал Хизкия.

Мудрецы расходились, глубоко задумавшись. Никогда прежде им не приходилось обсуждать то, на многое из чего не было прямого ответа в Писании.

Сторонники Бенайи шли за ним в непримиримом молчании. Йехуда — позади всех. По гордой походке старика читалось: он подчинился собранию, но не смирился.

12

Больше месяца Йехошуа провел в пустыне. Он возвращался в свою лачугу лишь на закате, когда солнце багровело у горизонта, а тени вытягивались. Его никто не беспокоил.

Реувен оставлял приятелю хлеб в симнеоне. Но к еде Йехошуа почти не притрагивался. Он думал о том, что Небесный Отец подарил ему ощущение мудрости: ему лишь предстояло отлить откровение в слова.

Нельзя требовать подвига от простого человека! Как он осмелится убеждать отца, который в поте лица добывает хлеб своим детям, чтобы тот обездолил и бросил умирать от голода малолетних во имя Небесного Отца. Как объяснит любящим детям оставить без помощи престарелых родителей, воспитавших кормильца и заступника их старости? Допустит ли такое милостивый Небесный Отец?

Но в вопросе — ответ! Если ты возлюбишь Небесного Отца больше родных и близких, возлюбишь всем сердцем, не из страха и понуждения, Небесный Отец никогда не оставит тебя и близких без милости и воздаст, как Аврааму. Если же, как зверь, слепо печешься лишь о своей крови, Небесный Отец не услышит тебя и не спасет от напастей.

Вся строгость Моисеева закона объяснима, если знать, что Небесный Отец милосерден. Надо лишь поступать так, как подсказывает сердце. Человек добр, ибо его по подобию своему создал Бог. Будь иначе, люди давно перегрызлись, как лютые звери.

Но даже молитвенники не поняли, что он пришел не нарушить закон, но исполнить!

Страх перед левитами за проступок люди принимали за страх перед Богом, исполнение обряда — за крепкую веру, а сон души и лень сердца — за покой, который дает исполнение обрядов. Поколениями они участвовали в сговоре, давали мзду и принимали ее во славу Бога, вместо того, чтобы строить Храм веры в Него!

И всех устраивает эта ложь!

Бенайя и мудрецы ушли, враждебные словам правды. А сколько еще тех, кто никогда не примут ее. Так нужно ли смущать их души?

Йехошуа вспомнил из детства распятие с несчастным. Ему стало страшно, и он заплакал. Слезы принесли облегчение. Сидя на камне, он до боли сжал костяшки пальцев и долго смотрел, не видя.

Еще не поздно вернуться в Александрию и жениться на богатой красавице, из тех, что заглядывались на Йехошуа в домах правоверных, где он беседовал. Он станет богат. Или при поддержке Хизкии добиться уважения фарисеев и добыть место в Ершалаимском храме среди духовных вождей. Невежды принимают его дар исцеления — что умеет всякий добросовестный лекарь! — как чудо. Он властвовал бы над душами правоверных.

Но тогда голос Небесного Отца замолчит в нем! А это равно смерти души!

Небесный Отец даровал ему истину. Значит, ему назначено донести откровение Небесного Отца людям, даже если его убьют за нее!

13

Спустя полтора лунных месяца Йехошуа объявил эфимеревту, что расскажет то, что слышит от Небесного Отца. В голосе юного звучала твердость.

Община сходилась каждый вечер весь месяц.

Самые дотошные спрашивали, почему «учитель», — так стали называть его, — не покажет записей нового, чтобы сравнить их с текстами Писания. Йехошуа ответил, что слова он записывал на песке и стирал их. Многие сочли это избранничеством, ибо никто не мог сразу повторить сказанное им.

Чаще Йехошуа отвечал на вопросы мудрых притчами. Наконец, Бенайя спросил:

— Для чего ты притчами говоришь с нами?

— Для того, что вам дано знать тайны Царствия Небесного, а сим юным и женам еще не дано. Открою уста мои в притче и произнесу гадания из древности, сказано у Асафа.

— Мы знаем Писание! — прошамкал Бенайя.

Решили, что в устах учителя притчи доходчивее. Йехошуа без труда находил пример, чтобы кратким рассказом ответить на вопрос. Это не противоречило закону.

Скоро о юном пророке узнали в окрестных селах. Правоверные из Александрии и Никополя приходили послушать слова его мудрости. Среди них — учителя закона. Они уходили, задумавшись, дивясь тому, что старое в изложении учителя звучало по-новому. Люди, не слыша от них порицания, передавали слова истины из уст в уста.

Тогда Хизкия решился отправить самых искушенных из своих сторонников в соседние общины, чтобы мудрые возвестили новый свет истины. Эфимеревт отправлял их парами, наказывая не вступать в споры там, где их встретят враждебно.

Мудрых слушали благожелательно. Иные вспомнили, что знают об Йехошуа бен Йосифе по Александрии. Но в самой столице учителя закона, купцы и ремесленники равнодушно встретили глашатаев нового. За трудами им старое-то времени не хватало послушать.

Затем Хизкия выбрал двенадцать мудрых, по числу колен израилевых, и морем отправил их в землю обетованную, чтобы они принесли благую весть избранному народу.

Кроме того, Пасхур и Реувен вызвались идти за Иордан в общины тамошних молитвенников. Ессеи не искали скрытый смысл слов, но изучали Писание и вели жизнь праведную. Известным мудрецом там слыл Иоанн. Говорили, он питался акридами и смолоду обличал власть предержащих. Даже тетрархи боялись его гневных слов. Ессеи могли толково преподнести правоверным благую весть.

После возвращения учеников и их первых рассказов о том, как правоверные встречали новое, Йехошуа сказал: «Кто не против вас, тот за вас!» В другой беседе дополнил: «Кто не со мною, тот против меня!»

Ученики попросили его объяснить показавшееся им противоречие.

— За кого люди почитают вас в собрании? — спросил Йехошуа.

— Они почитают нас учителями закона, — ответил один из молодых.

— Суть — фарисеями и книжниками! Те возлагают на плечи людей тяжелое и неудобное бремя, а сами ничего не делают. А если делают, то так, чтобы видели их люди! Расширяют хранилища и увеличивают воскрилия одежд своих. Любят предвозлежания на пиршествах и председания в синагогах. И приветствия в народных собраниях, чтобы люди звали их: учитель! Слепые вожди слепых! А если слепой ведет слепого, то оба упадут в яму. Поэтому вы не называйтесь учителями! Ибо один у вас учитель — Небесный Отец! А вы и те, кто слушают вас — ваши братья. Братья же всегда за вас. А за кого они почитают меня?

— За пророка! За спасителя! За того, кто принес свет истины!

— Пусть так! Тогда, говоря против меня, они говорят против Небесного Отца! Поэтому, если говорю, кто не со мною, тот против меня, то говорю, кто не с Небесным Отцом, тот против Него!

С каждой беседой Йехошуа набирался опыта в спорах и на каверзные вопросы отвечал смелее, увереннее и остроумней.

Как-то ученики рассказали, что проходя в шабат берегом Нила мимо спелого поля ржи, один из них сорвал несколько колосьев и съел их. За это хозяин накинулся на молитвенников, поносил и обвинил в святотатстве в день шабат.

— Если с вами другой раз случится такое, — с иронией ответил Йехошуа, — скажите хозяину так. Птицы не сеют, не жнут. Нет у них ни хранилищ, ни житниц, и Небесный Отец питает их даже в день шабат. Сколько же человек лучше птицы!

Тут же он научил мудрых молиться.

— Не нужно просить у Небесного Отца, будто вы хеверимы народа. А молитесь так: Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое, да придет Царствие твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе; хлеб наш насущный дай нам на сей день; и прости нам долги наши, как мы прощаем должникам нашим; и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого. Ибо твое есть Царство и сила и слава во веки. Аминь.

В один день Бенайя не выдержал, что в шабат люди искали Йехошуа, чтобы исцеляться, и с раздражением высказал им:

— Есть шесть дней, в которые должно делать! В те и приходите исцеляться, а не в день шабат!

— Не отвязывает ли каждый из нас вола или осла от яслей в день шабат, и не ведет ли поить? — ответил Йехошуа. — Так же и достойный Бенайя, не утоляет ли жажду в шабат, считая сей труд малостью перед Небесным Отцом.

Старик выскочил из лавки под смех людей, и гневно телепались полы его туники.

Йехошуа все чаще беседовал с правоверными под открытым небом, ибо деревня не вмещала желающих послушать его мудрость. С правоверными приходили греческие и сирийские купцы. Им разрешали слушать учителя вне стен собрания.

Казначей Александра, передавая деньги для общины, обеспокоился разговорами среди правоверных о юном пророке. Банкир и его друзья желали послушать Йехошуа, но за делами у него недоставало времени.

— Сомнение — это не отрицание. Новое всегда провожают пересуды! — проговорил Хизкия.

14

Через год, после праздника Пейсах из-за Иордана вернулись Пасхур и Реувен. Оба исхудали и загорели. С ними прибыли двое от Иоанна и хотели видеть Йехошуа. Один из двух, рослый и мускулистый, лет двадцати девяти, с мелко завивающимися волосами. Густая черная борода прикрывала шрам на щеке: из-за волос выглядывал рубец. Одна радужка у мужчины была зеленой, другая черной и холодной. Здоровяка звали Шиман. Его брат, Андрей, лет двадцати трех, с длинными светлыми и волнистыми волосами, худощавый, с умным проницательным взглядом и тонкими чертами лица больше молчал и иногда называл брата Кифа, или на греческий манер — Петр.

В общем симнеоне Хизкия предложил гостям хлеба, мяса и разбавленного вина, что подавали только купцам, хорошо одарившим общину. Двое ополоснули руки и охотно поели. Затем осмотрелись. Стены помещения укрепили новым деревом. Крышу недавно перестелили. Эфимеревт носил новую льняную одежду.

— Твои мудрые рассказали об учителе, — сказал Шиман Хизкии, вытерев усы и бороду. — Иоанн спрашивает: тот ли он, который должен придти, или ожидать нам другого?

— Смотрите и слушайте сами, — ответил Хизкия.

В симнеон вошел стройный красавец на вид лет двадцати пяти, с длинными волнистыми волосами и в плаще. Он расслышал вопрос и ответ. Доброжелательно поздоровался с гостями и, сняв плащ, прилег на ложе из травы. Взгляд его был сосредоточен. От человека исходила уверенность и сила молодости.

— Вы не поверили словам Небесного Отца, изреченным через меня, и пришли из иорданской пустыни посмотреть? — с добродушной иронией проговорил Йехошуа. — А что вы ждали увидеть? Трость ветром колеблемую? Или человека в мягких одеждах? Или, как записано у Малахии, Ангела, как огонь расплавляющий и щелок очищающий, который очистит сынов Левия и переплавит их, как серебро или золото? Тогда вы ошиблись. Носящие мягкие одежды находятся в чертогах четверовластника. В общине же есть такие, кто прежде был мытарем, грешил, покаялся и усердием перед Господом заслужил называться мудрым. Я не больше их. Но в Царствии Небесном меньший больше их. А пришел я, чтобы приносили жертву Господу в правде.

— Скажи, твоя мать не родственница священника Захарии из Ершалаимского Храма? — спросил Андрей.

Йехошуа подтвердил и добавил, как мать рассказывала, будто Захария потерял голос и долго не мог служить. Троюродные братья и встречались в младенчестве. Но Йехошуа не помнил брата.

— Маленький Равви! — с легким удивлением воскликнул Шиман.

— Кифа!

Они обнялись, как старые друзья. Кифа рыбачил, а в голодный год ушел к ессеям. Андрей пришел навестить брата и остался. Их сестра овдовела и вернулась к родителям.

Мужчины снова улеглись.

— Ты должен знать, учитель, в Иудее не все хотят слушать новое, — доверительнее заговорил Шиман. — С мнением Иоанна считаются левиты и книжника храма. Он всем говорит, что ты тот, кто пришел следом за ним и принес свет истины. Поэтому нас слушают в малых городах. Но иных, посланных Иоанном, побили камнями в Хоразине, Вифсаиде, Тире, Сидоне и Капернауме, и прогнали, как мнимых пророков. Старшие городов считают, что мы смущаем народ. Люди не понимают, чего мы хотим? Изгнать римлян? Провозгласить тебя духовным вождем и посадить на место первосвященника?

— Земле Содомской будет отраднее в день суда, чем сим городам, за то, что не послушали слов Небесного Отца, — проговорил Йехошуа. — А что думаете вы?

— Ты хочешь построить новый храм в сердце каждого! — сказал Шиман.

— Блажен ты, Кифа, ибо точно понял меня! — проговорил Йехошуа.

— Он понял. И поняли те, кто несут слово истины. Но тебе самому надо рассказывать слово Божье правоверным, — проговорил Андрей. — Иоанном недовольны в Сепфорисе и Ершалаиме. Говорят, четверовластник ищет его смерти за прежние обиды.

— Сейчас идти в Иудею опасно! — возразил Хизкия.

— А потом будет поздно! Одних слов мало. Надо явить себя и чудо, чтобы правоверные поверили в новое, — упрямо сказал Андрей.

Хизкия недовольно пожевал губами. Йехошуа устало потер прикрытые веки.

— Какое же чудо нужно к тому, что уже сказано? Род лукавый и прелюбодейный ищет знамения. Может вы хотите, чтобы я, как Иона, был во чреве кита три дня и три ночи? Достанет вам, если три дня и три ночи я буду в сердце земли и восстану живым?

Он насмешливо глянул на старика. Тот молчал. Гости недоуменно переглянулись.

— Ты говоришь о несбыточном, — проговорил Андрей. — По всей стране слышен ропот латинской властью. Они переписали нас, как стадо. Цари забыли завет предков, утопают в роскоши и бесятся от того, что им нечего хотеть. Первосвященники, прикрываясь словом Божьим, живут не по-божьему. Народ видит это и волнуется. Мнимые пророки уже выдают себя за тебя или Иоанна. Пора очистить веру от скверны.

— Ужели так широко распространилось учение? — усомнился Хизкия.

— Даже в Самарии неверные благосклонно выслушали слово Божье, — сказал Шиман.

— Не знаете вы, о чем просите! — сказал Йехошуа. — Доколе не прейдет небо и земля, ни одна йота или ни одна черта не прейдет из закона, пока не исполнится все. Но как только народ поднимет меч за закон, народ падет от меча, ибо злое никогда не родит доброе, и Ершалаим будет попираем язычниками. Лишь храм в душе невозможно разрушить.

— В затворе симнеона или в тиши библиотеки ты не донесешь живое слово людям. Если Небесный Отец открыл для тебя истину, Он позаботится об остальном, — сказал Андрей.

Хизкия с грустью подумал, что горячий юнец прав, и пришло время расстаться.

— Готовьтесь к дороге, — сказал он. — Но помните, что это путь к смерти!

Накануне отъезда Хизкия позвал Пасхура.

В опрятном симнеоне пахло миррой и тускло горел масляный светильник. Свитки трубками лежали на полках. Эфимеревт, простоволосый, в тунике без рукавов, кряхтя, поднялся из-за низкого стола. Вены на его руках, казалось, сплелись в фиолетовые узлы. Пасхур почтительно, но с достоинством отступил, давая пройти старшему.

— Присмотрись к Шиману, — сказал эфимеревт. — Двое — эллинские полукровки. Да где с окраин найти без изъяна! В этой столице блуда кто не мечен грязной кровью, как бездомный кобель? Шиман предан вере и станет надежным спутником Йехошуа.

Старик протянул Пасхуру исписанный кусок пергамента.

— Выучи и сожги. Сваришь зелье, когда гибель равви станет неизбежна. Достаточно глотка в вино иль воду. Отныне его путь — наш путь. Так предначертано свыше!

Пасхур кивнул и вышел из лачуги эфимеревта.

15

Бенайя, сгорбившись за дощатым столом, закончил письмо, посыпал пергамент мелом и трижды сдул сор. Пыль облаком взвилась и осела на кустистые брови старика. Он чихнул, высморкался и отер пальцы о грязную тунику. Скрутил и залепил свиток воском. Его худые руки походили на две сухие палки с утолщениями на локтях и в запястьях.

— Отдашь это Ханане, — шамкая, сказал старик Иехуде. Тот едва ступил в тесную конуру, униженно склонился и проворно спрятал свиток в дорожной сумке.

— Как же от тебя смердит, — поморщился Бенайя, сам не любивший мыться, и важно сказал: — Ханан — тесть первосвященника Каифы. В Ершалаиме каждый укажет его дом. Скажешь Ханане — от меня. Я писал ему о старой собаке Хизкии, — голос Бенайи задрожал от злости. — Здесь выписана вся хула арамейского выродка на священные тексты. Ханан знает, что делать с письмом. Расскажешь, как сын лукавого предает веру отцов и совращает народ. Как хочет наслать на правоверных латинян и погубить страну.

— Но разве правоверные не хотят освободиться от язычников? — робко спросил Иехуда скрипучим, словно ржавые петли, голосом.

Бенайя зло посмотрел на молитвенника. От бешенства у него затряслась челюсть.

— Слово арамейского выродка опаснее мечей, коль заговорил такой осел, как ты! Разве у этой шайки есть мечи, чтобы сражаться с латинянами?

— Чего же тогда бояться?

— Пока правоверные едины, народ перетерпит все испытания веры. Но стоит глупым отойти от веры отцов, и лжепророк Ханания, предсказавший правоверным освобождение от вавилонян, покажется агнцем божьим! Лишь у порождений ехидны есть умысел на то, чтобы отравить ум правоверных злым и устроить царство лукавого на земле!

— Расскажешь, что старый пес повсюду разослал гонцов, чтобы смущать правоверных. Хочет возвысить арамейского выродка, чтобы самому занять место первосвященника. С ними заодно Иоанн и иорданские ессеи. Они называют арамейца царем из рода Давидова. А тот поносит ревнителей закона и левитов храма. Грозит разрушить Ершалаимский храм и построить новый! Он против заклания и обряда! Против того, чтоб правоверным для удобства на святом месте продавали скот и меняли языческую нечисть с ликом — на исконные деньги, дабы противной податью не осквернять Вседержителя.

— За такую хулу распнут, как последнего раба! — испугался Иехуда. — Мне не поверят!

— Поверят! И вырвут у змеи жало! Пойдешь с арамейцем. Я говорил с Хизкией. Будешь хранить их казну. На это ты годен. Когда он отправит вас смущать народ, придешь в Ершалаим и сделаешь, как сказано.

У входа послышался шорох. Иехуда проворно, как крыса, выглянул наружу.

— Мыши, — сказал он, вернувшись. — А что мне будет за то?

— Корыстное отродье! — сердито сказал Бенайя. — Не клацай на меня клыками. Помни, кто сделал тебя человеком! Получишь свое! Иди.

Пятясь, Иехуда вышел.

Билха, старшая среди женщин, пыхтя и отдуваясь, поспешила к Хизкии. Ее большие груди, как студень, колыхались под туникой, заштопанной там и тут. Поношенный головной платок сполз на седую макушку, а две бородавки на щеке и подбородке, поросшие белыми волосами, побагровели от усердия.

Билха пришла к Бенайе, — как ходила к другим старикам, — прибрать судно у порога, — старик страдал недержанием, но не мог оскверниться прикосновением к нечистому, — и услышала разговор…

Ее жизнь была в закваске хлеба и стирке лохмотьев. Из закона она знала лишь то, что знает правоверная женщина о своем месте в этой жизни, и строго требовала с товарок общины соблюдать обряд. Йехошуа, по ее разумению, никого не обидел, а его замыслили распять, как раба! Это потрясло старуху.

Едва переводя дыхание, она осторожно постучала о косяк и не посмела войти на зов Хизкии. Эфимеревт, накинув халат, выглянул. Билха зашептала ему про заговор.

— Равви знает! — ответил Хизкия. — У него достанет врагов. Пусть хоть один остается на виду, чтобы ведать их замыслы. Об остальном позаботится Вседержитель.

16

В распахнутую дубовую дверь таверны Варфаламея Жирного близ торгового пирса Кесарии слышались возбужденные голоса, звон и стук монет о дощатые столы: перекупщики подбивали барыш и рассчитывались с поденщиками. От гавани несло гнилым илом и тухлой рыбой, а из кухни пахло жареным мясом и кислым вином.

У дверей на старых канатах, драных тюках и просто на земле поденщики в рванье дожидались своих старшин. К Варфаламею набилось греков, сирийцев, иудеев и людей неизвестного племени и рода занятий, коих всегда достаточно в портовых городах внутреннего моря империи.

Сухощавый молодец с горбатым носом и в иудейской шапочке набекрень сосредоточенно пересчитывал стопки серебра. За соседними столами тоже считали. Каждый свое.

Двое, рассевшись по сторонам от горбоносого, следили за тем, как он сильными пальцами сложил в столбик иудейские сребреники, затем сгреб их в кожаный мешочек, туго затянул шнурком и спрятал деньги в кожаный пояс.

Греческие драхмы и статиры торговец ссыпал в другой мешочек.

От римских динариев он указательным пальцем со сломанным ногтем проворно, по одному, перекидал в горсть медные ассарии, кодранты и лепты. Высыпал медь горкой на стол, и пересчитал оставшееся серебро. Затем несколько римских динариев подвинул заросшему волосами кургузому крепышу в круглой греческой шапочке и в широких персидских шароварах.

— Это тебе и людям, Таргак, — сказал он на эллинском с сильным арамейским акцентом.

Крепыш, старшина грузчиков, по виду египтянин или беглый раб, смахнул деньги в бездонный карман и жадными глазами проводил в кожаный мешочек торговца римское серебро. Взгляд его споткнулся о золотую рукоять кинжала, торчавшего за поясом молодца, — невзирая на римский запрет носить оружие, в Кесарии почти каждый держал оружие при себе: надежное предупреждение бесчисленным ворам и грабителям. Крепыш с поддельным равнодушием отвернулся от денег. Он давно имел дело с торговцем. Тот слыл отчаянным, — внук заговорщика! — и был скор на расправу. Нож с золотой ручкой достался ему от деда. Вигилам, что иногда задерживали мужчину, торговец говорил, что это не оружие, а украшение, и откупался от них.

Торговец брил лицо гладко на латинский манер. Но носил халат правоверных.

— Это тебе, Иехуда. Передашь отцу, — отдал мужчина второму мешок с римским серебром.

Младший брат, поджарый, с аккуратной клиновидной бородкой и усиками, не пересчитывая, засунул деньги за пояс.

— Хозяин! Вина и еды! — крикнул горбоносый.

За соседними столами уже обмывали удачный день.

Иаакова Лепешку (прозвище пристало к нему с детства) невзирая на молодость, знали на побережье все торговцы скотом, вином и лесом, перекупщики, строительные подрядчики, контрабандисты, рыбаки, грузчики и вигилы. Иааков не брезговал никакой прибылью. Ныне он расторговался ливанским лесом для Рима и шерстью для…да Бог его знает для кого! Лишь Вседержителю известно место на границе Дакии у берега Эвксинского понта, куда поплывет товар. Поденщики только-только закончили погрузку пяти кораблей.

— Когда тебя ждать назад? — спросил Таргак.

— Через неделю. Мы с Иехудой идем слушать проповедника из Назарета, — ответил Иааков и устало отер широкой ладонью потное лицо.

— За пять лет все его видели, кроме нас, — сказал младший брат.

— Говорят, он творит чудеса. Лечит и воскрешает мертвых! — одобрительно кивнул Таргак.

— Вот и поглядим, что за чудесник объявился в Назарете, — криво ухмыльнулся Иааков. — Пока оттуда были лишь бараны с изъяном, да кислое вино.

Трое беззвучно засмеялись, вспомнив первую сделку Иаакова: тогда его надули земляки, он успел перепродать товар такому же зеленому дурню, и вернул вложенное.

С тех пор Иааков объездил сушей и обошел водой почти все внутреннее море империи, плавал в Эвксинский понт. Бывал в Риме и добрался до Галлии. Повидал всякое, ничему не удивлялся и понял, что деньги — это власть, уважение, свобода. Для денег нет сословий, племени и веры: даже боги любят богатство. Стань счастливым, и все, кто рядом, получат толику от твоих щедрот. В пророков Иааков не верил. Но решил взглянуть на шарлатанов, что обманывают дурней за их деньги.

Люди Таргака дважды нетерпеливо заглядывали в таверну: они ждали оплаты, чтобы скорее промочить горло вином. Таргак допил и ушел, не прощаясь. Братья молча доели баранину, велели хозяину подсыпать овса лошадям и по закопченной лестнице отправились в свою конуру выспаться перед дорогой.

В таверне зажгли светильники. В вечернем сумраке по длинному коридору плавал кухонный чад.

…На второй день двое на конях приехали в Капернаум. По слухам, «проповедник» ходил в этих землях. Все придорожные ливаны заняли паломники — негде было приткнуться. Верблюды и ослы теснились у поилок. Люди сновали по двору, или, в пыли усевшись в кружок, толковали про «мессию».

Не найдя места, братья отправились в центр города в богатую таверну.

Здесь на втором этаже нашлась комната с кроватью на двоих. Расседлали лошадей. Иехуда кинул себе подстилку на пол и за Иааковом спустился вниз.

У выхода плешивый хозяин с двойным подбородком, в засаленной шапочке и переднике точил тесак о камень и поглядывал на улицу.

— Куда все бегут? — спросил Иааков.

— Слушать великого учителя. Вы разве не за тем приехали? — покосился хозяин на двоих. — В прошлый раз он вылечил сына городского старшины. Царедворца Антипы. А теперь, говорят, воскрешает из мертвых, — в голосе правоверного зазвучала ирония.

— А волосы на плешь он не наращивает? — съязвил Иехуда.

— Нет. Мозги наращивает!

Иааков хмыкнул и оба отправились за людьми.

Узкая улочка вывела на площадь перед синагогой. Толпа возбужденно гудела и колыхалась. Люди давились у входа в молитвенный дом и гроздьями висели на деревьях. Иаакова и Иехуду теснили со всех сторон. Вперед лезли увечные. Их провожали тычками.

Вокруг с радостной тревогой раздавалось: «Равви — тут!», «Мессия!» Один, в красном головном платке, зацокал языком и, понизив голос, рассказывал, будто учитель якшается с мытарями и оборванцами, и живет с гулящей. Его пристыдили: она вдова.

— Равви учит, будто женившись на вдове, прелюбодействуешь! — возразил рассказчик.

— Он говорит о разведенных…

— Фарисеи и книжники ненавидят равви за правду и оговаривают его. Ты б, мил человек, шел отсюда, пока цел, чем повторять мерзкое перед Господом! — угрожающе проговорил бородатый здоровяк с разноцветными радужками глаз.

Человек в красном платке опасливо протиснулся в толпу.

— Кифа! — Иааков схватил здоровяка за рукав халата. Гигант настороженно посмотрел на Иаакова. — Я брат маленького равви! Помнишь в детстве, у ручья?

— А-а, — неуверенно протянул мужчина, и обежал глазами близстоящих. На двоих не обращали внимания, — храни тебя Господь…

На задних зашикали и толпа притихла. Передние передавали, что говорил учитель в синагоге. Слов было не разобрать, но люди тянули шеи и благоговейно внимали.

Солнце перевалило зенит. Выкрики от синагоги перекатывались эхом по площади. Иааков ощутил внутреннюю дрожь и огляделся. Люди напряженно слушали. От умиления у старичка рядом текли слезы. Старуха с трясущейся головой и бельмом, подставив сухую ладонь к уху, старалась разобрать хоть слово и не смела переспросить.

Иааков встретился взглядом с Кифой. Тот приставил палец к губам.

Тут, словно по воде пошли круги — толпа зашевелилась. Кто-то сказал, что равви вышел из синагоги. Люди тянули шеи и теснили передних. Послышалось: «Яви чудо!»

Затем толпа охнула и взвыла то ли от восторга, то ли от разочарования. «Что там?» — напирали задние, тщетно стараясь разглядеть. Одни говорили, будто прозрел слепой. Вторые — хромой бросил клюку. Третьи — поднялся расслабленный. Другие — ничего не произошло.

Толпа качнулась: десяток добровольцев освободили узкий проход. Но кто шел по проходу? — Иааков за головами не видел.

Он потерял Иехуду из вида и схватил Кифу за локоть.

— Кто он, что его так любят? — крикнул Иаков.

— Ты хочешь знать? Иди за мной, — сказал Кифа, и, не оборачиваясь, на полголовы возвышаясь над толпой, зашагал с площади. Иааков не отставал.

— Вы похожи, как в детстве. Ка б не горбатый нос и бритый рот, — гигант ухмыльнулся.

Иааков ничего не понял. Но догадался, что спрашивать не надо.

По сторонам мощеной дороги высились каменные зажиточные дома. Впереди шла толпа. Кифа остановился у трехэтажного особняка старшины города, на латинский манер с колонами и мраморными истуканами на тумбах. Улицу запрудил народ. Вход в особняк охраняли два стражника с копьями.

— Подожди, — бросил Кифа, протиснулся через людей и вошел в ворота.

За приоткрытой резной калиткой Иааков увидел человека со спины и услышал его раздраженное: «Кто брат мой? Вот братья мои! Ибо, кто будет исполнять волю Отца Моего Небесного, тот мне брат, и сестра, и матерь». Слова показались Иаакову заученными, словно их произносили не раз. Затем на улицу выглянул Кифа, нашел Иаакова глазами и приказал слугам:

— Пропустите его!

Через мощеный белым камнем двор с фонтаном гигант провел Иаакова в дом. В небольшом зале с атрием люди укладывались на лежаки вокруг стола. Слуги подносили еду на серебряных блюдах. Кто-то позвал Кифу обедать. Тот не ответил.

В соседней комнате Иааков увидел женщину лет сорока пяти в черном. С ней — другую, красавицу лет тридцати с матовой кожей, и тоже в черном. В ушах дивы серебрились кольца, на запястьях — браслеты. Иааков, было, прошел мимо, но стал и удивленно воскликнул:

— Тетя Мирьям!

Женщина, что старше, подслеповато сощурилась, поднялась к племяннику, и они обнялись. Заметив нетерпение Кифы, Мирьям молвила:

— Иди! Равви ждет.

Двое оказались в уютной комнате с резной мебелью и стенами, обитыми розовым шелком. У окна во внутренний дворик с садом стоял рослый мужчина в гиматии и льняных одеждах. Его темно-русые волнистые волосы ниспадали на плечи. Он обернулся на сквозняк, мягко открывшейся двери, и улыбнулся Иаакову. Кифа оставил их.

— Храни тебя Господь, брат, — проговорил незнакомец. — Ты должно слышал у ворот, как я гнал тебя. Прости. Теперь родня приходит. Просит денег или чтобы я заступился. Я их гоню. Настанет день, когда они отрекутся от меня, чтобы спасти свои жизни.

За аккуратно стриженой бородкой и усами мужчины Иааков не узнавал лица. Знакомыми ему показались лишь красивые черные глаза с длинными ресницами…

— Йоше? — изумленно воскликнул Иааков.

Братья ступили навстречу и крепко обнялись. Затем, взявшись за плечи, осмотрели друг дружку с ног до головы, и снова обнялись.

— Рассказывали, ты утонул! Затем, говорили — Мирьям вернулась! А о тебе — ни слова!

Йехошуа скинул плащ. Иааков — халат. Братья улеглись на лежаки у стола из резного дерева.

— Мне говорили о тебе, — сказал Йехошуа. — Ты выбрал свой путь.

— Ты тоже. Что все это значит? — спросил Иааков, озираясь. — Ты живешь, как князь.

Йехошуа вяло отмахнулся.

— Николай отдал нам полдома за малую услугу. Я спас от смерти его сына. Чаще наша крыша — небо над головой.

— Так это ты… спаситель, о котором все говорят?

— Ты сказал! — Взгляд Йехошуа стал колючим, словно, его принудили произнести то, чего он не хочет. — У мальчишки всего-то была горячка. Любой лекарь справился бы с недугом. Но он единственный наследник и его отец испугался.

Слуги внесли кувшины для омовения рук. Подали мясо, зелень и вино. Йехошуа отпустил людей, и приступили к еде.

— С тетей Мирьям, кто эта женщина? — спросил Иааков.

— Мирьям. Сестра Кифы. Помнишь девочку из Магдалы? Теперь она пристала к нам.

— Ты…ж енат?

— Она мне как сестра, а матери — как дочь! — отрывисто проговорил Йехошуа.

— А в зале, кто эти люди? — перевел на другое Иааков.

— Бывшие рыбари и ремесленники, а ныне ловцы человеков. Андрей брат Кифы, что привел тебя. Братья Заведеевы, Филипп, Варфоломей, Матфей, Фома, Иаков Алфеев, Фадей и Симон Кананит. — Йехошуа отер руки и бороду убрусом. В его спокойных глазах притаилась недобрая ирония. — Одни отложились от Иоанна-ессея, нашего брата. Другие усердием заслужили называться мудрыми и провозгласили меня мессией. Еще один следит за мной. Но все любят ходить в Капернаум. Тут их привечают, как посланников веры. А пришли со мной без мешка, и без сумы, и без обуви. Теперь же спроси их, имеют ли они в чем недостаток? Знать, верно я учу: всякому имеющему дано будет, а у неимущего отнимется и то, что будет.

Иааков исподлобья глянул на брата.

— А ты за кого себя почитаешь? — спросил он.

— А за кого почитают меня люди?

Иааков потупился. Они молча жевали.

— Не знаю, что за дело ты затеял, — наконец сказал Иааков, — но это опасное дело!

— Ты был на площади?

Иааков кивнул.

— Слышал, чему я учу? Нет! Потому что живое слово надо не кричать, а вышептать! А даже расслышал бы, понял, что я сказал? Тоже нет! Так и они! За столом, — кивнул он на зал, — и на площади! Передают друг другу то, чего не понимают! А затем вопят: яви чудо! — Йехошуа встал и раздраженно прошел по комнате. — Яви чудо! Не слово Небесного Отца, но чудо! — Он сел на лежак и сказал с надрывом: — Не так все замышлялось, брат! Мы приходим в места, где уже были. Я учил их: Царствие Божие внутри вас есть! А посланники у меня допытываются, когда оно придет? Я учил их: возлюби ближнего, как самого себя. А посланники приходят после меня и толкуют людям из Михея: враги человеку — домашние его. Требуют возненавидеть своих отца, мать, жену, детей, братьев и сестер, чтобы быть учениками моими! Забыв, что тот, кто не против вас, тот с вами! И если один полюбит меня, он приведет ко мне отца, мать, жену, братьев и сестер! Из корысти так учат! — чтобы мой казначей туже набил сундук серебром! И из мести к людям! Потому, что пять лет назад видели, как родственники честили меня, будто проходимца! И сами же перед тем наплели тетям и дядьям про меня — мессия! А мессия подтирал сопли и бегал в догонялки с их детьми, твоими и моими братьями и сестрами!

Из года в год я выпутываюсь из паутины сказанного не мной. Оправдываюсь за то, что они хотят слышать! А слов все больше! И этому нет конца!

— Так брось все и беги! На побережье по моему слову тебя увезут, куда скажешь!

— Забьюсь я в щель, как мышь. Да от себя не уйти! Что будет с теми, кто понял словно Небесного Отца и поверил?

— А что будет с тобой?

— Что делают с ложными пророками, то сделают и со мной! Не здесь! Здесь меня не тронут. Людей побоятся! — Взгляд Йехошуа снова стал колючим. Он заговорил, словно размышляя вслух. — Я велел Кифе купить мечи! Но латинянам смута не нужна — они не вмешаются, пока не получат повод. Ждать меня будут в Ершалаиме.

— Не ходи туда. Латинский всадник убивает по навету…

— Сколько не ходить? Год? Другой? Мне шепчут, коль нет дурного в твоих словах, почему ты не идешь в Храм и не говоришь с лучшими книжниками? Раз я выгнал из Храма торговцев. Они опять там! В собрании Кифа и посланные высматривают наушников Абинадера и подосланных фарисеями врагов, что думают погубить меня. Фарисеи клевещут в народе, что я асуфи. Но здесь им никто не верит: многие знали моего отца, а мать всегда со мной. А тот, что родом из Кириафа, считает подношения в казну и докладывает о каждом моем шаге ершалаимскому совету.

— Так гони его!

— Он щит мой. Из первых уст они знают, что нет злого в моих мыслях и делах! — Йехошуа помолчал и молвил: — Но все решено, брат! Все решено! — Испугано глядя перед собой, он зашептал: — Услышь меня, Отец! Встань! Защити меня! Спаси от капканов, расставленных на меня! Защити меня Отец! Я верю в тебя! К тебе я уповаю! Отец, ты можешь многое! Если это возможно, пусть эта ноша перейдет от меня! Но пусть свершиться Твоя воля, а не моя! — и крупные капли пота выступили на его лбу и висках.

— Опомнись, брат! — Иааков тронул Йехошуа за локоть.

— А? — тот провел рукой по лицу, будто снимая паутину, и устало сказал. — Д-да. Сколько передумано и пережито! Для чего? Для того чтобы горстка невежд из своей корысти назвала тебя спасителем, бражничала в посты в чертогах, и, в насмешку над учителями закона, утверждала, что веселится с Женихом.

А следом придут те, кто зальют невинной кровью дорогу в Царствие Небесное! Не объяснить им, что не нарушить закон я пришел, но исполнить! Только яви чудо… — Йехошуа подавленно замолчал.

Перед Иааковом, облокотившись о колени, сидел чужой, замкнутый, усталый человек. Но глаза его непримиримо горели. Он упрямо поджал рот, как когда-то в детстве.

— Ты так веришь в… Небесного Отца?

— Он во мне. Голос Его все громче. И я не могу молчать, когда Он говорит моими устами!

— Значит, ты не отступишь? — с тревогой спросил Иааков.

Йехошуа не ответил.

— Сегодня я видел, как твое слово собрало людей и властвовало над тысячами! — сказал Иааков. — Расскажи мне о нем…

Йехошуа поднял на брата усталый взгляд.

— Не сегодня. Если ты насытился, иди! Мне надо побыть одному.

— Завтра я уезжаю. Увидимся ли?

— Увидимся. Храни тебя Господь.

Иааков отодвинул недоеденное блюдо и отер руки и рот. Братья обнялись. Иааков вышел и постоял у двери. Заметив Кифу, он сказал:

— Выведи меня через задний двор.

Иааков переночевал в таверне. Он рассказал Иехуде, что «мессия» их брат. Младший выслушал недоверчиво. Наутро они отправились в Сепфорис. Дома братьев стояли рядом. Несколько дней побыли с семьями и после шабат уехали в Кесарию.

17

Кряхтя от боли, старик с трудом поднялся по трем мраморным ступенькам и передохнул, уцепившись обеими руками за посох со значком Синедриона на набалдашнике. Округлая шапка, накрытая темно коричневым талитом, казалась несоразмерно огромной сухому телу старика и маленькому бледному личику, всегда злому из-за подагрической боли.

Двое слуг по сторонам было поддержали его под руки. Но старик отпихнул одного локтем и, пережидая боль в бедре, сквозь зубы выдавил:

— Убирайтесь.

Он пригладил седую бороду с серым пятном у нижней губы и заковылял дальше.

Навстречу Ханане из глубины комнаты, заставленной по углам высокими зажженными светильниками, вышел мужчина лет пятидесяти в халате поверх домашней одежды священника и простоволосый. Густая черная борода с проседью и пейсы на висках вились мелкими колечками. Невысокого роста, плотный и подвижный, мужчина почтительно под руку довел старика к деревянному креслу и подвинул к его ногам стульчик. Сел напротив старшего на низкую скамейку, обитую сафьяном, и облокотился о колени. Несмотря на почтительность, движения мужчины были властны.

Слуга принял у Хананы посох и неслышно отступил в полумрак за его спину.

— Пора заканчивать с Назарянином! — отдышавшись, устало проговорил старик так, словно возобновил только, что прерванный разговор. — Люди Антипы говорят, в Галилее волнения. В Ершалаиме не спокойно.

— Да, я слышал, отец. Но у них нет оружия…

— Не война страшит! А смута в умах правоверных! Кто знает, к чему арамеец призовет народ! Разрушить Храм и в три дня построить новый! Только за это он подлежит смерти!

— Не преувеличивай, отец. Он один из тех агадистов, что собирает толпы для того, чтобы недовольные нашли выход гневу.

— А то, что он изгоняет дьявола самим дьяволом, лечит магией…

— Глупые предрассудки!

— Нет, это страшнее, чем просто слова. Сказано: избавь меня Господь от человека злого. Яд аспида под устами его. Но человек злоязычный не утвердится на земле! Зло увлечет притеснителя в погибель! Этот проповедник знает, чему учит. Достаточно того, что он гнал из Храма правоверных! Который год об этом судачат.

Серая кошка неслышно прыгнула в угол на шорох. Каифа задумчиво смотрел, как она возвращается, сердито поводя кончиком задранного хвоста.

Первосвященник был обязан тестю. Именно Ханан назвал легату в Сирии зятя своим преемником. Хотя сыновья старика алкали духовной власти. Ханан безжалостно истреблял скверну сомнений среди правоверных. Сомнение — начало злого. Лучше убить одну больную овцу, чем от мора погибнет все стадо! — говорил он. Без совета тестя Каифа не принимал важные решения.

Но сейчас он сомневался. Бесчисленные секты ревнителей закона и безобидные проповедники, во множестве бродившие в Израиле, никому не вредили. Правоверные и местечковые книжники веками справлялись с мерзким. Храмовники не вмешивались.

— Если проповедника слушают люди, не лучше ли поступиться малым, чем возбудить против себя север страны? — сказал Каифа.

— Арамеец теперь не пророк, но спаситель царского рода из колена Давидова! Потому что ему все сходит с рук!

Ханан помолчал.

— В Храме видят наушников Абинадера, пса римского изувера. Они вынюхивают настроения правоверных. Всадник делает вид, что откупы его интересуют больше, чем наши дела. Делает так, чтобы обольститель смутил народ, над верой надругался и подвел правоверных под римские мечи! Забыл, сколько богатых домов Пилат извел доносами ради наживы? Валерий Грат — агнец божий в сравнении с этой бешеной собакой. Даже в Александрии богатые семьи ропщут!

— Но на Капрее кесарь благоволит к нашим обычаям!

— Где Капрея, а где Ершалаим! Если на Капрее узнают о спасителе из царского рода, это уже не смута черни, а заговор! А коль спаситель, прикрываясь словом Божьим, безнаказанно хулит Закон и пророков под носом у четверовластника и принципала, кем научен? Нами! Для чего? Чтобы возбудить народ к смуте и восстановить древнее царство! Вот когда умоемся кровью!

Старик снова помолчал.

— Бенайя пишет: Хизкия слаб и вот-вот умрет. Но у него есть продолжатели, что чают сесть в священный совет или даже взять твое место.

— Пустое!

— Левиты уже не досчитываются того, что несут армейцу!

— Хорошо, отец! Но у нас ничего нет против него.

Ханан, кряхтя, достал из складок одежды свиток и положил на стол.

— Вот донос Бенайи. Свидетель записал святотатства арамейца. Пять лет назад я не внял опасности. А ныне для Синедриона этого хватит, чтоб приговорить арамейца к смерти.

— Мы не имеем права казнить. А всадник не станет разбирать духовные дела. К тому же…слишком многие поддерживают назарянина.

— Поддерживают в Галилее! Там его знают. Замани его в Ершалаим. Тут он асуфи. Встреть с почестями, как записано у пророков. Пусть болтает всласть с лучшими книжниками Храма, пока не оговорится.

— Он обучался в Александрии, весьма искусен в слове и осторожен.

— Тем лучше! Его часто приглашают для бесед в богатые дома. Он не откажет и ничего не заподозрит. Устроим там ловушку и заставим его говорить о кесаре. Получив свидетельства, принципал не посмеет нарушить «Закон об оскорблении величества».

— Отец, ни для кого из подлежащих смерти не устраивают засады, кроме соблазнителя.

— А разве не соблазнитель тот, кто предал веру отцов, хочет переменить обычаи, которые нам передал Мошеах, отвергает жертву, не соблюдает шабат и учит мерзостям перед Господом! — губы Хананы побелели от бешенства. Старик прикрыл веки и затем сказал спокойнее. — Думай о правоверном народе и о себе! И делай так! Не медля, отправь гонца к Антипе. Пока жив Иоанн, брат Назарянина, ессеи будут смущать народ именем арамейца. Отец Иоанна, Захария, немало послужил Храму, и мы долго ждали, пока его сын одумается и вернется на путь благочестия. Пусть царской властью Антипа обезглавит змею. Быстро и тайно, чтоб не возбуждать толпу.

Следом, отправь человека в Египет к банкиру Александру. Если впредь кто-либо из правоверных подаст в общину Хизкии хоть горсть муки, его назовут соблазнителем народа! А брат его, Филон, коль хочет слыть чистым перед Законом и не потерять уважение книжников, пусть отречется от арамейца! Письмо Александру приготовлено.

Синедрион соберем, как решим дело. Сейчас он помеха. В совете, кроме Йосефа, есть тайные сторонники арамейца. Где…этот? Позовите Иехуду! Симонова сына из Кириафа! — кликнул старик и добавил зятю: — Утром он пришел ко мне…

Слуга привел тщедушного человечка в халате и щеголеватых остроносых тапках. Тот на коленях припал к руке Хананы. Старик брезгливо отер тыл ладони шелковым платком и уронил платок на пол.

— Ты хорошо послужил Храму и вере, и исполнишь, как скажут, — сказал Ханан. — Убеди арамейца, что книжники хотят беседовать с ним. В Ершалаиме приведешь его к человеку, кто хотел бы послушать равви. Дом тебе укажут. Расспроси равви про власть.

— Я уже говорил, он считает, будто всякая власть есть насилие над людьми и что настанет время, когда человек перейдет в царство истины и справедливости, где вообще не будет надобна никакая власть…

— Подтолкни его от речений пророков к обсуждению власти кесаря. Да не так, как с ликом кесаря на динарии! — и передразнил: — Кесарю кесарево! Чтобы не вывернулся! И не забудь зажечь светильники, чтобы опознать соблазнителя!

— А если посланные не оставят его одного? Теперь они держат при себе мечи, — трусовато проговорил Иехуда.

— Тем лучше! Храмовая стража схватит смутьянов! Сюда не ходи. Храмовники найдут тебя. И торопись! До Великого праздника нужно все кончить! Иди!

Иехуда помялся.

— Что еще?

— Ты спрячешь его в казематах, как Иоанна ессея?

— Что тебе арамеец? Свое ты получишь!

— Поклянись, что не убьешь его!

— Не святотатствуй пред слугами Вседержителя! — возвысил голос старик.

— Его судьбу решит тот, кому служит назарянин, — мягко проговорил Каифа. — А Синедрион лишь выслушает волю Вседержителя. Обещаю.

Иехуда постоял, обдумывая ответ первосвященника, и попятился к выходу, быстро кивая, как клюет курица. Ханан ядовито покривил рот и сказал зятю:

— Ловко! Ведь Вседержитель властен даже над тем, кому служит назарянин!

— За что он ненавидит арамейца? — пропустил похвалу Каифа.

— Должно быть, он ждал, как вся чернь, что «царь» поднимет правоверных на Рим. А услышал медь звенящую, что чарует слух…

18

Из-за северных ветров, внезапных и сильных в конце зимы, кормчий Банхадад отказывался идти в море. Хозяин торговой галеры македонянин Филипп настаивал: купцы дают хорошую цену. Иааков и Иехуда тоже: они говорили, что пшеницу теперь можно выгодно продать в Риме, и если Банхадад боится, они наймут другой корабль.

Кормчий согласился, но потребовал задаток.

В Кесарии у галеры треснула лопасть руля. Вернулись в порт. Когда вновь отплыли, груженая посудина плохо слушалась ветра, и к Сидону пристали через день. Банхадад подгонял ленивых корабельщиков палкой.

Переплыв море напротив Памфилии, пристали в Миры Ликийские.

Затем, поравнявшись с Книдом, мимо мыса Салмон поплыли к Криту. Заночевали в Хорошей Пристани у Ласеи. Утром повалил снег, и потому как пристань была пригодна лишь к лету, Филипп предложил дойти до Финика Критского и переждать холод.

На полпути вдоль Крита подул южный ветер и все приободрились. Но тут же налетел бурный эвроклидон, галеру понесло на юг к острову Клавда и так трепало, что опустили парус и положились на Вседержителя или того, кто правил в этих водах.

Через день бури, поняв, что иного спасения нет, за борт покидали пшеницу, чтобы облегчить корабль.

Лишь на четырнадцатую ночь Банхадад определил: рядом Малет. Корабельщики вымеряли глубину, — двадцать локтей, — и чтобы не сесть на мель, бросили якорь.

Утром море улеглось. Но весла галеры были разбиты. Груз потерян. Решили в порту запастись водой и пищей, и возвращаться в Кесарию, ибо в Рим идти не с чем, и домой можно поспеть к Великому празднику.

Банхадад получил деньги сполна, ибо отвез купцов не только туда, но и обратно.

Иааков мрачно отсиживался в трюме весь путь назад. Он потерял груз и деньги. А в Сидоне, еще по дороге в Рим, на галеру напросился некто Иасон, очень искусный в корабельном деле. На Малете Иасон сошел, перед тем, — видно, почувствовав себя в безопасности, — рассказав Иаакову и начальнику корабля Филиппу, что бежит из Иудеи от гонений на ессеев, среди коих жил. Гонения начались после казни в Сепфорисе Иоанна пророка: четверовластник Ирод Антипа отрубил божьему человеку голову по навету своей кровосмесительной любовницы. Но это лишь повод: в действительности первосвященник Каифа и его тесть Ханан вздумали извести Йехошуа Спасителя, который известен по всей земле Израиля; Иоанн, брат Спасителя, всячески поддерживал его, утверждая, что Учитель «тот, кто идет следом за ним». Теперь храмовая стража всюду хватает сподвижников Йехошуа, чтобы лишить равви поддержки народа.

В комнате грязной таверны до третей стражи Иасон толковал Иаакову и Иехуде учение равви и отвечал на вопросы купца.

Самыми невероятными из сказанного Иаакову показались слова о том, будто македонянин Филипп и перс Банхадад правоверны, как Иааков и Иехуда, коль поверят в новое учение равви, и что надо «любить врагов ваших».

— Ибо если вы будете любить любящих вас, — пояснял Иасон, — какая вам награда? — говорит равви. Собака тоже лижет хозяину руки за то, что он кормит ее…

— Никто не может служить двум господам; ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить, или одному станет усердствовать, а о другом не радеть, — рассказывал ессей, и Иааков дивился, как ловко равви, — его брат! — объяснял притчами слово Божье.

— Это придумал не человек, а Небесный Отец. Но его слово людям изрек сын Его возлюбленный! — сказал Иасон.

До утра, заложив руки за голову и глядя в темноту, Иааков не мог взять в толк, как великие истины осенили «маленького равви», с которым Иааков рос? Он вспоминал, как дети обзывали Йехошуа зазнайкой; заумные разговоры деда и Йехошуа; вспомнил барашка и девочку полукровку; как хныкал от страха, когда отца увели в Сепфорис, и как долгие годы жалел Иехойахима и погибшего брата…

Все это осталось в детстве.

Иааков перебрал в памяти свои неполные тридцать лет, и получалось все тоже: опасность волновала кровь и ничего не оставляла душе: он много раз погибал, но остался жив! Вот и вчера едва не сгинул в бурю. А ка б утонул, что за память осталась о нем, кроме нажитого дома, скота и денег, что вмиг поглотила б пучина?

Брат учил тому, чего не было у Мошеаха, но от этого в его словах было не меньше правды, нежели у патриарха. Не иначе, великие мысли брату нашептал Небесный Отец, отметив его среди смертных. Иааков сел на постели от неожиданности своего открытия.

Ну и что? Слова — звук! Выслушав равви в синагоге, выполнив обряд, назавтра надо кормить семью и торопиться жить. «Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно!» — учил Иасон словами брата. А значит, ни от Него, ни от себя не спрячешься!

Да кому нужна правда Йехошуа? Их брат Иоанн умер, возвысив голос на сильного.

Умер, но не отступил! Откуда в нем отвага? Откуда отвага, — Иааков видел год назад ужас брата! — у Йехошуа?

Иехуда громко сопел во сне, прижавшись к брату спиной. Иааков лег и постарался выкинуть пустое из головы. Но не смог.

В Сепфорисе ему приснился Йехошуа в белых одеждах. Брат вошел в комнату таверны и беззвучно позвал Иаакова. Тот видел лунный свет через прорезь под потолком, масляный светильник на дощатом столе, Иехуду с налипшими во сне на щеку волосами, и…не мог проснуться. Йехошуа прошел мимо братьев. Иааков страшился взглянуть ему во след. Когда же обернулся, то увидел на горе пустой крест, на коем распинали последних рабов, и закричал от внутреннего ужаса. Иааков знал, как знают только во сне: крест назначен брату! И душный страх мучил его до утра!

На рассвете Иааков растолкал Иехуду и поспешил на пристань. Велел Банхададу немедля поднимать корабельщиков и идти в море. Сказал, что хочет поспеть в Ершалаим до праздника. Банхадад поворчал, но подчинился.

Галера шла вдоль пустынных Асийских берегов.

В Кесарии, едва перекусив в таверне, Иааков приказал Варфаламею седлать коней.

Иехуда не мог взять в толк, к чему такая спешка? А правоверные за религиозное рвение провожали купца, умчавшегося со двора, одобрительными кивками.

19

Чтобы не загнать лошадей, братья часто отдыхали в придорожных ливанах. Поэтому к городу со стороны Эммауса подошли лишь на третий день. В канун праздника.

С холма Скопос Храм, облицованный мрамором, сиял белоснежной горой. Острые шпицы оберегали позолоченные купола от птиц. Тысячи погонщиков верблюдов, верховые на ослах и пешие, двигались к воротам Ершалаима, — издали казалось: они стоят на месте, — и прозрачный шлейф пыли клубился над дорогой: рыжая пыль осела на взмыленных лошадей и на одежду всадников.

Прикрыв лица до глаз головными платками, братья пустили лошадей рысью.

Весь путь от Кесарии Иааков угрюмо молчал либо отвечал отрывисто. Иехуда недоумевал, зачем они отправились не в Сепфорис, а в Ершалаим? Конечно, каждый правоверный обязан посетить Храм в Великий праздник, но они чуть не погибли, едва держались на ногах от усталости, их ждали дома…

«Чтобы возблагодарить Господа за спасение!» — сухо ответил Иааков.

В городе были далеко за полдень. Стали посреди небольшой людной площади, где сошлись пять улиц.

— Куда теперь? В Храм? — спросил Иехуда.

Иааков озирался, прислушиваясь к разговорам вокруг. Вдруг из седла он схватил правоверного за рукав халата и спросил:

— О чем говорят люди?

Прохожий сердито отдернул руку. Другой крикнул, что поймали соблазнителя народа и по приказу наместника отвели на Голгофу.

Иааков пришпорил коня, не обращая внимания на возмущенные крики и ругань тех, кого он теснил. Иехуда поспешал следом, снова дивясь, чем так обеспокоен брат?

Узкими улочками выехали на склон холма. Отсюда над глиняными домиками и плоскими крышами, огороженными перилами, над городской стеной завиднелась гора. На скалистой вершине под жарким солнцем вполоборота высились три свежетесанных креста. На крестах висели распятые, снизу казавшиеся полевыми чучелами.

Братья выехали за ворота. По тропинке вверх карабкались люди. Иные, пресытившись зрелищем, спускались вниз и негромко обсуждали казнь. Римский солдат в пыльных сандалиях и с расстегнутым на подбородке ремешком тусклого от пыли шлема копьем вяло преградил дорогу: дальше верхом ездили лишь высшие храмовники, знать и командиры, не ниже сотника. Иехуда хотел спешиться. Но не увидел привязи. Тогда Иааков бросил солдату серебряник и пятками послал коня. Служивый поймал монету и равнодушно отвернулся.

Иехуду удивила расточительность брата: лучше б за меньшую плату попросили солдата присмотреть за лошадьми!

Въехали на гору и стали у края толпы. Из седла распятые были хорошо видны. Двоим по краям к поперечной балке руки привязали. Среднему же, истерзанному и окровавленному, большими гвоздями прибили ладони. Под весом тела кости указательного и среднего пальцев неестественно вывернулись. Мухи и слепни, как сажа, налипли на запекшуюся кровь по всему телу.

Кто-то из толпы крикнул несчастному: «мессия», «царь иудейский». Передние, что стояли сразу за оцеплением солдат, зло засмеялись. Громче запричитали женщины.

Несчастный на среднем кресте поднял голову. Лицо, изуродованное побоями, опухло. Веки отекли и закрыли оба глаза.

Иехуда испуганно обернулся на брата: тот больно сжал его руку, задрожал, то ли от страха, то ли от внутреннего озноба, и сполз с жеребца, не сводя глаз с несчастного.

— Подержи коня, — пробормотал Иааков.

Когда он протиснулся через толпу к среднему распятью, Иехуда узнал Йехошуа, и вскрикнул, недоуменно озираясь: за что его брата казнили, как последнего вора? Зрители негромко переговаривались. Другие тянули шеи, чтобы лучше разглядеть смертников.

Иааков встал за спиной солдата, мокрого от пота.

Многих из толпы Иааков видел в Галилее с братом. Иные понурились, исподлобья поглядывая на мучения казнимых. На полшага впереди всех две женщины в черном. Иааков едва узнал бескровное и распухшее от слез лицо тети Мирьям. Молодая женщина скользнула по Иаакову невидящим взглядом: слезы, обгоняя одна другую, текли по ее пепельно-бледным щекам.

На огороженную перед крестами площадку на ослах выехали первосвященник и несколько старцев. Один, потрясая посохом, стал ругать Йехошуа. «Они приговорили!» — негромко сказал кто-то. Ему вторили: «Порождения ехидны! У равви нет детей и брата, чтобы продолжить род!»

Иааков сжал кулаки, глаза его застил красный туман ярости…

Тут его плеча коснулись. Торговец обернулся. Мосластый детина в плаще повел головой, предупреждая — «нет». Другой, старше, бородатый и в поношенной тунике, подал храмовому стражнику глиняную чашу. В вине плавала зеленовато-черная жидкость.

— Что это? Разбавленное вино? — Стражник брезгливо поморщился: — Там желчь!

— Равви просит пить, — ответил детина.

Йехошуа негромко застонал и пошевелил губами.

Хмыкнув, стражник отнес питье римскому солдату у креста. Тот заглянул в чашу и, пробормотав ругательства жестоковыйному племени, макнул губку в вино, насадил ее на острие копья и поднял к губам несчастного.

Влага потекла по подбородку Йехошуа. Он несколько раз жадно глотнул, с отвращением отвернулся и выдохнул мольбу Небесному Отцу. Сосед на кресте зло засмеялся. Ему вторили несколько зрителей. Другой распятый крикнул: «Он молится за вас!» — и заплакал. Толпа в молчаливом недоумении взирала на умирающего пророка.

Иааков уткнулся подбородком в грудь и крепился, чтобы не взвыть. Он не знал, что брат сделал людям, за что, даже самые близкие, глумятся над ним перед его смертью? Он видел лишь, что Йехошуа, который никому не причинил зла, умирает.

Он не помнил, как оказался у дороги, где снова кто-то коснулся его плеча. Те же двое. Крупный детина, что подавал питье, и за ним невысокий крепыш в старой тунике.

— Мы были с равви, — сказал старший. Ноздри Иаакова гневно раздулись. — Я Пасхур. А это Реувен. Мой племянник.

— Послезавтра сбудется пророчество. Твой брат воскреснет. Не уходи из города. Найдешь нас в ливане Симона у восточных ворот, — сказал младший.

Иааков смотрел им вслед и не находил сил даже думать.

Затем он видел, как солдат ткнул Йехошуа копьем в бок, проверяя, умер он и пойдет ли кровь. Добил двух, о ком просили их близкие, чтобы поспеть до захода солнца.

Вдали сверкнула молния, и так громыхнуло, что дрогнула земля. Толпа, озираясь на почерневшее небо, заспешила прочь. Одни вполголоса говорили, что казнили праведника, и теперь жди беды. Другие просто торопились домой.

Лекарь вскарабкался по приставленным мосткам, пощупал, бьется ли сердце Йехошуа; тело сняли с креста, отдирая плоть от железа (отогнуть концы и вырвать гвозди из дерева было невозможно) — и опустили на плащ.

Двое, Реувен и Пасхур, смыли кровь с тела Йехошуа. Разрезали гематомы на его веках и все раны смазали настоем травы. Затем умастили тело миром и благовоньями.

Четыре римских солдата смотрели за приготовлениями.

Несколько посланных и люди, что остались, почтительно расступились перед стариком на осле в кожаной сбруе. Йосиф, — он входил в священный совет, — подал солдатам свиток, подписанный прокуратором, и велел слугам уложить тело на носилки и нести к скале в грот.

Постояли перед гротом. Ветер разогнал грозовые тучи. Солнечный луч коснулся умиротворенного, словно во сне, лица пророка, и тучи сомкнулись. Уткнувшись в плечо Мирьям, ее спутница вздрагивала всем телом. Кифа, растрепанный, в бурой тунике с рукавами и капюшоном, утирал слезы ладонями, как ребенок. Иехуда закрыл глаза и зажал нос, чтобы не всхлипывать громко.

Солдаты сложили щиты и оружие и помогли привалить огромный камень к входу.

Затем подождали, пока разойдутся люди, и оставили у грота храмовую стражу.

Весь вечер Иааков просидел в таверне за пустым столом. Его не трогали.

Поодаль один, опасаясь наушников, опасливо озираясь, тихо рассказывал троим, как нынче с ударом молнии в Храме порвался занавес скинии и треснул пол под ковчегом. Храмовники до ночи меняли занавес и закидывали трещину раствором.

— Истинно говорю! Мой сват служит в Храме по столярному делу. Он помогал в работах!

— За кровь безвинную нам еще воздастся! — ответил кто-то.

На него зашикали.

— Сходи к восточным воротам, — глухим голосом сказал Иааков Иехуде: тот ждал рядом. — В ливане Симона найди Реувена или Пасхура. Скажешь им, что мы здесь до послезавтра.

— А домой когда?

— Делай, как велено.

Сказавшись больным, два дня Иааков лежал в комнате. Иехуда носил ему пить. Пробовал говорить о том, как празднуют люди, но брат отворачивался к стене.

Иехуда рассказал, как слышал, будто человека из Кариот, что заманил их брата в ловушку и написал донос, нашли в овраге, повешенным на осине. Говорят, его как злоязычного свидетеля прибили по приказу Абинадера, начальника охраны наместника. Чтобы свидетель не сказал, будто ловушка подстроена, а наместник, узнав то, противился казни равви, который говорил против кесаря. Тогда б наместника самого казнили за нарушение «Закона об оскорблении величества».

На третий день на рассвете в комнату постучали. Иааков дремал, не раздеваясь.

На пороге стояли Реувен и Пасхур. Торговец кивком показал младшему брату — собирайся. Тот, потягиваясь и зевая, пошел за всеми. Он перестал чему-либо удивляться.

По пути Иааков не смотрел направо. Там за стенами высилась зловещая гора.

Стража уже отперла ворота и, очевидно, дремала в каменной сторожке.

Поднялись по холму. Из-за поворота завиднелся грот. Реувен и Пасхур прибавили шагу. Иааков и Иехуда встали, словно их пригвоздили к земле: ноги налились тяжестью.

Перед отваленным камнем в прозрачном свете зари, облокотившись о колени и укрытый до плеч полотном белой ткани, сидел их брат Йехошуа. На полотне проступала кровь от ран. На лице засохли струпья. Мирьям и женщина с нею хлопотали возле равви. Кифа и его брат Андрей припали к стопам Йехошуа.

Иааков и Иехуда на подгибающихся ногах, не зная, бояться или ликовать, подошли к брату. Он вымученно улыбнулся им.

Из несвязного бормотания Кифы Иааков понял: когда они с братом и женщинами пришли к гроту, то нашли оружие стражи и расслышали слабый голос за камнем: очевидно, солдаты тоже слышали и в ужасе бежали. Братья отвалили камень и едва не лишились чувств: слабый и больной к ним вышел Йехошуа.

— На все воля Небесного Отца! — расслышал Иааков глухой голос Пасхура.

Йехошуа не ответил.

— Пора уходить, — прервал всеобщий нараставший восторг Пасхур. — Скоро солдаты будут здесь, чтобы проверить слова стражи.

Реувен и Пасхур помогли Йехошуа подняться. Кифа и Андрей переплели руки в замок и усадили учителя. Пока город не проснулся и дороги были пустынны, призванные понесли равви к Гефсиманскому саду в обход городских стен. Реувен бережно поддерживал Йехошуа под спину.

В саду вошли во двор дома, где накануне расправы призванные ужинали с равви. Хозяин дома, простоволосый и босой, увидев Йехошуа, упал ниц.

— Опустите меня, — попросил Йехошуа.

Он пошатнулся, — несколько рук поддержали его, — и сделал несколько шагов.

— Все здесь? — спросил он Кифу.

В проем слышались негромкие голоса. Кто-то убеждал остальных расходиться: община под Александрией разгромлена, Хизкия умер, Йехошуа убит…

Кифа толкнул двери, пропуская учителя. Человек девять в широкой комнате с простой мебелью пугливо вскочили из-за стола. Лавки и сам стол обрушились.

При полной тишине Йехошуа, морщась от боли, наклонился, поднял лавку и сел.

Он улыбнулся и спросил:

— Теперь, за кого вы почитаете меня?

Только после этого все разом зашумели, кинулись к нему, но Кифа, Андрей, Иааков и Иехуда удержали их, чтобы они объятиями не причинили боль раненому. Тогда призванные припали к ногам учителя.

Все расселись по лавкам. Хозяин дома и призванные не сводили глаз с равви. Они ждали его слова. Иные, рассмотрев раны на теле Йехошуа, смущенно опускали глаза. Вдруг Иехуда упал на колени, поцеловал руку брата и заплакал.

— Прости, за то, что я не верил…

Иааков за плечи осторожно поднял и усадил Иехуду. Йехошуа помолчал, пережидая слабость. Он разомкнул веки и произнес твердым голосом:

— Что важнее для вас: то, что видят глаза ваши и не верят, или то, чему я научил вас?

Все молчали.

— Если ты явишь себя людям, они быстрее уверуют, — осторожно за всех сказал Фома, худощавый, с всклокоченной бородой.

— Нет, — ответил Пасхур. — Первосвященники объявят учителя чародеем и снова схватят.

Йехошуа остановил его движением руки.

— Если вы видите и не верите глазам вашим, как же поверят те, которые будут после вас и не увидят? — спросил он.

Все молчали.

— Но если вы верите в слова Небесного Отца, тогда идите и научите все народы. Расскажите, что видели. Расскажите, как я умер и снова сидел перед вами. И в том нет неправды! Кто же поверит в слово Отца Небесного, тот спасет свою душу.

Йехошуа побледнел и прикрыл веки. Призванные кинулись к нему и уложили на постель. Через одежду Йехошуа проступала кровь.

— Надо уходить, — сказал Кифа. — Будут искать в домах, где был учитель.

К вечеру Иааков купил лошадей и верблюдов. Женщины смазали раны Йехошуа настоем. Дождавшись ночи, тронулись к Цору, словно караван паломников возвращался с праздника. Йехошуа провожали все призванные, оба брата, Пасхур, Реувен и женщины. Кифа велел мужчинам спрятать мечи в складках одежды.

В пути Иааков расспросил Пасхура, как Йехошуа оказался в Ершалаиме и что стряслось. Тот рассказал.

— Почему ты знал, что он воскреснет? — спросил Иааков.

— Потому что тот, чьими устами говорит Небесный Отец — сын его возлюбленный и будет жить вечно! Так же, как будет жить вечно его слово!

Больше Пасхур ничего не сказал.

Через три дня, обойдя Кесарию, отряд солдат из легиона Августа с сотником Юлием по приказу наместника прибыл в Цор. Опросили всех начальников кораблей и корабельщиков, бывших на пристани, о нанимателях галер. С солдатами приехал храмовник из священного совета.

Начальник корабля, некто Аристарх, чья галера неделю стояла в ремонте, и его люди видели, как накануне дюжина мужчин внесли на корабль гексафору со знатным вельможей. Затем мужчины разъехались, а корабль отплыл в Галльскую Ниццу. С вельможей были мать и жена.

Священник настаивал снарядить погоню. Сотник отправил гонца спросить приказ наместника. Через неделю гонец вернулся и велел возвращаться в Кесарию.

Храмовник требовал от Аристарха и его людей подтвердить, что на корабле уплыл Йехошуа бен Йосеф. Корабельщики не знали такого человека. Но слышали о том, о чем говорили на побережье все, о чудесном воскресении Мессии из Галилеи, откуда, как записано в пророчестве, ему должно прийти.

Храмовник ругался и называл россказни корабельщиков святотатством.

Content

Валерий Осинский
ЖИЗНЬ ИИСУСА

Часть первая. БУНТ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Часть вторая. ПРОРОК

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19