Олег Хафизов

Дуэлист

Главы из романа

Моей жене Елене

Помнишь ли, питомец славы,

Индесальми? Страшну ночь?

К. Н. Батюшков

От автора

С детства я бредил двенадцатым годом. Из рассказов самовидцев, писем и дневников того времени передо мною вставали живые образы Давыдовых и Кульневых, Тучковых и Милорадовичей, сих рыцарей Александровой эпохи, имена которых заставляют колотиться сердце каждого русского мальчика, мечтающего о расшитых ментиках, золотых эполетах, сверкающих саблях, гремящих шпорах и конных атаках.

Меня особенно привлекали те буйные, широкие натуры прошлого, в коих культ чести уживался с низменными пороками, а личное вольнодумство не мешало самому искреннему верноподданничеству. Тип этот почти полностью вывелся в нашем обществе с воцарением Николая, когда Бурцевы и Фигнеры, не имеющие практического приложения своим гомерическим талантам, опошлились до Ноздревых. В поисках модели героя для своей гусарской саги я перебрал множество лиц, которыми была столь обильна первая четверть нашего века, и не в одной только России. Мой выбор пал на человека, не служившего, правда, в гусарах, но полнее всех, по моему мнению, воплотившего перечисленные качества, — знаменитого графа Федора Ивановича Толстого, прозванного Американцем.

Я замыслил показать личность Американца Толстого со всех возможных сторон, во всем ее причудливом своеобразии, не скрывая недостатков сей порочной, привлекательной натуры, но и не забывая об ее достоинствах. На сей конец я встретился с рядом лиц, коротко знавших моего героя и обязательно откликнувшихся на мой замысел.

Мой первый рассказчик, князь Тверской, принадлежит нашей литературе и нашей истории. Князь Тверской был ровесником и близким другом Американца. Нынешнее его положение в обществе столь высоко, а вклад в российскую словесность столь значителен, что нам пришлось изменить его настоящее имя, которое, впрочем, вряд ли укроется от истинных любителей поэзии.

Пролог

Приходилось ли вам, милостивый государь, слышать легенду об одиннадцати убиенных на дуэлях графом Толстым? Когда нет, то я вам ее расскажу.

Это теперь барышни взрывают поезда, а студенты с револьверами охотятся за губернаторами на улицах, как за дичью. А в былые времена каждое убийство поражало ужасом столицы и рассказы о кровавых дуэлях шепотом передавались в столичных домах из года в год. Что было в этих рассказах правдой, а что выдумкой, предоставляю судить вам самому. Но о моем приятеле графе Толстом говорили следующее.

Будучи в молодости в околосветном плавании на корабле «Надежда», Толстой так досаждал капитан-лейтенанту Крузенштерну своими шалостями, что добрейший Иван Федорович принужден был высадить Федора Ивановича на одном из Алеутских островов с запасом провизии и пороха. На острове граф не только что не пропал, но сделался «царем» у местного племени колош, вследствие чего и получил свое прозвище. Будучи предводителем диких американцев, Толстой поклонялся их кровавым идолам, приносил им человеческие жертвы и даже вкушал человеческое мясо. В результате таковых бесовских упражнений в графа якобы вселился дьявол, сделавший его неуязвимым для пуль и клинков.

Воротившись в Россию на купеческой шкуне Российско-американской компании, Федор Иванович продолжал паки бесчинствовать, заниматься адской картежной игрой и драться на дуэлях. Нечестная игра, в которой Американцу помогал сам Вельзевул, принесла ему огромное состояние. Толстой разорил не одно доброе семейство, развратил целое поколение московской молодежи, во всем следовавшей его примеру, погубил десятки и десятки женских сердец. Когда же кто имел смелость обличать Американца в лицо, тот вызывал несчастного на дуэль и убивал без жалости. Число людей, уничтоженных Американцем на поединках, достигло одиннадцати. Из какого-то сатанинского тщеславия граф заносил имя каждой новой жертвы в журнал, называемый «синодиком», где были в подробностях описаны его злодеяния.

Как известно, лет под сорок Федор Иванович женился, остепенился, отвык от вина и сделался набожным христианином. Здесь-то дьявол и потребовал от него расплаты за содеянное. За душу каждого убиенного им человека Американцу пришлось заплатить жизнью собственного ребенка. У Толстого одиннадцать детей умерло в младенческом возрасте. Схоронив очередного наследника, граф доставал из тайника свой синодик и помечал «quitte»[1] против жертвы, отмщенной таким ужасным образом. Так перед именем каждого из убитых им людей появился крест и надпись «quitte». В живых остался лишь двенадцатый и последний ребенок — прекрасная собою девочка, которая дожила до зрелого возраста. А граф Толстой с тех пор жил праведно, раздавал имущество бедным, молился и помогал ближним, как истинный христианин. Так или почти так гласила старая московская легенда. Разберем ее трезво.

Сомнительно уже то, что мой друг бывал в Америке и был монархом славного царства колош. Откройте воспоминания Крузенштерна, и вы увидите, что шлюп «Надежда» никогда не приближался к островам Русской Америки и, следовательно, не мог там никого высадить. Адмирал Крузенштерн прямо говорит, что по прибытии на Камчатку удалил из команды гвардии подпоручика Толстого и еще двух человек, отправив их сухим путем в Петербург. Как не поверить добросовестному моряку?

Правда, я видел в коллекции Американца испещренные рисунками копья, скальпы и черепа диких, которые могли быть привезены из Америки, но также — приобретены у племен Бразилии, Маркизовых островов, Сибири и других мест, которые он посетил в своей одиссее. Что до меня, то Федор Иванович никогда не рассказывал мне о своем американском царствовании, жертвоприношениях и каннибализме, уповательно приберегая сии сказки для более доверчивых ушей московских дам.

Обратимся к столь любимой вашим братом журналистом статистике. Мне доподлинно известно, что графу приходилось убивать людей на дуэлях, а возможно, и на войне. Однако их число — одиннадцать — кажется мне чрезмерным. Сколько людей убили лично вы, милостивый государь? Представьте, я тоже никого не убивал и, будучи на войне, даже ни разу не выстрелил из пистолета. Отчего же некоторые господа полагают, что во времена Александра Благословенного убить на дуэли дворянина было так же легко, как свернуть голову курице?

Были ужасные случаи наподобие поединка Завадовского и Шереметева, дуэлей каре или знаменитого дуэля Чернова, когда противники сошлись на пять шагов и, натурально, уложили друг друга в упор. Но таковых смертоубийств я вам не насчитаю и двух десятков за все время от возвращения русской армии из заграничного похода до кончины Александра I, когда общество наших офицеров отличалось особым буйством. Да за один нынешний год под колесами экипажей в Москве погибло втрое больше народа! Вы же мне рассказываете, что мой друг, как Ванька Каин, отправил к праотцам дюжину отборных кавалеров!

Хотите мое мнение? Человек, хотя бы раз не убоявшийся подставить лоб под пулю и с честью выдержавший таковое испытание, на целую жизнь приобретал славу храбреца. Дуэлист, получивший хоть легкую царапину и заплативший за свою честь собственной кровью, уже почитался романическим героем и вызывал своим появлением в гостиной ажитацию у дам. Если же вы убили человека — не одиннадцать, но одного! — вы были настоящий демон. Каждое ваше слово приобретало роковой смысл, каждый жест перетолковывался в особом, таинственном значении. Матушки боялись вас как огня, а дочки их слетались на вас, как на огонь слетаются бабочки. О подобной репутации каждый из нас мог только мечтать. У нее был всего один и крупный недостаток: на поединке вас мог угробить другой демонический герой.

Что касается детей Толстого, то, по собственным его словам, он схоронил восьмерых в младенчестве или раннем возрасте. Четыре дочери были рождены и все умерли, когда Толстой со своей цыганкой еще не обвенчались. Позднее жена родила ему еще четырех наследников, но и они прожили недолго. Наконец, дочь его Сарра прожила семнадцать лет и скончалась от какой-то неведомой болезни. В живых осталась ныне здравствующая Полина. Много это или мало, я предоставлю судить вам самому, когда вам суждено будет дожить до моих лет и, боже упаси, так же схоронить своих наследников.

Смерть Сарры, сей гениальной девушки, потрясла моего друга до глубины души. После нее он никогда уже не был прежним Американцем. И его долг по синодику смерти, каков бы он ни был, сделался квит.

Quitte

Сарра умерла весной, на следующий год после гибели Александра Пушкина. Ее погребли в Петербурге, а затем перевезли на Ваганьковское кладбище Москвы, где теперь покоятся ее отец и мать. Ныне это кладбище похоже на музеум под открытым небом: могилы именитых москвичей здесь налезают друг на друга в страшной тесноте. Тогда же семейный уголок сей злосчастной фамилии был весьма просторен и напоминал военное кладбище. Ряд свежих могил малюток Толстых вырос с короткими промежутками, словно жестокий и беспощадный враг окружил семейство Американца и методически выкашивал его перекрестным огнем. Куда и для чего перенесли эти могилы, мне неизвестно, но их там уже нет. Все Толстые лежат под одним каменным столбом.

…Гроб с юной девой, до половины укрытый пеленой, едва виднелся из-за вороха цветов и будто плыл между мерцающих светильников и клубов ладана. Служба завершилась, провожающие затушили свечи и гуськом потянулись ко гробу для прощального целования. С внутренней робостью я приближился к мертвой деве и запечатлел на ее мраморном челе прощальный поцелуй.

Сарра лежала в роскошном гробе, среди благоухающих цветов такая же прекрасная, как при жизни, словно вот-вот должна была подняться, с недоумением оглядеться и прекратить сию дурную шутку. На несколько мгновений я задержался у гроба, пытаясь как можно глубже укоренить ее обескровленные черты в моей памяти. В прозрачные пальцы Сарры уже была вложена разрешительная молитва, на груди лежал образ святого Спиридония, семейного покровителя, когда-то спасшего графа в сражении с дикими. Вдруг я заметил, что нижняя губа девушки распухла и синеет сквозь толстый грим. Бедное дитя в последние минуты жестоких страданий искусало себе губы, дабы не смущать родителей своими жалостными криками. Зрелище это было сверх моих сил. Я отшатнулся от гроба, утирая лицо.

Крестообразно осыпав тело землею и произнеся положенные при этом слова, священник дал знак служителям закрывать крышку. Раздался удар молотка. Отняв от глаз платок, я взглянул на графа. Федор Иванович стоял у изголовья гроба, вцепившись пальцами в ручку своей миньятюрной супруги. Его белые волоса были всклокочены, а глаза широко раскрыты, как в припадке невыносимого ужаса. После каждого удара молотка он едва заметно содрогался, точно гвозди впивались в его тело. Гроб подняли и понесли за поющим священником.

После полумрака храма и сладкого запаха тлена природа сияла так, что больно было смотреть. Дымные тени облаков и птиц проносились по замшево зеленеющей коричневой земле. Пробираясь к отверстой могиле за гробом Сарры, я переступал через ручьи, шумливо сбегавшие со всех кладбищенских бугров, проваливался в лужи и все опасался из-за недавней простуды промочить ноги. Таковы люди! Смерть железными когтями только что похитила прекрасное юное существо, которое по несомнительной его гениальности должно было стать новой Сапфо. Ее пожилой отец, мой друг, сам на краю гибели от горя. Природа ликует и смеется нам в лицо, словно упиваясь таковой несправедливостью. А я хлопочу из-за насморка.

Гроб установили на краю ямы, возле горы яркой свежей глины. Совершив еще одну краткую молитву, батюшка обратился к семейству со словами утешения.

— Братья и сестры, взгляните, как ликует Божий мир! — произнес согбенный, дряхлый старец, обводя вокруг себя сухою, будто мумифицированной рукой. — Он радуется приобретению нового ангела. И мы вместе с ним должны радоваться, что Господь восхитил лучшую из нас для вечной радости и истинной жизни. Нам же оставил образ юной и безгрешной девы, не оскверненной ни возрастом, ни житейской суетой. Возрадуемся за девицу Сарру и возблагодарим Господа нашего Иисуса Христа! Аминь!

Расставив ноги по краям могилы, служители стали опускать гроб на постромках в глубокую щель. Вдруг сей изукрашенный челн, на котором нам всем суждено переправиться в небытие из нашего жестокого, но милого сердцу мира, застрял между узких стен ямы. Работники подергивали постромки, опасливо поглядывая на гневливого графа. Графиня подняла воаль и вся подалась вперед, точно хотела броситься за дочерью в могилу. Тогда оторопь словно сошла с Американца. Он властным жестом отстранил оробелых мужиков, поднял гроб, захватив по одному постромку каждой рукой и, бережно приседая, своеручно опустил гроб в могилу.

Мы с недоумением смотрели на сего геркулеса, душа которого омертвела от горя, но тело все еще было сильнее, чем у двух дюжих парней. Поскользнувшись, граф едва не упал и коленом уперся в глиняную кучу.

— Не следовало этого делать. Это дурной знак! — шепнул мне священник.

Прощальные горсти земли рассыпчато застучали по крышке гроба.

По окончании поминального обеда граф попросил меня задержаться. Мы остались с ним в кабинете, стены которого еще на днях оглашались нашим смехом и хлопками пробок. В глубоком молчании Толстой опустился на диван и закурил свою любимую «американскую» трубку с изогнутым наборным чубуком, окутавшись синими облаками кнастера. Табак, как и все у Американца, был какой-то особый, из самой Виргинии, такого не было больше ни у кого. Он отличался пряным ароматом и был приятен при вдыхании, даже когда курил кто-то другой. Я погрузился в глубокое кресло напротив и стал протирать очки, запотевшие от слез.

Я хотел утешить моего друга и не находил слов. Повторять за священником сказки про мир иной, из которого еще никто не возвращался с достоверными известиями? Или оскорблять этого рыцаря бабьими причитаниями? И то и другое казалось недостойным нашей дружбы. Итак, я молчал вместе с ним, и мне казалось, что именно немого присутствия хотел от меня Федор Иванович.

Сердце мое раздиралось жалостью, будто я видел перед собою матерого, могучего льва, пронзенного дротиком пигмея. Словно царственный зверь, потрясая гривой, ползает во прахе и крови, не в силах ни подняться, ни умереть, ни признать еще своей гибели. По временам из клубов дыма доносились глубокие, со всхлипами вздохи, и я не смел взглянуть прямо и увидеть заплаканное лицо Американца, который, бывало, смеялся в глаза самой смерти.

— Видишь, как быстро убралась наша Сарра, мой принц, — только и мог сказать Федор Иванович (он один называл меня принцем).

— Бедная, бедная, — ответил я и снова залился слезами.

Вдруг я заметил, что в дверях кабинета стоит семилетняя дочь Толстого Полинька. В темном траурном платьице она была едва различима против бархатной синей портьеры. Девочка была чудо как трогательна в своем длинном, как у большой дамы, одеянии, с траурной лентой в черных блестящих кудрях, с угольными пламенными очами, вместе жалостными и просительными, какие бывают только у цыганских детей. Дитя наблюдало за отцом, желая и не смея приблизиться, как робкий детеныш и хочет, и боится забраться в гриву льва — своего грозного родителя.

Точно очнувшись, Толстой отложил трубку и распростер руки в сторону дочери. Полинька с каким-то птичьим писком пролетела сквозь комнату и уткнулась лицом в его колени. Нежно, словно докасаясь до одуванчика, Американец поцеловал затылок девочки.

— Слава богу, что Господь оставил мне хотя бы моего цыганеночка, — сказал он.

— Папа, а где теперь Сарра? — спросила Полинька, завладев татуированной рукою отца. — Мистрис Джаксон говорит, что она на небесах, но я не верю. Мистрис Джаксон всегда говорит не как есть, а как надо.

— Я чувствую, что Сарра сейчас среди нас, но мы ее не видим, — отвечал Толстой дрогнувшим голосом.

— Да-да-да, я ее слышала, — жарко зашептала Полинька. — Когда я заходила в детскую к нашей кукле, что прислал нам из Парижа князь Тверской, я вдруг услышала ее громкий шепот. Вот как тебя сейчас.

— И что же она сказала?

— Она только сказала: «Полька». Помнишь, папа, как ты запретил ей называть меня таким грубым именем? А она сказала, что полька — это не грубость, а барышня, которая живет в Польше. И мы смеялись.

— Я помню, — сказал Толстой.

В кабинет зашла английская воспитательница Полиньки мистрис Джаксон, эта чопорная и упрямая, но добрая и преданная детям до безумия пожилая девушка из Бирмингама, к которой Толстой питал какую-то юмористическую привязанность.

— My lord[2], вас обременяет юная леди? — спросила Джаксон.

— Не более, чем жизнь, — монотонно отвечал Толстой.

— Young lady[3], ступайте в гостиную, попрощайтесь с гостями и выразите им признательность за сочувствие вам, вашей матушке и вашему доброму отцу. Затем идите к матушке и дайте интимный разговор графу и князю.

— Не хочу к maman! — капризно отвечала Полинька.

Американец красноречиво на меня посмотрел и бережно отнял девочку от колен.

— Ступай к maman, ты ей нужна больше, чем мне, — сказал он.

Начало смеркаться. Лазурь за окном стала тускнеть, и среди белого дня на небе проявился узкий фосфорический месяц. Граф позвонил в рынду, которая служила ему домашним колокольчиком, велел разжечь камин, принести свечей и подать чаю. Я собрался было ехать, но Федор Иванович попросил повременить.

— Потерпи меня еще немного, брат Тверской, я должен показать тебе что-то важное, — сказал он, набивая очередную трубку и заходясь каким-то новым, нехорошим кашлем, последнее время его донимавшим.

Слуга разжег камин, свечей же граф попросил пока не зажигать. Я не видел в полумраке его лица, и его тихий разборчивый голос долетал до меня из неясной фигуры на диване, которая отбрасывала на стену безобразно причудливую тень от прыгающих вспышек разгорающегося пламени.

— Помнишь ли ты Александра Нарышкина? — спросил Американец.

— Как я могу его забыть? — отвечал я осторожно, опасаясь разбередить одну из самых болезненных ран в его душе, и без того смертельно уязвленной.

Толстой, напротив, словно решил размотать передо мною свои окровавленные бинты, как бывает с некоторыми больными в пароксизме страданий.

— По-твоему, был бы он сегодня удовлетворен? — спросил Федор Иванович и издал в темноте какой-то звук, показавшийся мне усмешкою.

— Я твердо уверен, что несчастный Александр горевал бы сейчас вместе с тобой, — отвечал я так убедительно, что и сам почти поверил своим словам.

— Однако я лишил его такой возможности, — пробормотал Толстой и пыхнул трубкой, огонек которой бросил на его глазницы глубокие черные тени, как у мертвой головы. — По совести, я даже сомневаюсь, что он успел познать женщину.

— Не много же он упустил, — заметил я с горечью. — Вспомни слова священника: блажен, кто не дожил до такой минуты, как мы с тобой.

— Он преследовал меня всю жизнь. Ты увидишь, — сказал Толстой, зажег свечу и, подняв ее над головой, стал что-то искать в бюро.

Мне сделалось страшно. На минуту показалось, что Американец вынет из тайника отсеченный палец убитого соперника или что-нибудь не менее жуткое. В прежние времена с него сталась бы такая шутка.

Он достал со дна ящика тяжелый альбум в переплете черной кожи, с окованными краями и бронзовой застежкой, что-то вроде старообрядческого молитвенника. Теперь я подумал, что он предложит помолиться вместе с ним, что было также в его духе. Но он сел на диван, раскрыл свою могильную книгу и хлопком ладони по сиденью пригласил меня подсесть к нему. Наклонившись через широкое плечо моего друга, я увидел на раскрытом листе миньятюрный портрет юноши с небрежными кудрями a la Duroc[4], как модно было носить в первые года этого века, в старомодном гвардейском мундире с очень высоким и неловким воротником под самое горло. Ниже портрета лист был исписан твердым, крупным, почти детским почерком графа, который я не мог разобрать из-за темноты и близорукости.

— Ты помнишь, когда состоялся мой дуэль с Александром Нарышкиным? — спросил Американец с каким-то ледяным спокойствием, от которого дохнуло на меня безумием.

— Вы в середине марта переходили по льду залив, а к апрелю уже стояли на квартирах в Абове, — сказал я. — Ваш поединок, сколько я помню, должен был состояться около середины апреля.

— Мы стрелялись двадцатого апреля. А через три дня Нарышкин умер в гошпитали… И Сарра умерла двадцать третьего апреля.

— Ну так что? — спросил я, неприметно отодвигаясь.

— Ты почитай мой синодик, — отвечал Толстой, усмехаясь какой-то странной усмешкой, от которой у меня стиснулось сердце, и наклонил над самым альбумом яркий огонь свечи.

Под портретом шла надпись в обычной манере Толстого, не признающего правил ни в поведении, ни в грамматике: «Александр Иванов Нарышкин, сын сенатора Нарышкина, лейб-гвардии Егерского полка прапорщик. Умер апреля 23-го 1809 года в военной гошпиталии близ Абова в Финляндии от раны в пах пистолетною пулею при поединке. Убивец граф Феодор Иванов Толстой».

— Теперь полюбуйся-ка сюда, — сказал Федор Иванович и перевернул страницу.

На ней была наклеена миньятюрная копия портрета Сарры, сделанная незадолго до того, как ее сразила болезнь, во всем блеске ее гишпанской красоты, девственной и почти еще детской, не опаляющей, но умиляющей взор. Под портретом девушки была свежая запись: «Девица Сарра Феодоровна Толстая. Умерла 23-го апреля 1838 года, в 11 утра, на восемнадцатом году жизни. Убийца богопротивный граф Феодор Толстой». И размашистым, безумным почерком, продравшим бумагу, приписано: «Quitte».

— Он будет небесным женихом моей Сарры, — сказал Федор Иванович, положив на мое плечо тяжелую длань, на которой из-под кружевного манжета выглядывал геометрический рисунок татуировки. — И близко заглянул мне в глаза лихорадочно блестящим взором, от которого мороз подрал по коже.

Затем Толстой подошел к каминной решетке и бросил свою страшную книгу в жарко пыхнувшее пламя.

На окраине империи

Городишко Нейшлот не так давно вошел в состав Российского государства. Но он по праву может соревноваться с самыми захолустными дырами нашей империи.

Нейшлот означает по-шведски «новый замок». По иронии подобным же образом самый древний мост Парижа называется Новым мостом. Нейшлот разросся на берегу озера при замке Олафсборг — не новом, но одном из древнейших замков, построенных шведскими феодалами на финских землях. Сия мрачная фортификация состоит из циклопических башен, мощных казематов, крутых валов и замшелых стен дикого камня, в избытке предоставленного самою природою. Поскольку окрестности Нейшлота, по определению Толстого, есть не что иное, как строительная площадка, на которую Господь Бог завез камня на целую Вавилонскую башню да и бросил. Крепость находится на острову, в проливе двух озер, обширностью не многим уступающих знаменитой Ладоге. Стоя на самой высокой башне Олафсборга, часовой не видит конца свинцовому водному пространству ни в одну сторону, ни в другую и разве изредка заметит в сей тоскливой пустыне косой парус чухонской ладьи.

Крепость соединена с так называемым городом длинным дощатым мостом, которым караул ежедневно топает на развод — четверть часа в один конец и столько же обратно по шатким доскам. Кроме мастерских и магазинов с припасами в крепости находились солдатские казармы да несколько тюремных казематов, где томились чуть не со времен Бирона какие-то секретные узники — одичалые, заросшие существа, утратившие человеческий облик, сословие и пол, едва ли помнящие собственное имя и преступление, которое их сюда привело. Здесь также содержалось семейство, представляющее собою нечто вроде исторической достопримечательности: жена и дети одного из главных пугачевских енералов — суровая старуха-староверка и два ее робких, дурковатых сорокалетних сына. Их держали без всякой охраны, применяли по хозяйственной надобности, но отчего-то не отпускали домой на Урал. Возможно, наша неразворотливая государственная махина просто забыла о сих невинных ответчиках за прегрешения висельника отца — у них же не хватало соображения составить и подать прошение о помиловании.

С первого взгляда на ужасную громаду замка, чернеющего зубцами башен на пасмурном небе, было понятно, что захватить его невозможно. Да и никто ни при каких обстоятельствах нарочно не захочет овладеть этой ненужной горою камней среди пустой воды. Так и стоит грозный Олафсборг близ городка Нейшлота «на оживленной артерии водных путей Сайменской системы озер» (как сообщал учебник географии), не испытывая ни малейших покушений на свой счет.

В последний раз крепость была блокирована в предыдущую финляндскую войну. Тогда шведское воинство во главе со своим театральным королем явилось на берег озера и потребовало у защитников Олафсборга немедленно отворить ворота. Однорукий русский майор, который заперся в замке с двумя сотнями солдат, ответствовал, что не имеет таковой возможности, ибо у него нет руки. В досаде король приказал пустить по крепости несколько ядер, а затем сжечь дырявый баркас, забытый неприятелем на пляже. Король решил хотя бы ограбить окрестности, но грабить среди камней оказалось нечего, и он в недоумении ретировался.

Вся жизнь, хозяйственная, умственная и, так сказать, светская, лепилась вокруг местного гарнизонного батальона, которого офицеры стояли по обывательским квартирам, а проводили время в танцовальном клобе — обширном дощатом сарае под крашеной железной крышей, с двумя деревянными античными колоннами при входе.

Гражданское население Нейшлота ютилось по хижинам, кое-как прилепленным по скалам в местах относительно ровных и очищенных от зарослей. Аристократия жила на единственной мощеной улице и состояла из двух немецких купеческих семей — Рамбергов и Бомбергов, одного финского откупщика Тавасгуста, выдающего себя за шведа, русского ратмана Борщова и лютеранского пастора Блюмберга. Пастор так же безусловно, деспотически повелевал коренным населением, как это делают шаманы в каких-нибудь диких лесных племенах. Без ведома священника окрестные чухонцы не смели ни жениться, ни построить дом, ни даже купить овцу.

Служебные занятия офицеров начинались в восемь утра разводом, маршировкой на плацу и поручениями по хозяйству, а к обеду, как правило, иссякали. Делать было решительно нечего. До самого ужина оставалось на выбор: валяться в постели, лазать по скалам с ружьем за дичью, гонять с приятелями в бильярд или разогреваться пуншем к тому долгожданному часу, когда в танцовальном клобе начнется бал под полковую музыку и картежная игра. Такие вечера устраивали дважды в неделю, а еще собирались на квартире полковника или одного из немцев — Бомберга или Рамберга. Так что танцевали в Нейшлоте едва ли не чаще, чем маршировали.

При подавляющем преобладании мужского военного населения над женским соотношение кавалеров и дам достигало пятнадцати к одному (вернее, к одной). Притом круговорот кавалеров, скорее напоминающий водоворот, происходил непрерывно, а дамский контингент оставался незыблемым, как крепость Олафсборг: три хорошенькие, но еще не вошедшие в возраст немочки, дочери купца Бомберга (или Рамберга); жена ратмана Борщова, обыкновенная разбогатевшая кухарка, которая, надо сказать, ни на что иное и не претендовала; несколько дам и девиц из финляндских шведок, по опрятности и немецкому воспитанию причисленных к светскому обществу; скульптурная хозяйка харчевни и полковница Недолядова. В 1808 году эта Недолядова не достигла еще тридцати лет. Она была довольно стройна и миловидна, чтобы в условиях заштатного гарнизона прослыть штатною губительницей сердец.

И в такое-то гиблое место пылкий Американец был сослан вскоре по окончании своей кругосветной одиссеи.

Пока мой мятежный приятель занимался военными экзерцициями на плацу и амурными — в танцовальном клобе городка Нейшлота, мирное утро Александрова царствования подошло к концу. Российская армия выступила против Наполеона и одерживала одну победу за другой, согласно официальным реляциям. В моду вошел патриотизм и les sarafans[5]. Восторгаться, как прежде, корсиканским узурпатором стало неприлично. В Петербурге и Москве не сомневались, что в самом скором времени ученики Суворова во главе несравненной храбрости русских полков установят в Европе мир и порядок. Как вдруг, с огромным опозданием, через европейские газеты, стали доходить слухи, что мы разбиты. И это не частное поражение, какое бывает у любого полководца, в любой войне, а полный и генеральный разгром всех русских сил во главе с самим императором, который не мог остановить своих бегущих воинов и плакал от бессилия. Вошло в обиход неприятное, носастое словечко «Аустерлиц».

Русские недоумевали: как, мы не успели еще погеройствовать, а уже стоим посреди Европы оплеванные? В обществе царило не столько уныние, сколько бессильная ярость. И уже собирали по деревням мужиков, учили их маршировать, жонглировать ружьем, упаковывать ранец, правильно застегивать ремни, драить пуговицы и мелить какие-то дурацкие снурки для того только, чтобы отвести этих мужиков в другой конец Европы и за несколько часов превратить в истерзанные трупы.

С год понадобилось, чтобы собрать столько людей, лошадей, сукна, повозок, ядер, зерна и прочего добра, сколько, по мнению специалистов, нужно для хорошей, исторической годовой битвы. Правда, очень много хороших, молодых и храбрых воинов убили в прошлый раз, но по углам России сыскалось еще очень много терпеливых, сильных, послушных людей, и не на один раз. Снова русская орда выступила в поход. И снова стали объявлять, что русские одержали над французами несколько мелких, но приятных предварительных побед. А наконец и одну важную, решительную победу в битве при Прейсиш-Эйлау, такой длительной, страшной и жестокой, какой не бывало со времен Александра Македонского. И опять говорили, что храбрее и терпеливее русского солдата нет в целом свете и это наконец признал сам Наполеон. Как вдруг оказалось, что мы вновь кругом разгромлены и бежим, бросая оружие, только на этот раз совсем уже близко от наших границ. А Наполеону ничто уже не мешает вторгнуться в наши пределы, и он бы это, несомнительно, сделал, если бы не крайнее истощение его ресурсов или какие-то гениальные соображения.

О баснословные времена, когда офицеров наказывали не отправкою на передовую, а содержанием в тылу! Американец был уверен, что операции русских войск в Богемии и Польше идут наперекос исключительно из-за его отсутствия. Скорее же, он ничего подобного вовсе и не думал, а понимал, что не иначе как в бою может вернуть себе гвардейские петлицы, пока не спился с кругу и не приобык к гарнизонному скотству.

Федор Иванович посылал рапортички о зачислении его в действующую армию, однако они оставались без ответа. Тильзитский мир лишил его последней надежды на войну, разве что новый наш друг Наполеон вместе со старыми друзьями немцами пошлет русских казаков завоевывать Индию.

По армии приказано было отрезать косицы и пришивать к мундирам эполеты, как у французов. Офицеры шутили, что «француз сел нам на плечи», но приветствовали новую моду. Гарнизон пополнился солдатами из французского плена, обмундированными Наполеоном за свой счет в какие-то чудные голубоватые шинели. Этих набалованных новичков, вкусивших европейской цивилизации, старослужащие солдаты сразу невзлюбили и прозвали «мусью».

Федору исполнилось двадцать шесть лет. Он считал, что он старик и жизнь его кончена.

На третий день после дня рождения, когда Федор Иванович вступил в зрелый по тогдашним понятиям возраст, русские войска перешли пограничный мост на реке Кюмени и началась последняя русско-шведская война. Война, о которой так мечтал Американец, разразилась под самым боком, так что при желании до нее можно было добежать пешком. Через Нейшлот проходили отряды, еще порядком не обмундированные после предыдущей кампании, расхристанные и веселые предстоящей потехой, а наш герой был снова не у дел. Притом операции русских пошли так споро, что война обещала закончиться быстрее, чем Толстой получит ответ из штаба на очередную просьбу о переводе на фронт.

О той войне в учебниках не пишут вовсе или упоминают как-то стыдливо, двумя строками. Только самый прилежный школяр на экзамене может блеснуть ответом, что между великих наполеоновских войн и очередных побед над Турцией завалялась еще какая-то финляндская кампания, которую наши, кажется, выиграли, но как-то не весьма примечательно. Не так героически, как выиграли Бородино, и не так почетно, как проиграли Аустерлиц. Этот зубрила, пожалуй, еще может держать пари с товарищем, что кроме Северной войны Петра Первого со Швецией была еще война, также победоносная, но чересчур легкая. Только вот вряд ли наш дока сможет найти в энциклопедии нечто большее, чем даты «1808–1809», да и его учителю истории едва ли известно многим более.

Отчего такое небрежение к войне безусловно удачной, из которой любой европейский народ раздул бы целую илиаду? Откуда сия непонятная стыдливость от успехов при столь же удивительном упоении самыми позорными поражениями? Откуда это добровольное унижение в глазах тех, кто и на вершине нашей славы почитает нас ордою хамов и рабов? В Париже в честь подобной войны называли бы мосты и набережные, в Лондоне воздвигали бы триумфальные колонны, в Берлине открывали бы музеумы. В России, сколько мне известно, есть лишь хуторок Кваркено[6] где-то в землях Оренбургского казачьего войска, поблизости сел Париж и Фер-Шампенуаз.

Прежде чем начать массовое убийство людей фабричным способом, каждое из правительств, затеявших таковую бойню, отчего-то считает необходимым публично заявить, что делает это единственно из соображений миролюбия. Шведская сторона до сих пор твердит, что Россия набросилась на нее без малейших оснований, как дикий медведь кидается на маленькую девочку, собирающую в лесу малину. И таковая точка зрения кажется убедительной большинству европейцев, натурально не ожидающих ничего хорошего от северной деспотии. Русские, из обычного своего самоуничижения, вообще-то склонны соглашаться с этим мнением. Однако у российского правительства, как у любого другого, была и своя уважительная причина для нападения.

Для того чтобы привести ее в точности, мне бы понадобилось поднимать царские манифесты той поры, но, сколько я припоминаю, шведский король, кажется, выдвинул России какие-то немыслимые притязания на Старую Финляндию, которые опечалили нашего чувствительного монарха, а российский кабинет предложил Швеции раздружиться с Англией, которая в позапрошлом году была вечным другом и естественным союзником русского народа, а в прошлом году сделалась его естественным соперником и исконным врагом. К тому же французский император Наполеон из корсиканского чудовища превратился в нашего любезного брата. А сумасшедший Густав IV Адольф все по инерции считал этого гениального, миролюбивого человека дьяволом и антихристом. Шведы сделали что-то нехорошее с нашим послом Алопеусом, то ли где-то его удержали, то ли, напротив, куда-то послали самым неприличным образом. И гордый росс, не выдержав позора, обнажил свой меч!

Негласно все, конечно, понимали, что дело здесь не в обиде за нашего посла, странностях шведского короля или исторической приязни каких бы то ни было наций. Убийство посла Грибоедова в Персии, чудовищное и вероломное с любой точки зрения, пошло только на пользу российской политике и послужило поводом для нескольких безотказных требований нашего царя тамошнему падишаху. А исконные потомки крестоносцев, Франция и Англия, дружно объединились в Восточную войну с магометанами турками, чтобы сообща искусать ослабевшего русского медведя, к слову сказать, христианнейший из народов.

Наполеон и Александр подружились в Тильзите, не будучи пока в силах дожрать друг друга до конца. В знак покорности побитый Александр уступил своему «брату» право хозяйничать во всей Европе, и без того завоеванной, и отступился от Польши. В обмен великодушный Наполеон разрешил «брату» задрать кого бы то ни было, пасущегося поблизости. Рядом паслась Швеция, которая имела еще дерзость торговать с проклятым Джоном Буллем. К тому же финляндская граница Швеции находилась в недопустимой близости от самой российской столицы, и в прошедшую кампанию шведы лишь по оплошности не забрели на Невский проспект, а дамы на бульварах Петербурга вздрагивали от раскатов шведской канонады.

Сама Финляндия не есть коренная часть Швеции, а лишь завоеванная дикая окраина, вроде нашей Аляски. Отчего же нам не захватить того, что было так же захвачено шведами? Должен же и наш император въехать на белом коне в какую-нибудь столицу.

Лейтенант Герринг и капитан Кузьмин

Существует еще анекдотическая версия завоевания Финляндии, в которую я верю более, чем во все прочие. Ибо мой возраст и печальные наблюдения за человеческой натурой научили меня веровать в абсурд.

Пограничный мост на реке Кюмени охранял со шведской стороны пикет егерей под командою лейтенанта Герринга, а с российской — команда драгун капитана Кузьмина. Капитан был пожилой уже человек лет под пятьдесят, выслужившийся из унтер-офицеров. Он жил с женой в сторожке, называемой «дачей», разводил свиней, ухаживал за огородом и временами учил солдат ружейным приемам, которые драгуны обязаны знать не хуже пехотных, как, впрочем, и иные рода войск. Свободное от хозяйственных забот и военных экзерциций время капитан Кузьмин посвящал рыболовству, будучи в этом деле настоящим артистом. Природа Карелии, дикая на взгляд изнеженного горожанина, для человека философического, каковы все рыболовы, есть настоящий рай, и с ней не может сравниться ни французская Ривьера, ни Швейцарские Альпы, ни даже Подмосковье. Жене капитана Кузьмина было не совсем приятно фанатическое пристрастие ее мужа, усугубляющее его походный ревматизм, но она вынуждена была с этим мириться, наблюдая, как другие гарнизонные офицеры изводят жен пьянством и картежною игрой.

Блуждая по каменистым берегам быстрой прозрачной Кюмени с удочкой, в непромокаемом плаще-эмпермеабле и высоких бесшовных сапогах-осташах, капитан Кузьмин не раз встречал на другом берегу своего шведского визави лейтенанта Герринга, также пристрастного к рыбной ловле, и отдавал ему честь двумя пальцами, как положено было уставом того времени. Лейтенант Герринг снимал свою смешную шляпу с пером и загнутыми полями, наподобие тирольской, и низко кланялся. «Какой приятный все-таки человек этот лейтенант Герринг», — думал при этом капитан Кузьмин. И лейтенант Герринг думал то же самое по-шведски о русском капитане.

Надобно вам сказать, что лейтенант Герринг был ровесником капитана Кузьмина, но отнюдь не стыдился своего малого чина. У шведских военных чины вообще ниже наших. Там, где у нас назначен генерал-лейтенант, у них полковник или бригадир, а где у нас командует штабс-капитан, там у них фельдфебель. Любая военная должность считается у шведов почетной, и каждый прапорщик имеет стратегические виды, как герцог Мальборо.

К тому же и служба у шведских военных гораздо приятнее нашей. Один из их старинных королей, кажется Карл XI, придумал оригинальную систему войска наподобие наших стрельцов, почти избавляющую казну от военных расходов, но обеспечивающую довольно многочисленную армию. Каждому военному человеку, за исключением небольшого числа вербованных, выдается земельный надел по его чину — от фельдмаршала до последнего солдата. И каждая община содержит одного такого мирного воина. Таковой, с позволения сказать, военный круглый год живет в своем торпе как партикулярное лицо и на неделю выезжает на сборное место, где учится кое-как маршировке да еще, пожалуй, выпалит раз-другой из ружья глиняной пулей. Правительство только выдает им оружие, ремни, шляпы и военные куртки весьма неказистого вида, как у наших инвалидных команд. В битве такие солдаты, если их не разозлить, бывают не весьма ловки в эволюциях и с нетерпением ждут окончания войны, чтобы вернуться к своему хозяйству.

У лейтенанта Герринга был малолетный сын Оле, весьма озорной мальчишка, который своим легкомыслием воспламенил войну между двумя народами, послужив к погибели собственного отца. Случилось же это вот каким образом.

Лейтенант Герринг надумал к лету обновить окраску своего торпа, а попросту сказать — избы. А как произведения промышленности в Финляндии дороги и с большими затруднениями достигают до такой глуши, то он и стал, по обыкновению всех казенных людей, понемногу пользоваться из стратегических запасов. Ибо зимой, когда сообщение с береговыми областями весьма удобно по замерзшим рекам, на заставу ему было завезено изрядное количество отличной серой краски — такого цвета, каковой в Швеции используют для окраски казенных предметов, будь то шлагбаум, сторожевая будка или верстовой столб. Позаимствовав от каждой бочки едва заметную толику, лейтенант без всякого ущерба для королевства набрал себе краски для подновления своей дачи вкупе с дворовыми пристройками, а убыль нечувствительно восполнил конопляным маслом. И эта стратагема сошла бы ему с рук (разве что пограничные столбы немного просвечивали бы сквозь краску), если б не малыш Оле.

Этот озорник залез в сарай отца и обнаружил там краску, хотя и хитро замаскированную ветошью. Проковыряв во фляге дырку, Оле наполнил краскою сткляницу и разрисовал все стены сарая стреляющими пушками, фрегатами и скачущими всадниками. Но тем не удовлетворился. Он поспорил с сыном мельника на его лук и стрелы, что ночью проберется на пограничный мост и выкрасит его перила в серый цвет до самой России. Что ему и удалось с успехом совершить благодаря долгой северной ночи и сонливости часовых.

Проверяя на рассвете безопасность Российской империи и подъехав, по обыкновению, к мосту, дабы приструнить часового, если тот имел слабость вздремнуть или закурить трубку, капитан Кузьмин с ужасом обнаружил, что стратегический мост, не принадлежащий ни одной из наций, но представляющий собою неутральный объект, выкрашен в шведский государственный цвет вплоть до самой русской стороны. Взойдя в сторожевой дом и найдя-таки часового угревшимся в запечной щели, капитан Кузьмин пробудил его пинками, потребовал бумаги и тут же написал донесение в штаб с описанием диверсии. Затем он поднял свою команду в ружье, приказал зарядить пушку картечью и удвоить караулы.

Донесение Кузьмина было срочно доставлено в штаб и оттуда верховым офицером самому графу Аракчееву. Граф Аракчеев, который без ведома государя шага не смел ступить и другим не давал, тотчас снарядил секретный фельдъегерский эстафет в Германию, где наш царь в ту пору танцевал на конгрессах и между прочим занимался византийской дипломатией.

Фельдъегерь доскакал до Германии всего за три дня, загнал трех лошадей, покалечил трех возниц и тут же, не переодевши дорожного сюртука, как был, зашел в танцовальную залу, ибо фельдъегери обладают таковой привилегией. Государь с госпожой Бреденер обсуждал в это время переселение душ из умерших персон во всевозможные объекты, как вдруг перед ним явился курьер, ни жив ни мертв, в сапогах, забрызганных грязью, без вицмундира и в шляпе поперек головы, а не вдоль, как положено уставом.

Государь наш, однако, был не столь гневлив, как его батюшка, и только пошутил:

— Сия душа, должно быть, поселилась в болвана.

Затем он поклонился госпоже Бреденер, отошел к окну, сломал печать и стал читать депешу, меняясь в лице. Приметив это, французский посланник мосье Коленрук немедленно уединился в кабинет и записал в своем меморандуме: «Александр переменился в лице. Бедная Швеция».

Не знаю, сколько еще лошадей было после этого загнано, сколько фельдъегерских задов отбито на ухабах об жесткое сиденье кибитки и сколько выбитых зубов выплюнули ямщики с кровью на снег, а только через неделю капитан Кузьмин получил на своей заставе целую фуру с красками трех российских казенных цветов. И предписание от самого графа Аракчеева: «Выкрасить в ночь перила и самые столбы пограничного моста через реку Кюмень в официальные цвета Российской империи — белую и черную полоску с добавлением красного».

Генеральское дело — придумывать, а солдатское — выполнять. Капитан Кузьмин выбрал охотников из тех, которые перелезали не то что Кюмень, а Чертов мост[7]. И к рассвету, незаметно для часовых, весь мост вплоть до Шведского королевства был выкрашен российскими черно-белыми полосами с промежуточной красною полоской, хотя из-за темноты и не весьма ровной.

Утром лейтенант Герринг обнаружил, что русские посягнули на серый национальный цвет перил, который был для его глаза уже столь привычен, словно появился вместе с самим мостом, в прошлом столетии. «Тысяча чертей!» — подумал Герринг, разбудил начальника караула, который спал на посту стоя, и сейчас же продиктовал донесение шведскому главнокомандующему аф Клерклеррингу:

«Под покровом темноты русские охотники, не ставя в известность нашей стороны, покрыли всю неутральную территорию моста через реку Кюмень национальными цветами Российской империи — черными и белыми полосами с красною прожилкой, посягнувши сей вероломной диверсией на независимость Шведского королевства. В связи с вышеупомянутыми действиями русской стороны осмелюсь просить инструкцию Вашего превосходительства для дальнейших действий. Следует ли мне уничтожить упомянутый мост, произвести упреждающий обстрел русского берега из орудий или самому вторгнуться в Российскую империю силами имеющейся в моем распоряжении полуроты Саволакского полка?

Остаюсь преданным и проч. лейтенант Герринг».

Поскольку дороги в Финляндии в это время года еще весьма удобны для передвижения, то уже через три дня донесение Герринга было доставлено генералу аф Клерклеррингу, а через неделю король Густав IV Адольф рассмотрел его на гофкригсрате. В отличие от императора Александра король Густав не был так сильно поражен неожиданным демаршем русских.

— Что же вы хотите, господа? — сказал он членам кабинета. — Я сегодня за завтраком опрокинул чашку кофея на мои любимые желтые панталоны. А когда гофмейстер стал их оттирать, то разводы в точности расположились в виде трех шестерок. Это апокалиптическое число зверя. Не иначе как мой любезный брат Александр поддался воле этого антихриста Бонапарта. Пора мне напомнить ему о Полтаве, — заключил Густав IV Адольф, некстати перепутав Нарву с Полтавой, а себя с Карлом XII.

Лейтенант Герринг получил приказ: на российскую территорию пока не вторгаться, но под дулами пушек окрасить перила моста в их исторический серый цвет. Буде же русские попытаются воспрепятствовать этому акту международной справедливости, произвести по ним психологический выстрел холостым зарядом. Ежели и этой меры окажется недостаточно, атаковать русских в штыки и показать им, что такое шведская удаль.

К тому времени, когда Герринг получил таковой приказ своего малахольного короля, русские уже привыкли к новой полосатой окраске моста, как будто она была сюда нанесена еще при Петре Великом. Увидев шведских егерей с кистями и ведрами, окрасивших в серый цвет свою половину моста, а затем демонстративно начавших замазывать полосы и на нашей половине, русские солдаты были возмущены и стали выталкивать шведских интервентов обратно. Однако прежде чем, слово за слово, дело между ними дошло до кулаков, со шведской стороны ахнула пушка — все в страхе разбежались, а мост остался шведским примерно на три четверти.

На следующий день, выйдя на лед Кюмени, чтобы пробуровить лунку для зимней ловли, капитан Кузьмин увидел поодаль сидящего с удой на орудийном ящике лейтенанта Герринга и впервые не отдал ему честь, а только поглубже надвинул меховой картуз. Лейтенант Герринг пожал плечами, повернулся к Кузьмину спиной и продолжал ловлю с истинно скандинавской невозмутимостью.

А еще через несколько дней капитан Кузьмин получил приказ от самого государя:

«Видит бог, что я хотел мира, как только может его хотеть государь и христианин. Но мой любезный брат Густав, воспламененный мечтами былого владычества шведского и ослепленный интригами британского кабинета, дерзнул исторгнуть у России то, что по праву было завоевано шпагою моего славного предка Петра Великого. Итак, шведский король придвинул свою границу в такую близость нашей столицы, откуда уже ни мы, ни наш храбрый народ не можем равнодушно наблюдать его враждебных демонстраций. Со скорбью в сердце, но твердою рукой данною мне властью приказываю тебе, Кузьмин: на рассвете 9 февраля пересеки Кюмень и не влагай меч во влагалище, пока хоть один шведский солдат будет находиться по сю сторону Ботнического залива.

Остаюсь благосклонный к тебе Александр».

На рассвете 9 февраля, выйдя из караульного дома, где он бодрствовал всю ночь, лейтенант Герринг приложил к глазу зрительную трубку и увидел на противоположном берегу колонну усатых русских всадников на огромных рыжих конях, в сияющих шлемах с высокими гребешками, с трубами и развернутыми знаменами. За конницей длинной черной полосой змеилась пехота, а на пригорке дымила фитилями батарея единорогов[8]. Герринг решительно захлопнул трубку и произнес на латыни: «Alea jacta est»[9], ибо был человек довольно образованный. Затем он написал прощальную записку жене, в которой просил ее, если ему не суждено вернуться из сегодняшнего боя, не быть слишком строгой к малышу Оле, но и не слишком тому потакать и выучить его в Стокгольме на моряка, а лучше — на пастора. Садясь на коня, лейтенант Герринг невольно заметил, что нынче дует свежий юго-восточный ветер и клев должен быть особенно хорош.

Итак, авангард русских драгун и цепь шведских егерей выстроились напротив друг друга на расстоянии ружейного выстрела и с полчаса стояли под мокрым снегом, ибо сделалась метель, и не решались предпринять каких-либо действий. Около девяти, когда стало совсем светло, к капитану прискакал ординарец и сообщил на словах, что все силы собрались.

Трубач сыграл сигнал «к бою», капитан Кузьмин пришпорил коня и въехал на мост. С истинно шведской горячностью лейтенант вырвал заряженное ружье из рук одного из своих солдат и выбежал навстречу. Капитан Кузьмин на коне и лейтенант Герринг с ружьем в руке остановились шагах в двадцати и отдали честь, поелику, превратившись в противников, остались благородными людьми и не перестали друг друга уважать.

— Что вам угодно, мосье капитан? — спросил Герринг по-французски, ибо, как я уже говорил, он был образован.

— Я имею честь занять мост, — отвечал капитан Кузьмин на немецком языке, который изучил весьма недурно во время заграничных походов.

— Это против международного права! — от волнения воскликнул лейтенант по-шведски.

— У меня приказ, и я обязан выполнять! — возразил капитан на русском или уж не помню на каком языке.

— Стой! — крикнул лейтенант, взвел курок и прицелился.

— Не выдавай, братцы! — закричал капитан, выхватил свой зазубренный палаш и дал коню шпоры.

О саволакских егерях говорят, что у них количество выпущенных зарядов равно количеству убитых врагов. Лейтенант Герринг приложился и попал капитану Кузьмину точно в лоб. Но и о наших солдатах недаром же говорят, что русского мало убить — его надо еще толкнуть. Уже с пулею в голове и мертвый, капитан Кузьмин проскакал по мосту и палашом снес шведскому офицеру голову, как на учении сносят тыкву, насаженную на частокол.

Русские драгуны бросились на мост, и, хотя шведы успели произвести по ним несколько выстрелов, кони перенесли их на другой берег. При виде лейтенанта с отрубленной головой шведов охватил такой ужас, что они тут же сложили оружие. А русские вернулись на мост и на руках вынесли капитана на берег — но он уже не дышал.

Капитана Кузьмина с дыркою во лбу и лейтенанта Герринга с приставленной головою положили рядом на плаще и обступили со всех сторон русские драгуны и пленные шведские егеря.

— Глупо пропал капитан, — рассуждали русские солдаты о Кузьмине.

«Геройская смерть», — думали шведы о своем лейтенанте.

Личный друг государя

Начало боевых действий в Финляндии напоминало загородный вояж в затруднительных условиях климата. Исключая нескольких незначащих авангардных стычек, после которых противник, убоявшийся окружения, неизменно отходил, нашими единственными врагами были холод и собственные провиантские чиновники. Не знаю, по какой причине, но на этой войне сии комиссары сумели вороватостью превзойти самих себя, за что и были лишены своего красивого военного костюма графом Аракчеевым. Впрочем, они продолжали воровать до конца этой голодной, холодной войны — уже без эполет, в более неприметном виде.

Мой приятель Денис Давыдов уверяет, что вплоть до самого лета разъезжал по Финляндии совершенно свободно, как по внутренним российским губерниям. При некоторой лихости этого суждения с ним можно согласиться: финские крестьяне не сразу взялись за охотничьи винтовки и топоры. Продвигаясь на север, русские оглашали в церковных приходах обращение государя о том, что явились в Финляндию не завоевателями, но друзьями — лишь для того, чтобы оградить свои земли от хищничества англичан. И до тех пор, пока казаки не начали пополнять свой скудный рацион грабительством, финны оставались спокойны.

Шведская армия, предводительствуемая дряхлыми кабинетными полководцами, поспешно ретировалась. Шведским генералам внушала страх сама возможность обходных движений, заимствованных их русскими противниками у любезного брата Наполеона. Гельсингфорс[10] был занят после легкой стычки, столица Финляндии Абов[11] сдалась без боя. По вечной нашей склонности все скрывать публика была извещена о войне лишь после того, как почти вся Финляндия была завоевана. Только на самом севере главные неприятельские силы еще ожидали пополнений из матерой Швеции, дабы уберечь от русских коренную часть страны.

После занятия русскими Аландских островов и крепости Свартхольм Густав IV Адольф еще ласкался надеждою, что многочисленный гарнизон «северного Гибралтара» Свеаборга с его неприступными верками, непробиваемыми бастионами и ловушками, устроенными по последнему слову фортификации на островах супротив Гельсингфорса, способен защищаться многие месяцы, отвлекая основные силы русской армии. И вдруг, после продолжительного стояния и двенадцати дней взаимной канонады, в ходе которой были сожжены сотни пудов пороха, выпущены тысячи ядер, гранат и бомб и выбиты почти все стекла, но от которой погибло всего шесть человек и не обрушилась ни одна стена, вице-адмирал Кронстедт, почитаемый за честного и опытного воина, без явной причины сдал Свеаборг на капитуляцию. Не обнажив меча, в руки неприятеля отдался гарнизон, едва ли не превышающий атакующие силы; также были захвачены сотни орудий, тысячи зарядов, огромные припасы провизии и целая гребная флотилия в сотню кораблей.

Шведские и особливо финские историки почитают падение Свеаборга величайшим предательством в истории страны. И хотя против Кронстедта не было найдено никаких доказательств, его осыпают проклятиями, как главного иуду, подкупленного золотом русского царя. Впрочем, у свеаборгской катастрофы есть и более романическое объяснение, подтвержденное некоторыми письмами русского командующего на высочайшее имя.

Из писем этих следует, что некая капитанша Рейшершельд, жена начальника одного из свеаборгских фортов, живя вместе с другими офицерскими женами в захваченном русскими городе, но поддерживая сношения с крепостью, сумела так оплести интригами офицеров гарнизона, что они вовсе лишились мужества и поддались очарованию царских посулов. Наконец грохот безвредных обстрелов и неудобства военного быта показались им толико ужасными, что они сами разоружили свое войско, пылающее местью и рвущееся в бой.

Казалось, что русские достигли высшего предела успехов и падение Стокгольма неминуемо. Европейские газеты писали о поражении Швеции как о деле решенном. В обеих российских столицах публика восхищалась успехами наших ироев и жалела бедную Швецию, дни которой сочтены.

Но на этом успехи русской армии кончились.

Гарнизон Свеаборга был распущен по домам под честное слово не воевать против русских. Однако, несмотря на порядочность финляндцев, местные пасторы убедили их в том, что насильственно исторгнутая клятва русскому царю недействительна и ее можно нарушить. Леса наводнились шайками партизан, водимыми бывшими унтер-офицерами, солдатами, а иногда и священниками. Жители обозлены были грабительством голодных российских войск, каковое уже не могли остановить никакие приказы. Почти все финны были прирожденными охотниками, отлично стреляли и знали каждую лесную тропу. Партизаны нападали на обозы, истребляли российские пикеты и захватывали курьеров, лишая армию продовольствия и сообщения. Жестокости финляндских поселян сравнивали с Вандеей, и ответные зверства русских карателей им не уступали.

Вооруженные шайки местных жителей во главе с неким воинственным попом освободили от русских Аландские острова и пленили там гарнизон под командой Вуича. На главном театре войны шведские силы одержали несколько побед в сражениях, которые почитались бы мелкими стычками в наполеоновских кампаниях, тем не менее они лишили российское войско ореола непобедимости. С возобновлением навигации шведы совершили через Ботнический залив несколько десантов, которые не достигли успеха, но воспламенили народное восстание по всей стране.

В дебрях Восточной Финляндии, почти лишенных селений, удачно действовал Сандельс — один из лучших шведских военачальников, вроде нашего Кульнева. При относительно небольших силах Сандельс использовал милиционное войско саволакских стрелков и многочисленные толпы мужиков, доходившие до самой русской границы и однажды даже пересекшие ее. Сам же Сандельс с главными силами своей бригады занимал позицию в Тайволе, угрожавшую корпусу Тучкова и почитавшуюся неприступной.

Для действия в тыл Сандельсу и умиротворения лесного края Карелии в пограничном Сердоболе был сформирован отряд генерала Алексеева из трех эскадронов драгун и сотни казаков. Это происходило не в дальнем расстоянии от Нейшлота, где изнывал Американец. И Федор Иванович, натурально, бросился к Алексееву проситься в его отряд.

Генералу приглянулся «молодой лев» Толстой, и он, конечно, не возражал против того, чтобы его экспедиция пополнилась энергичным офицером. Вопрос казался решенным, и оставалось только получить подтверждение в штабе для перехода Толстого в другую часть. Однако вместо разрешения Алексеев получил выговор, а командиру нейшлотского гарнизона было наказано впредь более строго следить за отлучками своих офицеров. По нешуточному испугу Алексеева сим выговором из-за опального гвардейца легко было догадаться, что высочайший окрик последовал из самого Петербурга. Итак, наш государь, столько раз прощавший более серьезные проступки и недавно освободивший из-под следствия генерала Тучкова вместе с другими виновниками наших последних поражений, в который уже раз проявил необъяснимую мстительность к шалуну, наказание которого продолжалось уже три года!

Федор Иванович шутил, что его отстранение от боевых действий всегда приводило Россию к поражениям. Действительно, отошед в глубину карельских лесов, небольшой отряд Алексеева был со всех сторон обложен невидимыми стрелками. Единственный прямой его путь был прегражден завалами, и вооруженные мужики даже дерзали атаковать русских драгун, непривычных к одиночному огнестрельному бою. Бросая нерасстрелянные патроны, наши солдаты возвращались в депо[12] за новыми зарядами, лишь бы не противостоять часами в одиночестве скрытому врагу, блуждали по зарослям и попадали в плен. К тому же еще одна многочисленная шайка финляндцев под предводительством фельдфебеля попыталась отрезать русским обратный путь.

Лишившись присутствия духа, Алексеев решил, что перед ним находится передовая часть главного шведского корпуса, и велел возвращаться в Сердоболь. Шведы ликовали победу и рапортовали, что им удалось обстрелять карету самого русского генерала и даже убить ехавшую с ним «жену» — молодую, ловкую шведскую маркитантку, любимицу всего отряда. Партизаны намеревались ворваться на плечах Алексеева в Сердоболь, но силы русских все еще казались им слишком велики.

Новая весть окрылила Американца надеждой. Сердобольский отряд подкрепляется пехотой и артиллерией, а над оробевшим (или благоразумным) Алексеевым поставлен привилегированный начальник. Этот новый командир — князь Михаил Петрович Долгоруков, личный друг императора, известный Толстому по Преображенскому полку.

Михаил Долгоруков напоминал своего знаменитого брата, раздразнившего Наполеона при Аустерлице, и внешностью и характером. Порою он был не менее заносчив и почти так же смел. Только более чувствителен и деликатен. В отличие от брата он произвел самое благоприятное впечатление на консула Бонапарта, когда выменивал в Париже наших солдат, плененных в Голландии. Но еще более юный русский аристократ приглянулся тогда супруге французского консула Жозефине. Михаил Долгоруков также был удостоен милостей Каролины Мюрат, другой сестры Наполеона Полины и мадам де Сталь, положив начало русским победам над наполеоновской Францией задолго до реванша 1812 года.

Михаил Долгоруков не влиял на российскую политику, как его брат с радикальными убеждениями. Однако и он мог по праву почитаться личным другом государя и его товарищем юных дней. Надо почувствовать дух первых лет правления Александра, еще лишенных раболепия и придворного окостенения, чтобы понять, как один из приятелей царя дерзнул претендовать на руку его любимой сестры! Но об этом я расскажу позднее. Сейчас же, вспоминая тех дерзких, остроумных и благородных до безумия генералов, едва начавших пользоваться бритвой, я думаю, что они весьма напоминали соратников другого, античного Александра, до того как он был объявлен живым богом и властелином вселенной. Все они изображали из себя героев античности, а оттого иногда и действовали подобным же образом.

Мне приходилось встречаться с князем Долгоруковым вскоре после того, как он воротился из Вены, где ему было поручено спасение многочисленных отсталых и раненых русских солдат, брошенных в ужасном состоянии, без всякого призрения, на милость противника. О князе тогда много и восторженно говорили, вернее, шептали петербургские дамы. Задолго до Дениса Давыдова он стал первым русским партизаном, с горстью драгун захватив обоз знаменитого Бернадота. Он был произведен в генералы в двадцать семь лет. Он носил раненую руку на красивой черной перевязи и морщился иногда от неосторожного движения, но никогда не издавал ни стона. На его груди сияли два Георгиевских креста, IV и III степени, да к тому же орден Святого Владимира, и каждый понимал им цену. Что не менее важно, он одним из первых вошел в танцовальный зал без косицы, которые еще повсеместно носили в ту пору, а с бараньей прической, как бы взъерошенной ветром a la Duroc, как ходили во Франции. Главное же, всем была известна его драматическая история с таинственной Ночной Принцессой, княгиней Г., которую называли Princesse Nocturne за ее странную ночную жизнь.

Словом, Михайло Долгоруков был из тех баловней, что родились, можно сказать, в рубашке в вольготный век Екатерины, когда аристократических отпрысков из колыбели записывали в гвардейские полки, а годам к шестнадцати выпускали прямо в капитаны. Они были богаты, красивы, умны. Судьба им с избытком давала все, о чем они еще не догадывались просить. И люди обыкновенные, из которых в основном состоит любая, самая гомерическая эпоха, вопрошали себя: «Что же еще может из них получиться, когда они вознесены так высоко?»

Получилась могила в двадцать восемь лет.

С прибытием князя Долгорукова в Сердоболь жизнь здесь заметно оживилась, и этот приозерный городок как будто временно стал маленьким Петербургом. Все понимали, что Долгоруков не просто генерал-майор, заменивший другого, второстепенного генерала в командовании вспомогательным отрядом. Это был небожитель, осененный августейшим сиянием, мимоходом ступивший на эту грешную землю, чтобы оттолкнуться от нее к олимпийским высотам. И всевозможные просители, родственники дальних родственников, знакомые сомнительных знакомых бросились со всех сторон Старой Финляндии и даже из коренных российских областей именно к Долгорукову, а не к его начальнику Тучкову, старшему по чину.

В прихожей бревенчатого купеческого дома, где Долгоруков устроил свой штаб, сидела целая очередь посетителей, ожидавших конца совещания, собранного, как уверял адъютант, на четверть часа и продолжавшегося уже сорок минут. Генерал с начальниками отдельных частей, штабистами и интендантами обсуждал последние приготовления к походу, который должен был начаться со дня на день и все откладывался из-за «непредвиденных обстоятельств», сопровождающих у нас все без исключения экстренные мероприятия.

Так, провиантские фуры были заготовлены, но к ним не хватало полного комплекта лошадей, ожидавшихся в ближайшие дни из Новгородской губернии. Артиллерия пришла в достаточном количестве, да только разболтанные орудийные станки требовали ремонта. И наконец, для похода по диким местностям Карелии требовалось вдвое больше палаток, которые гораздо удобнее шалашей и быстро возводятся в любых местах. С одной стороны, отряд был почти готов к выступлению, с другой стороны, в его снаряжении оставался целый ряд недочетов из тех, что приводят легкомысленных полководцев к неожиданным поражениям. А Михаил Долгоруков был такой полководец, о котором должны впоследствии говорить: «Он не потерпел ни одного поражения».

Из-за двери горницы, где происходил совет, доносились громкие голоса и выходили иногда чиновники — военные и статские — с какими-то бумагами и портфелями, с лицами, побагровевшими от усердия или, напротив, блаженными, как у сытых котов. Каждый раз, когда из комнаты появлялся какой-нибудь господин или сразу несколько возбужденных господ, казалось, что вот сейчас пробка прорвется, из-за двери хлынет весь консилиум и генерал наконец начнет принимать. Однако вместо одного убывшего чиновника входили сразу двое, а тот полковник, что куда-то убегал с одним документом, прибегал обратно с целым ворохом отчетов. Голоса за дверью, которые почти улеглись и бубнили едва различимо, снова возбуждались и начинали галдеть с удвоенной энергией. Время совещания перевалило за час. Сидевший за столом адъютант — чернявый горбоносый молодой человек с бакенбардами до кончиков рта, похожий на гишпанца, — все это время что-то увлеченно писал, изредка поглядывая на посетителей вкось, чтобы не встретиться с ними взглядом и не дать повода для поблажки.

Приема у генерала ожидала недурная, подвядшая дама провинциального вида с претензией на столичность. Дама приехала просить о переводе ее болезненного сына, прапорщика, едва поступившего на службу, в другой корпус, на побережье, где он будет находиться при штабе, в более терпимых условиях климата. Дама эта была соседкой Долгоруковых по тульскому имению и даже «носила на руках» Пьера и Мишеля, когда они были совсем крошками, а ей было всего… ну, не важно. Так что, будучи отчасти знакомой, она надеялась разжалобить генерала воспоминаниями, но по возможности пустить в действие и остатки своего очарования.

Следующий проситель был нахрапистый русский купец, который хотел продать отряду партию сухарей, минуя посредничество хищных провиантмейстеров. Третий, инвалид из «суворовских ветеранов», никак не мог получить у губернатора ссуду на строительство дома и надеялся, что всемогущий князь решит его затруднение единым росчерком пера.

Четвертым посетителем был Федор Толстой. Американец был в шинели с крыльями и забрызганных грязью сапогах, в походной фуражке вместо шляпы. На коленях он держал что-то вроде круглой шляпной коробки, украшенной диковинным геометрическим рисунком.

«Какой неприятный, наглый взгляд. На кого же похож этот господин?» — думал адъютант, пытаясь набросать на листе лежащего перед ним «документа» профиль незнакомца. «Да он похож на льва! Но такого, который по молодости еще не зарос гривою», — догадался наконец адъютант. По его теории все люди так или иначе напоминали каких-нибудь животных: собаку, кошку, крысу, орла… Только для себя он еще не мог найти приятной аналогии. Все выходил какой-нибудь сайгак или верблюд.

Как все бесконечное, совещание кончилось неожиданно. Из горницы со смехом вышли два штаб-офицера — пехотный и кавалерийский, какой-то почтенный господин со звездой, похожий на губернатора или предводителя дворянства, казак, артиллерист и поникший генерал Алексеев, который сухо кивнул Толстому, но не подал руки. Наконец, появился и сам князь Долгоруков в полной генеральской форме с сияющими золотыми эполетами, аксельбантами и золотыми листьями на воротнике. Долгоруков был моложе всех своих подчиненных и неуловимо напоминал царя, как бывает среди одноклассников, которые сближаются настолько, что копируют друг друга даже физически. О таких обычно говорят: «Я думал, что вы братья».

За плечом Долгорукова пританцовывал, попадая в такт генеральским шагам, какой-то тучный господин налитого вида, в одежде, напоминающей военную, да не совсем, как у штаб-лекарей. По лицу этого угодительного господина было заметно, что он пьет методически, и только удивительно было, как он оказался трезвым в этот раз.

— Как же вы будете пополнять? — спросил Долгоруков, резко останавливаясь и с недоброй иронией оглядывая глыбистую фигуру господина снизу вверх.

— От местных жителей, — нашелся господин.

— Мы воюем не в Германии, здесь нет местных жителей, — возразил Долгоруков.

— Но должны же быть какие-то? — пожал плечами господин.

— А теперь послушайте меня, милостивый государь, — сказал Михаил Петрович уже без всякой иронии. — Я не позволю выгонять моих солдат, как баранов, на подножный корм. В день выступления в каждой ротной повозке должно быть по три фунта муки на человека из расчета на две недели похода.

— Боюсь, что это невозможно, — развел руками чиновник.

Вдруг взгляд налитого господина упал на ожидающего очереди купца, и купец нахально ему подмигнул. Отчего-то сразу стало понятно, что все будет сделано именно так, как приказал генерал, и к нужному сроку, но в ущерб толстому чиновнику.

Долгоруков оглядел посетителей, поморщился при виде назойливого ветерана, кивнул купцу, задумался о даме и шагнул с распростертыми объятиями к Толстому.

— Что же ты не передал, что ты здесь? — сказал он с приятной улыбкой, обнимая графа.

— Я передавал, но вы были заняты, — отвечал Толстой, скидывая с плеч шинель.

Под шинелью адъютант с удивлением обнаружил армейский пехотный мундир довольно поношенного вида. «А поручик-то не из простых», — подумал он и умильно улыбнулся этой трогательной встрече.

— Пустяки, надо было просто взойти. — Долгоруков положил свою руку с длинными холеными пальцами в перстнях на эполет Толстого и по-приятельски обратился к адъютанту: — Вот что, Липранди, распорядись-ка принести нам чаю и никого не пускать. — Затем внимательно посмотрел на Толстого, как бы оценивая его настроение, и добавил: — А лучше шампанского.

Купец понимающе усмехнулся. Его вопрос, собственно, был уже решен наилучшим образом. Дама вхолостую бросала на Долгорукова пленительные взгляды, не достигавшие цели, ибо князь не замечал ее присутствия, а «суворовский ветеран» просто места себе не находил из-за бездушности этого сиятельного молокососа. Долгоруков и Толстой закрылись в комнате, из которой сразу донесся заразительный мальчишеский смех.

— Я бы советовал вам вернуться часа через два, а лучше прийти завтра, — сказал адъютант, поднимаясь из-за стола.

В его изысканной вежливости чувствовалось удовольствие.

— Когда же князь освободится? — тревожно справилась дама.

Адъютант пожал плечами и позвонил в колокольчик, вызывая денщика.

— Князья завсегда слободны, — философски изрек купец и отправился на баржу распорядиться о выгрузке мешков.

— В Лапландии водятся бабочки? — обратился Долгоруков к Толстому по-французски, как все преображенцы между собой.

Будучи с недавних пор заядлым энтомологом, князь весьма увлекся ловлей бабочек в местах боевых действий, но, к сожалению, не находил единомышленника в своем научном увлечении.

— Сколько я знаю, там летают такие породы, каких не водится более нигде в мире, — отвечал Толстой. — Многие из них еще не описаны, поскольку исследователи все больше лезут в тропики.

— Однако там стоит полярный холод, — усомнился Долгоруков.

— Это так, но в недолгое полярное лето ледяная пустыня, называемая тундрою, покрывается роскошным растительным ковром, какого не увидите и в Африке. Нечто подобное я мог наблюдать, путешествуя из Камчатки через Сибирь.

— Ради нескольких новых бабочек стоит завоевать Лапландию, — заметил Долгоруков совершенно серьезно.

Издевательская вежливость, с которою он обращался с людьми малознакомыми, сменилась какой-то мальчишеской наивностью. Заметно было, что хозяйственные распоряжения о фурах, лафетах, ядрах и мешках, из которых в основном пока состояла его полководческая деятельность, надоели ему до смерти. А еще больше надоели туповатые служаки, неспособные связать двух слов по-французски, и хитроватые снабженцы, чей мозг оживлялся лишь при воровстве. Как подчиненный, Толстой, конечно, не мог считаться близким другом князя, но он был человек одного с ним круга, гвардеец, товарищ, как называли друг друга офицеры на французский манер.

— Такую вы не найдете в Лапландии. — Толстой поставил на стол свою коробку и снял крышку.

Князь склонился над коробкой, и на его изумленном лице заиграли голубые блики. На дне коробки в застекленной рамке лежала огромная лазоревая бабочка величиной с раскрытый дамский веер. Слюдяные крылья бабочки, покрытые прожилками наподобие кленового листа, излучали ломкий блеск. Лишь по краям крыльев да под брюшком яркая лазурь сходила в черноту.

— Oh mon Dieu![13] — только и вымолвил князь.

— Это Morpho menelaus, тропическая бабочка, пойманная мною в Бразилии, где я путешествовал с Крузенштерном, — зашептал Толстой на ухо Долгорукову. — Природные американцы называют ее «осколком неба», поскольку, по их понятиям, небо когда-то раскололось от удара злого демона и осыпалось на землю вот такими осколками. Когда умирает дикарь, то его душа проникает в бабочку и возносится обратно на небо.

— Сколько в этом истинной поэзии! — воскликнул князь.

— Мне также известно, что эл кондоры с высоты нескольких миль принимают этих бабочек за небо, пикируют и разбиваются вдрызг, — присочинил, по обыкновению, Толстой.

— Эл кондоры? — переспросил Долгоруков.

— Эл кондоры — американские летающие чудовища наподобие орлов, но размером со страуса, — не моргнув глазом пояснил Толстой. — Я вез с собою живого эл кондора, но сильно проголодался в Вятке, где подают одни сушеные грибы. Итак, эл кондора не стало.

Долгоруков звонко рассмеялся, не утерпел и расцеловал приятеля.

— Что же ты хочешь за это чудо? Я дам любую цену, — сказал он, весь горя нетерпением.

— Это подарок.

— Вот за что люблю моего Федю!

Долгоруков наполнил бокалы и предложил тост за лучший в мире лейб-гвардии Преображенский полк. Денщик принес трубки, и разговор принял более серьезный оборот.

— Где же ты теперь? — спросил Долгоруков, с недоумением разглядывая неказистый мундир Толстого, словно только что его заметил.

— В Нейшлотском полку, — отвечал Толстой с невольной горечью.

— Батальонным?

— Взводным.

— Боже мой, боже мой! — Долгоруков прошелся по комнате. — Ах да, эта история с покойным Резановым, которому ты, кажется, надавал по щекам.

— Всего лишь сообщил несколько сведений об его матушке, — уточнил Толстой.

— Но с тех пор минуло три года! Можно ли так долго терзать за один проступок? Уверен, что государь тебя простит, когда узнает об этом.

— Я писал государю, и не раз.

Собеседники замолчали. Долгоруков, конечно, не мог подвергать критике своего венценосного друга и благодетеля. А Толстой из деликатности не смел на него сетовать.

— Однако я этого так не оставлю, — пообещал Долгоруков, подумал с полминуты и предложил: — Иди ко мне в отряд. Мне нужны храбрые офицеры.

— Об этом я хотел вас просить, — просиял Толстой.

— Я не буду слишком отягощать тебя службой, — вслух размышлял князь. — Ты будешь при мне что-то вроде адъютанта, и твоею обязанностью будет содержать стол для меня и всех желающих офицеров. Чтобы мы в этом походе чувствовали себя комфортно, как на Красной Горке во время маневров. Я уже не мальчик питаться всухомятку.

— Я согласен, — отвечал Толстой.

— И еще. Ты нужен будешь мне для одного, но отчаянного дела. После этого ты вернешься в гвардию, но не поручиком.

По новому приказу каждое утро все служители обязаны были обмывать голову, плечи и грудь холодной водою в любую погоду. Голые до пояса солдаты сбегали к озеру по мосткам, зачерпывали воду ведром и с воплями выливали себе на голову. Потом они трусцою отбегали, попутно толкая робеющих товарищей. Из бараков солдат уже в форме вели в так называемую столовую, за длинные столы под навесами, в последний раз плотно, по-домашнему кормили кашею с мясом и даже с добавкой и наливали по чарке хлебного вина, которое считалось полезным перед долгим походом в нездоровой местности. Вино полагалось запивать глотком клюквенного сыропу против цинги, но бывалые служаки, набравши за щеку, сплевывали это лекарство в сторонке на траву, чтобы вместо цинготной болезни не приобресть понос.

Затем, уже полностью нагруженные, упакованные и застегнутые с головы до ног, все отряды стали выстраиваться на плацу обширным кареем по родам войск, в таком порядке, чтобы после сразу развернуться и двинуться в путь. Солдаты выглядели непривычно и как-то «мешковато» в своих киверах, обшитых серым полотном, и в смурых шароварах, заправленных в полусапожки. На них не было ни белоснежных панталон с пуговицами, напущенных поверх башмаков, ни черных высоких султанов, ни плетеных снурков, свисающих на плечи, как обыкновенно изображают на картинах, и даже цветные части формы, как воротники и обшлага, были обшиты серою тряпицей из бережливости. Но в этой мешковатой грубости была другая, простая красота и настоящая суровая поэзия.

Князь Долгоруков, также одетый по-дорожному, в короткую куртку без фалд, наподобие гусарского ментика, называемую шпензер, подъехал к своим двум адъютантам, спешился и снял шляпу. Вслед за ним обнажили головы все мужчины на площади, включая и некоторых зрителей-лютеран. Солдаты встали на одно колено. Началась довольно продолжительная церковная служба.

Держа кивер в согнутой левой руке и крестясь вслед за священником, Федор, как обычно во время богослужения, пытался проникнуть в значение древних словес, частично понятных, но поражающих воображение какой-то дремучестью. Архаизм придавал молитве совсем не то значение, какое она имела бы на обыденном языке.

О еже лук медян положити мышцы верных Своих,

И укрепити десницу их силою крепости Своея,

В побеждение и попрание супостат наших,

Господу помолимся! —

взывал полковой священник.

И Федор гадал, кто бы такие могли быть эти медяне с луками, которых ему желают попрать. Очевидно, мидийцы, персы царя Кира или Дария. Но ведь в этот самый момент, возможно, набожные шведы просят у Господа так же попрать и уничтожить мидийцев, то есть нас. И если Бог действительно обязан помогать каждому из просителей, то Он сейчас находится в недоумении: какие из мидийцев хуже? Неудивительно, что Он предпочитает вовсе не вмешиваться в наши битвы, а наиболее успешные мидийцы — французы — совсем к Нему не апеллируют и даже не держат в своих войсках священников.

Не на лук наш уповаем, не оружие спасет нас, Господи,

Но Твоея всемогущия помощи просим,

И на Твою силу дерзающе, на враги наши ополчаемся,

И имя Твое верно призывающе, со умилением молим Ти ся:

Всемогий Господи, милостивно услыши и помилуй!

«На луки не уповаем, но целый месяц свозим горы ядер и бочки пороха, — продолжал Толстой вольтерьянствовать. — А нам подай и лук, и, сверх того, Божественную помощь. Если лук не выстрелит».

Однако ключевой припев, который завели помощники попа на два голоса, произвел на Американца такое сильное впечатление, что мурашки пошли по коже и слезы восторга выступили на глазах.

С нами Бог! Разумейте, языцы, и покоряйтеся,

Яко с нами Бог!

Священник освятил воду, произвел еще какие-то манипуляции над походным жертвенником и пошел вдоль воинских рядов с крестом в одной руке и метелкой-кропилом в другой. Останавливаясь перед каждым рядом, он обмакивал кропило в серебряный сосуд с водой, который несли за ним помощники, брызгал на солдат и оружие. Некоторые солдаты выходили из строя поцеловать крест и получить благословение, и, хотя строй войск был очень длинный, добросовестный священник благословлял каждого. Освящение оружия таким образом затянулось почти на час. Задние, уже благословленные солдаты начали утомляться и переглядываться с барышнями.

Вдруг жужжание голосов улеглось. Это получили благословение сам командир отряда князь Долгоруков и его штабисты. По рядам эхом загалдели команды, затрещали барабаны. И настала такая тишина, что слышно стало хлопанье знамен на ветру. Долгоруков выехал в центр карея и начал звонким, задорным голосом оглашать приказ в обычной манере того времени, когда военачальники еще не превратились в счетоводов и, как уверяют нас учебники, даже иногда ходили сами в атаку.

— Слушайте меня, братцы! — закричал Долгоруков, снимая шляпу и поднимая ее над головой. — Вы дома были крестьяне, мирно пахали землю и сеяли хлеб. Но теперь вы не хлебопашцы, а воины. У государя без вас много хлебопашцев.

Долгоруков немного задумался. Заметно было, что он не заучил речь, а говорит экспромтом.

— Теперь ваша жатва — слава! А ваша кровавая пашня — Финляндия! Чем сильнее враг, тем больше нам славы!.. Да здравствует император Александр! Ура!

Последнее восклицание вырвалось у Долгорукова совсем уже нечаянно, без всякой связи с предыдущими. Но если бы даже он не сказал ничего, кроме этих пяти слов, он бы не мог выдумать более удачного выступления. Площадь издала такой утробный, грубый мужской рев «ура», что стекла в домах мелко зазвенели. Долгоруков пришпорил коня и, взметая копытами грязь, полетел галопом вдоль строя.

Вдруг он что-то заметил, поставил коня на дыбы и боковым скоком выехал в проход карея к жаровне, где трактирщица пекла блины для предстоящего народного гулянья. Свесившись вбок, Долгоруков подхватил из костра занявшийся длинный сук и прогарцевал по площади с пылающим факелом над головой.

Ангел смерти, бог войны.

Мера милосердия

Сердобольский отряд, состоящий из полка егерей, драгун и нескольких конных орудий, выступил в начале августа при хорошей летней погоде. Но продвигался он очень медленно. Пионерам приходилось ремонтировать мосты, разрушенные партизанами, или часами разбирать завалы на дорогах, среди замшелых острых скал и гигантских сосен, из-за которых вот-вот захлопают выстрелы.

Хуже партизан была сама природа, которую приходилось преодолевать на каждом шагу. Пушки то и дело разбирали и собирали, повозки разгружали, снимали с колес и переносили на руках через гору или болото. Вдруг, по северному обыкновению, почти тропическое пекло сменялось порывом арктического ветра, сыпал секущий дождь, и мы часами топтались в грязи, не трогаясь ни назад ни вперед. Это было утомительнее любого сражения, и мы в нашей молодой запальчивости не в шутку хотели побыстрее дойти до места и сразиться хоть с кем-нибудь. Говорю «мы», потому что позднее обменивался впечатлениями с графом Толстым и наши воспоминания совпадали до деталей.

Враг пока не дерзал нападать на усиленную бригаду Долгорукова, но и князь не хотел повторить промашки своего предшественника. Его предусмотрительность плохо вязалась с тем ярлыком отчаянных рыцарей, который навесили на братьев Долгоруковых. Начальнику корпуса Тучкову медлительность князя даже казалась чрезмерной. Тем не менее, отойдя на недальнее расстояние от Сердоболя, Долгоруков остановился почти на две недели и стал укрепляться. До него дошли слухи о больших силах мятежников, которые собираются у озера для нападения на его магазины[14], а возможно, и на самый Сердоболь. Вопреки требованиям Тучкова, князь не трогался с места до тех пор, пока не дождался обещанного подкрепления.

После этого отряд со всеми необходимыми предосторожностями двинулся к месту скопления шведских ополченцев, но не застал их в поселке. По сведениям местных жителей, войско шведов оказалось вовсе не так велико, как предполагалось. И вскоре сия утомительная беготня по болотам привела к столкновению.

Граф Толстой уверял меня, что в его первом сражении не было ничего, достойного упоминания. Оно походило скорее не на правильный бой регулярных войск, а на какую-то пугачевщину. Довольно большая толпа финских мужиков, вооруженных кто чем, при небольшом количестве солдат, которые мало отличались от крестьян одеждой и выучкой, собралась над обширной долиной, как бы продавленной среди гор допотопным ледником. Начальник этого воинства, какой-то шведский корнет, очевидно, воображал, что занял выгодную позицию, расставив своих людей на возвышении, однако не учел леса за спиною, преграждающего отход. Русские, напротив, построились в низине и не думали атаковать, стоя как вкопанные почти до полудня.

В чем бы ни заключалась стратагема князя Долгорукова, она, кажется, подействовала. Подобным же образом Американец при поединках белым оружием[15] обыкновенно давал противнику наброситься первым и нанести несколько ударов, чтобы приметить его слабости, а затем разделать в два счета. И верно, милиционеры вышли из себя и кинулись на русских кучей, размахивая топорами и вопя самым ужасным образом свое «ура!», которое позаимствовали у нас или, напротив, одолжили нам в баснословные времена.

Толстой, находившийся за цепью при князе Долгорукове, признавался, что момент был не из приятных. Но наши пехотинцы не дрогнули, подпустили шведов на расстояние выстрела и дали залп. Толпа остановилась в нерешительности, ибо некоторые пули достигли цели. Русские взяли ружья наперевес и медленным шагом пошли на врага под барабанный бой.

Вот и все сражение. До сумерек еще какие-то фанатики постреливали из леса, но Долгоруков приказал подвезти легкое орудие и выстрелить по ним картечью. Выстрелы смолкли.

Пленных мужиков разоружили и заставили на Библии поклясться, что они не будут больше воевать, а затем прогнали домой. С теми же из шведов, кто был в военной форме, разговор был другой. Если они признавались, что воевали в Свеаборгской крепости или Свартхольме и уже приносили клятву покорности русскому императору, то почитались изменниками и подлежали казни.

Честность таковых шведских пленных граничила с дуростью, непостижимой изворотливому российскому уму. Никто не мешал им солгать, что они никогда не бывали в Свеаборге и принадлежали к какой угодно другой команде. И однако среди этой первой партии захваченных оказалось трое солдат свеаборгского гарнизона, которые признали свою измену. Их глупая шведская честность была столь нестерпима, что у князя не поднялась на них рука. Он приказал конвою казаков отогнать их в вагенбург[16], а оттуда отправить на строительные работы вместе с обычными пленными.

Это задание было поручено нескольким казакам под командою хорунжего Полубесова, о котором придется рассказать отдельно. Ибо этот Полубесов был чем-то вроде знаменитости, и байки о нем передавались по всей Финляндской армии от Карелии до Лапландии, как в минувшую Крымскую войну анекдоты про севастопольского матроса Кошку. Хорунжий Полубесов постоянно находился в распоряжении Американца в Сердобольском отряде, а позднее, по окончании кампании, я и сам свел с ним непродолжительное знакомство, позволяющее судить об его характере.

Полубесов принадлежал к тому типу русских людей, который мог зародиться только в нашей стране с ее деспотическим, но формальным рабством, легко переходящим в самую дикую анархию. При всем внешнем добродушии такие люди не знают узды ни в геройстве, ни в зверстве, столь трудно различаемых на войне с ее почетной обязанностью убивать ближнего. Из таких типов, как Полубесов, в военное время развиваются Ермаки, если их раньше не повесят за мародерство. В мирное время он может быть примерным обывателем и вдруг зарезать проезжего купца за несколько монет. А во время смуты из них выходят Стеньки Разины.

Толстой рассказывал мне о каком-то наивном, гомерическом зверстве, с которым Полубесов расправлялся с противниками, не давая пощады даже пленным. (Так же, говорят, ведут себя природные американцы, привязывая пленного к столбу и с детским любопытством разрезая его на куски, пока он не испустит дух.) Но при этом не было более внимательного товарища, который всегда делился последним куском, не садился за обед, пока его люди не накормлены, и не моргнув отдавал вам последнюю рубаху.

При небольшом росте и довольно неказистой фигуре Полубесов обладал чрезвычайной ловкостью во всех воинских упражнениях, которыми так славились прежние донцы. Будучи немолод по тогдашним понятиям (лет тридцати пяти), на смотре он скакал рысью стоя ногами на седле, стрелял из своей длинной винтовки из-под брюха лошади, косил лозу шашкой и на галопе поднимал монету с земли. Когда же он при демонстрации рубки одним ударом распластал глиняную чучелу, то не у одного меня пошли по спине мурашки от сего отвратительного чавкающего звука.

Наконец, нельзя не вспомнить и о главном качестве Полубесова, в коем он был истинный артист, ежели это слово применимо к воровству. Ибо в этом нашем национальном промысле хорунжий обладал звериным чутьем и необычайной дерзостью. Вы могли спокойно оставить перед ним открытый кошелек, полный денег, и найти его через неделю нетронутым. Но когда надо было найти, где что плохо лежит из ничейной собственности (к которой, конечно, относится и казенная), то он отыскивал любой тайник с ловкостью факира и забирал его даже в том случае, если его стерегли с собаками и ружьями.

Полубесов при Толстом был то же самое, что Толстой при Долгорукове. Правой рукой, не согласующей своих действий с левой рукою и другими частями тела. А иногда и отделяющейся от них по собственным надобностям. С шайкой казаков, на степной лошаденке, повадкою напоминающей охотничью собаку, Полубесов рыскал впереди или по сторонам идущего отряда. И, точно как охотничья собака, вынюхивал и обшаривал все окрестности, пробегая в десять раз больший путь, чем его хозяин по тропе. Иногда он вовсе пропадал на целый день, а затем возвращался весь истерзанный, полумертвый от усталости, но горящий хищною радостью. И пригонял корову с бубенчиком, набитым землей, чтобы ее не нашли в лесу русские грабители.

— По молодости мы не думали, что обрекаем бедную финскую семью на голод, если не на смерть, — признавался Толстой. — Ежели бы мы платили обывателям за провизию серебром, по-европейски, они бы стерпели и нас, и любого другого завоевателя. Мы же выдавали вместо денег незначащие расписки, для сомнительного возмещения после войны. Из озорства я, бывало, писал в бумажке по-русски: «Подателю сего всыпать сто розог ниже спины». Это был дурной поступок, в котором я глубоко раскаиваюсь.

Двух шведов Полубесов связал арканом, как на барельефе царя Хаммурапи с изображением пленных рабов. А третьего, раненного в ногу корнета, посадил за своею спиною на лошадь. Руки шведа были свободны, чтобы он мог сзади держать Полубесова за талию (подобным образом кавалеристы иногда транспортируют пехотных), и выглядело это весьма комично. Товарищи трунили по поводу «новой барышни» Полубесова, тот загадочно посмеивался и отводил глаза, а швед, румяный желтоволосый парень открытого вида, одновременно морщился от боли и смеялся со всеми непонятным русским словам. Он был лет на десять моложе Полубесова и, пожалуй, гораздо сильнее, но ему отчего-то не приходило в голову сбросить казака с лошади и ускакать. Очевидно, согласившись на плен, он уже не считал себя находящимся в состоянии войны и обязан был слушаться.

Толстой тем временем играл на поляне в карты. Когда ему спустя полчаса сообщили, как забавно Полубесов конвоировал пленных, он сразу почуял неладное, схватил свое старое, пристрелянное пехотное ружье со штыком и поскакал следом.

Казаки ехали шагом, с песнями и остановками. Никто не ждал их скорого возвращения, и вместо того, чтобы гнать шведов целый день до следующего укрепленного лагеря и передать по этапу, они решили на полпути остановиться и устроить себе пикник. За этим-то приятным времяпрепровождением Толстой и нашел их по лошадиным следам в стороне от дороги. И вовремя.

Посреди поляны кипел в котле кулеш. Двое казаков, в расстегнутых мундирах, без сапог, курили трубки возле замшелого округлого валуна, напоминающего череп великана. Их лошадки со спутанными ногами щипали траву поодаль. А в лощине, шагах в десяти от костра, стояли на коленях трое людей со связанными за спиною руками. Пленные были уже разуты и раздеты до исподнего белья. Перед ними зияла свежевырытая яма, которой надлежало стать их братской могилой. Шведы навзрыд читали молитву за своим командиром. А за их спинами прохаживался Полубесов и жонглировал шашкой, как это любят делать казаки во время своих плясок. Сабля его, представляющая собой как бы сплошной сияющий круг, со свистом вращалась то в одной его руке, то в другой, то впереди, то над головой, то за спиною. И ежели Толстой явился бы несколькими минутами позднее, она бы, несомнительно, обрушилась на шеи несчастных.

При виде Толстого казаки стали поспешно натягивать сапоги, а Полубесов с ухмылкой убрал шашку в ножны. Хорунжий отрицал душегубские намерения, утверждая, что он лишь хотел подействовать на шведов умственно, чтобы им не вздумалось второй раз нарушать клятву белому царю. Тогда Федор Иванович напомнил Полубесову, что по артикулу за убивство пленника, попросившего пощады, полагается смерть, и велел немедленно развязать шведам руки. Полубесов неохотно повиновался и только проворчал что-то насчет «баловства», когда ему пришлось вернуть корнету его сверкающие кавалерийские сапоги со шпорами.

— Я счел, что эти воины уже достаточно наказаны, и разрешил им идти куда вздумается, но более не попадаться мне на глаза, — рассказывал Толстой. — Шведский офицер целовал мне руки и требовал, чтобы после войны я непременно приехал к нему в Стокгольм для знакомства с его матушкой. Он спрашивал мое имя, чтобы его будущие дети и вся его фамилия могли ежедневно поминать меня в своих молитвах. Я сказал, что меня следует называть «русский офицер» или, если угодно, мосье Теодор.

— Вы святой человек, мосье Теодор, — сказал корнет, опускаясь перед Американцем на колени.

Толстому пришлось буквально выталкивать шведов из плена, чтобы прекратить эту церемонию.

Весь обратный путь Полубесов дулся на Толстого из-за сапог. А по возвращении их ждала ужасная новость. Неподалеку от захваченного поселка были обнаружены тела трех русских егерей из исчезнувшего прошлою ночью пикета. Изрезанные трупы солдат с выколотыми глазами были повешены вверх ногами на деревьях, и их опознали по православным крестам. Вскоре нашелся и их начальник, унтер-офицер, которому во время этой бойни удалось незаметно отползти и убежать в лес.

Унтер-офицер рассказал, что несколько финских мужиков во главе с одним шведом в военной куртке приближились к солдатскому костру, разведенному вопреки правилам скрытности, и предложили выпить и закусить в знак примирения. Когда же все вместе уселись возле костра за угощение, мужики по знаку предводителя выхватили ножи и стали резать русских без милосердия, после чего надругались над мертвыми телами.

Князь Долгоруков в назидание велел перед погребением разложить истерзанные тела солдат на поляне и провести перед ними все свое войско. А затем принужден был взять меры противу местных жителей.

Почитаете ли вы Суворова великим человеком? По-вашему, он герой? Но для жителей варшавской Праги[17] или Измаила он был то же самое, что для нас Батый. Среди генералов двенадцатого года, кажется, нет для нас другого, который пользовался бы такою безусловною симпатией, как Алексей Петрович Ермолов. А для горцев Кавказа это людоед, которым матери пугают непослушных детей. В самой захудалой российской избе рядом с образами найдете лубок скачущего на коне «храброго Кульнева». Однако для финляндцев в ту войну полковник Кульнев был каким-то вездесущим, безжалостным дьяволом, не дающим покоя ни днем ни ночью. Кто здесь прав? И можно ли найти правого в таком ужасном деле, как война, и особливо война народная?

Весь мир рукоплескал подвигу Сарагосы и отчаянной храбрости испанских партизан, которые, вопреки ничтожеству своего правительства, страшными жертвами удерживали в Пиренеях почти такое же количество французских войск, какое сражалось в России. Французы между тем обвиняют испанских герильясов в таком средневековом изуверстве, которое давно невозможно ни в одной стране мира… кроме России. Русские, по их свидетельствам, также упражнялись в какой-то дремучей жестокости с захваченными французами: закалывали их вилами, сжигали заживо, обложивши хворостом, и закапывали живыми в землю, «чтобы не проливать кровь». Как было не применять против этих зверей расстрелов, поджогов и других укротительных мер?

Когда французский генерал называет наших казаков трусливыми насекомыми, за то что они не хотят выстроиться правильными рядами и подождать, пока кирасиры их атакуют как положено, нас это возмущает. Нам кажется невероятным, чтобы от одного названия этих «насекомых» расстроенные французские орды бросали ружья и разбегались прятаться в лес. Отчего же мы называем финляндских партизан толпами взбунтовавшихся мужиков, а горцев Шамиля кровожадными разбойниками? Ермолов ничуть не героичнее разбойника Шамиля. Наш Кульнев стоит их Сандельса. Партизан Давыдов — рыцарь, но партизан Фигнер — маньяк.

Вы спросите: «Неужели такой возвышенный человек, как князь Долгоруков, мог применять карательные меры противу мирных финляндцев?» Отвечу с тяжелым сердцем: «Не только мог — обязан был это делать». Ибо никакого другого способа обуздать партизанскую войну не существует ни в Испании, ни в России, ни на Кавказе. Ежели вы взялись отпиливать ногу больному человеку, нельзя же это делать гуманно и наполовину. Для избежания жестокостей среди мирного населения есть всего один, но верный способ — не начинать войны.

Когда князь Долгоруков попросил Толстого расследовать случай убийства русских солдат и примерно наказать виновных, Федор Иванович был поражен, словно получил пощечину.

— Это и есть то одно, но отчаянное задание, ваше сиятельство? — спросил он, поднимаясь из-за стола и вытягиваясь во фрунт.

— Это пока только просьба.

Князь подошел к своему пылкому адъютанту, обнял его за плечи и усадил обратно на скамью.

— Ты отлично знаешь, что я не могу поручить это дело Алексееву. Этот полицейский перепорет мне всю округу и перевешает всех, кроме виновных.

До начала первой наполеоновской кампании генерал Алексеев служил московским полицеймейстером. И хотя он был ничуть не хуже других генералов, ему все поминали его прошлое из-за прирожденного русского отвращения к полиции.

Долгоруков расстелил на столе перед Американцем истертую походную карту и провел по ней дымящимся чубуком.

— Если я сегодня пойду на соединение с Тучковым, то завтра сотни мужиков с ружьями будет достаточно, чтобы ударить на мое депо и лишить меня припасов. Расстояние, равное пути от Москвы до Тулы, мы прошли в месяц. Тучков забросал меня упреками, мольбами и приказами о помощи. Но если ты не усмиришь эту пугачевщину, они не дадут спокойно воевать.

Долгоруков заглянул Толстому в глаза.

— Я не могу и не хочу тебя принуждать. Одно слово: да или нет?

— Я их успокою, — пообещал Толстой.

Более чем достаточно было сказано о буйстве Американца Толстого и его презрении к любым общежительным нормам. Но никто еще, кажется, не упоминал об его деловых свойствах, которые при должном развитии могли бы сделать из него незаурядного военачальника или администратора. Вы удивлены? А ведь именно в этом, на мой взгляд, и коренилась неприязнь Толстого к генералу Ермолову, который слишком напоминал Американца во всех отношениях, кроме одного: Ермолов состоялся историческим деятелем.

Первым делом Толстой обязал местного пастора созвать по списку всех членов его прихода, которые и составляли население округи — разбросанное по лесам и практически неуловимое. К середине следующего дня на площади перед киркой, представляющей собой умственный центр этого уезда, были собраны все, за исключением больных и расслабленных. Тех же, кто без уважительной причины не явился на зов пастора, можно было почти безошибочно причислить к вероятным бунтовщикам.

Перед внушительным строем отборных солдат в белых ремнях и киверах, надвинутых на самые глаза, Толстой зачитал мужикам по-немецки прокламацию царя, в которой Александр объявлял о своем миролюбии и обещал финляндцам сохранить все конституционные вольности, какими они пользовались при шведах. Пастор приблизительно перевел это на финский язык, понятный большинству присутствующих. После августейшего обращения затрещал барабан и мужикам разрешили надеть шапки.

Затем Толстой обратился к ним по-свойски:

— Вам известно, что третьего дня в лесу были замучены трое русских солдат. Виновны в этом злодействе три или четыре местных жителя во главе с человеком в военной форме, которого не могу назвать солдатом из-за его подлости. Таковые действия вероломных убийц не отвечают никаким правилам ведения войны, ни Божьим, ни человеческим понятиям. Люди, сотворившие таковое злодейство, не суть люди, но бешеные звери, которых надлежит изловить и уничтожить. Что же вы не переводите, падре?..

Итак, я приказываю именем его императорского величества, и пусть никто не говорит, что не слышал. Все виды огнестрельного и белого оружия, имеющиеся в распоряжении местных жителей либо членов их семей, включая охотничьи ружья и рогатины, должны быть незамедлительно принесены на эту площадь и переданы под расписку русскому офицеру. За каждое ружье вам будет выдано вознаграждение два серебряных рубля, за саблю, полусаблю, шпагу или палаш — один рубль и полтора рубля — за пистолет. Ежели кто приведет и лошадь, тот получит десять рублей серебром…

К исходу сего же дня вам надлежит представить мне имена бунтовщиков, которые примкнули к вооруженным шайкам и участвовали в нападении на русский пикет. За имя их предводителя русское правительство обещает премию в сто рублей и полную конфиденциальность.

— Им непонятно будет, что такое конфиденциальность, — сказал священник, снимая круглую шляпу и отирая пот со лба.

— Обещаю не разглашать предателя, — брезгливо объяснил Толстой. — В противном случае ваше селение будет предано огню, а равное количество заложников — повешено на площади.

Психическое воззвание Толстого парализовало ужасом всю округу, но не привело к желаемому результату. В течение дня в приемный пункт на площади была принесена заржавленная сабля без ручки, выкованная в Туле в 1701 году, допотопная пищаль с раструбом, но без замка и двенадцатифунтовое чугунное ядро, которое финская хозяйка использовала вместо пресса при засолке капусты. Сколь ни ничтожны были эти трофеи, но и они были получены, очевидно, не из лояльности русскому правительству, а для наживы. После долгих препирательств русский интендант выдал за саблю пятьдесят копеек, столько же заплатил за пищаль и вовсе ничего — за ядро. Так что жадная чухонка вынуждена была тащить свое добро обратно домой.

Финляндцы обладали истинно римской доблестью либо действительно не знали виновников ночного душегубства. Несмотря на значительную сумму премии и страшную угрозу Толстого, ни один из них не выдал зачинщика. В том же, что этот человек продолжает находиться где-то рядом, Американец не мог сомневаться. Не спрыгнул же он ночью с облака, чтобы затем нырнуть в болото?

Толстой приступил ко второму пункту своего коварного плана. В ночь он приказал Полубесову ворваться в ближайшие жилища, схватить там трех взрослых мужчин и запереть их в подвале пасторского дома, где расположился русский штаб. Каковое задание было выполнено хорунжим даже с избыточным рвением, ибо после арестации все физиогномии и бока аманатов были покрыты синяками и ссадинами. Полубесов сочувствовал карательным мерам и только недоумевал, для чего Толстой не разрешил ему казнить тех трех военнопленных, а теперь взамен собирается повесить трех других, невинных.

Утром глашатай в сопровождении пастора и бургомистра объехал все мызы и хутора в пределах досягаемости и объявил, что русское командование принуждено взять суровую меру против населения, не желающего вернуться к мирной жизни. Сегодня ночью были захвачены три аманата по числу убиенных российских служителей. И завтра поутру эти трое будут повешены на площади перед киркой, если до того времени преступники не станут известны.

Депутация старейшин во главе с пастором явилась к князю Долгорукову с мольбой оградить их от мучительства страшного господина Теодора, ибо они никогда не помышляли поднимать оружие против царя и не желают ничего, кроме мирной жизни честных обывателей. Однако князь возразил, что граф Теодор действует по его распоряжению. И при всем сочувствии к страданиям мирных людей он не видит иного способа положить конец кровопролитию в этом крае.

Под вечер заложникам была объявлена их участь. Саперы начали сооружать на площади помост со ступенями и раму из трех бревен наподобие детской качели. Цинические шутки работников и веселый перестук молотков ужасом отдавались в сердцах несчастных финляндцев, наблюдавших за этими приготовлениями из зарешеченного подвального оконца. После возведения виселицы заложники пожелали причаститься святых тайн. Пастор провел с ними около часа, а затем явился к Толстому для секретного разговора.

«Подействовало, — решил Американец, весело глядя в рыбьи глаза священника, опушенные одуванчиками белых ресниц. — Сейчас начнет сдавать». По конопатому лицу пастора трудно было определить, какие чувства он сейчас испытывает. Это могло быть тупое равнодушие к собственной участи, а могла быть резигнация отчаяния, которая гораздо опаснее истерических выходок какого-нибудь итальянца. На мгновение Толстому показалось, что сейчас этот непостижимый человек выхватит из-под своей рясы стилет и по самую рукоятку вонзит в его сердце. Однако сделать это в штабе, где сновали вооруженные люди, было бы неловко. И как бы в подтверждение подозрения Толстого пастор предложил ему прогуляться до беседки.

Пастор шел впереди по усыпанной битым кирпичом дорожке, с каким-то дамским кокетством поддерживая мантию со стоячим белым воротничком, надетую ради службы. Кирпичная крошка трещала под деревянными каблуками грубых башмаков, и длинная тень священника, напоминающая формой — конус с кругом наверху — замочную скважину, прыгала следом за ним по грядкам. Толстой увидел штопку на плече траченной молью мантии, которая, возможно, служила еще отцу этого человека, представил себе волкан переживаний, клокочущий под его вялой вежливостью, и вдруг почувствовал в сердце горячий укол сочувствия.

Они остановились у беседки, под старой березой с черным корявым низом ствола, придающей пейзажу совершенно российский вид. Пастор перебирал четки, и Толстой не форсировал разговора, чтобы его не спугнуть.

— Я был сейчас у приговоренных, — сообщил пастор и снова крепко замолчал.

— Очевидно, они сообщили вам что-то важное на исповеди? — подсказал Американец, который начинал терять терпение от скандинавского темперамента.

— Эти люди невиновны перед Богом и вашим царем. И я не могу допустить гибели трех мирных людей.

— Вы долго вспоминали о своей христианской обязанности, — сухо заметил Толстой и подумал: «Полно ломаться».

Священник взял шляпу под мышку, потер пальцем переносицу и оперся о березу, словно в приступе дурноты. «Да что это с ним? — встревожился Федор Иванович. — Не отдал бы душу богу от переживаний раньше времени».

Пастор, однако, скоро оправился, надел свое сомбреро и продолжал как ни в чем не бывало:

— Я имею сообщить вам имя человека, которого вы разыскиваете.

— Сообщите, — в сторону сказал Толстой, покусывая былинку.

— Вы обещаете выпустить пленных, когда я вам его назову?

Это напоминало картежную игру, и Американец решил вытянуть все козыри противника, прежде чем раскрыть свои.

— Мне нужно не имя, а человек. Когда преступник будет в моих руках, ваши односельчане пойдут домой.

Как и следовало ожидать, твердость Толстого обескуражила пастора. Священник почувствовал, что почва уходит из-под его ног, и был уже согласен на уступку при соблюдении внешних приличий.

— Я также сообщу вам его место жительства, — пробормотал пастор в землю.

— Однако может оказаться, что он случайно отошел в гости, — заметил Толстой с вопросительной интонацией.

— У его единственной дочери завтра день рождения, который он, конечно же, захочет провести в кругу семьи.

— Итак, я вас слушаю, — ласково сказал Толстой, поглаживая заштопанное плечо доносчика.

— Это фельдфебель Нюландского полка Уго Ларссон. Он живет на мызе у водопада, где мельница. Теперь наши люди свободны?

— Они будут свободны, как только Ларссон займет их место, — твердо сказал Толстой. — Тогда же вы сможете получить свои сто рублей (он чуть не произнес «тридцать сребреников»).

— Я прошу вас отдать деньги вдове Ларссона после его казни, — сказал пастор обычным вялым голосом. — И передайте фельдфебелю, что отец им гордится и молится за него.

— С удовольствием, как только буду иметь честь встретиться с господином Ларссоном. Кто же его отец?

— Я, — ответил священник.

В воскресенье, накануне дня рождения дочери Ларссона, финны собрались в кирке молиться за избавление от русских варваров. К вечерне пришла и молоденькая фру Ларссон с дочерью и пожилой работницей. Толстой тем временем оделся как можно неприметнее, сунул за пояс два заряженных пистолета и пешком отправился к водопаду, на мызу фельдфебеля.

В обычное время, свободное от воинских обязанностей, фельдфебель Ларссон был мельником. Он был, следовательно, человеком состоятельным по здешним меркам и жил в довольно красивом деревянном двухэтажном доме под железною крышей, выкрашенном по местному обычаю красноватой водяной краской. Дом Ларссона, окруженный хозяйственными постройками, возвышался на пригорке, и к нему вели крутые ступени, высеченные из дикого камня. Однако Американец обошел усадьбу лесом, продрался сквозь кусты и перелез через высокий забор по приставленному бревну. Изучив расположение дома, все входы и выходы, он таким же манером и удалился.

Начало следующего дня от рассвета до полудня Толстой, Полубесов и еще двое охотников из казаков провели в яме за мельницей, откуда хорошо просматривалась единственная дорога к мызе, но за все это время не заметили никого, кроме замотанной платками девочки в чепчике и деревянных башмаках, совершающей моцион со своей козой. Толстой уже начал подозревать самоотверженного пастора в обмане, но Полубесов метнулся на разведку, мигом вернулся и сообщил, что «голубок залетел в силок». В доме вовсю идет приготовление к празднику. Из открытого окна доносятся умопомрачительные ароматы жаркого, звон посуды и звуки клавикордов. А сам господин Ларссон, словно явившись из-под земли, в исподнем колет дрова во дворе.

— Жена унтер-офицера играет на клавикордах? — переспросил Толстой.

— Так точно, если не дочка, — отвечал запыхавшийся Полубесов.

— И этот народ мы пытаемся покорить… — покачал головою Федор Иванович.

Впрочем, пора было действовать. Примерно через полчаса, когда, по расчету Толстого, шведское семейство должно было расположиться за столом, два казака, захватив с собою пастушку с ее неразлучной козой, взошли во двор по каменной лестнице. По странному местному обычаю ворота не были заперты. Казак приказал девочке отцепиться наконец от козы, постучать в дверь молотком и позвать фру Ларссон, якобы по делу от матушки. Между тем Толстой и Полубесов перелезли через забор со стороны леса и притаились у черного хода — на тот конец, если оборотень не дастся в руки по-хорошему и попытается уйти. Судя по тому, как Ларссон разделал в лесу русских егерей, борьба предстояла не на жизнь, а на смерть. Кроме двух пистолетов Толстой захватил с собою кинжал. А Полубесов держал наготове аркан, чтобы сразу опутать шведу руки, ежели он начнет блажить.

События, однако, приняли иной оборот. Звуки музыки на втором этаже смолкли. Тишина продолжалась несколько минут, которые показались Толстому часами. Затем внизу хлопнули подряд два выстрела и из парадного навстречу Толстому выбежала заплаканная пастушка с криком: «Русские убиты!»

Один из казаков сидел на поленнице бледный и зажимал окровавленное плечо. Другой, не в силах подняться, корчился на полу прихожей. Он был ранен пулей в бедро. Изранивший их из двуствольного пистолета Ларссон не покидал дома, но и внутри его не обнаружили. На втором этаже за накрытым столом сидела потрясенная фру Ларссон, сжимая в объятиях напуганную дочь. Из нее не удалось вытянуть ни слова.

Наконец Полубесов с его инстинктом ищейки нашел под лестницей лаз, ведущий в подземелье. Выйдя за спиною жены, как за щитом, в темные сени, фельдфебель сделал два ловких выстрела по казакам, прежде чем они успели опомниться, а затем нырнул в подземный ход и вышел в лес с другой стороны ограды. Ловить его в лесу было бесполезно.

Проигрывать таким позорным образом было не в характере Федора Толстого. Однако пастор честно выполнил свои обязательства, и заложников пришлось отпустить. Убийство российских подданных тем не менее не могло остаться без возмездия. И князь Долгоруков приказал сжечь дом фельдфебеля Ларссона при обязательном присутствии всех обывателей. Генерал Алексеев также рекомендовал разрушить принадлежащую Ларссону мельницу, дабы посадить мятежников на диэту из древесной коры, но сия мера показалась Долгорукову неразумной. Вдали от густонаселенных мест, где сейчас солдаты могли хотя бы иногда получать печеный хлеб, это уподобилось бы отпиливанию ветки, на которой восседает легкомысленный пильщик.

В виду угрюмой, безмолвной толпы финских мужиков и баб, которые послушно стеклись по зову пастыря из своих лесных нор, русские солдаты стали проворно обкладывать хворостом просторные, высокие хоромы Ларссона, не уступающие лучшему в поселке дому его отца. Глядя на эти безумные действия, не имеющие никакого человеческого оправдания, нищие финны и их крепостные русские враги невольно прикидывали, сколько лет жизни и добровольных лишений было вложено в своеручную постройку такового дворца, сколько каторжного труда проделано и сколько радости пережито этой простой семьей при переезде из временной землянки, еще сохранившейся за оградой. Даже русские солдаты, выстроенные вокруг дома во избежание беспорядка, не вспоминали сейчас о погибших товарищах и не испытывали мстительной радости. Дом представлялся им живым существом, и они ужасались, словно им предстояло сжечь человека.

Вспоминая с графом те страшные события 1808 года, мы, конечно, не могли избежать сравнения с апокалипсисом, который нам пришлось пережить четырьмя годами позднее на нашей собственной несчастной родине. И если правда, что Господь насылает возмездие на грешников руками Сатаны и аггелов его, то мы свое получили стократной мерой. Что мне за дело до Ростопчина, который в позе древнего римлянина спалил двухмиллионный дворец и не слишком от этого обеднел? Но по ночам во сне мне являются финские, русские или польские крестьяне, на глазах у которых солдаты-освободители разбирают на дрова их единственную избушку, и я просыпаюсь в нестерпимой тоске. Господи, я не оспариваю Твоего возмездия, но отчего оно так часто падает на невиновных людей?

После того как первый этаж был по самые окна обложен хворостом, один из митавских драгун, коренной финляндец по происхождению, прочитал на финском языке приговор, в котором русский генерал объяснял свои действия изменой фельдфебеля Ларссона, давшего клятву покорности императору Александру, но преступившего ее самым вероломным образом.

— Отныне каждый житель Финляндии, застигнутый с оружием в руках или хранящий оное в своем доме, если он только не является служителем регулярной шведской армии, будет повешен без суда, а его жилище будет предано огню, как дом бывшего фельдфебеля Ларссона.

После этих слов глашатая финские мужики, при всей их мнимой покорности, стали что-то злобно выкрикивать и потрясать кулаками, напирая на русский строй. Однако их крики были заглушены барабанною дробью и упертые в грудь штыки охладили их ярость. Казак поднес факел к подножию хворостяной кучи, ветки мигом занялись, огонь сначала затрещал в глубине и вдруг взметнулся под самую крышу. Вся толпа, русские и финны, разом выдохнула и замерла, словно загипнотизированная.

Теперь единственным действующим лицом стал огонь, который опоясывал дом, поднимаясь все выше и проникая вовнутрь. Вдруг лопнули одно за другим стекла первого этажа, и пламя, гуляющее уже внутри дома, пыхнуло с новой силой. Солдаты из оцепления опустили ружья и отшатнулись от жара. Русские и финны смешались.

— В этот миг оконце чердака отворилось и я, признаюсь, впервые в жизни остолбенел, — рассказывал Американец. — Ибо увидел в окне, среди клубов дыма, молодую жену Ларссона с четырехлетнею дочерью на руках. Несколько мужчин из местных попытались проникнуть в дом, но отпрыгнули из-за нестерпимого жара. Женщины визжали. Все в панике метались по двору. Мне ясно явилась мысль, что сейчас на моих глазах заживо сгорит молодая прекрасная женщина с малолетним невинным ребенком и виновник этому я, русский офицер и дворянин Федор Толстой.

Тут Толстого оттолкнули в сторону без всяких церемоний. Хорунжий Полубесов облил себя водою, намочил в ведре кафтан и, обмотавшись им с головой, бросился в самое пекло. Несколько минут во дворе стояло мертвое молчание, нарушаемое только мушкетными выстрелами пылающих бревен. Неожиданно из адского пламени явился Полубесов с завернутою девочкой в руках. От него валил пар, ошпаренное лицо почернело, а волоса обуглились. Он передал девочку одному из солдат, окатился еще раз водою, и не успел никто моргнуть глазом, как он вернулся с ее матерью.

Миньятюрная фру Ларссон держалась за шею казака так сильно, что ее пальцы пришлось расцеплять. Она была толико потрясена, что даже забыла поблагодарить русского героя за спасение дочери. А через минуту пламя бросилось на крышу из того окошка, где только что металась женщина.

…После этого случая партизанские действия в здешних местах не возобновлялись. Начиналась осень, и крестьяне возвращались из лесов для сбора урожая.

Опьянение Ахилла

Американец Толстой писал не очень грамотно. К тому же в свою устную и письменную речь он вворачивал такие выражения, которые не принято использовать в литературе. Но говорил он смачно и так уморительно, что всегда собирал толпу слушателей. Вернее сказать, толпа восхищенных поклонников сих устных новелл облепляла его повсюду, где бы ни рокотал его внушительный говорок. А ведь он отнюдь не украшал речь риторическими приемами и книжными заготовками, как записные козеры[18]. Не раз мне приходилось наблюдать, как иной московский парижанин в роли Чацкого изо всех сил блистал сарказмами при Толстом, пытаясь перетянуть на себя внимание дам. Но стоило только Американцу бросить несколько небрежных фраз, как Чацкий сдувался, бесился, кривился и, наконец, присоединялся к кружку помирающих со смеху.

Ежели бы Федор Толстой имел способность или охоту оформлять хотя бы некоторые из своих анекдотов в письменном виде, он, несомнительно, вошел бы в число наших лучших беллетристов. Впрочем, мои наблюдения показывают, что люди, которые красну говорят, очень редко так же пишут, вполне выговаривая весь свой творческий пыл. А лучшие писатели, коих я знавал на своем веку, бывали довольно косноязычны и не весьма ловки в обращении.

Я записал по памяти, с возможною точностью, один из анекдотов графа Толстого об его финляндской службе, который он любил повторять за бокалом вина, каждый раз с новыми вариациями. Однако я вижу, что этот рассказ, лишенный особого магнетизма, исходившего от Американца при самом его молчании, представляет собою лишь условный скелет оригинала.

* * *

После соединения Сердобольского отряда, в котором я служил при князе Долгорукове, с главными силами генерала Тучкова-первого наш противник убоялся окружения и покинул свое укрепление, где отбивался несколько месяцев кряду. Было заключено перемирие, и война превратилась в пикник.

Кроме разъездов и обычной караульной службы, делать было нечего. Офицеры валялись по целым дням в палатках, пили, пели да ходили друг к другу «в гости» к соседнему костру, где можно было перекусить и перекинуться в картишки. Всего за несколько дней покоя наш табор стал обрастать хозяйством. У одного офицера искусники саперы воздвигли немыслимый балаган в форме дворца китайского мандарина, с флюгером-драконом на пагоде; у другого каждый вечер давал концерты хор музыкантов с ложками, рогами и балалайками; третий держал открытый стол для всех желающих с меню из пяти грибных блюд и наливкою из лесных ягод.

Вошло в моду фехтование на саблях. Слово за слово, офицеры выходили «в огород», то есть на ровную поляну у реки, и начинали рубиться, иногда не на шутку. В огороде каждое утро собиралось по несколько пар фехтовальщиков, зрители переходили от одной пары к другой, делали ставки, и почти каждодневно с поляны уводили кого-нибудь с рассеченным лбом или отрубленным пальцем. За неделю отдыха наш отряд понес больше потерь, чем за месяц похода по лесам. Я учился фехтованию у Севербрика, одного из лучших мастеров того времени. И признаюсь, что шведское правительство должно было наградить меня за фехтовальные успехи каким-нибудь немаловажным орденом.

Однако же я отправился на эту войну не только для того, чтобы калечить своих товарищей. Мне давно не терпелось переведаться с каким-нибудь шведским удальцом по-настоящему, насмерть, как Ахилл сражался с Гектором, и притащить его труп в крови и прахе, за ноги привязанный к лошади. Мне было в ту пору двадцать шесть лет, я немало успел повидать, но, стыдно сказать, в голове моей еще не совсем отцедились всякие троянские бредни: все эти Ахиллы, Патроклы, Агамемноны и тому подобная Эллада. Я не в шутку порой воображал, что наш поход — это новая «Илиада», Тучков — наш Агамемнон, Сандельс, пожалуй, что Гектор, хорунжий Полубесов — Одиссей, ну а я, разумеется, Ахилл. Без всякой критической поправки на наш мелочный век, на дикий слог гекзаметров и северную погоду я решил, что не успокоюсь, пока в точности не повторю какой-нибудь из подвигов Ахиллеса. Оставалось найти не менее полоумного Гектора со шведской стороны.

Тем временем наши разъезды встречались со шведскими драгунами, но по правилам перемирия не стреляли друг в друга, а с любопытством рассматривали противников, вступали с ними в разговоры, а иногда и в обмен. С нашей стороны как раз стали доходить обозы с провиантом, которых мы ожидали с начала похода. А шведы были богаты английским ромом, коим хитроумные британцы щедро снабжали союзников взамен солдат.

Итак, не разглашая своего замысла, я поутру отправился в разъезд с моим приятелем хорунжим Полубесовым якобы из любопытства посмотреть на шведских кавалеристов и добыть у них рому для генеральского стола. Своей лошади у меня тогда не было, и Полубесов для прогулки одолжил мне косматое низкорослое финское животное с флегматическим северным характером, который оказался столь же обманчив, как нрав наших супостатов.

Такая арктическая лошадь не отличалась статями арабских жеребцов, зато почти не нуждалась в пище и могла выковыривать корм даже из-под снега, да при этом была на редкость вынослива. Шведские кавалеристы, таким образом, разъезжали на киргизских лошадях с примесью северного оленя, незаменимых в дикой природе Финляндии. Однако у этой задумчивой скотины был один, и крупный, недостаток. Она не годилась для сражения с копьем. Потому ли, что в памяти сей древнейшей породы были еще живы воспоминания о первобытных охотниках с их кремневыми пиками, или по другой какой причине, но вид длинной палки был для нее совершенно нестерпим. Когда король-актер Густав III в пику Екатерине II решил вооружить своих конников пиками на манер наших казаков, из этой реформы ничего не вышло. Лошади шведских «казаков» немилосердно брыкались и сбрасывали седоков еще до того, как те успевали пикироваться с нашими.

Затемно покинув лагерь, мы на рассвете добрались до русских постов, сменили их и поехали вдоль реки, служившей условною границей. Стояла пора, называемая в Финляндии летом святой Бригитты, а по-нашему — бабье лето. Иней на чахлой траве быстро истаивал, сверкая радугами мильонов жемчужных бусин, а от реки, как из кастрюли, валил густой пар, который стелился по низине седыми бородатыми клочьями.

Речка нырнула в мрачные каменистые дебри, мы выбрались на неубранное поле ржи, и Полубесов указал мне нагайкой на синий зубчатый горб леса по ту сторону:

— Вот они!

Шведы были в таком же количестве, как мы: пять человек с офицером. Они одеты были в короткие синие куртки с черными ремнями крест-накрест, желтые штаны и какие-то диковинные стальные шишаки, как у актеров из трагедии «Король Леар». А их предводитель выделялся роскошной круглой хорьковой шапкой с хвостами — наподобие тех, что носили канадские пионеры. По этой шапке мы без труда опознали знаменитого начальника шведского авангарда, скандинавского Кульнева — капитана Мульма. О лучшем Гекторе не приходилось и мечтать.

Взведя на всякий случай курки, мы медленным шагом поехали в сторону шведов. И они тронулись нам навстречу в объезд поля. Шагах в двадцати мы остановились, ревниво разглядывая друг друга.

— Ты разумеешь по-немецки, так скажи им что-нибудь, ваше сиятельство, — предложил мне Полубесов, оглаживая шею рыжего донца.

Я подтолкнул в бока мою арктическую лошадку, она проржала что-то по-фински своим лохматым сестрам из вражеского отряда и сделала несколько деликатных шагов в сторону капитана Мульма. После этого, не будучи принуждаем к дальнейшему движению, мой букефал остановился.

— Гутен морген! — сказал я, приподымая финский вязаный колпак, который заменял мне кивер.

Это, признаюсь, были едва ли не первые германские слова, всплывшие в памяти со времен моих детских занятий с наемным немецким дядькою. Однако, как я успел заметить в нынешней кампании, немецкий язык не настолько отличался от шведского, чтобы вовсе быть непонятым. Полагаю, что швед может так же легко при желании сговориться с немцем, как русский человек с хохлом.

— Гутен таг! — ответил капитан Мульм и пошевелил растопыренными пальцами поднятой руки с игривостью, которая показалась мне не совсем античной.

«Ах ты, шведский гусак», — подумал я, распаляя себя гневом, и приступил к моему делу. Я решил бросить вызов Мульму гекзаметром, на языке Ахиллеса, а точнее на языке Гнедича, который точно знает, как говорил Ахиллес.

Что ты мне машешь рукой, капитан богоравный?

Или давно не глотал ты хорьковую шляпу?

Вынь же свой меч из влагалища, но не того,

что таится меж ног дивнооких финляндок,

А из того, что висит у тебя на бедре,

ударяяся звучно о стремя!

Сей монолог я произнес голосом трагического актера, завывая, вращая глазами и жестикулируя свободной рукой. Казаки за моей спиною ржали, а хорунжий Полубесов так скорчился от сдавленного смеха, что ему пришлось упереться лбом в гриву лошади. Шведы, напротив, наблюдали мою экзальтацию совершенно хладнокровно, как будто я им зачитывал официальную ноту российского кабинета. Сдвинувшись лошадями, они шепотом что-то обсудили, а затем капитан Мульм по-французски обратился ко мне:

— Мы не разумеем татарского языка. Благоволите сказать то же самое на шведском или любом другом европейском языке.

В каждом русском человеке содержится от одной до трех четвертей татарской крови. А в представителях столбового дворянства, к коему я имею честь принадлежать, таковая примесь иногда достигает девяноста процентов. И однако упоминание этого генеалогического факта кажется нам обидным от своих и прямо издевательским от иностранцев. Как, это заросшее рыжей бородою чухонское рыло в драном зипунишке и башкирском треухе смеет упрекать меня в недостатке европейской тонкости? Так я же отвечу ему по-русски!

— Вынимай свою селедку, чухонская морда, пока я не отрубил тебе уши! — сказал я уже без декламации, обычным тоном, да еще присовокупил к этому приглашению короткое выражение, которое русские из целомудрия считают татарским заимствованием.

Для того чтобы в точности привести ответ моего шведского визави, я принужден попросить дам на несколько мгновений покинуть комнату или хотя бы заткнуть ушки. Ибо наши противники, прежде чем освоиться с тактикой русских войск, научились пользоваться их главным оружием — матерной бранью. И я не раз слыхал, как финляндцы весьма ловко применяли русские обороты в тех случаях, когда собственные средства шведского и финского языков оказывались пресными.

— Iddi ti v jopu! — сказал мне капитан Мульм так отчетливо, словно зачитал по шведско-русскому разговорнику.

Ну какой Ахилл, Геракл или хотя бы Челубей выдержал бы такое оскорбление? Я решил прикончить наглеца на месте и для этого использовать самое гомерическое оружие — копье одного из моих казаков. Поскольку пращей и бронзовых мечей на вооружении российской армии на тот момент не состояло.

Мульм правильно оценил мое настроение, мигом выхватил из кобуры полированный кавалерийский пистолет и стал прилаживать к нему приклад, который шведские драгуны используют для точного прицеливания. Я уже не помнил себя от ярости и превратился в свирепую машину для убийства, как всегда происходит со мною на поединках. Но и капитану Мульму с его сноровкой, видно, не привыкать было отправлять к Аиду ближнего своего. Еще мгновение — и один из нас, проколотый или подстреленный, обагрил бы кровью каменистую финскую почву, а скорее, потоки нашей крови смешались бы под копытами лошадей, как бывает, когда оба противника чересчур ретивы. Но тут мой конь предательски вспомнил о своем национальном долге.

Заметив дико скошенным глазом в моей руке какую-то длинную страшную палку с тряпкой на конце, чертов букефал начал, что называется, козлить: взбрыкивать поочередно то задними, то передними ногами, то обеими парами ног одновременно, крутиться, изгибаться и пытаться сбросить со спины седока, то бишь меня. Таковые его усилия в конце концов и привели к желаемому результату. Упрямая скотина отбежала в сторону, а я со своим дурацким копьем остался лежать в лопухах, так и не обагрив рук кровью ненавистного врага.

— Ja so, — произнес капитан Мульм обычное шведское присловье, неизвестно что означающее, развинтил блестящий пистолет и спокойно убрал его в седельную кобуру.

При падении я ушиб бок и потерял всякое настроение продолжать сей подвиг. А хорунжий Полубесов, поднимая меня из канавки и отряхивая с материнскою заботливостью, сообщил истину, которую я пронес через все последующие битвы, гомерические и обычные:

— На войне, как в церкви, материться нельзя. Сам пропадешь и на нас навлечешь несчастье.

Всю ночь я пылал местью, не мог сомкнуть глаз и видел перед собою, как наяву, издевательскую ухмылку Мульма. Более всего меня оскорбило не его ругательство, вполне привычное для русского уха, но его брезгливая мина, которая словно относилась к шалливому мальчишке, ломающему перед ним комедию на деревянной лошадке, с жестяною сабелькой в руках.

Едва забрезжил рассвет, как я растолкал Полубесова и потребовал тотчас проводить меня к нашим аванпостам. Мой оруженосец отнюдь не удивился этой затее, поскольку был склонен к любым проделкам и не менее моего истомился кратковременным миром. По его энтузиазму я догадался, что он рассматривает это дело чести как повод завладеть роскошной хорьковой шапкой Гектора a la Canadien.

Не прошло получаса, как мы съехались с пикетом капитана Мульма, словно и не расставались намедни. На сей раз мой обидчик был не расположен шутить и обратился ко мне первым.

— Прежде чем решить наш вопрос, я хотел бы узнать, с кем имею честь.

— Поручик граф Толстой к вашим услугам, — отвечал я в том же приличном тоне, поскольку мои ночные бредни успели рассеяться и я видел, что капитан ведет себя по правилам.

— Не вас ли называют Американец Теодор? — продолжал Мульм, рассматривая меня с почтительным любопытством.

— Это мое прозвище, — отвечал я также с любопытством, ибо мой гнев совсем улетучился.

— Перед разделкой я должен выполнить поручение знакомого корнета Брунсвика, который обязан вам жизнью, — сказал Мульм, жестом подзывая одного из своих лесных рыцарей. — После плена Брунсвик подал прошение об отставке по болезни и был отправлен в Швецию, но перед тем просил передать вам подарок — этот бочонок рома.

Шведский солдат спешился, отвязал притороченный к седлу бочонок поместительностью с ведерко и с явным сожалением преподнес его мне. При виде такового сокровища мой Полубесов, кажется, даже забыл о трофее, ради которого приехал.

— А что, как ты, ваше сиятельство, заколол бы его вчера? — шепнул он с укоризной.

Я был в замешательстве. Даже самый заядлый бретер не может равномерно злобствовать два дня кряду. Мне же, признаюсь, пришелся по душе благородный поступок шведа, которому никто, казалось, не мешал присвоить бочку драгоценного напитка, вместо того чтобы отдавать ее русскому бузотеру. Дело чести, однако, было запущено после вчерашнего скандала, и предстояло довести его до пристойного конца. Вдруг меня осенило.

— Мне также известно, с кем я говорю, — сказал я. — Имя капитана Мульма пользуется уважением среди русских. Но наше недоразумение зашло слишком далеко, чтобы разрешиться одними словами. Итак, как лицо оскорбленное, я считаю вправе предложить мои правила поединка…

— Бери, ваше сиятельство, пока он не передумал, — вмешался Полубесов, обеспокоенный моей витиеватой французской тирадой, после которой бочонок все еще оставался на траве.

— Я предлагаю вам дуэль на стаканах — кто кого перепьет, — продолжал я, глухой к терзаниям казака. — Количество и крепость напитка, переданного корнетом Брунсвиком, позволяют предположить, что, испив его до дна, один из нас лишится чувств, а может, и самой жизни. Тот же из соперников, который после этого сможет продемонстрировать секундантам свою трезвость стоянием на одной ноге в течение двадцати секунд, считается безусловным победителем. Согласны ли вы с моими условиями?

— Они мне кажутся тяжелыми, но справедливыми, — отвечал сей потомок викингов.

За свою жизнь я участвовал в десятках поединков на всех вообразимых видах белого и огнестрельного оружия вплоть до четырехфунтового картаула[19]. Однажды я даже дрался с противником в холодных водах Балтийского моря и вышел, так сказать, сухим из воды. Но поединок с капитаном Мульмом в 1808 году был, безусловно, самым долгим и жестоким в моей жизни. Как сказал бы Наполеон, швед в нем подтвердил свою непобедимость, а русский стяжал славу быть непобедимым. Или наоборот.

Всем известна склонность русских к горячительным напиткам. И мы, русские люди, основательно считаем, что, при постоянном отставании России в вопросах механики, комфорта и гражданских свобод, перепить нас невозможно. Однако опыт путешественника убедил меня в том, что таковое сомнительное преимущество приписывают себе и другие нации. Мне, по крайней мере, приходилось слышать, что самым пьющим народом в мире являются англичане, ирландцы, датчане, поляки и так далее. Буквально за минуту до того, как упасть с табурета на усыпанный опилками пол бразильской таверны, ту же оригинальную мысль высказывал один португальский кабальеро. Мощные шведы, взращенные в суровых условиях северной природы, конечно, не могут быть исключением в этом щекотливом вопросе. И если бы какой-нибудь историк взял на себя труд сопоставить самые жестокие попойки с наиболее известными сражениями в истории человечества, то наш поединок на стаканах по праву следовало бы уподобить битве под Полтавой.

Мы расположились на бурке под огромным развесистым дубом в присутствии двух секундантов. Они также прикладывались к стаканам, так что наш бой можно было отнести к duel carrée[20], до тех пор пока мой арбитр Полубесов не захрапел с открытым ртом, а шведский свидетель не отбежал к кустам, где и завалился в безжизненном виде. Роль патронов играли шесть серебряных стопок размером с наперсток, которые шведский воин случайно возил в седельной торбе. Наполненные ромом стопки расставлялись на бурке, и мы метали жребий на право первого «выстрела». Затем противник, которому повезло (или напротив), бросал на бурку игральную кость. По количеству выпавших очков надлежало выпить без перерыва от одного до шести наперстков рому. После чего опустошенные наперстки пополнялись и наступала очередь метать другого дуэлиста.

При слове «наперсток» я вижу ироническую улыбку на губах моих юных читателей. И я готов простить их самонадеянность, если только кто-нибудь из них не пожелает скрестить со мною шпаги в этом опаснейшем из поединков. Дело в том, что крепкие напитки, употребляемые в большом количестве мизерными дозами, оказывают на мозг гораздо более губительное действие, чем опрокинутый залпом кубок вина. Старшие из вас, наверное, помнят знаменитое пари Алябьева, который выпил одним духом из горла бутылку рома, сидючи со свешенными ногами на подоконнике четвертого этажа. Я сам проделывал этот фокус не однажды, и он заключается в том, что сильное опьянение начинается только через несколько минут, за которые вы, во всяком случае, успеваете спрыгнуть с окна и добраться до дивана. Напротив того, наперсточные возлияния впитываются в кровь мгновенно и насыщают мозг тяжелым, стойким, длительным хмелем, и его невозможно изгнать ни рвотой, ни ледяной водой.

В начале поединка мне, по обыкновению, везло. Как опытный картежник, я вел мысленный подсчет очков, и выходило, что против моих семи капитан Мульм опорожнил дюжину. Он заметно покраснел и охмелел, однако держался молодцом. Я предчувствовал скорую победу и предложил моему визави фору в три рюмки. Расчет был прост. Сейчас я еще достаточно тверд, а когда наступит кульминация, я могу перевести эти три очка на Мульма. Каждый бывалый пьяница знает, что человека валит с ног не бочка вина, а последняя рюмка, выпитая сверх нее. Это и будет мой coup de grâce[21].

— Вы очень любезны, граф Теодор, но я еще выпью за ваше здоровье по окончании поединка, — ответил капитан Мульм и неожиданно громко икнул.

После этого самонадеянного заявления фортуна стала от меня отворачиваться. На девятнадцатой рюмке я сбился со счета и стал зажмуривать один глаз, ибо количество шведских капитанов по ту сторону бурки кратно умножалось. Полубесов, который поначалу посмеивался над нашей блажью в надежде, что мы не в состоянии нанести бочке серьезного ущерба, обеспокоился не на шутку и стал по-русски уговаривать меня разлить по манеркам хотя бы часть драгоценной жидкости, пока не поздно. Я был в кураже и по-русски же ему отказывал. Тогда наши секунданты посовещались и предложили каждому дуэлисту подтвердить свой боевой дух стоянием на одной ножке.

Поднимаясь с бурки, Мульм заметно качнулся, но затем собрался с мыслями, утвердился и продержался даже несколько сверх положенного. Я же во время его упражнения ожидал очереди стоя и успел совладать с головокружением. Поза цапли далась мне настолько легко, что я ее усложнил наклоном туловища вперед, оттягиванием левой ноги, разведением рук и петушьим криком.

— Браво, мосье Теодор! — воскликнул шведский капитан, награждая меня рукоплесканием. — Я по-прежнему уверен в превосходстве Швеции, но отныне готов поставить Россию на второе место в мире. Что же касается датчан, они кажутся мне самыми хитрыми, тупыми и жадными людьми на планете.

— Господин капитан не имел удовольствия сталкиваться с хохлами? — поинтересовался я.

— Как же, это разновидность русских.

— Я тоже полагал, что шведы и датчане — одно племя.

— Так же как англичане, ирландцы, шотландцы и жители Уэльса, что бы они о себе ни мнили.

— Поляки, богемцы, словенцы, сербы и все жители Балкан, как бы они себя ни называли.

— Равно и все негры, эфиопы, арапы, бушмены, готтентоты и карликовые лесные жители пигмеи.

— Как я вас понимаю, друг мой! — воскликнул я в порыве дружелюбия. — Ведь для меня что русский, что татарин, что ирокезец одинаково хороши, если они хороши со мной.

— А я больше всего на свете люблю русских и даже желаю им победы в войне. Да-да! Пора вам сбить спесь с нас, этих самодовольных шведских свиней!

В знак приязни мы расцеловались и обменялись мундирами. И это было последнее воспоминание того поединка, которое мне удалось вызвать в памяти…

Ибо вслед за этим я очнулся в незнакомом месте, напоминающем просторную землянку, на раскладной койке под портретом шведского короля Густава IV Адольфа. Надо мною склонились трое мужчин в синих куртках с черными ремнями, с голубыми глазами и ярко-рыжими волосами. Даже после бочки рома в этих людях нетрудно было распознать шведов. К тому же один из них, в офицерских эполетах, произнес какие-то шведские слова, в которых я угадал вопрос:

— Кто вы такой?

— Их бин Толстой, — отвечал я на том языке, который, по моему мнению, должен был быть понятен каждому просвещенному жителю Европы.

— Вы русский? — допытывался рыжий офицер (хотя, как я уже сказал, его товарищи, равно как и большая часть состава этой армии, были той же масти, и напоминать о цвете их волос, пожалуй, так же излишне, как уточнять цвет каждой лесной белки).

— Я немец на службе российского императора, — схитрил я на всякий случай.

То, что я все-таки представитель цивилизованной нации, а не славянский варвар, несколько смягчило моего дознавателя, и он отцепился от моего плеча. Я свесил обутые ноги с койки и провел рукой по голове, испытывающей какое-то странное ощущение. На моей голове была пышная шапка капитана Мульма.

— Вы решили вступить в шведскую службу? — спросил швед, взглядом чистых глаз сверяясь с товарищами.

— Почему? — пришла моя очередь удивиться. — Как я могу служить одновременно двум государям, ведущим друг против друга войну? Что, если Густав IV Адольф прикажет мне провести против русских рекогносцировку, а Александр I в это время велит атаковать? Как исполнительному офицеру, мне останется только истребить самого себя.

Мой софизм, облеченный в уродливую форму чужого языка и не вполне ясный мне самому, привел шведского офицера в полное недоумение.

— Ja so, — только и вымолвил он, почесывая рыжий подбородок.

Затем шведы удалились из землянки для совещания, носившего довольно бурный характер, вопреки нашему предрассудку насчет флегматичности скандинавской расы. С моей койки были хорошо слышны выкрики спорщиков, и даже при моих скудных познаниях в шведском наречии смысл отдельных слов удалось распознать. Эти слова весьма незначительно отличаются от родственных немецких выражений и переводятся: «русский», «шпион», «расстрелять» и «повесить».

«Могут ли они по крайней мере дать мне перед казнью глоток рома?» — гадал я. Смерть в таком унизительном состоянии казалась особенно невыносимой.

Наконец консилиум вернулся, и офицер огласил мою судьбу:

— Будучи русским военным, вы не можете носить шведский мундир и спать в шведской армии, где и без вас недостаточно мест. Во время войны каждый солдат должен находиться в своей армии, а не валяться где попало. Итак, я требую, чтобы вы немедленно удалились.

При всех своих скандинавских вывертах шведы могут быть самыми обходительными людьми на свете. Поэтому после того, как мой вопрос был формально решен, меня как родного напоили чаем с ромом, проводили мимо постов и даже одолжили осла, снисходя к моему плачевному состоянию. На осляти, в шведском мундире и огромной круглой шапке с висячими хвостами я вернулся в родной отряд как раз к обеду. И здесь, за столом моего командира князя Долгорукова, еще застал капитана Мульма, от коего и узнал окончание нашей истории.

Я уже говорил, что мои воспоминания обрывались на том месте, когда мы с Мульмом стояли на одной ноге, а затем обменялись платьем. Секунданты к тому времени уже находились в бесчувственном состоянии, поэтому дальнейшие события можно трактовать лишь гипотетически.

«Швед, русский — колет, рубит, режет», — писал мой приятель Александр Пушкин. И к вечеру поляна нашего пиршества напоминала сцену Полтавского сражения, ибо шведские и русские тела были свалены на ней в самом безобразном беспорядке. Когда же ведеты с русской и шведской стороны наконец приехали за своими товарищами, то они погрузили меня (в синем мундире) на шведскую повозку, а Мульма (в зеленом) на русскую. О моих приключениях в шведском тылу я уже поведал. А капитан Мульм очнулся в балагане генерала Долгорукова, на той самой койке перед входом, которую обыкновенно занимал я. Так что поутру князь имел удовольствие лично познакомиться с самым опасным и храбрым врагом русской армии, которого иногда сравнивали с самим полковником Кульневым, и пригласить его на обед.

По окончании обеда, когда я на правах распорядителя стола стал собственноручно обносить гостей французским вином из нашего экстренного запаса, Долгоруков вдруг придержал меня за рукав и спросил:

— Признайся, Федя, для чего капитан-лейтенант Крузенштерн ссадил тебя с корабля на Камчатке?

Общий разговор прервался, и капитан Мульм попросил своего соседа перевести слова Долгорукова.

— Я полагаю, что Иван Федорович испытывал сомнения, — отвечал я со всевозможной деликатностью.

— Какого рода сомнения? — удивился князь.

— Он сомневался, что «Надежда» сможет обогнуть вокруг света с моею обезьяной при мне.

После этих слов князь погрузился в глубокую задумчивость. А затем произнес фразу, которая могла бы стать разглашением военной тайны, ежели бы сосед капитана Мульма ее правильно перевел:

— Надо кончать перемирие, пока этот Американец не пропил мое войско.

О ловле нежных созданий

Во время перемирия князь Долгоруков пригласил Американца поохотиться на бабочек. Наступала осень, сезон охоты отходил, а коллекция князя не пополнилась ни одним новым экземпляром — так что порою он жалел о начале этой войны.

— Зачем захватывать страну, где не водится ни одной порядочной бабочки? — ворчал князь, завязывая грубые альпийские башмаки с шипами, специально приобретенные в Германии для лазанья по горам. — Я всегда говорил, что эту кампанию следовало открыть в Индии, где у англичан слабое место. Тогда мы сейчас не бегали бы по буеракам за каждым мотыльком.

Сложность заключалась не в том, что в Финляндии вовсе не водятся бабочки: бабочки и мыши есть повсюду. Однако князю нужна была только одна и совершенно определенная палевая рябенькая бабочка под названием Parnassius apollo из немецкого атласа «Die Tagfalter Europas und Nordwestafrikas»[22], привезенного вместе с альпийскими ботинками из последней кампании, столь же губительной для русской армии, сколь плодотворной для энтомологии.

Коллекция князя Долгорукова была небольшой, но, возможно, единственной в своем роде. Ибо Михаил Петрович собирал бабочек не по видовому, географическому или эстетическому принципу и даже не стремился стать первооткрывателем в этой благородной науке. Он коллекционировал имена, и притом лишь такие, что упоминаются в бессмертных поэмах Омира «Илиада» и «Одиссея». Таким образом, при помощи собственных военно-полевых изысканий, переписки с коллегами из Вены, Геттингена, Амстердама и других мозговых центров Европы, а также весьма значительных расходов ему удалось проткнуть иголками грудки Ахилла и Клитемнестры, Зевса и Улисса, Елены и Париса, а также многих других персонажей древнегреческого эпоса, которых я не стану перечислять во избежание энтомологического скандала.

Но вот лучезарного Феба-Аполлона, что так рьяно содействовал троянцам и послужил косвенной причиною погибели главнейшего из греческих героев, нигде невозможно было раздобыть, словно он насмехался над жестоковыйными новыми ахейцами и нарочно не давался в руки. А ведь, согласно атласу, этот рябенький божок обитал именно в Финноскандинавии, более того, в ее юго-восточной части, которую Долгоруков вознамерился покорить.

Военные энтомологи вооружились разборными сачками на телескопических ручках с такими огромными мешками, что в них можно было поймать не бабочку, но откормленного зайца, а также пистолетами и полусаблями на тот конец, если вместо бабочки вдруг попадется финляндский партизан. Долгоруков вручил Толстому пинцет, которым пойманную бабочку следует держать за кончики крыльев, дабы не повредить их драгоценную поверхность, и крошечные треугольные пакетики из вощеной бумаги, куда бабочек помещают до надлежащей препарации. Охотники надели соломенные шляпы с сетками от комаров, особенно въедливых в этих краях, положили в корзинку пистолеты, салфетки, лепешки кнекебре и плетеную бутылку вина и тронулись в путь.

Всю дорогу от бивака до опушки ближайшего леса князь не проронил ни слова и только сбивал лопухи суковатой дубиной jacobin, которая в Париже времен Директории продавалась за большие деньги, а здесь валяется под каждым деревом. Толстой предчувствовал, что князь собирается сообщить ему нечто важное, и по врожденной своей догадливости опасался преждевременно прервать его молчание неловким словцом. Последнее время ему казалось, что Долгорукову как-то не по себе, словно он ожидает какой-то неприятности, заболел или потерял кого-то близкого. Похоже, что даже воинская слава перестала его тешить. А иногда, посреди бурного военного совета, он вдруг замолкал, глядя пустым взглядом перед собой, через силу стряхивал с себя оцепенение и отвечал невпопад.

— Какое верное, грубое и нежное это русское слово «бабочка» — маленькая летающая баба, — наконец промолвил князь.

— Не то что «масляная муха» англичан или французская «папильотка», — согласился Толстой.

— Я ловлю только таких, каких нет больше ни у кого. Потому и не поймал никакой, — признался Долгоруков с таким сердцем, что Американец догадался: речь все-таки не о бабочках, но о тех существах, от которых пошло их название.

— Будто бы и не поймали — с вашими-то данными? — усомнился Толстой и подумал: «Свечка жалуется на мотыльков».

— Я не ночных бабочек имею в виду, — с досадой откликнулся Долгоруков. — Каждый желающий может иметь их столько, сколько позволяет его кошелек, но такие победы не прибавляют чести. Я говорю про женщин, которые равны богиням и не могут принадлежать ни одному смертному, кроме тебя. Или такая, или никакой — вот мой принцип.

— Ежели вы нацелились на какую-нибудь королевну, то ваше положение, действительно, может быть затруднительно.

— Именно так, — ответил Долгоруков с грустной усмешкой.

Толстой навострил уши.

Ни одной самой захудалой бабочки не наблюдалось в радиусе пушечного выстрела. Энтомологи присели на окаменелый ствол сухого дерева, похожий на мамонтовый бивень, или же на бивень мамонта в форме кривого бревна и достали трубки.

— Ты слышал когда-нибудь о Princesse Nocturne? — спросил Долгоруков, утрамбовывая табак в трубке инкрустированным серебряным пестиком.

— Говорят, это одна из достойнейших дам Петербурга, и притом умнейшая, — тактично отозвался Федор, который, как и все без исключения жители обеих российских столиц, конечно же, слышал о странном романе Долгорукова и княгини Г. по прозвищу Ночная Принцесса.

— Умнейшая? — Князь уставился на Толстого с таким видом, словно ему сообщили оригинальную новость. — Мне кажется, Федор, что женский ум надо мерить особым аршином. Наши предки считали Луну звездой, которая излучает собственный свет. Но мы теперь знаем, что этот мертвый камень всего лишь отражает солнечный блеск, придавая ему пленительную бледность. Так и женский ум. Чаще всего на его месте находится темная туча без единого проблеска. Однако при благоприятном расположении светил женщина может улавливать самые благородные идеи, самые возвышенные феории и передавать их так увлекательно, будто свои собственные, и даже лучше. Сияние исходит из другого, мужеского источника, но и в преломленном виде оно несет искру истины. К тому же его действие на мужские умы стократно усиливается мелодичным голоском, надутыми губками и пышными кудрями философа.

— Менее всего я хотел бы сжимать в объятиях ехидного плешивого Сократа в юбке, — заметил Толстой.

— Или титулованную кухарку в брильянтах, — добавил Долгоруков. — Говорят, что свет Луны заставляет безумцев вставать по ночам, выходить на крышу и безопасно гулять по самому краю, где человек обычный закачается и рухнет со страху. Но если лунатика окликнуть, он сейчас очнется и грянется оземь. Таково было и действие Princesse Nocturne на мужчин, которые имели неосторожность подпасть под действие ее чар. Те из них, кого молва записывала в ее любовники, плохо кончали. Граф О. сломал себе шею при падении с лошади, генерал С-кий отравился грибами, а несчастный мичман М. утонул во время учебного плавания гребного флота в Финском заливе. При этом, узнав княгиню короче, я удостоверился, что она отнюдь не стремилась пожирать своих поклонников, как делают самки черного паука и столичные femmes fatales[23]. Природа наградила ее добрым, отзывчивым сердцем. И единственной ее виной по отношению к добровольным жертвам было то, что она не умела отражать свет направленной на нее любви с равномерною силой. Сводя с ума многочисленных лунатиков, эта ночная звезда сама страдала от неспособности любить.

— Однако в таком характере есть нечто вампирическое, — заметил Толстой.

— Безусловно, — согласился Долгоруков. — Недаром же княгиня не выносила дневного света. День ее обыкновенно начинался с заходом солнца, когда гости собирались в готическом зале ее салона, и продолжался до утра. Вопреки представлениям кумушек, на этих оргиях не пили ничего, кроме воды, и не услаждались ничем, кроме любомудрия. А от утра до вечера окна ее дворца на Большой Миллионной улице были закрыты непроницаемыми ставнями, словно там все вымерли.

— На какие же средства Ночная Принцесса приобрела такой дворец? — вслух подумал Толстой.

— Ее муж, бесхребетный князь Г., по требованию государя предоставил ей полную свободу и значительное содержание — вот все, что мне известно. В Париже подобный образ жизни — обычное дело, — сказал Долгоруков, который провел во Франции несколько лет и приобрел там безграничную толерантность.

— В таком случае самые злые языки обязаны умолкнуть, — поддержал его Толстой, исповедующий тот же принцип терпимости относительно себя.

Временно преобразившись из энтомологов в грибников, Толстой и Долгоруков пошли по редколесью.

«Почему он нашел уже четыре гриба, а я ни одного?» — недоумевал князь.

— Я наберу на вашу долю, — пообещал Толстой.

Историю, которую князь Долгоруков поведал во время грибной охоты, Толстой впервые слушал из первых уст.

Знакомство князя и Ночной Принцессы состоялось вскоре после возвращения Михаила Петровича из Парижа. Долгоруков со свежими анекдотами о консуле Буонапарте, его знойной супруге Жозефине, мадам де Сталь, Талейране и других кумирах современности, знакомых ему лично, пользовался бешеным спросом. На некоторое время князь сделался интеллектуальным деликатесом Петербурга. Самые модные салоны столицы выстраивались за ним в очередь, а прекраснейшие дамы чахли от зависти, если конкурентке удавалось залучить к себе этого баловня.

Известность князя приближалась к зениту, за которым только привычка и забвение. Завистники настолько присмотрелись к Долгорукову, что вынуждены были признать его ум. Михаил Петрович скучал и подумывал о небольшой победоносной войне, которая помогла бы освежиться. А его нога до сих пор еще не ступала на паркет самого загадочного из петербургских домов — салона Princesse Nocturne. Казалось, что между князем Долгоруковым и Ночной Принцессой происходит поединок и правилом его установлено как можно дольше игнорировать друг друга. Долгоруков отзывался о княгине Г. довольно сдержанно в том смысле, что после Парижа его трудно удивить свободным поведением, от которого он желал бы отдохнуть, к тому же он не большой поклонник дамской философии. Когда же Ночную Принцессу спрашивали, отчего она до сих пор не пригласила этого восхитительного Долгорукова-третьего, та с подозрительной горячностью отвечала, что сказки о Бонапарте она предпочла бы слышать от него самого. И то, что принадлежит слишком многим, не принадлежит никому.

Однако Ночная Принцесса была женщина, и самообладание ей изменило. Однажды во втором часу ночи возле дома князя Долгорукова остановилась черная карета с зашторенными окнами, запряженная четверкой огромных черных коней, с возницей в черном плаще и широкополой конической шляпе, с двумя арапчатами на запятках. Князь в этот вечер отдыхал от визитов, штудировал латынь и наслаждался грамматической скукою так, как другие люди его возраста упиваются балами. Отрывок из «Галльской войны», который переводил Михаил Петрович, приобретал все более внятную форму, от общего смысла князь переходил к нюансам. И временами, зачарованный лаконичной красотой этого точного языка, Долгоруков забирался на диван, забрасывал на плечо полу халата наподобие тоги, простирал перед собою руку и произносил какую-нибудь фразу точь-в-точь как Цезарь. Alea jacta est, aut Caesar, aut nihil, tu quoque, fili…[24] Язык ли придавал этим людям величие или наоборот, но быть Цезарем и изъясняться по-латыни казалось герою совершенно естественным. Это получалось самопроизвольно, как выругаться по матушке, когда тебе на ногу уронили кирпич.

Записку от Ночной Принцессы передали именно в тот момент, когда Долгоруков стоял на пьедестале дивана с правою рукою, задрапированной халатом, и левой, обращенной в вечность, то есть в самом дурацком виде. И хотя его камердинер был достаточно дрессирован для хладнокровного восприятия любых, самых диких зрелищ, а мальчик-посыльный в чудной голландской шляпе его не волновал, такое вторжение в заветную мечту было не совсем приятно.

Записка в переводе с французского содержала всего два слова: «Сегодня ночью» — и подпись: «P. N.». А на словах князю было велено передать, что он, если угодно, может одеться и отправиться на этой черной карете в дом Ночной Принцессы, где состоится философический вечер. Княгиня понимает всю необычность своего приглашения, но уверена, что между людьми спиритуальными не может быть условностей. И она будет слишком огорчена, если сегодня не увидит князя среди своих гостей.

В порыве раздражения, к которому примешивалось еще не остывшее латинское высокомерие Цезаря, Долгоруков одним духом написал:

«Ваше сиятельство!

В Париже, откуда я имел честь недавно воротиться, ночью приглашают только два сорта людей: возлюбленных и докторов. Не имея счастья принадлежать ни к тем ни к другим, возьму на себя дерзость уклониться от вашего приглашения и провести этот вечер в привычной скуке научных занятий.

Остаюсь ваш преданный слуга и проч.

князь Михаил Долгоруков».

— Передай княгине эту записку и, пожалуй, добавь на словах, что застал меня спящим, — сказал Долгоруков, запечатывая письмо фамильным перстнем, как вдруг за его спиною раздался задорный голосок:

— Однако для спящего вы довольно бодры!

Голландский мальчик сдернул с головы свою сказочную шляпу, рассыпал по плечам пышные черные кудри и обернулся прекрасной греческой богиней. Ибо княгиня Г. была точной копией знаменитой статуи богини Дианы — охотницы, девственницы и покровительницы Луны. Вернее — ее живым образцом.

— Хотите, я угадаю, князь, что вы мне ответили? — сказала Ночная Принцесса, постегивая себя кнутом по подвернутому голенищу желтого ботфорта. — Вы написали: «Я вам не доктор таскаться по ночам».

— Однако вы здесь, и записка не нужна, — отвечал Долгоруков, измельчая листок до микроскопических клочков, ибо к моменту произнесения этих слов он был уже влюблен настолько, насколько это вообще возможно, то есть до безумия.

Здесь надобно прервать повествование и перенестись обратно в финский лес, ибо в эту минуту Толстой перебил рассказчика.

— Неужели такое возможно? — спросил поручик, наслаждаясь крепким ароматом срезанного боровика.

— Смертельная любовь с первого взгляда? — переспросил Долгоруков.

— Неужели возможно, чтобы вы приняли переодетую даму за мальчика? Когда на сцену театра выходит актриса в мужском платье, это всегда бросается в глаза всем, кроме актеров, которые ломаются и ничего не понимают до последнего действия. Я полагал, что дамские формы, заключенные в тесные мужские панталоны…

— Не забывай, мой друг, что княгиня явилась ко мне в образе слуги, — объяснил князь Долгоруков. — Я не обратил бы на нее внимания, даже если бы у нее не хватало одной ноги. С другой стороны, ее фигура нимфы до сих пор остается такой стройной и гибкой, что ее немудрено принять за подростка, а грудь так мало развита…

Князь погрузился в воспоминания на добрых десять минут и по рассеянности наступил на подберезовик. Толстой деликатно прокашлялся. Долгоруков встрепенулся и продолжил рассказ.

К шести утра, когда гости наговорились до умопомрачения и стали разъезжаться по домам, Михаил Петрович находился в каком-то потустороннем состоянии, наподобие того, что испытывают эпилептики перед приступом. Он чувствовал болезненную бодрость, и все предметы вокруг как бы излучали сияние.

«Я болен или счастлив?» — думал князь, пожимая на прощание холодную, почти бесплотную ручку Эвдокси (так звали Ночную Принцессу). Мальчик-кавалергард, которому стало дурно от столоверчения, нечаянно повалил у двери тысячерублевую саксонскую вазу и обмер от ужаса, княгиня же при этом не моргнула глазом.

— Вы боитесь боли, мой принц? — нервно спросила она Долгорукова.

— Если бы я боялся боли, то выбрал бы другую профессию, — отвечал Долгоруков, жадно вдыхая теплый запах ее волос.

— Тогда вам придется потерпеть, — сказала она вопросительно, повернула его руку ладонью вверх и вдруг оцарапала запястье чем-то острым.

Надрез получился, действительно, довольно болезненным, и князь едва сдержал вскрик неожиданности. Ночная Принцесса мигом извлекла из бисерного мешочка на поясе хрустальную склянку, собрала в нее несколько капель крови с руки Долгорукова и укупорила склянку притертой точеной пробочкой.

— Теперь вы в моей воле, — сказала Ночная Принцесса и слизнула каплю крови с запястья князя.

«Она безумна, только такую женщину можно любить», — подумал Долгоруков.

Никто не знает наверное, применила ли Princesse Nocturne какую-то магию против князя Долгорукова. Но после похищения крови Михаил Петрович стал непрерывно грезить о Ночной Принцессе, видеть ее во сне, явственно слышать наяву ее голос и даже вступать с нею в астральную беседу, к недоумению окружающих.

Княгиня Эвдокси была прекрасна в полном смысле слова, хотя и несколько щупловата на московский вкус. Огромные, смоляные глаза пугающе горели на ее бледном лице с вишневыми губами и тонкими нитями бровей. Нос был, пожалуй, великоват, но царственно очерчен, а черные блестящие кудри спускались тяжелыми волнами до самого пояса. К тому же она обладала интересной резкостью движений, которая обыкновенно исчезает у женщин после семнадцати лет, и довольно неожиданным для такого тельца томным и немного грудным голосом. Влюбиться в нее было немудрено, однако избалованный Долгоруков еще не решил, что ему нужна именно такая любовь. А между тем любовь без спроса охватывала его болезненной манией.

При своем детском виде княгиня Г. была все-таки недостаточно юной для невесты. Она была как-никак замужней женщиной. А предложить ей роль метрессы, которая была бы естественной для любой нормальной женщины в ее положении, казалось даже чудовищно. Дело в том, что при всей красоте, живости ума и смелости поведения Ночная Принцесса словно бы не обладала биологическим инстинктом самки, заставляющим молодых женщин интересничать, заманивать мужчин в сети и, отдавшись, завладевать ими.

С каждым днем князь Долгоруков все больше убеждался, что те злосчастные мужчины, которых молва связывала с Princesse Nocturne, были в действительности духовными друзьями или, во всяком случае, какими-то астральными любовниками, не посягавшими на ее тело. Если бы княгиня в первую же ночь пустила его в свою постель (что было не такой уж большой редкостью, как принято изображать в литературе), он бы давно успокоился и на самом деле стал бы лучшим из ее друзей. Но княгиня его попеременно манила и отталкивала, дразнила и жестоко разочаровывала. Словом, она вела себя как девственница, и теперь, через несколько месяцев безумных ночных бдений, умопомрачительных мистических диспутов и исступленных спиритических сеансов, он готов был поклясться, что Princesse Nocturne была целомудренна даже по отношению к пожилому мужу, который безропотно обеспечивал дорогие капризы жены, но предпочитал земные ласки крепостной экономки.

Ночная Принцесса, точно, не принадлежала ни одному мужчине. В то же время она не принадлежала и Долгорукову, требуя от него безусловной верности. Эта тщета настолько разодрала душу князя, что он уже и в мыслях не мог изменить княгине Г. Для того чтобы хоть как-то ослабить муки изнурительной мании, брат Петр предложил ему навестить модный немецкий бордель фрау Вейсбюст (она же мещанка Белогрудова), однако это доставило Михаилу Петровичу не большее удовольствие, чем посещение нужника.

Ужасаясь своей ошибки, Долгоруков явился к княгине как-то днем, когда ее чары не действовали, и сделал формальное предложение. В дневном свете, с убранными волосами и темными кругами бессонницы под глазами, Ночная Принцесса вовсе не казалась демонической колдуньей. Это была обычная худенькая женщина лет тридцати, довольно миловидная, но не богоподобная, такая же как десятки других. Долгоруков впервые заметил на ее бледных плечах веснушки. Впрочем, теперь это не имело ни малейшего значения, потому что само ее присутствие вызывало у него дрожь.

— Согласны ли вы быть моей женой? — спросил Долгоруков.

— Не знаю. О да, я согласна, — отвечала Эвдокси с болезненной улыбкой, кутаясь в шаль.

— Для этого вам следует получить развод.

— Я напишу мужу.

После таких слов пылким возлюбленным полагалось бы заключить друг друга в объятия и слиться в экстазе поцелуя, но князь и княгиня отпрянули друг от друга и разбежались как зачумленные.

Недели через две из Москвы пришел ответ от князя Г. Муж Ночной Принцессы отвечал, что не намерен давать развода, ибо по-прежнему любит свою жену и остается ее супругом перед Господом. Если же ей угодно взять себе любовника, он не собирается вмешиваться в ее частную жизнь и даже готов оплатить связанные с этим издержки.

«Какое утонченное издевательство», — думал Долгоруков об этом мнимом добряке.

К счастью, вскоре после отказа князя Г. разразилась первая война с Наполеоном, и Долгоруков отправился в Богемию.

Совет в Куопио

Среди бумаг Американца Толстого, которые он мне показывал, хранился черновой протокол военного совета от 13 октября 1808 года, где обсуждалось грядущее сражение при Иденсальми. Я сделал для себя копию этого любопытного документа, набросанного рукой Федора Ивановича и представляющего собою как бы беглый абрис отношений князя Долгорукова и генерала Тучкова-первого, погибшего от раны, полученной в Бородинской битве.

Смерть уравняла обоих генералов; потомкам одинаково дороги пылкий, заносчивый Долгоруков и честный, рассудительный Тучков. Их ссора накануне сражения, якобы ставшая причиной дуэли «на бруствере под шведскими ядрами», кажется нам необъяснимой. Но документ, который граф Толстой хранил до самой смерти в память своего любимого начальника, показывает, что легенда сия не вовсе лишена основания. К тому же этот черновик проливает дополнительный свет на характер самого Толстого, продолжавшего ерничать даже в скучной роли протоколиста. Остается только гадать, что было бы с адъютантом, составившим подобную бумагу для строгого Барклая или сурового Багратиона. Не говоря уже о нынешнем лакейском веке…

Писано в Куопио, октября 13, 1808 г.,

адъютантом поручиком Толстом (sic!), в изумлении.

ПРОТОКОЛ ЗА НУМЕРОМ 3

Присутствовали:

ген. — лейтенант Тучков-первый,

ген. — адъютант князь Долгоруков-третий,

ген. — майор Алексеев;

командиры полков:

Тенгинского, Ревельского, Навагинского, 4-го Егерского;

начальник штаба,

начальник кавалерии,

начальник артиллерии,

начальник пионерии;

поручик Липранди,

аз, Федор Иванов Толстой.

Тучков. Позвольте, господа, огласить приказ главнокомандующего графа Буксгевдена, полученный вчера секретным эстафетом. Он содержит пространные инструкции для каждого начальника вплоть до кухмистерской части, которые я покамест опущу, но суть его следующая. (Читает, держа на отлете очки.) «Позвольте напомнить вам, ваше превосходительство, что вы приехали в Финляндию воевать, а не на хутор бабочек ловить. Обвинение, воздвигнутое на вас за провал нашей летней кампании, я не считаю еще вполне удовлетворенным. И вам надлежит паки доказать…» Но это неважно. «Засим приказываю вам 15 октября прервать перемирие и, перейдя пролив при кирке Иденсальми, поддержать наше наступление на юге и отбросить бригаду Сандельса на север. Остаюсь преданный вам и прочее…» Короче говоря, мы атакуем послезавтра в полдень.

Долгоруков. При чем здесь бабочки?

Тучков. Я понимаю это изречение в том смысле, что государь уехал в Эрфурт, а войска тем временем избаловались.

Долгоруков. Хорошую бабочку поймать труднее, чем выиграть пустяковое сражение.

Тучков. Однако мы сюда посланы выигрывать сражения.

Долгоруков. Странно это слышать от вас.

Командир Тенгинского полка. Господа! Что, если мы поговорим о войне? Куда мне завтра вести свой полк? Если в обход озера, то получится долго, а через мост — нас перебьют.

Начальник штаба (у карты). Позволю себе обратить внимание ваших превосходительств на некоторые особенности позиции, затрудняющие послезавтрашнее дело. Как видите, батальоны мушкетерских полков Низовского и Ревельского отделены от главных сил проливом. А полки 4-й Егерский, Ревельский и Тенгинский продвигаются по узкому дефилею к мосту, обороняемому карельскими драгунами. Таким образом, наши войска накапливаются в тесном проходе, как бы закупоренном пробкою моста.

Долгоруков. Мои молодцы вышибут эту пробку подобно струе шампанского.

Тучков. Однако же струя может брызнуть назад и облить вас с ног до головы.

Долгоруков. Осторожные не пьют шампанского.

Тучков. Зато и не обтекают.

Долгоруков. То-то вы обтекли шведов весной.

Начальник кавалерии. Что, если нам посадить егерей позади кавалеристов на лошадей и рысью преодолеть мост, прежде чем противник успеет его разобрать?

Тучков. Дельное предложение. Занесите в диспозицию.

Долгоруков. Куда годятся эти кентавры, которые не могут ни цельно стрелять, ни быстро скакать? Вычеркните.

Тучков. Как вы можете распоряжаться? Я генерал-лейтенант, а вы генерал-майор.

Долгоруков. У меня есть личное распоряжение императора на бланке.

Тучков. А у меня приказ главнокомандующего. (Потрясает приказом.)

Долгоруков. Кто же, по-вашему, главнее?

Начальник пионерии. Положим, что мост все-таки будет разобран. Как я буду чинить его под ядрами?

Начальник артиллерии. Предлагаю выдвинуть на берег пролива батарею конной артиллерии и осыпать картечью неприятельские шанцы, пока наши пионеры будут работать на мосту.

Командир Ревельского полка. Я тем временем подтяну свои батальоны и ударю на шведов в штыки.

Начальник кавалерии. А мои уланы ударят во фланг и переколют прислугу на шведских батареях.

Долгоруков. Сам Наполеон не придумал бы лучшей диспозиции.

Тучков. На вашего Наполеона тоже найдется управа. Если же мы будем стрелять картечью через головы наших пионер, она все равно не долетит до неприятельских рядов. Грохота много, а толку мало. Я против.

Долгоруков. Против меня или против шведов?

Тучков. Я против мальчишества. Долгорукие спешат, а солдаты расхлебывают.

Долгоруков. Вы намекаете на брата Петра?

Тучков. Я напоминаю про Аустерлиц.

Долгоруков. Пуганая ворона куста боится. Я имею в виду вашу ретираду[25] от Пикайоки.

Тучков. Однако я бы попросил…

Командир 4-го Егерского полка. Пока мы развернем орудия, шведы успеют разобрать мост. Что, если нам бегом, без ранцев броситься за кавалерией, рассыпаться по берегу и открыть по шведам беглый огонь? Тем временем артиллеристы установят батареи, а линейная пехота развернется для атаки.

Долгоруков. Великолепный план.

Тучков. Ни к черту не годится.

Алексеев. Стало быть, будем опять воевать по-русски. Сначала собираться чуть не до вечера, а потом лезть всем скопом напролом.

Командир Ревельского полка. Покудова шведы не устанут нас бить и не разбегутся.

Начальник штаба. Но именно так действует Наполеон. Он создает на узком участке фронта колоссальное превосходство сил…

Долгоруков. А la guerre comme а la guerre.[26]

Тучков. Оставьте ваши французские замашки.

Долгоруков. А вы перестаньте трусить.

Тучков. Я заслуженный генерал. Как вы смеете обвинять меня в трусости?

Долгоруков. У вас есть шанс доказать свою смелость в огороде, и немедленно. Поручик Липранди, граф Толстой, я попрошу вас быть моими секундантами.

Скандал. Офицеры вскакивают с мест и кричат наперебой.

Алексеев. Неслыханно!

Ф. И. Толстой. Отлично!

Начальник штаба. Это первый подобный случай в военной истории.

Начальник кавалерии. Поскольку оскорбление средней тяжести, надо рубиться на саблях.

Командир 4-го Егерского полка. Долгоруков на пятнадцать лет моложе Тучкова — только пистолеты.

Командир Тенгинского полка. Куда мне вести моих солдат, если генералы перебьют друг друга?

Тучков. Напрасно изволите беспокоиться. Я не стану драться с князем Долгоруковым.

Алексеев. Слава тебе господи!

Ф. И. Толстой. Позвольте!

Долгоруков. Интересно знать: как вы теперь поступите?

Тучков. Глупо и безрассудно генералам драться накануне сражения, когда их могут и так убить. К тому же на карту поставлены государственные интересы. Предлагаю вам выйти послезавтра вместе со мною в передовую цепь и стоять под неприятельскими выстрелами до тех пор, пока Господь нас не рассудит и один из нас не падет. Вот и посмотрим.

Долгоруков. D’accord.[27] Бог не Микишка.

Ф. И. Толстой. В таком дуэле даже я не участвовал.

Тучков. Вас еще забыли спросить.

Командир Тенгинского полка. Куда же мне все-таки вести свой полк?

Алексеев. Вы, батенька, как будто первый день в армии. Ведите куда попало.

(Резолюция рукою князя Долгорукова:

«Федька, перепиши прилично!!!»)

О ловле нежных созданий

(продолжение)

Под вечер 13 октября финский рыбак, проверявший на озере сети, увидел из лодки русский отряд, который ехал шагом по дороге на краю каменистого обрыва. День был ясный, бодрый и почти по-летнему теплый. Лес на осыпавшейся скале, окруженной темным извилистым заливом озера, полыхал всеми оттенками пестрого лоскутного одеяла в тускнеющем бронзовом закате, и на декорации из яркой желтой, багровой, бурой и местами еще зеленой листвы фигурки всадников казались вырезанными из бумаги черными силуэтами.

Впереди ехала полусотня казаков в цилиндрических шапках с алыми хвостами и синих кафтанах, из-под которых виднелись шаровары с лампасами. Тонкие пики казаков былинками колыхались в такт лошадиной поступи. Следом за казаками ехали два генерала в ботфортах, золотых эполетах и высоких шляпах с раскидистыми черными плюмажами, будто специально изобретенными для лучшего прицеливания. Генералов сопровождали свитские офицеры в мундирах разных цветов, в шляпах, киверах и фуражках, с эполетами и без. А замыкал колонну отряд драгун в длинных шинелях и касках с гребешками. В правой руке каждый драгун держал упертый в колено карабин.

Ехавший вне строя драгун с двухцветным гребешком на шлеме, наверное вахмистр, прицелился в рыбака и сказал: «Пиф-паф!» Драгуны заржали, и в ответ заржали их огромные кони. Рыбака окатило жарким страхом до самых корней волос, и он уронил в воду наполовину выбранную сеть.

Вахмистр что-то отрывисто рявкнул, и солдаты стройно, на два голоса запели:

Ах, скучно мне

На чужой стороне.

Все немило,

Все постыло.

Друга милого нет,

Не глядел бы я на свет.

Что, бывало, утешало,

О том плачу я.

В кроткой осенней тишине печальная песня доносилась так ясно, словно певцы находились в двух шагах, и даже когда последний солдат скрылся за лесом.

«Как прекрасно, — подумал финн. — И за что Господь наградил талантами этот грубый и злой народ?» Он с сожалением оставил в пучине полную рыбы сеть и взялся за весла. Рыбак этот был отпущенный на побывку солдат, и он обязан был срочно предупредить начальство о подозрительных перемещениях противника.

Под действием жалобной песни князь Долгоруков захотел перемолвиться с кем-нибудь более душевным, чем прямолинейный генерал Алексеев. Он кивнул Толстому на место справа от себя. Федор втиснул свою лошадь между двумя генеральскими, и Алексееву, оттесненному на обочину, пришлось отъехать назад, к штабным.

«Никакой субординации», — подумал тот об Американце, с которым, впрочем, давно смирился.

— Как тебе условие генерала Тучкова? — спросил Долгоруков, придерживая лошадь.

— Хорошая мина при плохой игре, — отвечал Толстой. — По-моему, он струсил.

— Тучков все что угодно, только не трус, — великодушно заметил Долгоруков. — Но я не дам ему разделить мою победу пополам. Два победителя в одной битве как два мужа при одной жене.

— Нам следует сначала разгромить Тучкова, чтобы не мешал воевать, а потом обратить штыки против Сандельса, — предложил Толстой.

— У меня есть более надежный способ сохранить мои лавры. Я сделаю так, что к прибытию Тучкова Сандельс уже будет вручать мне свою шпагу, а ты будешь считать захваченные знамена шведских полков. Я прикажу атаковать…

Вдруг взгляд князя остановился на каком-то предмете за плечом Толстого. Долгоруков резко остановил коня, лошадь генерала Алексеева налетела мордой на круп коня Толстого, строй смешался, и казаки из передних рядов стали в недоумении оглядываться.

— Парнасский прохвост! — яростно воскликнул Долгоруков.

Толстой невольно оглянулся, но, не найдя вокруг никого, к кому относилось бы это высказывание, подумал, что князь отчего-то осерчал на него самого.

— Дай мне свой кивер, да побыстрее, не расстегивай! — потребовал князь, прежде чем Федор успел обидеться, сорвал кивер с головы Толстого, мигом спешился и бросился в кусты.

— Encore une de ses bizarreries![28] — заметил Алексеев.

— Должно быть, это действие клюквенного сыропу, — предположил Липранди.

Через несколько минут князь Долгоруков вернулся с расцарапанной щекой, весь покрытый репьями, но просветленный, так что Толстому подумалось, что Липранди, пожалуй, был прав. В вытянутых перед собою руках Долгоруков бережно нес кивер, накрытый лопухом.

— Я поймал его, Федя! — просиял князь.

— Да кого вы там поймали? — не понимал Американец.

— Парнассиус аполло, мать его! Полюбуйся, как хорош, мерзавец!

Долгоруков заманчиво отодвинул лопух и поднес кивер к глазам Толстого. Затем он и сам попытался что-то рассмотреть в темноте сквозь узенькую щелку.

— Мне показалось, что в шапке ничего нет, — с глубоким сожалением констатировал Толстой.

В свите генерала переглянулись.

— Ради бога, поймите меня правильно, Михаил Петрович, — шепотом сказал Толстой, наклоняясь к самой холке коня. — Но в середине октября бабочки летают только в Южном полушарии, где в это время весна. Когда мы будем завоевывать Патагонию…

Долгоруков сбросил с кивера лопух и стал разглядывать внутренность военного колпака сначала издали, а потом в упор. На дне его лежала одна сухая былинка.

— Я видел его, как твой нос, — упорствовал князь. — Палевый, почти беленький душка. На нижних крыльях по паре красных глазков, а на верхних черненькие пятнышки. По-твоему, я одурел?

Спутники Долгорукова тягостно молчали, не зная, что и подумать о странной выходке начальника, который послезавтра поведет их в бой.

«Должно быть, князь галлюцинирует от несчастной любви», — догадался Толстой. Долгоруков тяжко вздохнул, взгромоздился на коня и взмахом перчатки приказал продолжать движение.

— Ты думаешь, должно быть, что я рехнулся от любви? — усмехнулся он.

— Ну что здесь интересного? Марш по местам! — прикрикнул Толстой на обступивших генерала товарищей.

— Ты мне не ответил, — строго напомнил Долгоруков, после того как всадники сзади и спереди освободили им пространство для интимного разговора.

Это походило на обращение падишаха к своему визирю за советом, от которого зависела голова советчика. И Талейран не смог бы более ловко вывернуться из столь щекотливой ситуации.

— Я полагаю, ваше превосходительство, что многие явления природы кажутся необъяснимыми лишь постольку, поскольку они неизведанны, — сказал Толстой, потирая переносицу. — Во время путешествия на корабле «Надежда» мой научный наставник профессор Тилезиус обнаружил в самом центре Атлантического океана светящуюся блоху, которая ничем не отличалась от насекомых из шкуры домашних животных, хотя накануне не выпил ни капли рому. И никто из представителей научного мира не посмел обвинить Вильгельма Готлибовича в дурости.

— Если бы твой Тилезиус полюбил такую женщину, то ему на Северном полюсе померещились бы жирафы.

— О, как я вас понимаю, Михаил Петрович! — с жаром согласился Американец, весьма довольный тем, что рискованная энтомологическая тема сменяется общечеловеческой, амурной.

— Что же ты, к примеру, понимаешь? — подозрительно справился генерал.

— Мне посчастливилось танцевать на балу с вашей Princesse Nocturne. И признаюсь, от этого танца у меня сильно закружилась голова.

— Ах, Феденька, ну при чем здесь Princesse Nocturne? — с досадой воскликнул Долгоруков.

Толстой оглянулся на тот случай, чтобы их разговор не достиг чьих-нибудь нескромных ушей.

— Мне кажется, что именно о княгине Г. вы рассказывали при нашей последней ловле бабочек.

— Я рассказал тебе о Черной Принцессе, но умолчал о Рыжей. Прикажи казакам, чтобы они спели самую печальную песню своего репертуара. Сейчас ты поймешь, что рыжая женщина настолько же опаснее черной, насколько тигрица опаснее пантеры. И страдания от любви к Черной Принцессе показались мне приятной щекоткой после волканической страсти к Рыжей.

Всадники запели о том, как казак скакал через долину с войны лишь для того, чтобы убедиться в неверности казачки, и в сердцах выбросил заветное колечко в тихий Дон, Яик или, возможно, какую-то другую глубоководную реку. Песня надрывала суровую военную мужскую душу так сладко, словно война специально была устроена для таких историй.

— Даже тебе, mon cher Amйricain, — заговорил князь, — не могу я назвать настоящего имени Рыжей Принцессы. Скажу только, что она принадлежит к одной из августейших фамилий Европы, а ее старший брат недавно стал монархом небольшой, но зажиточной германской державки. Впрочем, сей Вильгельм (назовем его так) с детства воспитывался при дворе своей родственницы Екатерины II и стал таким же русским, как ты да я. А Рыжую Екатерина Великая называла дочерью и прочила на роль королевы в одном из немецких государств, которые весь прошлый век поставляли нам императриц.

Ты, наверное, знаешь, что нравы при дворе Екатерины не отличались благочестием, и детей воспитывали французские вольтерьянцы. Примеры самого грубого разврата лезли в глаза Рыжей Принцессы и ее брата в каждом закоулке дворца, на каждой лежанке, в каждой беседке дворцового парка. Никто и не думал тогда ограждать августейших детей от зрелищ разнузданной чувственности. Едва ли не от самой колыбели стены их детской были покрыты непристойными «античными» фресками, а их безбожный учитель на примере модных французских вольнодумцев доказывал, что целомудрие есть удел уродов и глупцов, но каждый просвещенный человек должен пестовать и ублажать свои природные инстинкты.

Представь себе мое недоумение, когда я был доставлен во дворец камер-пажом и после тульской глуши, где я удил рыбу и играл в бабки с крепостными ребятами, попал в какие-то чертоги Калигулы. Я был почти уже взрослый мальчик, но не понимал и половины двусмысленных разговоров, которые вели между собою брат и сестра. Признаюсь, было дико видеть, как они в моем присутствии купаются нагие в ручье или часами барабошатся в одной постеле, перешептываясь, хихикая и рассматривая гравюры с какими-то переплетениями тел, от которых у меня кругом шла голова.

Иногда Вильгельм и Рыжая, которую он называл своею Обезьянкой, сговорившись, набрасывались на меня, щекотали и пытались сорвать одежду, а я отбивался и убегал от них в сад, смущенный до слез. Впрочем, наши отношения были вполне братские, и я страшно бесился, когда Вильгельм шутя прочил Обезьянку мне в жены. Princesse Rouge[29] казалась каким-то сорванцом в юбке и не могла вызывать у меня романтического томления, как жеманные напудренные фрейлины возрастом несколько старее нас. Кроме того, на фарфоровой коже принцессы, характерной для природно-рыжих людей, вблизи можно было рассмотреть какие-то мраморные крапинки. А я тогда полагал, что романический герой не может быть влюблен в конопатую барышню.

— Она была красива? — уточнил Толстой.

Долгоруков задумался, похлопывая себя перчаткой по бедру.

— Ах, если бы она была прекрасна, как Ночная Принцесса, все было бы проще. Однако красавицей в точном смысле слова ее не назовешь. Нос вздернут и немного толстоват, глаза слегка навыкате, как у ее безобразного отца, безумного немецкого герцога. Но те же самые черты, которые делали ее отца похожим на мопса, придавали ей невыразимую прелесть. Эта резвость, свойственная игривым щенкам, этот заливистый смех и переменчивость настроений… Эта ее жадная любознательность до всего, что происходит вокруг… И яркий контраст медных волос с зелеными глазами и белой кожей… Она не была писаной красавицей, да только хваленые красавицы перед нею меркли. Боготворить ее, как Princesse Nocturne, казалось странно. Но отойти от нее было невозможно, и гипнотизированные поклонники влачились за нею толпами.

Вскоре мое пребывание при дворе завершилось. Вильгельму подыскали достойную немецкую принцессу из какого-то великого герцогства размером с Торжок, а для Рыжей начался сезон охоты на короны, который составляет содержание жизни девушки, имевшей несчастие родиться королевной. Я вместе с графом Зубовым отправился в злосчастный Персидский поход, где получил тяжелое, но необходимое военное воспитание. А Рыжая тем временем вела сражения на матримониальных фронтах, столь жестокие и беспощадные, что слухи о них неслись от турецкого сераля до Тюльери и от Афинов до Кяхты.

— Я полагал, что только в Средние века принцесс сватали по миньятюрному портрету, а замуж выдавали силком, в обмен на владения, — заметил Толстой.

— Увы, теперь принцессы сами ловят венценосных женихов, когда те собираются на конгрессы, как львицы хватают рогоносных оленей, сходящихся на водопой, — вздохнул Долгоруков. — Для политиков Тильзит был ареной борьбы за власть. Для августейших же девиц это какая-то Макарьевская ярмарка, на которой они предстают одновременно товаром и продавцом, а их красота оценивается землями и рентами. Впрочем, и сами они являются не более как пешками в руках могущественнейших шахматистов. И чем выше положение царственной особы, тем менее она имеет возможности выбора.

— В таком случае царевны суть такие же невольницы, как крепостные девки, которых стоимость измеряется красотой, — сказал Толстой.

— Увы, мой друг, цари правят миром, в котором сами они последние невольники, — согласился Долгоруков и лицемерно подумал: «Слава богу, что я не царь».

«На кой черт тогда лезть в цари?» — искренне подумал Американец.

— В шутку или всерьез, Екатерина Великая прочила Рыжую в императрицы Константинополя. Для роли же нового византийского императора она готовила своего среднего внука, как следует из самого его имени. На сей конец Константину при всем его невежестве даже удалось овладеть греческим языком. Однако химерический проект завоевания Цареграда умер вместе с великой императрицей, а политический масштаб великого князя остановился на уровне фельдфебеля.

— Рыжая не любила Константина Павловича? — справился Толстой, перебирая при этом в уме, кто бы могла быть эта загадочная девица, претендующая на роль императрицы очередного, четвертого по счету Рима.

— Полюбить барабошного Константина было мудрено при ее уме и оригинальности, — возразил Долгоруков, оглянувшись при слишком громком упоминании великого князя. — Зато она помешалась на идее мирового владычества, которая была ей стократ дороже всех красавцев мира. Кажется, ей не давало покоя воспоминание об ее названой матушке, которая ведь тоже начинала захолустной немецкой принцессой, а закончила владычицей полумира.

— Но не себя самой, — напомнил Толстой.

— И не своих остывающих инстинктов, — добавил Долгоруков.

Эти молодые повесы тем поучительнее рассуждали о губительности человеческих страстей, чем более сами им были подвержены. Так хорошо разбираются в чужих болезнях только тяжелобольные люди.

— Во время царствования Павла моей принцессе приходилось довольствоваться при дворе самой скромной ролью и самыми скромными доходами — именно вследствие ее близости к покойной императрице. Для поддержания приличного существования Рыжая, правда, получала ренту с какого-то казенного имения, но по желанию императора должна была ее лишиться тотчас после замужества с иностранным подданным, дабы доходы от государственных крестьян не покидали нашего бюджета. Таким образом расстроился ее брак с незначащим герцогом В., который по прибытии в Петербург казался страстно влюбленным — ровно до того момента, как узнал о мнимом приданом своей избранницы.

Впрочем, и сама Princesse Rouge была не слишком опечалена изменой герцога В., которого политическое ничтожество было пропорционально роскошеству костюма. К тому же этот В. был отчаянный трус. Я был самовидцем того, как, командуя одним из полков при Аустерлице, он боялся скакать галопом, и солдат водил его лошадь по полю под уздцы.

— Принцесса и его не любила?

— Принцесса скачет по буеракам как дьявол, фехтует не хуже нас с тобою и с двадцати шагов попадает из пистолета в туза, — сказал Долгоруков. — Это настоящая чертовка в юбке.

— Я вам сочувствую, — сказал Толстой.

Вдруг спереди хлопнули два выстрела, колонна приостановилась, и казаки загалдели. Загораживая корпусом генерала, Толстой подался вперед и достал из седельной кобуры пистолет.

— Не извольте беспокоиться, это заяц, — с угодительной улыбкой передал по цепи казачий сотник.

Оказывается, станичники палили по перебежавшему дорогу зайцу. Долгоруков задвинул в ножны кавалерийскую саблю, которую носил на походе вместо шпаги, и продолжал рассказ.

— Ежели бы моя принцесса с горя вышла замуж за ничтожного герцога В. при Павле Петровиче, то при Александре Павловиче она, несомнительно, съела бы от злости свою шляпку вместе с воалем и цветами. Потому что при новом императоре перед Рыжей открылись самые великолепные вакансии в Европе.

«В царицу он, что ли, влюбился?» — подумал Толстой с уважением к чужому безумию.

— Кронпринц Б. был наследником в одной из самых значительных после Пруссии германских стран, с ним считались все три императора Европы, и каждый пытался перетянуть его на свою сторону перед решающей схваткой. Австрийский император обещал с ним поделиться своими славянскими землями, французский угрожал отнять у него корону, а русский заманивал невестой. Ибо Princesse Rouge, считаясь на ту пору подданной российской короны, получила от венценосного суверена такое содержание, которое немногим уступало бюджету королевства Б.

В то время как я изнывал по Черной Принцессе и пытался совместными радениями соединиться с душою Ганнибала, Рыжая, ее брат Вильгельм и император Александр вели лихорадочные брачные переговоры с кронпринцем, который должен был вступить в антинаполеоновскую коалицию, если хочет получить в свои объятия Прекрасную Обезьянку. Кронпринц не возражал против Прекрасной Обезьянки и ее солидного приданого, но страшился Наполеона, стоявшего под его стенами с огромной ратью. Ибо его маленькая корона была ему дороже самой большой любви. Кронпринц Б. покинул Петербург и будущую невесту в самых пылких чувствах, с намерением вернуться и сыграть свадьбу в ближайшее время, однако после этого их переписка отчего-то становилась изо дня в день все более вялой, а после Аустерлица и вовсе сошла на нет. Вскоре европейские газеты сообщили о женитьбе кронпринца на одной из многочисленных родственниц Наполеона, за которой последовало фактическое присоединение его королевства к Франции.

— Променять наше рыжее золото на корсиканскую ворону… — заметил Американец.

— Вот что значит жениться по расчету, который неверен, — согласился Долгоруков.

— Рыжая была уничтожена таким конфузом?

— О, ты не знаешь рыжих! Когда кронпринц Б. стал королем и из ведущих актеров европейской сцены перешел в кордебалет Наполеона, Рыжая нацелилась на должность императрицы, о которой бредила с детства. И на сей раз в ее планах не было ничего фантастического.

«Ужели она решилась отравить государыню Елизавету Алексеевну?» — мысленно ужаснулся Американец. И Долгоруков, как обычно, ответил на его мысль.

— К тому времени скончалась родами императрица Австрии, оставившая своего мужа Франца I вдовцом с двенадцатью детьми.

— Я полагаю, что кайзеру надо было обладать немалыми мужскими достоинствами, чтобы настрогать целый плутонг кронпринцев, — уважительно присвистнул Толстой.

— Напротив, — возразил Долгоруков. — Я еще не встречал такого ничтожества. Император Франц, как я успел заметить, был самым неряшливым, нелюбезным и трусливым среди европейских монархов. К тому же он был значительно старше Рыжей Принцессы и изрядно потаскан.

— Представляю себе, как она страдала от необходимости совокупиться с таким чудовищем!

— Напротив! Она настолько воспламенилась ненавистью к Наполеону, что вознамерилась во что бы то ни стало объединить против него силы всех европейских держав. И для этой патриотической цели готова была пожертвовать своим прекрасным телом.

— Ей это удалось?

— Увы, к моему счастью или на мою беду, все матримониальные авантюры Рыжей Принцессы оканчивались крахом вместе с ее претензией возглавить хоть какую-нибудь из мировых держав. Ибо после Тильзитского мира Бонапарт из корсиканского чудовища превратился в нашего временного любезного брата, а кайзер Франц, напротив, в притворного врага. И мой приятель король Вильгельм по указанию Александра запретил своей сестре даже думать об Австрии.

— Нет худа без добра, — бодро откликнулся Толстой. — Зато у вас появилась возможность утереть нос Черной Принцессе и завоевать Рыжую. Как знать, возможно, и вам перепадет какое-нибудь уютное княжество, в котором я буду отправлять должность визиря при вашей особе?

— Ты слишком забегаешь вперед, — произнес мрачно Долгоруков, поскольку Толстой увлекся рассказом и обогнал лошадь командира на полкорпуса. — Огненный цвет волос как бы роднил Рыжую с фениксом, который после каждого сгорания возрождается из пепла усиленным. Среди людей обыкновенных невеста, отвергнутая женихом под самым венцом, считается навеки опозоренной и обесценивается в глазах соискателей, даже если все ее прелести при ней. С Рыжей Принцессой происходило нечто противоположное. Ибо после каждого брачного конфуза могущество следующего претендента на ее руку возрастало. Так на примере европейских монархов подтверждается стадный инстинкт покупателей на ярманке или травоядных скотов. Когда никто не подходит к товару слишком большой ценности, то всем и кажется, что этот товар не про них. Но вот перед прилавком задержался солидный господин, это заинтересовало любопытную даму, другой барыне стало завидно… И вот уже покупатели толкаются локтями, вырывая друг у друга вещь, которая казалась безделицей.

Я только хочу сказать, что следующим моим соперником стал Наполеон. Да-да, mon cher Américain, держись в седле покрепче. Формального предложения от императора Франции Рыжая пока не получала, однако мне положительно известно через ее брата, что во время Тильзитских переговоров Александр и Наполеон проводили за интимными беседами целые часы, гуляли под руку по берегам Немана и за переделом Европы подбирали новую супругу для императора французов, недовольного бесплодием Жозефины. Я не буду утверждать, что в этой колоде невест моя Рыжая была козырной дамой, но шансы ее казались авантажны.

— Как игрок, я знаю, что выгодную карту мало получить — надо еще ею распорядиться, — философски изрек Толстой.

— Сейчас ты узнаешь, как Рыжая распорядилась картой стоимостью в половину мира и отчего за один каприз такой женщины я без раздумья брошусь в огонь.

Из Тильзита Вильгельм написал своей Обезьянке письмо, представляющее во всех деталях мировой пасьянс венценосных невест, и сообщил об ее вероятном будущем. Зная правила переписки такого рода, можно было не сомневаться, что подобное сообщение равносильно приказу и исходит оно не от малозначительного брата Вильгельма. Равно как и в том не сомневаться, что ответ Рыжей тотчас ляжет на столы императоров Александра и Наполеона. Письмо Princesse Rouge я видел позднее из собственных рук Вильгельма и ее ответ запомнил литерально. Вот он: «Скорее я выйду замуж за первого встречного истопника. Что за беда, что он грязный, ведь я могу его помыть».

— Браво! — воскликнул Толстой, трижды хлопнул в ладоши и подумал: «В роли первого истопника — князь Долгоруков».

— В роли истопника оказался один важный генерал, фамилию которого я также не могу разгласить, — ответил на его мысль Долгоруков. — Могу только намекнуть, что он азиятец и у него самый длинный нос в русской армии.

«Багратион?» — легко додумался Толстой.

— Такова была диспозиция, когда я в начале этого года явился в салоне Princesse Nocturne в качестве смиренного друга и узнал в остроумной, скульптурной, дерзкой гостье с огненными волосами и зелеными глазами мою подругу детства. Вернее, сначала я влюбился, а потом узнал ее.

В тот вечер играли в charades en action[30]. Наверное, ты знаешь эту детскую забаву, когда один игрок разыгрывает какое-нибудь действие без слов, а остальные, поочередно высказываясь о свойствах загаданного, постепенно приближаются к истине. Игрок, который первым попадает в цель, получает от ведущего награду в виде какого-нибудь желания и занимает его место. К примеру, в комнату заходит господин в генеральском мундире, который всеми силами своего таланта изображает, как ему хорошо. И это должно означать выражение «bien être général»[31].

— Шутка стара как мир: «Хорошо быть генералом», — догадался Толстой.

— Именно. После чего угадавший приказывает генералу снять панталоны, воткнуть себе в зад плюмаж от генеральской шляпы и трижды прокукарекать.

— Надеюсь, вас миновала чаша сия? — невинно справился Толстой.

— Увидишь, что я не остался внакладе, — пообещал Долгоруков. — В артистическом салоне княгини Г. даже такое пустяковое развлечение, каковы charades en action, исполнялось с исключительной выдумкой. Публика здесь собиралась далеко не ординарная, мне даже посчастливилось встречаться с Карамзиным, а посему иные гости превращали свои загадки в целые спектакли с костюмами, декорациями и вспомогательными актерами.

Граф О. заменил меня на страдательном посту платонического возлюбленного Ночной Принцессы. Он и выступил первым, представив нам следующую композицию. Вначале граф вышел на сцену в парике, чулках и допотопном васильковом кафтане и с самым серьезным видом продекламировал гремучее стихотворение Тредиаковского. Затем слуга вынес на подносе неощипанного рябчика, а граф О. вновь явился на сцене с нагайкой и немилосердно отхлестал убиенную птицу. Знаешь ли, что это означало?

— Дайте подумать… — Толстой дернул себя за нос, как обычно при умственном усилии. — Я бы сказал, что это значит: за такие стихи мало убивать.

— Ты близок к догадке, мой друг. Шарада графа О. означала: пороть дичь. После бурного и продолжительного гадания победительницей стала Ночная Принцесса, которая заставила графа О. немедленно огласить при всех свое самое сильное желание, даже если оно верх неприличия. «Умереть подле ваших ног», — признался граф О. с робостью, совершенно не свойственной ни его званию, ни его летам.

— И только? — разочарованно присвистнул Толстой.

— Притом что через неделю граф О. на конной прогулке с княгиней нечаянно упал с лошади и переломил себе шею, действительно у самых ее ножек, его желание не кажется мне таким уж пустяком, — возразил Долгоруков. — Живая картина Ночной Принцессы была чрезвычайно мудреной и аллегорической, как все, что исходило из темных лабиринтов ее путаного ума. Прежде всего на фоне декорации из каких-то италианских руин явилось чудовище — лакей в косматой шкуре и безобразной маске с клыками, — напоминающее то ли медведя, то ли ражего самца гориллы. Эта безобразная тварь исполнила на сцене что-то вроде матросского танца, сломала деревце, растоптала декоративный грот, наплевала в ручеек и вдруг наткнулась взглядом на Ночную Принцессу, грациозно раскинувшуюся в сени какого-то картонного италианского древа. Спящая красавица была едва прикрыта газовой шалью в самых интересных местах, зрители при виде ее громко сглотнули слюну, а я, признаюсь, ощутил в сердце болезненный укол ревности, коего совсем не ожидал.

На хорах заиграла тревожная музыка. Мерзкая горилла склонилась над спящей нимфой и стала изображать борение чувств, среди которых восхищение девственной красотой состязалось с самой грубой похотью в пользу последней. И в тот самый миг, когда чудовище совсем уже приготовилось сорвать с Принцессы последние покровы и все мужчины непроизвольно приподнялись на своих стульях, на сцену в лучах яркого света вбежал рыцарь в сияющих латах, шишаке со страусовыми перьями и с луком в руке.

Этот рыцарь был граф О. Я невольно обратил внимание на то, что в обтягивающем балетном трико его мужские достоинства производят внушительное впечатление, и это наблюдение не доставило мне удовольствия. Рыцарь пустил стрелу в чудовище, которое издохло в страшных конвульсиях, подхватил на руки Принцессу, очнувшуюся ото сна и целомудренно прикрывшуюся, и унес ее под сладостные рыдания скрыпок. В зале воцарилось глубокое молчание.

«Демон заблуждения покушается на спящий разум, но падает под стрелами истины», — прозвенел надо мною голосок Рыжей, которая сидела в верхнем ряду скамеек, установленных ступенями, и упиралась ботинкою мне в спину. Публика одобрительно загудела и разразилась аплодисментом. Я сразу понял, что ответ подстроен… Ты не устал меня слушать, дядя Федор?

— Нисколько. Я только думаю, что надо разыграть подобное действо среди офицеров нашей бригады, когда остановимся на винтер-квартиры. Живые шарады развивают смекалку.

— Пожалуй, я распоряжусь… Итак, вместо италианского грота слуги установили на сцене италианский же лужок, где паслись италианские овечки в сопровождении соответствующих пастушков.

«Пастораль? Идиллия? Елисейские поля?» — гадали зрители, а Рыжая, прохаживающаяся перед нами с видом классной дамы, на все отвечала «froidement»[32], пока кто-то не догадался: «Поле».

После этого на поле явилась весьма искусно вырезанная и раскрашенная картонная овечка, которую подергивал за нитки замаскированный лакей. К восторгу зрителей, овечка грациозно трусила по полю, щипала травку и вибрировала малодушным «бе-е-е». На ее кудрявой голове красовалась характеристическая треугольная шляпа, которую не признать было мудрено. И тут уж догадки посыпались градом.

«Бонапарт! Император! Бонапарт на поле славы. Бонапартий — баран!»

И я поспешно вставил:

«На-поле-он!»

«Vous avez de la chance[33]. Вот вам!» — пленительно сказала Рыжая и бросила мне перчатку.

Однако после относительно простого Наполеона, ощипывающего славу на поле чести, явилась совсем уж непонятная чучела. Этот актер был одет в латы и шлем, одолженные из предыдущей зарисовки, но его кольчуга в рукавах свисала до колен. Помотав длинными рукавами ровно столько, сколько нужно для всеобщего внимания, рыцарь засучил один рукав, достал из кармана обширный носовой платок с инициалами «П. Д.» и потер им кудрявую мордочку Наполеона. Затем он дал барану крепкого пинка, занавес опустился и представление закончилось.

Все догадки были «froidement», включая «Россия и Франция на поле мировой гегемонии», «У России до Наполеона руки дойдут», «С Наполеоном нельзя спустя рукава» и так далее и тому подобное, пока граф О. не брякнул: «Долгорукий» — и тут же извинился за глупость.

«Отчего же… — пропела Рыжая, похлопывая себя веером по ладони. — Chaudement[34] и очень chaudement».

«Ну, разумеется, князь Долгорукий, витязь с длинными руками, легендарный основатель Москвы. Нет, скорее Долгоруков Петр, помните инициалы «П. Д.»? Очевидно, имеется в виду ссора князя Петра с Наполеоном при Аустерлице», — поумнели все разом задним умом.

И в паузе между высказываниями из меня как-то само собою вырвалось:

«Долгоруков утер нос Наполеону».

Я победил, и моя победа стоила десятка сражений. Потому что в награду мне досталась Рыжая Принцесса.

«Какое ваше желание должна я исполнить, мой повелитель?» — спросила Рыжая, грациозно приседая передо мной в притворном смирении.

«Я не могу его огласить, а потому и не могу настаивать на его исполнении», — возразил я.

«В таком случае я отдам вам нечто такое, чем дорожу более всего на свете, а вы вольны отвергнуть мой подарок, если он не по вкусу. Князь, я попрошу вас проводить меня домой тотчас. У меня разболелась голова».

Я покинул салон княгини Г. словно в тумане. Последнее, что запомнилось при прощании, была закушенная губа Ночной Принцессы, злые глаза дам и раскрытые рты кавалеров…

— Рыжая Принцесса распорядилась подать чаю, — продолжал Долгоруков, — а сама отошла, как говорят англичане, to slip into something comfortable[35]. Я прохаживался по ее уютной гостиной, рассматривал гравюры, с отменным вкусом развешанные по обитым шелком стенам, и гадал, в каком же виде предстанет передо мною моя чаровница. Время шло, часы вязко отбили третий час ночи, а Рыжая, как истинная дочь Евы, все тянула и тянула гуммиластик. Мой пыл уже начал остывать, к тому же и выпитое шампанское давало себя знать все более неотложно. Срочные позывы делали любовное томление не токмо второстепенным, но и лишним. Я стал приглядываться к выходу, за которым могло бы находиться отхожее место, и сделал движение к звонку, чтобы справиться у слуги, как вдруг двери в соседнюю комнату распахнулись и оттуда выпорхнула на цыпочках моя гурия au naturel[36]. Да-да, Феденька, она была нагая, за исключением венка в ее рыжих кудрях, всклокоченных подобно языкам пламени, и крошечного крестика между капризно вздернутых грудей.

«Сильно ли я изменилась с тех пор, как мы с братом Александром купались в Царском Селе?» — невинно спросила она.

Я без слов упал перед нею на колени и стал торопливо покрывать поцелуями ее младенчески нежные ножки.

«Мне кажется, что брата звали Вильгельм», — удивился Толстой, и вдруг его озарило, кто же была эта секретная пассия. Как можно было не догадаться? Ну конечно же, эта Рыжая — родная сестра императора Александра. Бедный, бедный Долгоруков!

— Когда мы разъединили наши объятия в пятый или шестой раз, уже при полном свете дня, то вдруг как-то разом порешили, что нам необходимо жениться. Сердечных препятствий со стороны Рыжей Принцессы никаких не оставалось. Она призналась, что последнее время была довольно близка с комендантом Павловска, тем самым долгоносым генералом, о котором я тебе намекал, но этот человек имеет жену и к тому же гораздо старее годами, а потому она ценит его лишь как заслуженного деятеля отечественной истории. Истинная и едва ли преодолимая преграда крылась в моем происхождении. Да-да, mon cher Américain, князь Долгоруков, принадлежащий к одной из самых древних и заслуженных боярских фамилий на Руси, был недостаточно высокого происхождения, чтобы жениться на этой барышне.

«Вильгельм любит тебя как родного брата и сделает все, чтобы уговорить нашу матушку, — жарко шептала мне на ухо Рыжая Принцесса, ерзая по мне своею шелковой ножкой. — Но даже согласия нашей матери может быть недостаточно для такого решения, в котором замешаны так или иначе главные дворы Европы. Окончательное решение остается за императором Александром.

Итак, тебе надлежит одержать в какой-нибудь войне несколько решительных побед и стать вровень с виднейшими полководцами Европы, чтобы мой выбор ни у кого не вызывал недоумения. А я тем временем буду интриговать в тылу. Александр меня обожает как родную сестру и даже более, он у меня в руках, и не будь я Рыжая, ежели к концу этого года не сделаю тебя моим королем!»

Не помню, как мы наконец разъединились, как я оделся и как в полудреме дотащился до дома. Однако после того, как я, засыпая на ходу, взошел в спальню, меня ожидало такое видение, от коего моя голова мигом прояснилась. Посреди комнаты в креслах утопала в складках черного шелка Princesse Nocturne! Ее пышные тяжелые волоса в беспорядке были рассыпаны по мраморным плечам, лакированная туфелька выглядывала из-под платья и отбивала нервный ритм, а пламенные очи сверкали гневом. Она была прекрасна как никогда.

«Вы провели всю ночь в объятиях этой!» — воскликнула Ночная Принцесса, бурно разрыдалась, оттолкнула меня и бросилась прочь.

Я упал на диван без сил. В голове звенело, как при Пултуске, когда возле самого моего уха лопнула французская граната. Мои чувства вопили, толкались и перекрикивали друг друга, как торгаши на Кузнецком мосту. Временами я чувствовал удовлетворение, оттого что поквитался с этой неприступной гордячкой и увидел ее возле моих ног, и тут же хотелось броситься за нею следом, потому что в этот миг я понимал, что никого и никогда не любил так сильно.

Я был вместе счастливейшим и несчастнейшим из смертных. Я хотел умереть.

Из донесения Толстого

Вместе с протоколом военного совета от 13 октября граф Толстой позволил мне скопировать донесение о ходе сражения при Иденсальми, писанное 16-го числа, уже после боя. Это «донесение» имеет форму дневниковой записи с некоторыми деталями, которые, конечно, немыслимы в официальном документе. К таковым отношу, например, описание зрительной трубки князя Долгорукова или военных костюмов противника. Толстой почти не приводит данных о позициях сторон, числительности войск, их эволюциях или взаимных потерях. Зато вдруг может поделиться наблюдением об обычаях шведского войска. Словом, Американец не умеет толком составить документа, и его заносит в роман. Поэтому окончательное донесение о ходе сражения было написано Генерального штаба поручиком Липранди. А черновик Американца частично сохранился и попал в мои руки при одной из наших последних встреч в 1846 году.

Октября 16, 1808 г.

Его высокопревосходительству генерал-лейтенанту Тучкову-первому

поручика графа Толстого донесение о деле при Иденсальми в Финляндии.

15 октября на рассвете авангард под командою генерал-адъютанта князя Долгорукова-третьего скрытно приближился по узкому дефилею между двух озер к мосту при селении Иденсальми, за которым находились главные силы шведской бригады генерала Сандельса в количестве предположительно четырех тысяч. Русские и шведские войска разделены были длинным проливом, к коему с обеих сторон вел крутой спуск. По ту сторону пролива уступами были вырыты три ряда вражеских шанцев и установлена батарея. Подходы к мосту защищали ведеты карельских драгун в количестве нескольких эскадронов, непрерывно совершающие разъезды на расстоянии пушечного выстрела от нас.

Между тем, по моим наблюдениям, войска противника вовсе не были захвачены врасплох нашим наступлением. С самого рассвета все их батальоны стояли в ружье, артиллеристы были при орудиях с дымящимися фитилями, и толпы карельских драгун скакали в разные стороны с самым воинственным видом. Мне, однако, показалось, что для пущего впечатления один и тот же отряд сих всадников пущали передо мною несколько раз, ибо трудно же предположить, чтобы в трех разных эскадронах у трех трубачей одновременно образовался флюс и они обмотали свои щеки марлей.

По возвращении я нашел князя Долгорукова в превосходном настроении. Он насвистывал ариетку из оперы «Дунайская русалка» и нетерпеливо поглядывал в сторону шведов через бронзовую зрительную трубку. Осмелюсь заметить, что эта трубка, обладающая изумительной ясностью и сильным увеличением, была привезена мною из города Копенгагена, где я имел честь находиться пять лет назад при свите посланника, действительного камергера Н. П. Резанова, направлявшегося в Японию на корабле «Надежда». Сия трубка была мною приобретена за десять золотых империалов в знаменитой Копенгагенской обсерватории, варварски разрушенной английской бомбардировкой в последнюю войну, а затем подарена князю Долгорукову, за что я был не раз удостоен благодарности его сиятельства. Ибо через эту трубку князь мог со всевозможным удобством наблюдать не токмо эволюции противника, но даже пуговицы на куртках вражеских солдат и самые перья на их шляпах. Во время же свободное от воинских трудов сложенная зрительная трубка легко помещалась в кармане шпензера — коротенькой куртки без фалд, которую князь любил носить на походе.

Для того чтобы как-то развлечь неприятеля до прибытия наших главных сил, князь приказал мне с сотней казаков проскакать несколько раз перед карельскими драгунами, ни в коем случае не вступая с ними в перестрелку, что я и выполнил с огромным удовольствием, при бодрой погоде и подъеме сил, который обыкновенно посещает меня перед сражением. Во время этой демонстрации я имел удовольствие раскланяться с начальником шведской кавалерии капитаном Мульмом, известным за отменно храброго и благородного офицера. Узнав от меня, что сражение начнется никак не ранее полудня, капитан Мульм отправился завтракать.

Я также вознамерился вернуться к нашему лагерю и перекусить, как вдруг заметил подозрительную возню спешенных карельских драгун на мосту. При помощи топоров и клещей они вырывали гвозди из досок настила и собирали их в ведра.

— Как ты думаешь, на что им столько гвоздей? — спросил я хорунжего Полубесова. — Уж не хотят ли они стрелять по нам гвоздями вместо картечей?

— При шведской бережливости я не удивлюсь, когда они и станут заряжать гвоздями пушки, — согласился Полубесов. — Однако их главная хитрость вовсе не в этом.

— В чем же?

— При отступлении они побросают доски в воду и сделаются недосягаемы.

Прискакав в лагерь, я тут же сообщил сию тревожную новость Долгорукову, который пил чай перед балаганом из своего походного серебряного самовара в форме чемоданчика.

— Ah, diable![37] — воскликнул князь, выдергивая салфетку из-за галстуха и швыряя ее на траву. — Как же я буду атаковать Сандельса?

В этот миг до нас долетел ясный сигнал вражеского рожка, и карельские драгуны, стоявшие верхом насупротив нашей пехоты, начали разворачиваться и заезжать на мост. Должно вам заметить, ваше высокопревосходительство, что действия неприятельской кавалерии во время сего сложного маневра заслуживали всяческих похвал, разворот был выполнен равномерно, как на манеже, однако на мосту лошади, напуганные шатанием оторванных досок, стали брыкаться и поворачивать назад, отчего кавалеристам пришлось спешиться и вести их под уздцы. По причине такового замешательства перед мостом возникла большая толпа, которую удобно было переколоть пиками, ежели бы, предположим, в нашем распоряжении имелся эскадрон улан, ожидаемый прибытием к полудню. Поскольку же до полудня оставалось еще более полутора часов, то все карельские драгуны благополучно перевели своих лошадей через длинный мост и приступили к разрушению настила.

Двое подымали оторванную доску и перекидывали ее через перила; когда же все до одной доски одного пролета были таким образом сброшены, то ближний к нам драгун перебирался по перилам над водами пролива к своему товарищу и сия операция повторялась. Однако теперь уже задний работник становился вперед, очевидно, из-за большей опасности находиться в близости неприятеля и перелезать по перилам над бездной. Таковое распределение обязанностей среди шведских служителей показалось мне весьма похвальным, ибо в наших войсках унтер-офицеры и старослужащие обыкновенно принуждают к труду более молодых солдат, сами вовсе не подвергаясь никаким тягостям и опасностям, а посему служба в российской армии становится, вместо благородной обязанности гражданина, подлым и рабским трудом.

При таком порядке работ в разборке моста могло участвовать разом не более четырех человек. Ширина же пролива при Иденсальми, как известно вашему высокопревосходительству, весьма велика и отнюдь не уступает одной из значительных русских рек, каковы Ока и Волга в верхнем ее течении. А посему окончательное разрушение моста непременно затянулось бы часа на два и завершилось к полудню, когда, согласно диспозиции вашего высокопревосходительства, все батальоны корпуса должны были построиться на пригорке и приступить к атаке.

— Что скажешь, дядя Федя? — справился князь Долгоруков, передавая мне зрительную трубку.

Взор мой попал на сияющий шпиль церкви, вокруг которого, подобно разбросанной шелухе подсолнуха, вилась туча воронья, потом опустился на хмурые лица вражеских канониров, замерших подле орудий с дымящимися пальниками. Я обратил внимание, что шведские артиллеристы в отличие от наших почему-то не носят усов, зато у их командира под подбородком было устроено что-то вроде шкиперской бородки, отчего я сделал вывод, что эта команда переведена в пехоту с корабля. Наконец я нащупал взглядом и мост — как раз в тот момент, когда шведский солдат довольно потирал руки после выброшенной доски. По случаю ручного труда этот драгун был без мундира, но в черном галстухе. Поверх рубахи на нем был желтый жилет, довольно опрятный, однако выцветший, штаны же были сшиты из грубой кожи, что, по моему разумению, очень практично при верховой езде. Ибо после скачки такие рейтузы достаточно протереть мокрою тряпицей, вместо того чтобы каждый раз стирать, как белые лосины наших кирасир.

— Я полагаю, Михаил Петрович, что им надо помешать, — заметил я.

— Возьми команду охотников из казаков, которые умеют цельно стрелять, и прогони шведских драгун от моста, — приказал князь. — Это и будет тебе одно, но отчаянное задание.

Позволю себе разъяснить последнее высказывание князя Долгорукова. Дело в том, что до сих пор я главным образом занимался при его особе всякими незначащими мелочами, как то: склеивание конвертов для донесений вашему высокопревосходительству, очинка перьев, составление меню для офицерского стола, устройство походного балагана etc. — делами вовсе не героическими, как ни важны они сами по себе среди трудов боевого похода. Когда же я просился в дело, то Михаил Петрович повторял, что я нужен ему для одного, но отчаянного задания.

Долго искать охотников мне не пришлось, ибо хорунжий Полубесов с его разбойниками находился поблизости, жадно прислушивался к нашему разговору и только ждал случая наброситься на врага, как борзая на сворке. Я взял у слуги мое пристрелянное пехотное ружье, которым обыкновенно пользовался в этой кампании, попросил, а попросту сказать — отнял еще один штуцер[38] с патронной сумой у близстоящего егеря, чтобы стрелять без перерыва, и бросился галопом под гору. Казаки поскакали за мною с теми характеристическими кликами, какие также издают при атаке американские индейцы.

Далее я осмелюсь отвлечь внимание вашего высокопревосходительства подробным описанием огнестрельного дела у моста, коего я был непосредственным участником и руководителем. Ибо это дело, находящееся в ряду более значительных подвигов русских витязей в Финляндии, было, однако же, признано генерал-адъютантом князем Долгоруковым важным для хода всего сражения. Поскольку же я справился с этим заданием быстро, ловко и без потерь, то его сиятельство остался весьма доволен моими действиями, обнял меня, расцеловал и пообещал по окончании боя написать государю прошение о снятии всех взысканий и возвращении меня лейб-гвардии в Преображенский полк капитаном. Вашему высокопревосходительству известно, что князь Долгоруков не мог выполнить своего обещания и не оставил письменных распоряжений на этот счет. Но справедливость моих слов могут подтвердить находившиеся при сем хорунжий Полубесов, поручик лейб-гвардии конной артиллерии Жадовский, колонновожатый Липранди, а также казаки Попов, Титов и Орлов-десятый. Слова мои подтверждаются и самим ходом дела при Иденсальми, которое поначалу развивалось довольно выгодно для нас.

Итак, во главе партии казаков я галопом подскакал на расстояние выстрела от моста и, отправив лошадей с несколькими служителями в безопасное место, стал занимать удобную позицию среди многочисленных валунов, разбросанных перед проливом. Заметив наше появление, шведские драгуны встревожились, прервали работу и стали подавать сигналы своим товарищам на другой берег. Однако те не имели ни малейшей возможности им помочь, ибо до нашей стороны долетела бы разве что пуля из хорошего штуцера, а мы еще залегли в значительном отдалении от воды. Сами же работники были вооружены одними топорами, и мы имели удобную возможность расстреливать их, словно дичь на охоте.

Я выбрал себе того самого солдата в желтом жилете, которого давеча наблюдал через трубку, приложился, задержал дыхание и плавно спустил курок. Солдат, что как раз перебирался подальше от нас по перилам моста, вскрикнул как ужаленный, замахал руками, будто пытаясь взлететь, и кулем полетел вниз и грохнулся в воду, поднявши целый сноп брызг. Я тут же схватил другое ружье, поданное мне сзади, выстрелил, но не попал, потому что поднялась суматоха, отовсюду захлопали выстрелы, шведы бросились бежать по мосту взапуски и рука моя дрогнула.

Драгуны на той стороне пролива, стреляя, приблизились к самому берегу и даже в азарте заходили в воду; впрочем, их пули только щелкали по камням, не причиняя нам никакого вреда. Мы же из своих укрытий могли безопасно обстреливать все пространство моста, не допуская на него шведских саперов. Через несколько минут обоюдной траты пороха к нам бегом присоединилась рота 4-го Егерского полка, завязавшая с противником оживленную перестрелку, которая не нанесла шведам большого ущерба, но вынудила их немного удалиться от воды. Наконец, и к шведским стрелкам присоединилась рота саволакских егерей, доставивших нашим солдатам несколько легких ранений, причем раненые в своей горячности просили у меня разрешения остаться во фронте.

Огонь с вражеской стороны усилился по прибытии нашей пионерной роты, которая приступила к рубке близстоящих деревьев. Под прикрытием егерей пионерам удалось набросать перед мостом бревна, а затем забежать на мост и перекинуть эти бревна над провалами, хотя и не весьма равномерно. Во время таковых пробежек двое русских солдат были застрелены. Однако же после прибытия конного орудия шведов удалось отогнать от моста картечными выстрелами, и пионеры до подхода шведской артиллерии успели-таки соорудить что-то вроде настила, местами шаткого, но такого, по которому русский солдат может пройти под пулями на цыпочках.

Засим, полагая мою миссию выполненной, я оставил берег в полном разгаре огнестрельного сражения и вернулся к генерал-адъютанту князю Долгорукову доложить о ходе дела.

— Вот за что люблю моего Федю! — воскликнул князь, прижимая меня к груди. — Можешь считать себя капитаном Преображенского полка.

Я возразил его сиятельству, что сражение еще толком не начиналось и я…

(Здесь часть донесения обуглена и непригодна для чтения, так как граф Толстой раскуривал этим документом сигару.)

Первому кону не радуйся

— …И я могу еще ворваться с егерями в шведские окопы, — примерно так возразил князю Толстой, насколько мне припоминается его устный рассказ о сражении (который я далее попытаюсь восстановить, полагаясь на свою хорошую память).

— Ты будешь при мне, — лаконически ответил ему Долгоруков, разглядывая по обе стороны темной воды беглые вспышки, после которых через несколько секунд долетал веселый треск, как от хлопушек в рождественскую ночь.

Берег возле моста окутывался голубоватым дымом, из-за чего почти не видно было перебегающих людей, словно из пролива расползался туман. Вдруг этот плотный туман высверкивался длинной оранжевой молнией пушечного выстрела, земля содрогалась от солидного «бабах», и ружейное перемигивание со шведской стороны прекращалось. Затем такой же высверк и мощный удар раздавались с той стороны, и временно умолкали наши стрелки. Дым понемногу начинал рассеиваться, пробные ружейные огоньки вспыхивали в новых местах все чаще, до тех пор пока треск снова не становился сплошным, как при кипении жира на раскаленной сковороде, и вновь не завершался обменом пушечными выстрелами.

— Сражение разыгрывается само собой, — рассердился Долгоруков.

— А потом явится Тучков на все готовое и отдаст какой-нибудь приказ a la Turenne[39]. Что-нибудь вроде: «Егеря, на той стороне лежат ваши Георгиевские кресты!»

— Alea jacta est, — произнес Долгоруков, поднимаясь с раскладного стульчика.

— Excusez-moi?[40] — не расслышал Американец.

— Наш поединок начался. Первый выстрел за мной, — громко произнес Долгоруков и невольно оглянулся на свиту, как бы проверяя действие своих слов, ибо в то гомерическое время эффектное оформление поступка подчас значило для деятеля не меньше, чем сам поступок.

Затем князь достал из специального накладного кармашка серебряный брегет[41] и перевел стрелку на полчаса вперед.

— Который час? — спросил он Липранди.

— Одиннадцать двадцать девять, ваше превосходительство, — отвечал штабист.

— Ваши часы отстают. У офицера штаба должны быть точные часы, — отчитал его генерал. — Поручик Толстой, объявите господам офицерам точное время.

Он щелкнул крышкой и передал свои часы Американцу.

— Двенадцать ноль-ноль! — объявил Толстой и подмигнул Липранди, вспыхнувшему от стыда за свою несообразительность.

— Пора! Я имею честь атаковать. Передайте господам батальонным командирам следующие указания, — продолжал Долгоруков, снимая фуражку, запрокидывая голову и жмурясь под последними проблесками теплого солнышка.

Липранди снял самовар с застеленного барабана, которым пользовались вместо походного столика, и скорчился над записной книжкой с поспешностью официанта, принимающего важный заказ.

— Батальону 4-го Егерского полка, снявши ранцы, бегом перейти мост и на штыках ворваться в нижние укрепления противника. Батальонам Навагинского и Тенгинского мушкетерских полков в ротных колоннах…

— Следует ли мне перейти мост вместе с моими солдатами или руководить боем с этой стороны? — спросил шеф одного из полков, который казался довольно пожилым человеком рядом со своим юным начальником.

Этому генералу, достаточно уже набегавшемуся под ядрами, хотелось так поставить вопрос, чтобы он прозвучал просьбой лично возглавить атаку, но получить отказ.

— Куда вам прыгать по бревнам с вашей-то подагрой? — сквозь зубы отвечал Долгоруков, который прекрасно понял суть вопроса. — Сидите здесь, а когда мост поправят, переберетесь на коляске.

После этих слов никто не улыбнулся, не подмигнул и не покосился на пожилого генерала, однако тому показалось, что обращенные к нему спины, затылки и самые уши свитских офицеров источают презрение. Тем не менее он испытал облегчение и с фальшивой бодростью обратился к Липранди:

— Я полагаю, в два часа будет кончено?

Липранди молча пожал плечами, дерзко не удостаивая ответом этого почтенного военачальника.

…Бой тем временем втягивал новые толпы участников, которые сбегались и съезжались как с одной, так и с другой стороны. Долгоруков при всей своей молодости не раз уже наблюдал подобные дела и чувствовал, что огонь занялся и не уймется до тех пор, пока не перегорит весь заложенный в него запас человеческих дров в виде батальонов, эскадронов и батарей. А ему как полководцу остается почти шахматная работа вовремя подкладывать эти дрова в нужные места. Это и было самое интересное занятие в его военной профессии, ради чего приходилось терпеть тоскливую бестолочь бюрократии, составляющей большую часть службы.

Поодаль подходившие отряды егерей хмуро, сосредоточенно расстегивали черные ремни, складывали горой ранцы со скатанными шинелями и сбегали вниз строиться. Они швыряли свои пожитки в кучу с презрительной небрежностью, почти с отвращением, как ненужную дрянь. А ведь этот заплечный кожаный чемодан, который мог затеряться в бестолковой беготне народа, содержал в себе все имущество солдата, включая такие сокровища, как кулечек соли, манерка с водкой и лоскут кожи для ремонта амуниции.

Это материальное безразличие, так восхищавшее иностранных свидетелей, несколько развязывало руки русских воинов во время сражения, но сильно затрудняло жизнь в походе, превращая их в оборванцев и побирушек. И вызвано оно было не столько мнимым бескорыстием русской натуры, сколько суеверием. Поскольку в начале века, как и в просвещенную эпоху нынешнего либерального царя, русский человек не верил в надежность накоплений. Как бы высоко ни заносила его судьба в счастливые дни, он многовековым опытом предыдущих поколений чуял, что это случайность, недоразумение, а следовательно, грех. Что руками какого-то случайного татарина, разбойника, барина, революционера это недоразумение рано или поздно исправится. Все нажитое будет отобрано, истоптано, изгажено. А если ты будешь еще иметь глупость цепляться за свое греховное достояние, то злодеи отберут и самое жизнь.

— Егеря, вперед! На той стороне ваши кресты! — крикнул солдатам князь Долгоруков.

Ответное «ради стараться» прозвучало вразнобой. Как было уже сказано, бывалые солдаты суеверны, а напутствие генерала получилось слишком двусмысленным.

Егеря быстрым шагом врассыпную шли под откос, останавливались в удобном месте, прикладывались, делали выстрел и тут же торопливо начинали смазывать жирной тряпкой ствол штуцера, чтобы вбить туда следующий заряд. Задние товарищи тем временем обгоняли их на десяток шагов и делали очередной выстрел. Чем ближе к воде, тем чаще пули с обеих сторон достигали цели, тем реже перебегали егеря и дольше засиживались в укрытии перед очередной перебежкой. На каменистом склоне уже лежало несколько человек совсем не страшного, будничного вида, словно прикорнувших после обеда. Мимо Долгорукова провели егеря с залитым кровью лицом, прыгающего на одной ноге и опирающегося на шею санитара. Несмотря на пугающий вид свежей, яркой крови, заливающей грудь мундира, егерь казался возбужденным и даже веселым, как бывает в состоянии аффекта, сразу после ранения.

Описывая рукою круг над разбитой головой, он радостно сообщил:

— Камушком посекло, ваше превосходительство! Плевое дело, дозвольте еще пострелять!

— Ты будешь награжден, — пообещал князь, разглядывая из-под ладони раненого, чтобы укрепиться духом.

Лица солдата из-за крови было не разобрать.

— Запишите его фамилию, — приказал генерал Толстому на «вы» в деловой обстановке.

— Как твоя фамилия? — спросил Американец.

— Ивановы, — отвечал солдат почему-то во множественном числе.

Толстой пожал плечами. Такую фамилию можно было и не записывать.

Егеря скопились возле моста и открыли такую густую пальбу, что шведским стрелкам пришлось отбежать в первый ряд окопов. Теперь только орудие редкими выстрелами задерживало русских на этой стороне. Но за то время, пока противник заряжал свою легкую пушечку картечью, егеря с ловкостью канатоходцев успевали перебежать по бревнам на шведскую сторону и залечь среди камней. Несколько человек были ранены картечью и остались лежать на мосту; кто-то, оступившись, упал в воду и стал грести обратно между фонтанами пуль.

— К шведу греби, болван, — посоветовал ему Толстой, словно солдат мог его услышать.

Из-за крутого обрыва вражеские пули не достигали прибрежной воды и на самом деле в близости от шведов было безопаснее. А иначе солдату все равно пришлось бы бежать по мосту под картечами еще раз.

На неприятельской стороне накопилось десятка два русских стрелков, бойко обстреливающих батарею, и брошенные без прикрытия шведы на руках покатили пушку вверх, пока она не досталась русским. Оставшиеся егеря перебрались через мост, построились и, еще в кураже от легкого успеха, тут же без выстрела полезли наверх, к шведским палисадам[42].

— Егеря ударили в штыки, — сообщил Толстой, возвращая зрительную трубку Долгорукову.

— Все по плану?

Генералу нравилось, что сражение начинается так удачно, но не очень нравилось, что это происходит не под его личным руководством. Между тем егеря набежали так дружно, с такой уверенностью в собственной невредимости, что шведы начали по одному вылезать и, отстреливаясь, убегать к верхним, капитальным укреплениям, вырытым в полуверсте от первых. Выстрелы прекратились. Несколько минут в окопах происходила какая-то возня, а потом офицер, взобравшись на земляную кучу, стал размахивать знаменем. Первый ряд шанцев был захвачен.

— Теперь и нам пора, — сказал Долгоруков, снял длинный сюртук и бросил его на руки слуге, оставшись в коротеньком удобном шпензере.

Затем он сменил мягкую фуражку на генеральскую шляпу с высоким плюмажем и стал набивать трубку, чтобы курить во время генеральной атаки. Все-таки он немного волновался, хотя и приятным, бодрящим волнением. Для того чтобы проверить себя, князь Михаил отвел руку с трубкой на некоторое расстояние перед грудью. Она не дрожала.

Шведы считают сражение при Иденсальми последним успехом своей армии в этой кампании, продолжавшейся еще год. Они приписывают успех таланту лучшего из своих полководцев Сандельса, который после боя будто бы сказал офицерам: «Господа, это наш Аустерлиц!» Сходство побоища в Богемии и битвы при Иденсальми усугубляется давкой отступающих на мосту, где было побито много русских солдат. И ошибочной спешкой Долгорукова, не желавшего ждать подхода основных сил, подобно брату Петру под Аустерлицем.

После боя мы недосчитались убитыми, ранеными и пропавшими более семисот человек. Шведы не называли своих потерь, но полагают их гораздо меньше. К ночи, когда артиллерийская перестрелка прекратилась из-за темноты, оба войска вновь оказались на первоначальных позициях и в бездействии наблюдали друг за другом две недели. Шведы еще совершили неудачную ночную вылазку, в которой потеряли человек двести. А затем их армия начала генеральное отступление по всему фронту, и вся Финляндия до самой Лапландии была занята русскими. Во избежание окружения и плена бригада Сандельса сама оставила свою неприступную позицию.

Предугадать такой ход событий в полдень 15 октября не мог ни Долгоруков, ни Сандельс, ни Тучков. Сандельс, объявленный хитроумным стратегом, отбивался как мог от русских, которые упрямо лезли через мост. А Долгоруков был, натурально, уверен, что самая сложная часть операции есть взятие моста. И теперь противника только остается выдавить превосходящей пехотой, на что всегда были способны русские войска.

Однако дело, начавшееся чересчур легко, не может привести к подлинному успеху. Именно в тот момент, когда Долгоруков взял сражение под контроль и стал, как положено полководцу, рассылать в разные стороны приказы, все отчего-то пошло криво, как гвоздь, пробивший тонкую фанеру, но под нею попавший в пустоту. Как только часть наших мушкетеров перебралась на шведскую сторону и начала строиться в правильные колонны для атаки, шведы отчаянно ударили на нижние окопы и прогнали оттуда русских егерей. Те в панике бросились навстречу наступающим мушкетерам, перед мостом началась давка, а тем временем неприятель успел подвезти орудия и стал стрелять по мосту картечью, производя большие потери.

Все это издалека было непонятно князю Долгорукову. Он только видел, что движение отчего-то прекратилось, его батальоны стоят на месте и лишь смыкают ряды после попадания очередного ядра, а мимо десятками понесли и повели искалеченных солдат и офицеров.

Толстой поскакал к мосту и попытался восстановить движение, но это оказалось невозможно. Люди, стиснутые под картечами на мосту, были уже не солдатами, а безумной толпой охваченных ужасом животных. Приказы, уговоры и угрозы на них больше не действовали. Они бы скинули в воду самого царя, если бы он сейчас замешался на их пути. Толстой схватил за шиворот какого-то солдата в продавленном кивере, развернул его и пинком отбросил назад, однако солдат тут же обошел его с другой стороны, как вода обтекает камень. Унтер-офицера, который брел назад со знаменем, он ударил в лицо и поставил рядом с собой. Но в этот момент пробка на мосту как бы лопнула и Федора просто отшвырнуло на несколько шагов в сторону. Он перевернулся через голову и больно ушиб плечо.

Увидев поручика без кивера, с разодранным локтем, Долгоруков даже не стал его расспрашивать о положении дел. Он словно находился в кошмарном сне, когда ты сражаешься с врагом и наносишь ему град сокрушительных ударов, но твои удары не достигают цели и как бы затормаживаются в каком-то ватном пространстве. Ты, такой храбрый днем, чувствуешь свое бессилие — и просыпаешься в ужасе.

— Построй эту сволочь на берегу, я сам поведу их, — сказал Долгоруков, набивая еще одну трубку.

— Не стоит ли нам подождать Тучкова, развернуться и повторить правильный приступ? — тревожно справился Липранди.

— Это будет означать его победу, — возразил Долгоруков, прикуривая трубку из рук Толстого.

По тому, как белокурые, ангельские кудри князя Михаила слиплись над воротником на шее, Толстой вдруг понял, что видит его в последний раз.

— Что за лучинки? — спросил князь о серных спичках, бывших тогда в новинку.

— Это шведские спички, подарок Сандельса, — отвечал Американец. — После сражения я достану вам пару коробок.

Из донесения Толстого

(окончание)

Заключительные страницы записи Американца о сражении при Иденсальми сохранились настолько хорошо, что я привожу их ниже полностью.

…пристрелялись, и отдельные ядра стали долетать в наши колонны, медленным шагом идущие к мосту под барабанный бой. Князь Долгоруков спускался пешком по дороге в сопровождении колонновожатого Липранди, еще одного адъютанта Жадовского и автора этих строк. Он был в шпензере и генеральской шляпе с плюмажем, надетой ради атаки. В левой руке он держал раскладную зрительную трубку, о коей было сказано более чем достаточно, а в правой — курительную трубку с коротким чубуком, которую обыкновенно закуривал в сражении, когда желал возглавить атаку. Признаюсь, меня несколько удивляла эта привычка, поскольку генералы, побуждающие свою рать к наступлению, любят потрясать в воздухе шпагой или знаменем, но отнюдь не трубкой. И однако же, зная несомнительную храбрость Михаила Петровича, я пришел к выводу, что трубкой он демонстрировал презрение перед врагом, недостойным даже того, чтобы извлекать из-за него шпагу из ножен. И я, подобно моему начальнику, также курил трубку на длиннейшем чубуке, коей в случае опасности можно было хватить по лбу противника.

Одно ядро запрыгнуло в задние ряды батальона и оторвало ступню флейтщику. Несчастного музыканта, положенного на два ружья наподобие шубы, предназначенной хозяйкою для выбивания, пронесли мимо нас. И за этой кучей тряпья, в которую мигом превратился молодой и бойкий балагур, тянулся по жухлой траве ярко-красный след, как от малярной кисти. Заметив, что Липранди наморщился и отвернулся, князь сделал ему замечание, что военный человек, напротив, должен прямо и внимательно рассматривать искаженные тела, до тех пор пока не обвыкнется и не перестанет воображать себя на их месте. Для примера он привел Наполеона, который каждый раз после сражения объезжает поле боя и любуется произведенной работой, упражняясь таким образом в своем знаменитом хладнокровии.

— Поглядите на этого молодца, — сказал Долгоруков, указывая трубкой на молодого обер-офицера из ливонских немцев по фамилии Брадлов.

Этот юноша, впервые попавший под огонь, шел справа от своей роты с обнаженной шпагой и инстинктивно приседал до самой земли каждый раз, когда в воздухе раздавался отвратительный свист снаряда. Проходящие на бой мушкетеры смеялись в голос и показывали на него пальцем. Офицер чуть не плакал от стыда, но не мог пересилить природы и снова приседал, как только над колонной пролетало очередное ядро.

— Вам, должно быть, кажется это забавным, а между тем уверяю вас, что фон Брадлов будет отличным офицером и выполнит свой долг не хуже прочих, — рассуждал Долгоруков, откатывая ногою с пути ноздреватое чугунное ядро, такое тяжелое, но не страшное на вид. — Ежели сегодня ему суждено добраться до его землянки, то всю ночь ему, пожалуй, будут мерещиться окровавленные уроды. Однако в следующий раз его воображение переболеет и он будет заботиться не о пролетевшем ядре, а о своей роте, которую надо вовремя привести в назначенное место. И ему будет совестно вспоминать о сегодняшней слабости.

— Нечто подобное я наблюдал в морском походе, — заметил я. — Многие люди, переболев однажды морской болезнью, перестают страдать от качки. Некоторые же, как мой двоюродный брат, принуждены даже бывают отказаться из-за этого от морского карьера.

— Неужели? — удивился князь и вдруг резко, пронзительно закричал немцу: — Стыдно, поручик!

Должен заметить, что к часу пополудни, когда наши дела пошли наперекос, настроение Долгорукова странным образом улучшилось. Встретив со стороны шведов серьезный отпор, он словно вошел в азарт и вовсе не думал о неприятных последствиях дела. Напротив, его благородная натура была несколько обескуражена слишком легким началом баталии, не делающим ему большой чести. Повторяю, не вопреки, а именно вследствие трудностей Михаил Петрович чрезвычайно одушевился. Он находился в самом бодром состоянии духа, и тщетны будут любые сказки о предзнаменованиях и вещих словах, которые задним числом приписываются несчастиям такого рода. Я здесь пишу не сказку, а донесение. И вот что произошло с князем Долгоруковым на моих глазах.

Мы остановились на обочине, чтобы принять депешу от посланца вашего высокопревосходительства. Ординарец объявил, что батальоны не могут быть развернуты под артиллерийским огнем, а посему наступление следует прекратить.

— Невозможно выиграть ни одного сражения, если делать лишь то, что удобно сделать, ибо именно это действие предполагает противник, — возразил Долгоруков. — Передайте его высокопревосходительству, что я буду наступать один, если он считает для себя наступление неудобным.

Признаюсь, что при этих словах я испытал странное чувство, будто уже слышал такую фразу слово в слово где-то в другой обстановке, а возможно, и в другой жизни, где я мог служить не при князе Михаиле, а, скажем, при Ганнибале. Однако этот странный морок мигом рассеялся.

Я почувствовал спиной какое-то дуновение, обернулся, чтобы поделиться своим наблюдением с князем, но не увидел его рядом. Зато толпа офицеров теснилась на краю дороги, заглядывая куда-то вниз, и колонна пехоты без приказа остановила движение. Расталкивая офицеров, я глянул туда же, куда смотрели все.

Отброшенный сильным ударом с дороги, Долгоруков раскинулся на дне прямоугольной ямы, из которой местные жители добывали глину для строительства. Небольшое ядро размером с яблоко ударило его под правый локоть, когда он поворотился для разговора с ординарцем, а затем пронизало насквозь его стан между грудью и позвоночником, выйдя из левого бока. Выражение лица князя Михаила нисколько не успело измениться и было таким же безмятежным, как минуту назад, когда он со мною философствовал. Шляпа и зрительная труба валялись по краям ямы. Курительная трубка еще дымилась в его руке. Через сквозное отверстие в боку видны были алые внутренности, которые содрогнулись раз, другой и замерли навек.

Князь Михаил был мертв.

«Матушка согласна!»

Забальзамированное тело князя Долгорукова в свинцовом гробе было отправлено в Петербург. Федору Толстому не был разрешен въезд в столицы, но он обязан был сопровождать гроб своего начальника, как адъютант. И, таким образом, Долгоруков посмертно выполнил обещание избавить его от опалы.

Обратный путь не был столь увлекательным, как начало похода. Гнусная северная осень была в полном разгаре. Непрерывно секущий дождь переходил в мокрый снег, студеный арктический ветер дул непременно в лицо, в каком бы направлении вы ни ехали, лоб немел от холода, пальцы стыли в перчатках, и лошади вязли в грязи по самое брюхо. Словом, зимой бывает приятнее.

Знакомая дорога, однако, кажется короче. Финны расхотели воевать и не покушались на траурный поезд своего достойного врага. В сумерках процессия останавливалась в укрепленных лагерях, устроенных при наступлении. Люди сушились, ужинали и размещались на ночь по землянкам, а на рассвете тащились далее. Через несколько дней они пересекли русскую границу, от которой начинали наступление около двух месяцев назад.

На первой почтовой станции русской Финляндии станционный смотритель за завтраком доложил Толстому, что с ним желает говорить какой-то офицер. В горницу взошел немолодой уже человек в забрызганном грязью старом сюртуке без эполет, неуставных шароварах, заправленных в стоптанные сапоги, и башлыке поверх походной фуражки. По кожаной сумке, висевшей у него на груди, словно у кенгуру, в нем узнавался фельдъегерь.

— Фельдъегерского корпуса прапорщик Иордан! — представился офицер.

«Какой старый прапорщик», — подумал Американец и указал курьеру на табурет у стола. Отказавшись от чая, прапорщик тотчас начал толковать о каком-то важном правительственном задании, которое он должен выполнить, хотя бы и ценою жизни. Донесение, что он везет, исходит от самого императора и должно быть доставлено в руки адресата не позднее суток, или оно теряет смысл.

— Я буду выключен из службы и отдан под суд, а моя семья останется без пропитания, — заключил фельдъегерь с такою болью, будто это уже произошло.

— При чем здесь я? Разве я должен содержать вашу семью? — удивился Толстой.

— Кругом одни взяточники, — заключил фельдъегерь.

Американец наконец догадался, что прапорщик хочет, чтобы ему уступили лошадей. Однако в этой просьбе не было ничего уважительного. Не было еще в России такой станции, откуда бы все уезжали вовремя, у каждого находилось государственное дело лезть без очереди, и если бы он каждому уступал лошадей, то ему самому пришлось бы впрягаться в телегу. Стенания фельдъегеря тем менее производили впечатление на Американца, что с некоторых пор он не верил в срочность каких бы то ни было дел.

— Отчего же ваше дело важнее моего? — справился он и для чего-то столкнул капюшон с головы собеседника.

Фельдъегерь снял и фуражку, очевидно полагая, что так его просьба будет убедительнее. Без капюшона и фуражки голова старого прапорщика выглядела меньше и беззащитнее, как у черепахи, вытянувшейся из панциря. К тому же он оказался не столько пожилым, сколько измученным и небритым, и теперь ему действительно труднее было отказать.

— Решается судьба людей, и каких людей! А вашему грузу куда спешить? — кивнул фельдъегерь на траурную нарукавную повязку Толстого.

— Вы едете на войну, а я с войны, и поверьте, что до вашего приезда война еще не закончится, — холодно ответил Американец, вынул из-за галстуха салфетку и собрался уходить, как вдруг его осенило: ведь в той стороне, куда спешил курьер, могло быть только одно дело подобной важности. — Для кого ваше поручение? — спросил он строго.

— Я не имею права разглашать. А впрочем, все равно: для князя Долгорукова, — уныло отвечал офицер, мысленно прощаясь со своим чином.

«Это письмо, которого ждал князь», — догадался Федор и весь вспыхнул.

— Вам повезло. Я адъютант у князя Долгорукова, а сам Михаил Петрович сейчас на станции, — объявил он.

Прыгая через лужи и скользя за резвым адъютантом, фельдъегерь еще не вполне верил той прекрасной сказке, в которую обратился его кошмар. Вместо того чтобы несколько суток без сна и отдыха трястись до Иденсальми, рисковать жизнью и остатками здоровья, он передаст донесение прямо сейчас, на два дня раньше срока! Задание, таким образом, будет выполнено с невиданной скоростью. Он успеет еще отогреться и выспаться, а вместо выговора получит солидную премию, награду и, пожалуй, повышение по службе. Не говоря уже о подарках от князя, которыми любой благодарный человек просто осыпал бы такого счастливого гонца.

Все это было настолько чудесно, что казалось невероятным. Где-то на дне души бывалого, битого порученца, не верившего в сюрпризы, свербела тревога. И вызвана она была слишком пронзительным, нехорошим взглядом этого черноглазого адъютанта. А также и тем, что тот вел его в каком-то подозрительном направлении: мимо дома смотрителя, где предположительно должен располагаться важный путешественник, к каретному сараю, в котором в лучшем случае могли приютиться ездовые. На мгновение прапорщику даже показалось, что его запрут в сарае и высекут, но он отогнал от себя этот страх. Во-первых, сечь его было не за что, а во-вторых, он все-таки офицер.

Адъютант раздвинул пошире створки ворот, чтобы впустить в сарай больше света. В углу, на соломе, закопошились двое казаков конвоя, отдыхающие без сапог перед долгой дорогой. Американец подошел к фуре со снятым для просушивания верхом, в которой стоял высокий, обложенный льдом ящик, и поманил к себе прапорщика.

— Вы искали князя Долгорукова? Он здесь.

— Я вас не понимаю, — тоскливо пролепетал курьер.

Его новые эполеты с позолотой, орден и премия испарялись на глазах, как мираж в арабской сказке.

— Князь Долгоруков убит и лежит во гробе, — сказал Толстой и задернул мешковину. — Все, что вы имели ему сообщить, вы можете сообщить мне.

— У вас есть водка? — спросил фельдъегерь.

Второй адъютант Долгорукова поручик Жадовский недоумевал. Уже с час, как лошади были запряжены и все готово к отправлению, световое время для перегона таяло, дождь расходился, а Толстой все не отдавал команды к выступлению. Он засиделся в трактире с каким-то проезжим фельдъегерем, слушал его и подливал стакан за стаканом. С каждой порцией рома уши фельдъегеря пылали все ярче, а речь становилась все громче. Жадовский маячил в дверях, показывая пальцем на открытую крышку часов, но Американец только загадочно прикладывал палец к губам. Оставалось надеяться, что он себе на уме.

— Я обязан был передать непременно в руки князя… — сетовал фельдъегерь. — С кого теперь получу я расписку?

— Ни с кого, как только с меня — правой руки Михаила Петровича, — токовал Толстой.

Однако такое простое решение казалось сомнительным с точки зрения мелочных инструкций фельдъегерской службы именно вследствие своей простоты. Прапорщик Иордан чувствовал, что столь важное мероприятие должно содержать какое-то препятствие, какую-то мучительную сложность, которую необходимо преодолеть ценою надрывных усилий. Так, для максимального неудобства и трудности исполнения была изобретена вся казенная служба. И только такой ее ход, мучительный и неудобный, мог считаться правильным.

— Я полагаю, что мне надлежит передать мое послание под расписку в канцелярию генерала Тучкова, где оно будет зарегистрировано и опечатано. А затем его отправят в Генеральный штаб и далее по инстанциям.

— Я именно и везу в Петербург опечатанный архив князя Долгорукова вон в том ящике, — указал Американец отчего-то на сундук под лоскутным покрывалом возле печки. — Так что из канцелярии генерала Тучкова вас непременно отправили бы ко мне, и вы обязаны были бы скакать следом за мною. Я же к тому времени утащился бы куда как далеко.

— Что вы такое говорите? — изумился фельдъегерь и обхватил виски ладонями, словно стискивая разбегающиеся мысли.

— Вы исполните минимум через месяц то, что можете сделать тотчас. Ну что у вас там? — нажимал Толстой.

— По кодексу фельдъегерской чести… даже под пыткой… — ломался курьер из последних сил.

— Тогда выпейте, — помог ему Толстой и наполнил глиняную кружку до краев.

Фельдъегерь начал расстегивать ремни своей секретной сумки, как неприступная девица расстегивает крючки корсажа перед капитуляцией. Содержимое сей облупленной коричневой сумы, действительно, стоило жизни. Если бы где-нибудь в лесу этого невзрачного человека распотрошили партизаны, они бы и не поняли, какое сокровище попало в их руки.

Прежде всего, за победу при Иденсальми генерал-адъютант князь Долгоруков награждался орденом Святого благоверного князя Александра Невского, которого удостаивались только самые высокие военачальники за самые значительные победы. Затем, за ту же победу, князю присваивалось очередное звание генерал-лейтенанта, ставившее его наконец в один разряд с его соперником Тучковым, и даже выше, поскольку царский генерал-адъютант всегда почитался главнее других командиров равного звания.

— Постойте-ка, но эти документы датированы семнадцатым числом! — удивился Толстой.

— Ну так что? — усмехнулся Иордан, которому уже ничто не казалось важным и срочным.

— В Петербурге не могли знать о сражении и его исходе!

— Неужели?

— Натурально, они бы не стали награждать мертвого человека за проигранное дело.

— Мне приказано было доставить живому или мертвому! — значительно произнес курьер и погрозил кому-то пальцем. — Но главное — на словах.

— Что же главное, что за слова?! — не утерпел Толстой и тряхнул этого тугодума за воротник.

— Налейте еще — тогда скажу, — криво ухмыльнулся курьер и размашисто откинул со лба сальную челку.

Толстой налил прапорщику еще стакан и стал считать про себя до тридцати, чтобы не ударить его раньше времени по красной роже.

— Извольте полнее, да-с. Я вам, как благородному человеку… Впрочем, содержание сих слов туманно. Должно быть, это тайный шифр. Вы клянетесь? Ни-ни? Государь сказал мне: «Иордан, я тебя знаю и люблю, хотя ты и шельма. Передай от меня князю Долгорукову два слова. Всего два. Ежели запомнишь и передашь их точно, то станешь богатый человек. А нет — голова с плеч. Потому что ты старая шельма, пьяница и скотина».

Фельдъегерь помолчал.

— Матушка согласна.

— Так что же? — не понял Толстой. — Что вы скотина?

— Никак нет-с. Эти два тайных слова: «Матушка согласна».

Вот, пожалуй, и весь роман про князя Долгорукова и двух его тайных возлюбленных — Рыжую и Черную. И если вы, милостивый государь, его не напишете, то, право, я на старости лет возьму свое гусиное перо и сделаю это сам. Только вот признаюсь, что меня все меньше волнуют любовные страсти и все менее хочется подымать шумиху из-за того, что князь М. собирался бракосочетаться, да не успел, а княгиня Е., напротив, не собиралась, но слишком успела. И ежели я выскажусь по этому вопросу слишком откровенно, то, боюсь, мое мнение обескуражит главных потребительниц романов — чувствительных барышень.

Вам не вполне понятен ответ прапорщика Иордана? Я объясню.

Загадочная Рыжая Принцесса, по мнению Толстого, была любимая сестра императора Александра — Екатерина. Она, как известно, отличалась не только редким умом и красотой, но и некоторой скандальностью, унаследованной от взбалмошного отца. В свете даже ходили слухи об ее кровосмесительной связи с братом Александром, возбужденные их подозрительной перепиской. Позднее она покушалась на престолы Пруссии, Баварии и даже Австрийской империи, однако ее брачные планы провалились. Поговаривали, что сам Наполеон после Тильзита прочил ее в свои невесты, но она отказалась от половины мира из патриотизма или сумасбродства.

Ей приписывали связь с женатым князем Багратионом, следы которой она пыталась уничтожить вместе с письмами после гибели его в 1812 году. И как бы то ни было, именно осенью 1808 года предприимчивая княжна осталась не у дел. Так что слухи о возможной свадьбе с Михаилом Долгоруковым не кажутся мне такими уж нелепыми. Только не ищите их документального подтверждения в переписке Екатерины Павловны и не пытайтесь называть вещи своими именами, по крайней мере до тех пор, пока ваши косматые друзья не установят в России демократическую республику. В нашей стране ничто не тайна, но все секрет. Ваш журнал закроют.

Однако я должен вернуться к моему приятелю Федору Толстому. Говорят, что император искренне оплакивал смерть юного героя Долгорукова и осыпал милостями человека, у которого на руках умер его друг. С Американца сняли все взыскания, ему разрешили въезд в столицы и объявили монаршую благодарность за Иденсальми. В Финляндию он возвращался уже капитаном лейб-гвардии Преображенского полка, из коего был ранее изгнан за безобразия.

Князя Долгорукова похоронили с величайшими почестями в Александро-Невской лавре, где лежит его брат Петр, насупротив могилы Суворова. Над гробом друга и начальника Американец плакал, не стесняясь слез. Второй раз в жизни он заплакал при известии о смерти Александра Пушкина и третий — над могилою дочери Сарры. А на следующий день после похорон князя уже танцевал в одолженном у приятеля преображенском мундире на балу, который давали офицеры гвардии в честь возвращения государя из Эрфурта.

На том балу он впервые увидел избранницу князя Долгорукова в обществе герцога Ольденбургского, которому скоро предстояло стать ее мужем. Великая княжна была, как всегда, очаровательна и остроумна, хотя и несколько надменна. Ее фигура показалась Толстому великолепной, лицо довольно выразительным и приятным, а волосы скорее медными, чем огненными, как виделось воспламененному Долгорукову. К прическе Екатерины Павловны была приколота изящная черная розочка, поскольку князь Михаил был все-таки любимцем ее брата, но соблюдение полного траура при подобных обстоятельствах посчиталось бы неуместным.

Жених великой княжны запомнился Американцу неуклюжим увальнем без всякого стиля. С первого взгляда было заметно, что Екатерина Павловна только позволяет ему себя любить. И это ей не в тягость.

Ночь Толстой провел в борделе. После длительных странствий по карельским дебрям, где единственными существами женского пола были обозные лошади, чухонские аспазии, выдающие себя за соблазненных и покинутых шведских барышень, показались ему очаровательными. Когда они грациозно кувыркались на широкой постели, разница между ними и великими княжнами представлялась надуманной.

«Бедный, бедный князь Михаил», — повторял про себя Американец и глушил стакан за стаканом. До тех пор, пока не провалился в какую-то черноту с электрическими искрами.

Через трое суток он протрезвел и отправился к месту службы с намерением пристрелить первого, кто косо на него посмотрит.

Из синодика Толстого

Я мельком встречался с Александром Нарышкиным во время перемирия, когда гвардейские егеря стояли лагерем неподалеку. Но сошлись мы позднее, по моем возвращении из Петербурга с приказом о переводе в гвардию. Около двух недель прошло с того дня, как мой начальник князь Долгоруков был насквозь прошит ядром. И ежели бы я добрался до наших позиций днем ранее, то стал бы еще участником повторного дела при Иденсальми, более для нас счастливого.

Ход его, насколько мне известно, был следующий. Наш авангард, в котором находились и гвардейские егеря, стоял в отдалении от главных сил. Его фланг не был защищен, поскольку отделялся от неприятеля обширным болотом. И по этому-то болоту в ночь значительной партии противника удалось пробраться при помощи финского проводника. Целью шведов было отделить наших егерей от корпуса Тучкова, окружить их и взять в плен. Они зарезали кинжалами часовых, ворвались в лагерь и стали колоть сонных русских солдат в их землянках. Однако эти землянки были разбросаны на большом расстоянии, и темнота, способствовавшая шведам в начале предприятия, сыграла с ними дурную шутку. Ибо они разбрелись по лагерю и бой превратился в рукопашную драку.

Тем временем офицеры лейб-гвардии Егерского полка, в числе коих находился и Нарышкин, засиделись за полночь за картами в бараке, устроенном поодаль. И хотя ночная игра в карты во время боевых действий была строго запрещена, она на сей раз спасла наше войско от позорного плена и стяжала ему нечаянную победу. Заслышав вопли резни и завидев вспышки выстрелов у болота, офицеры в рубашках выскочили на улицу, построили батальон егерей и бегом ударили на лагерь. Шведы были изгнаны штыками на болото и блокированы. Когда занялся рассвет, им трижды было предложено сложить оружие. Те же из них, кто и после этого упорствовал, числом около двухсот, были переколоты на месте. Среди убитых оказался и предводитель диверсии, мой приятель капитан Мульм. Лицо партизана было свернуто набок ударом приклада и обезображено до неузнаваемости, но его удалось опознать по хвостатой хорьковой шапке.

Утром я застал генерала Тучкова при осмотре места сражения. Он ободрял израненного офицера по фамилии Петухов или Петраков, точно не упомню, который с ротой егерей прогнал шведов из леса, а теперь жестоко страдал и издавал жалостные стоны, лежа на плаще. Рядом с этим Петраковым стояли его друзья Нарышкин и будущий поэт Батюшков. Последний по своей чувствительности не мог удержаться от слез.

Тучков принял меня довольно холодно, однако несколько смягчился, когда узнал, что мне не придется более служить под его началом, и даже пожелал удачи.

— Надеюсь, граф, что ваши таланты найдут себе лучшее применение в гвардии, — сказал он, поклонился, но не подал руки.

Егеря, напротив, приветствовали меня с жаром и пригласили вечером в свою избу отметить реванш над шведом и мое возвращение в гвардейскую семью.

Мы пили пунш и играли до утра. Признаюсь, что юный Нарышкин произвел на меня недурное впечатление, а произвел бы и лучшее, если бы не его привычка как-то нарочито острить. По молодости он, очевидно, полагал, что его сочтут недостаточно умным, ежели он не будет язвить по всякому поводу. Когда же Нарышкин забывал про эту свою демоническую роль, то был весьма мил и даже неглуп. Мы расстались в самых дружеских чувствах, и я отправился к Преображенскому батальону в Абов.

Следующая наша встреча состоялась в апреле 1809 года, при возвращении гвардии в финскую столицу.

Перед этим я участвовал в знаменитом переходе Барклая через Ботнический залив: проводил рекогносцировку, преодолев с несколькими казаками это непроходимое нагромождение торосов в смертельную стужу с ветром насквозь, вернулся, прошел залив еще раз с основными силами, штурмовал Умео, а затем, по заключении перемирия, прошел сей адский путь еще один, четвертый раз! Наш отряд был одет в какие-то отрепья и напоминал не регулярное войско, а шайку нищих или разбойников с большой дороги. Поверх сапог, плохо спасающих от зимней стужи, солдаты надевали неуклюжие кеньги[43] или бахилы, устланные изнутри мхом. Вместо истлевших в долгом походе шинелей некоторые носили парки, или накидки, из оленьей кожи, которые можно было выменивать у туземцев. Лица были замотаны тряпьем до самых глаз, а ознобленные носы и щеки смазывались салом и блестели. Но самое ужасное, с точки зрения великого князя Константина и ему подобных стратегов, заключалось в том, что войско совсем разучилось маршировать.

Теперь мы стояли в Абове, переобувались, переодевались, лечились и освежали в памяти солдат благородное искусство ходьбы в три темпа. Поскольку же эти служебные занятия занимали лишь часть дня до обеда, то в нашем распоряжении появился значительный незаполненный досуг. И мы, натурально, обратили его на пьянство, картежную игру и драки.

Надобно заметить, что дуэли в том сезоне становились все опаснее. Ибо фехтование выходило из моды и противники все чаще выбирали пистолеты. Помимо нашего обычного следования французскому образцу, я вижу причину такой перемены в большей фатальности огнестрельного оружия. Действительно, ловкий фехтовальщик, который наводил на всех ужас своей сноровкой, под дулом пистолета лишался всех преимуществ. Хилый юноша, старик и даже женщина могли прикончить такого голиафа одним нажатием курка, если только обладали твердостью руки. К тому же и результаты огнестрельных поединков заставляли наглецов как следует подумать, прежде чем бросаться словами. Смертельные исходы стали обычным делом.

Люди философические полагали, что введение огнестрельных дуэлей уравнивает противников перед судьбой и способствует, таким образом, Божественной справедливости. Я же после нескольких опытов убедился, что такая дуэль не более и не менее благородна, чем поединок наших предков, которые становились по обе стороны рва и тянули друг друга за волосы до тех пор, пока один, менее терпеливый, с Божьей помощью не падал в грязь. Только дуэль на пистолетах кроме храбрости требовала кое-каких психологических приемов, которые роднили ее с игрою в карты.

Свою тактику я опробовал при нашем стоянии в Абове на Генерального штаба капитане Бруне. Причина этой дуэли была настолько ничтожна, что ее и не стоило бы упоминать. Якобы я сказал в обществе офицеров нечто такое об его сестре, что было и так слишком хорошо известно, а иные доброхоты обязательно донесли мои слова до Бруна, дабы полюбоваться, что из этого получится. Высказывание мое, насколько помню, было даже смешно с современной точки зрения — что-то о растительности под носом этой старой девушки. Дело было, конечно, не в смысле моих слов, а в том, как мой скрытый доброжелатель их трактовал при передаче. Поскольку даже робкий Брун после такого сообщения при свидетелях был вынужден меня вызвать.

Капитан не принадлежал к числу храбрецов. Он избегал фехтования, верховой езды и других физических забав, в которых любит упражняться военная молодежь. И конечно же, ему было известно о моих успехах в этих областях. Так что ему оставалось лишь уповать на слепой полет пули. К его радости или слабой надежде, при переговорах с его секундантами я выбрал именно пистолеты. И условия дуэли, если пуля не рассудит иначе, были не слишком опасны.

Барьеры устанавливались на расстоянии пятнадцати шагов. Мы начинали сходиться параллельно по сигналу распорядителя и могли стрелять когда вздумается. Но, выпустив пулю, дуэлист обязан был идти далее, до самого барьера, и подле него ожидать ответного выстрела. На этом последнем условии я и построил свою тактику. Я решил перебороть волнение и идти как можно медленнее без выстрела. Даже такому изрядному стрелку, как я, весьма трудно попасть с ходу в движущуюся цель, особливо если хочешь угодить в определенное место. Надо, стало быть, установить противника неподвижно, как мишень, сделать несколько глубоких вздохов, переждать сердцебиение и выстрелить. С такого расстояния я попадал в карту раз восемь из десяти. Если же номер не пройдет, меня всего лишь убьют.

Так я и сделал. От ярости или от страха (что одинаково вредно) Брун выпалил по мне со второго или третьего шага, даже не удосужившись остановиться для прицеливания. Затем секунданты чуть не в тычки, как корову на убой, подвели его к барьеру, заставили стать боком, зажмуриться и загородить грудь пистолетом. Я медленно, чтобы не запыхаться, подошел к своему барьеру, сосчитал про себя до десяти, унимая сердце, прицелился и попал точно как хотел — ему в ляжку. Брун удивленно охнул, присел и потянулся вверх, словно просился на руки. Прежде чем его ногу пронзила боль, на лице изобразилась дикая радость, оттого что он жив. Я бросил дымящийся пистолет на землю и по лужам пошел к коляске. Теперь я был уверен, что при подобных обстоятельствах подстрелю столько человек, сколько захочу.

Наша с Бруном дуэль осталась без последствий. Его ранение оформили неосторожным обращением с оружием, и он казался счастливейшим человеком на свете. Рана была довольно болезненна, но не опасна, поскольку пуля прошла мимо кости. После трудов зимнего похода ему надлежало отправиться для лечения в родительскую деревню, где он мог наслаждаться мирной негой и мифической славой израненного воина. Более того, к нему теперь прилепилась нежданная репутация дуэлиста и человека не робкого десятка, на которую ранее ему не приходилось претендовать. Ведь он бросил вызов страшному Американцу и не убоялся сойтись лицом к лицу с сим безжалостным убийцей! Что за беда, что ему не удалось выиграть? Такое почетное поражение стоило победы.

Я также не остался внакладе от этого турнира. За время моего отсутствия в гвардии появились новые идолы, новые злодеи. Мои эскапады пятилетней давности подернулись тиной и забылись. Зато после победы над Бруном, которую раздули до эпических размеров, только и разговоров было, что о моем нечеловеческом хладнокровии. Получалось, что я едва ли не танцевал, пел песни и грыз орехи под дулом пистолета. Что пуля Бруна пробила мне фуражку и ожгла ухо. Что перед выстрелом я назвал место, куда собираюсь всадить пулю. И наконец, что я великодушно поднял раненого Бруна с земли и на руках отнес его в карету.

Я философски наслаждался славою, и лишь одна неприятная мысль порою язвила меня: кто же, кто из приятелей, столь пылко преданных мне за стаканом, был так ко мне неравнодушен, что не поленился стравить с капитаном? Случай раскрыл мне глаза.

Однажды мы играли в бостон с прикупкою у генерала Алексеева, который любил собирать у себя молодежь. Против нас с генералом за столом сидели Александр Нарышкин и некий Ставраков. В комнате было сильно натоплено и накурено, мы скинули мундиры, и девушка-чухонка едва успевала подносить кувшины с кислым вином. Разговаривали громко и без церемоний.

Разгорячившись, мы не пропускали прелестей хорошенькой трактирщицы, выражая свое восхищение то словами, а то и шлепком. Ловкая девушка уворачивалась, бранилась, смеялась, но не сердилась на щедрых господ. Особенно, смею заметить, она не сердилась на меня, к досаде Нарышкина, чье остроумие становилось все менее смешным. Его как будто заедало внимание к моей персоне этой резвушки да и всех присутствующих, которые то и дело апеллировали ко мне, вспоминали мои шутки, мои проделки и в особенности то, как ловко я разделался с этим штабным болваном Бруном.

Перепалка началась из-за служанки, которая как раз подливала в кружку вино и словно бы нечаянно уперлась в самое мое ухо крепкою сисочкой. Я обвил рукою гибкий стан свежей северянки и предложил отправиться со мною в Москву, где я сделаю ее своей графинюшкой.

— Будто у такого хорошенького барина нет в Москве невесты… — возражала девушка, не торопясь сбросить мою руку с талии.

— Все русские бояре суть бывшие татары, а татарам положено иметь много жен, — объяснял я, к восторгу игроков.

Всех, кроме Нарышкина, который с кривою усмешкою обронил:

— Толстой собирает гарем в своей подмосковной.

Я запомнил желчный тон моего визави и решил при случае отплатить ему не менее доброй шуткой.

— Лучше бы Американец подстрелил меня вместо Бруна, — вздохнул Алексеев, которому было сильно за тридцать, так что сравнительно с нами он выглядел почти стариком. — Я бы и без гарема недурно провел время с женушкой в Москве.

Нарышкин снова усмехнулся, но не стал даром тратить яд.

— Пусть скажет спасибо своей сестре, что она не обзавелась бритвой, — заметил Ставраков.

Служанка прыснула в кулачок и убежала за занавеску, мелко топоча деревянными подошвами.

— Я бы посмотрел на тебя, когда бы так отозвались о твоей сестре, — процедил Нарышкин, глядя мимо и стасовывая колоду.

Пальцы его дрожали. Вдруг я понял, что это он натравил щепетильного Бруна, чтобы испытать мою непобедимость. После ночной свалки при Иденсальми маленькому герою, верно, возомнилось, что он превосходит меня храбростью. Постой же, шутник! Теперь и мне пришла охота пошутить.

— Так вот кто этот радетель за поруганных сестер! — пробормотал я и похлопал его по плечу.

Нарышкин смутился. Все-таки он ходил в моих приятелях, и роль наушника его не украшала. Некоторое время разговор вертелся вокруг цены на обмундировку и тому подобных тем. Алексеев заметил, что Наполеону своим примером удалось разорить русскую армию. Поскольку теперь, после того как мы по французской моде надели эполеты, на несколько пар этих позолоченных игрушек уходит треть офицерского жалованья.

— Особливо трудно армейским офицерам, которые желают выглядеть гвардейцами, — вставил Нарышкин.

Я подумал, что и это могло быть камнем в мой огород, но решил пока не отпускать поводья. Сколько раз бывало, что самые невинные высказывания под действием винных паров казались оскорблением. Приятели цеплялись за пустые слова, ссорились, стрелялись, а потом тужили над трупом убитого друга.

— Или над собственным трупом… — произнес я вслух.

Все-таки я порядком успел накуликаться.

— Que dites-vous?[44] — переспросил Нарышкин.

— Я говорю, что в могиле поздно сожалеть о неловких шутках, — ответил я, чтобы не потакать его дерзостям.

Нарышкин молча поджал губы. Его очередь была прикупать карту.

— Дай мне туза, Толстой, — сказал он, протягивая руку через стол.

Здесь-то из меня и вырвалась та фраза, которая стала причиной ссоры. Вернее, она стала поводом, поскольку причина была у Нарышкина припасена.

Я засучил пышный рукав своей голландской рубахи и со смехом показал Нарышкину кулак:

— Вот какого тебе надо туза!

Человеку современному трудно понять соль этого оскорбления, поэтому должно пояснить. Я просто-напросто имел в виду, что Нарышкина стоит оттузить. И даже по тем щепетильным временам среди друзей такое высказывание не могло быть поводом для дуэли.

Нарышкин вспыхнул и шлепнул картами об стол.

— Ты, верно, думаешь, Толстой, что тебя все боятся и тебе все дозволено? — сказал он, задыхаясь. — Пора закончить. Завтра к тебе придут мои секунданты.

— Я ничего такого не думаю, а впрочем, как угодно, — отвечал я хладнокровно.

Все-таки я был не ангел терпеть напрасные наскоки, хотя бы и от такого достойного юноши.

Нарышкин хлопнул дверью и без шляпы выскочил на улицу. Товарищи принялись в один голос меня уговаривать не давать хода этой глупой истории, о которой Александр будет утром сожалеть. Они утверждали, что я умнее и опытнее Нарышкина и к тому же моей репутации храбреца ничто не может поколебать. Нарышкин кругом не прав, но они любят нас обоих, так пусть же победа милосердием останется на стороне более мудрого. Словом, они упрашивали меня помириться, и под конец вечера я настолько упрел, что набросал Нарышкину французскую записку примерно следующего содержания:

«Милостивый государь!

Признаюсь, что вчерашняя моя шутка, действительно, была не слишком разборчива. Однако и не менее разборчива, чем Ваша роль в моем поединке с капитаном Б. Считая, таким образом, что мы квиты, я предлагаю предать этот пустяк забвению и возобновить нашу дружбу.

Ваш покорный слуга и проч. граф Толстой».

Так-то вел себя жестокий бретер Толстой. А невинный агнец Нарышкин, как мне передавали, в ярости изорвал мое послание и истоптал его ногами. Что он при этом кричал, передавать не решились. Однако и без его слов стало понятно, что вчерашняя выходка не была пьяной блажью. Он копил злобу и только выплеснул ее по случайности. Оказывается, подле меня все время находился человек, который при всем своем наружном дружестве держал за спиною нож. Который, расточая похвалы, ненавидел меня искренне. Ненавидел не за какие-то поступки (мои проказы укладывались в рамки дворянского поведения), а за самое мое бытие — за то, что я имею несчастие быть остроумнее, смелее и известнее его.

«Нет уж, — думал я. — В таком вопросе снисходительность хуже подлости».

Какой-нибудь Сократ, пожалуй, мог посмеяться этой истории. Но в свои двадцать семь лет я не был ни Сократом, ни Диогеном. Я считал необходимым упреждать каждую нападку ударом десятикратной силы. В тогдашнем офицерском сообществе за внешним лоском щерилась волчья стая. Вожак этой стаи, раз не огрызнувшись на укус, быстро переходил в разряд шакалов. И если бы я не дрался с Нарышкиным, то дал бы повод каждому мальчишке повышать на меня голос. У меня, по совести, был выход, достойный философа: если правила общества глупы, на них можно наплевать. Но мне в ту пору нравились эти индюшачьи правила.

Мы стрелялись через день на той же самой поляне, где я ранил Бруна. Это было нечто вроде лесного загона для скота, обнесенного кривой изгородью — как бы на тот случай, если один из противников надумает убежать. Поверхность этого ристалища была почти ровной, оно было сокрыто от дороги зарослями, и тащить до экипажа труп сравнительно недалеко.

Правила были тяжелые. Без всякого сближения мы занимали позиции в двенадцати шагах и стреляли друг в друга по очереди, до ранения или смерти одного из соперников. Мне, как лицу вызванному, принадлежало право первого выстрела. Это лишало меня психологического преимущества, которое приводило меня к победе. И ставило перед довольно неприятной необходимостью — убить или серьезно ранить Нарышкина с первого выстрела.

Признаюсь, что я до сих пор не чувствовал к этому человеку ничего, кроме легкой досады, и мог бы, пожалуй, выстрелить на воздух, ежели бы это помогло. Но по условию подписанного мною картеля[45] промах лишь отодвигал мой следующий выстрел и подвергал меня дополнительной опасности. А делать Нарышкину такой подарок, как моя жизнь, я все-таки не собирался.

— Господа! Прежде чем приступить к поединку, я обязан еще раз просить вас помириться, — сказал распорядитель дуэли, однополчанин Нарышкина граф де Шампиньяк, или Шампиньон.

Я ответил, что не прочь. Помню, я сам удивлялся в тот день своему миролюбию, словно предчувствовал, что меня всю жизнь будут обвинять в какой-то невероятной жестокости. И однако, это не помогло. Напротив, мое добродушие до степени равнодушия и, следственно, отсутствия страха вызвало у Александра новый приступ злобы. Он не отвечал, а завопил взахлеб против всяких правил что-то бессвязное, нелепое и почти смешное. Так кричат во время потасовки дети, когда валяются в пыли, царапаются и кусаются, но не умеют по-мужски ударить кулаком.

— Пора тебе кончить, Толстой! — кричал он не секунданту, а лично мне, что было неслыханно. — Так знай же, что все равно тебе не жить! Я подкрадусь — и топором! Я не Брун! Как смел ты… «дам туза» и прочее!

Шамп де Шампиньяк пожал плечами и взмахнул шляпой. Я взвел курок, поднял пистолет и все-таки медлил.

— Нарышкин, загородите по крайней мере грудь! — воскликнул мой секундант Ставраков.

Странное дело: Нарышкин вел себя из рук вон, на грани приличия, без конца наскакивал на меня и напрашивался на пулю, но все здесь, включая моих секундантов, как будто сочувствовали ему.

— Стреляй же, чтобы я мог тебя скорее убить! — закричал Нарышкин и затопал ногами.

Вдруг в моей голове вспыхнуло. Я понял, что происходит нечто, чего нельзя поворотить. И меня охватила дикая, радостная злоба.

— Получай! — сказал я, прицелился и выстрелил ему по ногам.

Когда дым перед глазами рассеялся, Нарышкин уже лежал у барьера в грязи. Вернее, он не лежал, а корчился и извивался, словно под ним была не сырая земля, а раскаленная сковородка. Он кричал тонким, жалостным криком затравленного зайца, и никакое мужество, никакое героическое терпение не могло остановить этот крик, даже если бы на его месте находился Юлий Цезарь. Боль была выше всякого человеческого терпения. Сдвинув прицел в последнее мгновение, я попал несколько выше, чем предполагал. Пуля угодила в пах. Рана была смертельной.

Находясь в полном сознании, Александр Нарышкин страдал нестерпимо и скончался в гошпитали на третий день. Под арестом меня отправили в Выборгскую крепость, где я маялся три месяца, упражняясь в письменном остроумии и одолевая тюремщика шутовскими рапортами.

Вернувшись в полк, я попал под начало своего давнишнего ненавистника, мелочного немецкого барона, которому имел удовольствие наплевать в лицо еще в прошлое царствование. У любого, а тем паче у воинского начальника всегда в распоряжении множество средств, законных и незаконных, испортить жизнь подчиненного. Полковник донимал меня придирками, проверками и наконец нашел в ротной казне недостачу, которую я не успел восполнить после одной карточной игры. Под страхом уголовного наказания меня принудили уйти в отставку «за одышкою» и отправили в сопровождении фельдъегеря в Калужскую губернию. Я был не то чтобы сослан, но и не вполне свободен и, во всяком случае, лишен снова права посещать столицы.

До самого лета 1812 года я разводил капусту в деревне и предавался пьянолению до полной потери лица. При исключительном злопамятстве нашего милостивого государя я бы не удивился, когда бы и закончил свои дни в деревне от пьянства и тоски. А еще скорее, пустил бы себе пулю в рот и свел счеты с жизнью.

Орды Наполеона пробудили меня. Прежние правила перестали действовать. Я напросился в Москву для участия в ополчении. Под Бородином меня ранили. Вернулся я в строй под Тарутином. И командиром егерского батальона дошел пешком до Гамбурга и обратно.

Через двадцать девять лет после дуэли с прапорщиком Нарышкиным, день в день, в Петербурге умерла от неведомой болезни моя дочь Сарра. Сарра была гениальная девушка, точь-в-точь похожая на свою красивую бешеную мать, но также и на меня. После ее смерти у меня осталась еще одна дочь — Полина. Я более не убивал людей и других живых существ.

Дочь моя жива и здорова. Мы квиты.

Примечания

1

Квиты (франц.).

2

Мой господин (англ.).

3

Юная леди (англ.).

4

Прическа, названная по имени французского генерала и дипломата Жерара Дюрока.

5

Сарафаны (франц.).

6

Назван в честь перехода русских войск в 1809 году через шведский пролив Кваркен.

7

Чертов мост — мост в Швейцарских Альпах, по которому в 1799 году с боем прошла армия Суворова.

8

Единорог — вид артиллерийского орудия.

9

Жребий брошен (лат.).

10

Ныне Хельсинки.

11

Ныне Турку.

12

Депо — место, склад для хранения чего-либо.

13

О мой бог! (франц.)

14

Магазин — склад, помещение для хранения каких-либо припасов.

15

Белое оружие — холодное оружие.

16

Вагенбург — опорный пункт из построенных в определенном порядке повозок.

17

Прага — пригород польской столицы.

18

От франц. causeur — говорун, рассказчик.

19

Картаул, картаун — вид артиллерийского орудия.

20

Четверная дуэль (франц.).

21

Удар милосердия, добивающий удар (франц.).

22

«Дневные бабочки Европы и Северо-Западной Африки» (нем.).

23

Роковые женщины (франц.).

24

Жребий брошен, Цезарь или никто, и ты, сын… (лат.)

25

Ретирада — отступление.

26

На войне как на войне (франц.).

27

Согласен (франц.).

28

Опять его странности! (франц.)

29

Рыжая Принцесса (франц.).

30

Живые шарады (франц.).

31

Общее благосостояние (франц.); если же переводить дословно, то получается «хорошо быть генерал».

32

Холодно (франц.).

33

У вас шанс (франц.).

34

Горячо (франц.).

35

Набросить что-нибудь поудобнее (англ.).

36

В натуральном виде (франц.).

37

Ах, дьявол! (франц.)

38

Штуцер — нарезное ружье.

39

Имеется в виду виконт де Тюренн, французский полководец XVII века.

40

Простите? (франц.)

41

Брегет — карманные часы высокой точности с боем.

42

Палисад — оборонительное сооружение в виде частокола.

43

Кеньги — теплая обувь, войлочная или меховая, без голенищ.

44

Что вы говорите? (франц.)

45

Картель — письменный вызов на дуэль.

Content

Олег Хафизов
Дуэлист

От автора

Пролог

Quitte

На окраине империи

Лейтенант Герринг и капитан Кузьмин

Личный друг государя

Мера милосердия

Опьянение Ахилла

О ловле нежных созданий

Совет в Куопио

ПРОТОКОЛ ЗА НУМЕРОМ 3

О ловле нежных созданий (продолжение)

Из донесения Толстого

Первому кону не радуйся

Из донесения Толстого (окончание)

«Матушка согласна!»

Из синодика Толстого

Примечания