Константин Чиганов

Стертые эпитафии

Сборник рассказов ужасов

Безделушка

1

Старый сфинкс Петербург скрывает в своих проулках множество странных, редких существ. Кажется, только здесь они и могли… нет, не родиться, появиться каким-то иным, небиологическим способом уже вполне зрелыми, с морщинистой кожей и полуслепыми, а в самом деле очень зоркими глазками. Среди этих существ, этих книжно-замшелых червей есть одна загадочная категория — коллекционеры. Антиквариат, марки, монеты, столовое серебро расстрелянных князей, книги, полные святости или бесовщины… Они сгребают в закрома все, что оставили прежние мертвые эпохи. Таким был и Антон Иваныч, личность широкой публике совершенно неизвестная, зато в узких кругах…

Антон Иваныч, человек еще не старый, около пятидесяти, и несколько молодящийся, жил один в квартирке с высокими окнами, выходящими прямо на Мойку. Грязноватая холодная вода обеспечивала его щелястые оконницы постоянными сквозняками, но непохоже, чтобы промозглый климат вредно влиял на его здоровье. Одевался коллекционер скромно, удобно, кутежей не устраивал, гулял иногда вдоль набережных и ничем же решительно не выделялся среди одиноких интеллигентных пенсионеров, играющих в шахматы на скамейках Летнего сада. Только посвященные знали его истинные интересы.

Каждому от судьбы положены слабости. Наполеон старался казаться выше ростом. Александр III любил приложиться к фляжечке тайком от жены. Марк Антоний слишком доверял Клеопатре. Слабостью Антона Иваныча была бронза малых форм. Статуэтки завораживали его изящным жизнеподобием внешним и вечностью своего нержавеющего сплава. Холодный металл кажется смуглым и теплым телом, глаза крохотных людей и животных, видавшие поколения наших предков, все так же смотрят на нас и сквозь нас. Как будут смотреть на потомков, когда мы сойдем во прах.

Тот день оказался неожиданно удачным для Антона Иваныча. Так часто бывает, удача одного древесным грибом растет на неудаче другого. Неудача постигла соседку Антона Иваныча. В утешение добавим, что для старушки-соседки эта неудача была последней: она скоропостижно померла в полчетвертого вечера.

В начале седьмого, когда формальности с нотариусом уладили, соседку обмыли, и специально оговоренный покойницей в завещании дьячок читал над нею в «зале» Псалтырь, в филенчатую бурую дверь квартиры тихонько поскребся Антон Иваныч. Уж он-то умел обходительно и ненавязчиво избавить слезоточащих наследников от ненужных им редкостей. Отметим, цену коллекционер давал твердую и от слова не отказывался.

Не то внучка, не то племянница старухи (Елена Прокловна, вот как звали покойницу! Антон Иваныч вспомнил-таки! И похвалил себя — еще один козырь в разговоре) встретила его не слишком опечаленной с виду. Была она немолода и совсем не привлекательна, в несвежем сером халате и тапках на босу ногу. Антон Иваныч считал себя недурным физиогномистом и понял, что речь тут надо весть по-деловому, без цветистостей. Усопшую он назвал по имени-отчеству и вообще представил дело так, будто не здоровался с ней раз в месяц на лестнице, а был почти своим человеком в доме. То ли племянница, то ли внучка с глазами сонными и лицом измятым, словно подушка, без возражений повела его по комнатам, показывать старухино имущество.

Ее коллекционер увидел сразу. Будто и не глазами, а сердцем: оно сбилось, а потом стукнуло сильнее обычного. На полочке возле пыльного овального зеркала, рядом с высохшими парфюмерными флакончиками, статуэтка смотрелась как ворона посреди кремового торта.

В низкий восьмиугольный пьедестал вцепилась когтями бронзовая виверна. Дракон, но всего с одной парой лап приподнял кожистые крылья и ощерил узкую пасть, оснащенную множеством филигранных маленьких зубок, высунул узкий раздвоенный язычок. Глазки мерцали алыми камешками, как бы не настоящими рубинами. Вся фигурка, не более локтя с постаментом, казалась совершенно и отвратительно живой.

Антон Иваныч подошел к статуэтке осторожно, не останавливаясь слишком надолго взглядом. Поглядел вначале блюдце на стене, испачканное безобразными котятами. Понюхал флакончик из-под «Красной Москвы» (сколько лет ее не выпускают?), погладил нелепые оленьи рога, прибитые неведомо кем и когда возле зеркала. И сказал:

— Знаете, я б купил вот эту тарелочку и статуэточку. Ценности исторической они не имеют, но одному знакомому хочу подобрать подарки на годовщину свадьбы. Ему и его жене. Так что согласен немного переплатить.

И назвал цену. Внучкоплемянница тут же согласилась, даже чуть-чуть разочаровав покупателя. И еще принесла пачку старых газет, завернуть вещи. Антон Иваныч расшаркался, уходя. Но на пороге женщина коснулась вялой рукой его плеча:

— Знаете, она звала эту ящерицу своим талисманом и проклятьем. Так и говорила: мой талисман и мое проклятие, и крестилась при этом.

Антон Иваныч взглянул в ее рыбьи глаза и вежливо попрощался. Чем-то его встревожили суеверия мертвой старухи. И полутемная прихожая показалась похожей… да, на незапертый склеп с последней задержавшейся плакальщицей, которой уже незачем изображать скорбь.

2

Антиквар считал себя очень сдержанным человеком. Он развернул газеты, только переодевшись в домашний серый спортивный костюм с ковровыми шлепанцами и вымыв руки. Тарелочку отставил брезгливо: выбросить не поднялась рука, ну да вправду подарит кому попростодушнее. И занялся изучением безделки.

На круто выгнутой шейке сидела гребнистая головка, тонкий круто задранный хвост оканчивался чем-то вроде лезвия ножа. Коготки лап глубоко входили в бронзу подставки. На дне ее антиквар обнаружил что-то вроде иероглифа из глубоких бороздок. Фигурка, несомненно, делалась с большим тщанием и мастерством. Коллекционер, повинуясь неясному импульсу, погладил указательным пальцем головку твари. Чертыхнулся, отдергивая руку. Из ранки на подушечке капала кровь. Зубы драконьей пасти, поранившие палец, теперь окрасились вишнево-красным. Вот тогда Антон Иваныч явственно увидел, как блеснули красные самоцветики крохотных глаз. Хотя тучи за окном и не думали пропускать солнечного света.

В тот вечер он лег рано, покряхтел, поворачиваясь с боку на бок, и под стрекот дождя за окнами задремал. Как бы провалился в мягкую паутинную небыль, неглубокую и неодолимую. Вероятно, сновидение отозвалось на бессознательную тревогу Антона Иваныча. Во сне он снова лежал в своей небогатой комнате, и из угла смотрел мрачный закопченный лик архистратига с антикварной иконы XVII века. Но тут со стороны окна кто-то скрипнул задвижкой. Возле приоткрытых высоких створок стоял низкорослый человек в черном. И лицо его черное, но не закопченное. Антиквар не сразу опознал чулок на голове незнакомца. Вот черный человек шевельнулся, блеснуло длинное узкое лезвие. Им он подцепил дряхлую оконную задвижку. Нож качнулся, черное существо шагнуло к кровати. Антон Иваныч даже не испугался, настолько приближение острой смерти казалось нереальным. Но с нереальным ему пришлось познакомиться несколько секунд спустя. На столе что-то зашелестело, задвигалось, издавая скребущие звуки. Будто выдирали из дерева давно забитые гвозди. Пришелец оглянулся. Напрасно.

В лицо ему ударило тяжелое, холодное, скользкое, все из ярости, когтей и зубов. Нечто рвало человеческую плоть, с хрустом проламывая лицевые кости, кровь заливала свитер, ошметки мяса и хрящей разлетались в стороны. Пришелец успел ударить это ножом: лезвие кракнуло, переламываясь.

Черный человек, уже безглазый и по-настоящему безликий, хрипя порванным горлом, спиной повалился на низкий подоконник и вывалился за окно, только взмахнули створки рамы. Внизу послышался плеск. Антиквар потерял сознание.

Очнувшись, он долго лежал с зажмуренными глазами, переживая кошмар. Но все же поглядел. Солнечные блики лежали на истертом, но чистом красноватом паркете. Ни крови, ни страшных предметов. Он встал, медленно проковылял к окну. Заперто на задвижку. Какое счастье!

Уже успокаиваясь, коллекционер повернулся к столу. Алые глазки бронзовой гадины отражали солнечный свет, но теперь казались полными злобной радости.

— Смотри у меня! — погрозил ей хозяин раненым перстом. Глаза его все еще оставались остры, и что-то в статуэтке эти глаза заметили. Что-то, чего он не разглядел раньше. Антон Иваныч нагнулся и застонал.

Коготки, вцепившиеся в подставку, и жуткие зубки виверны покрывал бурый налет. Антиквар потными холодными пальцами коснулся подставки. Налет оставил на подушечках темно-красные следы.

08.09.2008.

Пластилин и капля крови

Вот ты думаешь, у каждого в жизни чего-нибудь да случалось. Такого, здоровым умом необъяснимого. Интересно, конечно, пожалуй. Знаешь, а я в твои истории, как ты домового видел или про колдуна — верю. Я еще почему верю, что у меня такое в жизни получилось. Раньше не рассказывал никому, тебе обскажу. Ты поймешь. Друг у меня был… ну как друг. Но знаешь, вот в этом возрасте, пожалуй, самая дружба и есть. Без этого, знаешь, оттеночка корысти и гонора друг перед другом. Коленку, помню, ободрал, стараюсь не реветь, а слезы так и ползут. Тут он мне свой лучший вкладыш от жвачки с красной «Феррари» протягивает… я до сих пор храню. В общем, Славкой его звали.

Светленький такой, русый. Вроде меня, негромкий. Я сам был ребенком не буйным и не компанейским, мама даже «тихушником» звала, а бабка «отлюдником». Но с ним мы как-то глянулись друг другу — вместе возились в песочнице, на качелях, за одним столом в столовой, в одной паре на прогулке, на соседних койках в сончас на продленке. Вот тогда он мне и рассказал про свое колдовство. Нет, я бы не поверил. Если бы не то, что дальше было.

Воспитательница, здоровая, подслеповатая бабища с «химией» на голове и в цветастом халате, ушла, наконец, шоркая тапками. Можно было понарушать режим. На продленке время медленно ползет, а уж в сончас особенно. Вот и мы лежим, перешептываемся.

— Вадь, — говорит Славка, — а ты в колдовство веришь?

— Не очень, — говорю, — хотя вон Кашпировского дед с бабушкой слушают, лечатся. Наверно, есть что-то.

— Вот и я говорю. Вадька, а я тоже колдовать умею.

— Калды-балды-чикалды. Колдуй баба, колдуй дед, колдуй серенький медведь? Да ладно врать, вруша. Накупил себе обнов, Кашпировский без штанов.

— Сам-то в штанах… Сердцем матери клянусь! Я тебе на деле покажу.

Если такая клятва — это серьезно, таким мы не разбрасывались. Я ему впервые тогда поверил. Расскажи, прошу, толком.

Какую-то книгу он нашел старую. Даже не книгу, кусок без обложки, начала и конца. В деревне, то ли на помойке, то ли на месте развалившегося дома. Славка, он не трусливый был, вообще-то, мог и хулигану по зубам дать, однажды меня защитил от такого бугая класса из пятого. Он мог залезть и в развалины старого барака какого. Я бы один потрухал, наверно.

Ну, вот и нашел. Говорил, странная желтая бумага вроде клеенки, и буквы то ли печатные, а то ли рукой под печатные писаны. Но все на русском, все прочитать можно.

Там еще какие-то рецепты зелий, что ли, были, но Славка это пропустил, а вот «как оживить человека подобие» прочитал. Он объяснил, там так-то ничего сложного, нужно только точно повторять про себя записанные слова и когда начинаешь, и когда заканчиваешь. И каплю своей крови добыть.

Куколка вроде человечка с палец, больше почему-то было делать нельзя, из животного жира и воска, еще немного соли и земли добавить.

Попробовать Славке хотелось, даже крови не побоялся. Соль на кухне, земли вовсе сколь хочешь. А где ему было взять белого воску и топленого сала?

Он и попробовал из пластилина. И — получилось. С первого раза получилось.

— Знаешь, Вадь, это как будто ты в своего челобасика вселяешься. Так сперва страшно, но здорово. Все вокруг огромное, себя настоящего так со стороны целиком и не увидеть, муха как орел. Ну, надолго я не пробовал, на пару минут. Потом, главное, повторить слова, чтоб себе в себя вернуться. Я их заучил из книги намертво, так-то не подглядишь. Больше всего труса спраздновал, когда подумал, вдруг назад никак. Но все сработало.

— Слав, а ты сколько раз так делал?

— Да раз пять уже. Только чтоб никто не мешал. Я даже машинку рядом с челобасиком ставил, только она такая уродская, влезти невозможно. Если бы с настоящим рулем и педалями сделать… есть наверно, такие?

— Слушай, — новая мысль пришла мне в голову, — а там обязательно как куколку, ну, челобасика делать? Может, какого паука можно и в него заскочить? По стенкам и потоку потом ползать.

— Ну на фиг, — Славка даже плюнул, — ты еще станешь потом, когда вернешься, как этот, индийский бог многорукий.

— Многорукий Шива? — про него я слышал от матери: «Я не многорукий Шива, и готовить, и шить, и полы мыть».

— Типа того. — Он смутился. — Знаешь, один раз я попробовал. Сделал не просто человечка. А к рукам как бы крылья налепил, как плащ у Бэтмена.

— И чего? Полетал?

— Фиг вам, полетал. Пластилин же, они тяжелые вышли как каменные. Рук не поднять. Но думаю, даже если б перья приклеил, не полетел бы. Тут аэродинамика не та. Все же в челобасике и так трудно двигаться, как в воде идешь.

Ну, понятно же, любопытно мне было без меры. Догадаться нетрудно, что я подумал, когда Славка показал мне из-под подушки кусок черного пластилина, зажатый в кулаке.

— В игровой взял. Соли из солонки с обеда и земли на прогулке добавил. Иголка, палец уколоть, тоже есть. Пошли, Вадька?

— Пошли, Славка!

И мы пошли. Куда можно в сончас пойти хоть вдвоем? В туалет, конечно.

В углу, среди мертвенно-голубого кафеля, слабо пахнущего хлоркой, мы уселись на пол как были, в трусах и майках. Славка уже размял в руках черную массу и теперь начал лепить. Грубовато, но ловко.

Человечек с широкими плечами, пальчиками на руках, ножки в чем-то вроде сапог. Голову кукольник оставил напоследок, вышла она великоватой. Достал из-за ворота спичечный коробок, из него спичку, надломил, чтоб получить косой отщеп. Острым концом наметил глазные впадины, широкий рот, нос картошечкой, ушки… хоть смотрелось все как грубое подобие, но что-то Славкино в черном челобасике проглядывало, особенно когда он начертил прямые волосы на головке.

Проковырял в темени дырочку, беззвучно шепча. Достал из коробка швейную иглу.

— Зажги спичку, Вадь, прокалить надо. Обеззаразить.

Я чиркнул о коробок, Славка провел иголкой над огоньком, так что острие потемнело. Криво улыбнулся и всадил иглу в большой палец. Я хотел зажмуриться, не мог. Вишневая капля сползла по подушечке и упала в углубление на голове куколки. Славка пососал палец, заровнял пластилин, что-то шепотом приговаривая односложно.

Поставил фигурку на темно-красные шершавые плитки пола.

Сказал:

— Теперь не мешай, не трепись и меня не трогай.

Сидел он так же на корточках, но я вдруг ощутил, что рядом никого нет. С закрытыми глазами, сложив руки на коленях, Славка вроде даже дышать перестал.

А черный игрушечный челобасик… нет, не почудилось, он в точности шелохнулся. Повернул голову, вот сделал неловкий шажок, еще, потом поднял и опустил ручку, присел, словно разминая ножки.

Я протянул руку и вытянул палец — человечек не испугался, шагнул и коснулся меня крохотной ладонью — и я клянусь, он был теплый, каким даже размятый пластилин не бывает. И ощущение было как от живой ручки, не пластилиновой. Я хотел предложить ему ладонь, поднять повыше, разглядеть самому и дать ему посмотреть вокруг.

Хлопнула дверь, в туалет для мальчиков вломилась наша халда-воспитательница, зашлепала по плитке тапками:

— Вот вы где! Вы чего тут расселись? Спички жжете? Что за бардак, ну-ка по кроватям, поганцы бессовестные!

И увидела подслеповатыми глазами куклу, припавшую к полу.

— Ай, паук, паук, гадость, ой, мерзость!

Я не успел пошевелиться, как она отпихнула меня жирным бедром. Тапком с размаху припечатала пластилинового человечка. Громко хрупнуло.

Славка повалился навзничь. Белый как известь, треснулся затылком, изо рта потекло темно-красное.

И тогда я заревел.

Все для новорожденного

— Что, опять приснился? — муж притянул Ольгу к себе и осторожно вытер ее слезу.

— Угу, — она отстранилась, зарывшись лицом в подушку. Сон впервые пришел к ней через неделю после пережитого кошмара. Кровь, «скорая», белый потолок и звяканье каких-то медицинских склянок. Ватная, пустая голова после наркозовой гадости. И голос врачихи, спокойный и невыразительный, как и ее лицо:

«А ребенка вы потеряли, не могли мы его спасти. Очень жаль».

Тогда врачиха ей еще не сказала, что детей больше не будет. То ли пожалела, то ли побоялась. Им только суицида в больнице не хватало.

Жаль. Да. Нам всем очень жаль. Выкидыш — Оля и слово это мерзкое старалась мысленно не произносить. С Ольгиной бывшей карьерой балерины, не примы, конечно, у тех шансов на детей вообще почти что нет… Ольга надеялась, все обойдется. И Коля верил. Три года брака, кажется, совсем-совсем счастливого.

И теперь во сне она видит улыбающегося грудничка, Мишку, в кружевных пеленках, голубоглазого, со светлым пушком на головке. С розовой родинкой у виска. «А пеленки будут, как у лорда», — говорила несостоявшаяся бабушка, когда дарила увязанный голубой лентой матерчатый тючок. Про пол ребенка они уже знали. И знали, что роды будут трудные, «узкий таз, милая, и давление у вас того… ох, прыжки эти ваши по сцене». Нет, она боялась, но лучше был тот страх, трижды тот страх, чем эта сосущая пустота души теперь.

Коля, простая душа, осторожно намекал насчет усыновления. Оля поглядела на него сухими, небесно-голубыми глазами, и сказала: нет, как же ты не поймешь, я хочу родного, своего. Дела в фирме у Николая Андреевича шли хорошо, он бы и суррогатную мать оплатил. Для своей белокурой Оленьки-Дюймовочки. Нет, чтобы чужая баба… нет. Ладно. Время и забота, все пройдет.

Не проходило.

«Ваш невероятный, необычайный ребенок! И все для новорожденного!»

Рекламку в почтовый ящик подбросила нечистая сила, не иначе. Почтовые ящики сами по себе стали анахронизмом, все газеты и журналы люди получают по сети, но все же еще остаются, для официальных бумажных писем, для телепрограмм и вот, для бумажного спама.

Ольга не проверяла материальную почту, изредка это делал муж, но в тот день, мартовский, ветреный, в предчувствии таяния снега, увидела голубой краешек афишки в ящичке. Голубой. И младенец на фотографии — словно скальпелем по сердцу резануло. Точно как во сне. Мистика.

«Все для новорожденного», но эта фирма не торговала подгузниками. То есть подгузники там тоже можно было купить, только скажите. Но главное не это.

Странное слово.

Реборн.

Ре-борн. Перерожденный.

Нерожденный новорожденный. Кукла для взрослой, младенец, который никогда не вырастет. Искусственный человечек, который «в зависимости от выбранного Вами типа (от слова «модели» рекламисты благоразумно воздержались), может быть как молчаливым, так и соответствовать всем качествам реального малыша, вплоть до смеха и слез».

Они поехали туда в начале апреля. Апрельский ребенок. «Только посмотреть, Коленька».

Муж сам посмотрел на нее с затаенным испугом — у него в голове все это как-то не совсем укладывалось. Но возражать не стал. Их вишневый седан «ауди», как всегда, тщательно вымытый, влился в грязный поток столичных машин. Снег на обочинах чернел, словно разлагался, и пах бензином.

Мило. Вот слово, которое появилось в голове у Ольги, и уже не исчезало. Милая вывеска с пухлыми буквами, милая ре… респешионистка, так, кажется, надо говорить? Не красивая, а именно милая, в скромном синем костюме и с завитыми темными кудряшками, спокойная и понимающая. Усыновители? Да, мы так называем наших клиентов. Вот сюда, наш старший менеджер по продажам, Борис Антонович, золоченая табличка на кремовой двери.

Светлый, уютный кабинет с золотисто-охряными стенами, такой же светлый, уютный Борис Антонович в дорогом светло-сером костюме, немного лысоватый, полноватый, немолодой уже, внушающий доверие. Только глаза за толстостеклыми роговыми очками Ольге показались слишком добрыми. Впрочем, за такие деньги они и стараются…

Мягкие бежевые кресла из натуральной кожи, нет, кофе не надо, короткая беседа, понимающий кивок приятнейшего Борис-Антоныча. И вот перед Олей и Николаем два альбома. Кожаные обложки, золотые пузатенькие буквы «Ваш младенец». Голубая книга и розовая. Ольга подняла глаза.

— А скажите, если я не найду… подходящего. Можно будет сдел…ать по заказу?

— Конечно же. Ваше фото, или наш дизайнер вам поможет. Но уйдет около месяца, и цена будет процентов на двадцать выше. Прайс я вам вручу. Только вы зря беспокоитесь, у нас все (пауза на мгновение) детишки не только уникальны, существуют в единственном числе, но и очень, очень симпатичны.

Муж пожал ей локоть — не волнуйся.

И она решительно открыла голубую книгу.

Улыбающиеся, недовольные, сонные личики. Дети, младенцы, настоящие до волоска и родинки. Вот они какие, реборны.

С шестой страницы, она точно запомнила, что с шестой, на Ольгу глянул… Мишка. Ее Мишанчик, прямо явившийся из того сна… только здесь его можно было рассмотреть подробно, все пальчики, пятнышки, светлый пушок на голове, даже темные загнутые ресницы. И родинка. И пеленки совсем как мамины, приготовленные… у Оли защипало в глазах, она опустила голову. Конечно, он.

— Видите ли, технологии высочайшего уровня, — пояснял Борис Антоныч, заполняя нежно-сиреневый бланк заказа дорогим «Паркером», — мы можем предоставить вам ребенка-реборна, идеально копирующего не только внешность. Нет, другие фирмы предлагают таких… неживых. Но не мы. Знаете, молчит, не шевелится… поневоле ассоциации…

— Я не хочу такого, — сказала Ольга, — пусть будет совсем живым, ладно? Не хочу, чтобы как… не шевелился.

— Правильный выбор, поверьте. Наши младенцы идеально имитируют и поведение, и мимику. То есть он сможет шевелить, там, ручками, и кушать, и пить, и простите, гм, ходить на горшок в точности как настоящий ребенок. Биореактор, разлагающий употребленные продукты, ноу-хау, японская разработка, по нашему заказу. Никаких проводов или батареек, все выглядит естественно.

Муж попытался пошутить:

— А так, чтобы кушал, но не… ну, вы поняли.

— Боюсь, невозможно. Пищу же надо куда-то девать, согласитесь. Вы сами будете поражены, я обещаю. Пульс, дыхание, все что нужно. Более того, специальный губчатый подкожный нанослой имитирует и опрелости, и даже случайные царапины, если, конечно, вас не пугает отказ в гарантии. Так что я вам советую быть с ним нежнее. Как с родным.

— Конечно, — кивнул Николай, почти успокоившись. Все складывалось удачно. Пусть кукольный ребенок, пусть сумма дико велика, но ничего, ради Оленьки что угодно. Если только плакать во сне жена перестанет, то оно того стоило.

— Главное требование к усыновителям, — продолжал симпатичный Борис Антонович, ставя точку в гарантийном бланке, — ни в коем случае не пытаться… гм, вскрывать реборна (Ольга вздрогнула), при любых нетипичных состояниях — к нашим специалистам, они все исправят. Сами «лечить», так сказать, и не пробуйте, погубите все. То же касается рентгеновских и иных исследований. Тонкие электронные компоненты такого не выдержат. Купать и пеленать, впрочем, можете без опаски, только не забывайте давать ему дышать, это тоже необходимо. Помните, идеальная имитация! Конечно, в приложенной инструкции все это есть.

— Конечно, — снова сказал муж. Ольга только кивнула. Через несколько часов к ним прямо на дом привезут Мишку. Только не аист, а ученые в белых халатах… что за ерунда лезет в голову.

Смуглый красивый парень в голубом комбинезоне с надписью «Все для новорожденного» принес большую красно-желтую коробку под мышкой. Ольга едва дождалась, пока он разрезал скотч, пока открывал внутренний пенопластовый контейнер.

Мишка! Ее младенец, одетый в байковый голубой комбинезончик, словно спал мирным сном, совсем живой, курносый и пухлогубый. Тонкие вены под кожей, светлый пух на голове, крохотные прозрачные ногти.

Молодой человек из фирмы взял лежавшую рядом, в отдельном гнезде, черную коробочку с парой лампочек и кнопок. Под ней оказалась глянцевая желто-красная книжечка — инструкция, довольно толстенькая.

— Сейчас он спит. Сам ребенок как человек, питается обычными малышовыми продуктами. Только пульт или надо подзаряжать от сети, или нужны батарейки… Но заряда хватает надолго. Эта синяя кнопка — режимы сна и пробуждения, вот эта крутилочка — громкость плача и крика, звук можно вообще отключить. Серая кнопка, видите, загорелся зеленый огонек и погас — сканирование, все ли в порядке. Красная лампочка — тревога, тогда нажмете вот, в углублении, красную кнопку, и тут же позвонит наш специалист. Все не просто, а очень просто. Ну что, будете его будить?

— Конечно, конечно же, — Ольга взяла удобно шероховатую коробочку, вздохнула и нажала синюю кнопку.

Младенец завозился, потом открыл голубые глазки, захныкал и протянул к ней крохотные ручки. Ольга подхватила его из коробки, прижала к себе и заплакала.

Дни шли за днями, вот уже и месяц минул, май за окном посверкивал по ночам зарницами и поливал дождями серые столичные крыши. Опасения Николая развеивались, Оля была теперь весела и заботлива, только чуть что — бежала проверить своего вечного, нерастущего младенца. И тот улыбался и гукал, как настоящий ребенок. В сети у жены нашлись подружки с такими же «детьми», в общем, все это напоминало общение нормальных молодых мамочек. Вечно счастливых своими «крохотульками», которые никогда не станут людьми и никогда их не покинут, не отвергнут их нежностей, не вырастят свой характер. Очень удобные дети. Милые.

Вот только Николай предпочитал появляться в детской пореже. Никак не мог привыкнуть быть (казаться?) отцом живой куклы. Да еще возгласы Оли: «А кто у нас такой хорошенький?», «А вот пришел папа моего Мишечки» иногда немного пугали его. Как пугала и ее манера заглядывать в детскую по ночам. Но он не вмешивался. Плакать во сне его Олечка-Дюймовочка перестала.

Суперреборн в точности походил на живого. Плакал не очень громко, ел и спал, пачкал подгузники (не очень часто) и не требовал подзарядки. Разве что не прибавлял в весе и росте.

Потеплело, и за первой зеленой травкой на мертвых прошлогодних газонах зажужжали мухи, и воробьи теперь чирикали совсем по-летнему.

Ольга проснулась, когда Мишка захныкал. Последнюю неделю он часто капризничал, пару раз ей для своего спокойствия пришлось убавлять звук плача, хотя обычно… нет, что-то слишком явственно и громко.

Она вошла в комнату и наклонилась над белой колыбелькой.

А! На щеке у младенца сидел большой наглый комар. Кажется, и он обманулся Мишкиной кожицей.

— А вот мы сейчас эту бяку прогоним! — и она решительно накрыла насекомое рукой. Комариное тельце лопнуло в ее пальцах. И… она машинально вытерла руку о голубой матрасик — на ткани осталась длинная кровяная полоска.

Погодите… погодите… да, из ранки потечет кровь, для этого все продумано… как там, какие-то подкожные слои. Но комара-то не проведешь! Комар не купится на имитацию, он может сесть на искусственную кожу, но уж кусать ее, а тем более пить искусственную кровь! Не может быть! Природу не обманешь!

Ольга почувствовала головокружение и присела на стул. Ни в коем случае не… не обследовать (а первым пришло ужасное слово «вскрывать») реборна.

Пультик у кроватки мигал красной лампочкой, а Ольга все еще переводила взгляд с него на телефонную трубку и обратно. Будто выбирала — узнать или сделать вид, будто все как раньше, все хорошо. Все хорошо?

Из статьи «Жуткая тайна идеальных детей»

«…Полицейские нашли на месте офиса фирмы только пустые помещения. Никаких сомнений, преступники, которых следовало бы назвать компрачикосы XXI века, скрылись, продав не менее пяти десятков своих «идеальных детей». И действительно, их технологии поразили даже медицинских экспертов. Под кожу купленного или похищенного младенца вживляли электронный блок, посылавший сигналы напрямую в некоторые нервные узлы ребенка, что позволяло управлять им буквально как биороботом. Кроме того, введением современных средств на долгое время, если не навсегда, подавляли рост несчастного «псевдореборна». У нескольких детей с «заказной» внешностью обнаружены следы пластических операций. Конечно, раньше или позже правда всплыла бы на свет, но для преступников достало времени собрать с легковерных состоятельных «родительниц» сумму, оцениваемую примерно в полтора миллиона долларов, и скрыться. Сейчас полиция разыскивает всех, причастных к деятельности ООО «Все для новорожденного». К сожалению, медики не дают надежд на возвращение искалеченных детей к нормальному состоянию. Нарушения в детском организме слишком велики, и жизнь этих малышей вряд ли будет долгой…»

Жители элитных домов предпочитают не афишировать свою жизнь. Но если бы кто-то внимательно следил за красивой, хрупкой белокурой женщиной, выкатывающей из тяжелых стальных дверей подъезда синюю детскую коляску, он остался бы в недоумении. Третий год она все так же катит по окруженному кованым забором двору свою колясочку, но младенец в ней нисколько не вырос. Кажется, он вообще не меняется.

Туська

Когда она вышла из подъезда, замерла вся детская площадка. Даже суровая компания землекопов в песочнице подняла головы от только что законченного сверхглубокого тоннеля для машинок. Новая девочка казалась тут бабочкой на сером асфальте, под еще нежарким июньским солнцем.

Белокурая, в голубом платьице и белых сандалиях, светло-голубой бант в густых кудрях. Аня таких во дворе и не видела никогда.

Игра в резиночку стала чем-то неважным, куда интереснее оказалась новенькая. Девочки сначала примолкли, потом зашушукались, искоса бросая любопытные взгляды и успев обмыть до косточек и бант, и дорогое платье, и смазливое личико пришелицы.

А яркая красотка подошла к группке подружек-«однодворок» и представилась, с изяществом выставив ножку в белом гольфе и лаковой сандальке:

— Здравствуйте, девочки! Меня зовут Марианна! Я буду у вас в доме жить!

Конопатая Светка в потертом сереньком платьице нахмурилась и сказала, щуря и без того узкие зеленые глаза:

— А ты в каком классе?

— В четвертом буду. Я в третий ходила. Папа с мамой переехали, папа говорит, тут фе…финансовый климат лучше. А вы во что играете?

Хоть никто толком и не знал, что такое финансовый климат и почему он в одном городе хуже другого, Марианну компания приняла. Скоро она стала заводилой в играх и особенно любила играть «в принцессу» — с собой в главной роли.

Худенькую, темноглазую Аню со смешными русыми косичками новая принцесса двора выделила, еще когда та назвала свое имя.

— Ты почти как я, Анна. Только половинка от моего имени. Будем дружить.

Аня не протестовала. И позволяла новой подруге командовать, даже покрикивать иногда. Как чаще всего и бывает в детской дружбе, один ведет, другой подчиняется. Впрочем, зловредной Марианна не была, только искренне полагала, что раз уж она в мире существует, значит, вокруг нее мир и вертится.

— Пошли ко мне в гости? — Марианна гримасничала перед витриной обувного, разглядывая себя в новом клетчатом платье, — ой, смотри, вот такие туфельки я просила, а мама не купила!

— Дорогие? — Аня вгляделась в темно-синие туфельки со стразами.

— Да какие дорогие, так себе, мама мне еще дороже шмотки покупает, она сказала, — тут подруга понизила голос и скорчила плаксивую гримасу, — только ты никому, будто я еще не доросла! Представляешь?!

— Ага, — не очень уверенно ответила Аня, — если зрение ее не обманывало, ценник на туфлях примерно совпадал с зарплатой уже ее мамы.

— Пойдем, пойдем, дома никого, я тебе все покажу! А то мама не очень насчет гостей из дворовых. Но ты совсем другое дело. Посмотришь у нас дом. И приставку, и джакузи, и мой гардероб! Тебе понравится!

Квартира Марианны Анюту поразила. Много белого и кремового, невероятно большие комнаты на месте обычного советского метража, голубой бархат и лепнина, диваны и стулья на гнутых золоченых ножках. Розовая круглая ванна размером с беседку, с пузырьковым массажем и странным названием «джакузи». А уж детская комната подруги! Картины с принцессами, белая кровать с кисейным балдахином, пестрые игрушки, игрушки, игрушки…

— Ой! — Аня отпрянула. — Под кроватью кто-то спрятался! Смотри, нога!

— Это Туська!

— Тузик?

— Да не собака, а Туська! От «Натуськи»! Мне полгода назад подарили. Я про нее позабыла уже, вообще-то. Но ты же в дочки-матери играешь? Жаль, она ненастоящая! — с сожалением сказала Марианна. Из-под кровати она выволокла… младенца. В обрывках когда-то кружевной пеленки, теперь похожей на половую тряпку. Аня пригляделась: ребеночек совсем как настоящий, с крохотными пальцам и темными волосиками, только весь в пыли.

— Нинка плохо убирает! — сказала Марианна, держа младенца головкой вниз за ногу. — Прислуга наша, горе одно. А знаешь, я слышала, одно время настоящих младенцев продавали. Только они не росли. Туська тоже может почти как младенец кричать. Если ее за ухо потянешь, например. Реборн называется. Смотри!

Девочка что-то сделала у затылка младенца, и маленькое личико исказилось от жалобного плача. Аня подхватила довольно увесистого реборна и приподняла — она видела, как одна тетя так делала. Туська перестала плакать и заулыбалась.

— А она славная, — пошептала Аня.

— Туська-то? — Марианна пожала плечиками. — Сначала я ее нянчила, потом надоело. В ней какие-то вечные батарейки, так что может валяться сколько угодно. А давай в дочки-матери поиграем? Я буду мама, а ты — няня. И у нас будет… как там, променад. Это когда гуляют вместе, с красивым ребеночком, а все завидуют.

Туська открыла голубые глазки, потянулась пухлыми ручками к Ане и прогулила: мя-ма! Заворочала головкой и стала розовыми губками пускать пузыри. Аня взяла ее на руки — Туська была довольно тяжелой, но ничего.

— Спой ей колыбельную! — приказала Марианна. — Я вспомнила, ей надо было колыбельную, чтобы уснула.

Аня начала напевать то, что слышала когда-то от бабушки: «Баю, баю, баю, серенького заю…» Под укачивания Туська зевнула и смежила длинные ресницы.

— Смешная, правда? — спросила Марианна, начесываясь перед зеркалом и надувая губы. — Вот так эротично!

— Ага. Милая. — Туська тихонько сопела, совсем как настоящий малыш, теплая и сонная. Марианна завернула ее в блестящий розовый халат, вышло как на картинке.

— А сейчас мы пойдем гулять… в лоджию. — Марианна открыла балконную дверь и первой вышла на большой застекленный балкон, откатила широкую сдвижную раму. Летний ветер заиграл ее светлыми кудряшками. За соседний дом садилось солнце, небеса к горизонту явственно отливали розовым. С седьмого этажа двор выглядел маленьким и очень пустынным — все разошлись уже, в июне вечерами прохладно. Скоро домой: мама отпустила Анюту только до шести.

Хозяйка почти вырвала у Ани из рук Туську:

— Дай маме понянчить!

Как уж вышло, Аня понять не успела, но Марианна поскользнулась на бежевых плитках пола, приложилась макушкой о раму, а розовый сверток выпорхнул из ее рук с балкона. Только младенческий вскрик напоследок.

— Ау, больно, черт, сука, ау! — Марианна терла макушку, стараясь не разлохматить прическу, и смотрела вниз. — Ой, ну вот только никому не говори, ладно? А то она и так, что я игрушки ломаю, платья не берегу… а Туська дорогая. Ой, скандал будет на неделю. Ты ведь не скажешь? Я потом маме совру, что поменялась на что-нибудь. Выкручусь, не первый раз.

— Не, нет, — Аню отчего-то замутило, даже дышать стало трудно, — Я не скажу. Мне домой пора. Я пойду. До свиданья.

— Ну, ладно, завтра увидимся.

— Хорошо. Я пошла.

И она сбежала вниз без лифта, будто вместо красивой Марианны ее провожала страшная ведьма.

Внизу, за дверью подъезда, в лицо ей хлестнул холодный ветер, и Аня почувствовала, как жжет в глазах.

Розовый сверток распластался на сером асфальте, из него натекло что-то темное, буро-красное. Кажется, оттуда доносилось бульканье. Ноги сами подошли ближе. Рядом со свертком, оставив темную размазанную кляксу, валялась голова Туськи. Из шеи торчала хромированная трубка, сквозь порванную кожу на темени поблескивал розовый пластик. Один глаз вылетел, вместо него на Аню смотрело багровое отверстие, второй уцелел, но закатился под верхнее веко. В розовом шелке что-то заскреблось, захрипело, потом послышался всхлип, и все стихло.

Аня тихо и отчаянно плакала, сама не зная отчего.

Девочка в цирке[1]

Цирк не любить — все равно что детей не любить.

Девочка была как девочка, обыкновенная. Мать взглянула, как она о чем-то болтает с Энни и отметила только — одета бедненько и немодно. Юбка до пят, серая кофточка словно утащена из бабушкина сундука. Жарковато для здешнего августа. Ее смуглость кожи и черные, опять же старомодные две косички дополняли впечатление.

«Может, родители пьющие», — недовольно подумала мать, глядя, как золотистая пушистая голова Энни склонилась навстречу гладкой девочкиной. Но забот было так еще много, новый дом, мечта стольких лет и плод стольких кредитов, так явно зиял голыми стенами и полами, что про девочку она позабыла, позабыла крепко, до самой ночи.

Муж опять задержится в офисе, а грузчики отказались тащить ванну на второй этаж… и вода из горячего крана чуть течет… да какого…

— Энни красивое имя, — констатировала новая подруга, — будто из сказки. Мне мама читала такую. По страну Оз и ураган. Там девочка в серебряных башмачках…

Вместо башмачков на Энни были розовые кроссовки «Хеллоу, Китти».

— Стефани тоже ничего, как в романе, — Энни ощутила себя великодушной, взрослой, и ощущение ей понравилось… хотя и чуточку испугало.

Стефани была такая худенькая, такая… замарашка. Словно Золушка до бала. Новый джинсовый костюмчик и розовая футболка со стразами рядом с нею словно бы делали из Энни принцессу. Или фею-крестную. Но мысль про крестную была неискренней. Энни, конечно, была принцессой, и следующие слова Стеф ее удивили.

— Знаешь, у нас вот так не ходят… — Стефани словно бы стыдилась вида соседки. Конечно, соседки, ведь не могла же она приехать на машине, чтобы та осталась незамеченной когда вокруг — пара ферм, и дорога-то всего одна.

— Как это так? Это модно вообще-то! — Энни не то чтобы всерьез обиделась — пока что.

— В… штанах, — это девочка произнесла шепотом и явственно покраснела, словно сказала что-то плохое, вроде слов, которым Энни хотел научить противный двоюродный брат.

— У вас дома что, никто-никто не ходит в штанах?!

— Нет, у нас девочкам… неприлично, — сказала он очень тихо, словно готовясь опять зашептать. — И дамам тоже.

— Да-амам… ну вы… словно в пещерном веке живете. — Энни махнула рукой.

— Каком пещерном веке?

— Ну, это когда человек стол на ноги, накрылся шкурой и взял палку… — Энни не очень разбиралась, разве что запомнила картинки с охотниками в пятнистых мехах.

— Первый человек был Адам, — наставительно сказала девочка, — и он всегда стоял на ногах. Так его Бог слепил из глины. Мне мама рассказывала. И про Каина с Авелем. Каин и Авель были братья, а Каин позавидовал и дал Авелю по голове палицей. И убил.

— Вот видишь? Взял палку и как врежет! Первобытный потому что.

На это Стефани не нашлось что ответить.

Она не была дурочкой. Сказала с непонятной гордостью, что умеет читать и писать — только взгляды ее казались Энни какими то… доисторическими. Вот хотя бы про звезды — как Энни не уверяла, что это подобия солнца «из газа и еще чего-то-там», Стефани стояла на своих «глазах ангелочков, которые оберегают детей».

Не без мстительности Энни решила подождать, пока в новый их дом, такой еще неуютный, проведут интернет. Тогда уже от правды не отопрешься.

Зато Стефани знала множество игр, где не требовался ни компьютер, ни покупные игрушки. В чижа, в веревочку, в «выбивашку», в жмурки, в «кошка носила котят».

Непонятно оставалось только одно: как говорила Стефани, она с семьей из мамы и младшего брата-грудничка живет «недалеко, вон в той стороне за холмом», где есть поселок Благодати, не больше сотни домов. Но Энни, когда ехала сюда на машине, проезжала мимо холма, и никаких указателей там не было.

Про папу Энни тактично не спрашивала. Она уже знала, что бывает «развод», когда папы уходят в другие семьи. Однажды во время ссоры мама выкрикнула это слово, и Энни помнила, как сразу стало жутко и мертво в квартире.

— А к нам вчера цирк приехал, — сказала Стефани в субботу, — Такие повозки, повозки, и все разукрашены… и шатер большой натягивают. Там должны быть танцующие лошади, уроды и огнеглотатель даже…

— Идешь? Завтра? — у Энни от любопытства зачесался кончик носа.

— Мама говорит, — знакомым менторским тоном ответила подруга, — что цирк греховное удовольствие, вредное для душеспасения, — и со вздохом закончила: — У меня все равно нету доллара.

— У меня есть два, монетами в копилке, — сказала Энни, — но только если ты меня берешь с собой. Это всего на час-другой, чего ты.

— Ну… — соблазн победил, и про душеспасение Стефани не вспомнила, — если на час, наверно. Но ты не можешь идти так. У нас… я про твои… одежду.

— А я надену свой костюм феи, как раз для праздника, там и юбка длинная, и туфли есть вместо кроссовков. Далеко до твоего цирка?

— Не очень, времени идти как половина проповеди отца Джонса (она чему-то фыркнула), он на выгоне у Фостеров.

— Отец Джонс на выгоне у Фостеров? Чего он там делает?

— Проповедует овцам, наверно. Ой, Иисус, прости меня, дурочку.

И обе захихикали.

Вечером мать Энни вспомнила про маленькую соседку и хотела спросить, но Энни уже спала в своей комнате, странно гулкой, с одной кроватью, даже без штор. Мать только заглянула, не включая свет, и в сумерках дочь, в пижаме с маргаритками, с развившимися золотыми кудряшками, показалась ей маленькой усталой феей.

Мама и папа утром воскресенья снова поссорились. Отец ушел в гараж «поглядеть, что с машиной», Энни знала — машина в порядке, он будет сидеть за рулем их серебристого «Фокуса» и щелкать кнопкой «аварийки» — вспышка-пауза-вспышка, словно мигают оранжевые глаза гнева. А мама, наверное, зашумит водой в ванной и выйдет к обеду с красными глазами. Энни совсем не хотелось сидеть между ними за столом и ковырять надоевшее овощное рагу, приготовленное «как обычно», когда мама, по ее выражению, «не настроена». Словно она не мама, а телевизор.

Сидеть и слушать напряженное молчание.

И о Стефани Энни думала с благодарностью.

На «мам, я погуляю» Энни та ответила только: «Смотри, не до темноты». Розовый мобильник было совершенно некуда спрятать в этом платье, так что Энни после короткого колебания оставила его дома. С ней ведь будет Стефани, в конце концов.

Крапива и шиповник у дыры в живой изгороди норовили уцапать за подол белого с розовым фейского платья, туфли вязли, и Энни запоздало пожалела, что не надела кроссовки, чтоб сменить на туфли у цирка… а куда те кроссовки потом девать? Бросить у края «выгона» (а что это? кого туда выгоняли?) — кто-нибудь найдет…

На другой стороне дыры они словно попали в недобрую сказку: здесь ощущалась осень, хотя еще робко, желтыми листиками, сухими былинками, жухлой травяной подстилкой, теряющей зеленый цвет. Явственно похолодало, на небо наползли нестиранного цвета облака, да еще противный ветер затеребил кудрявые волосы Энни. Странный все же климат в этих местах, совсем не так, как на старом месте… зато и цирков там не приезжало. Так что баш на баш.

— Ой, смотри, лошадка! — Энни захотелось тут же погладить каурке мягкий носик, тем более и возница колясочки, дедушка в забавной высокой шляпе трубой, ласково ей усмехался. Вот ведь, отметила Энни, такой приятный дедушка, и костюм синий хороший, и галстучек-бабочка, а зубы не чистил, и у зубного, наверно, не бывал — зубов почти и не осталось.

— Ты лошадей не видела? — удивилась Стефани, заученно, мимоходом сделав дедушке книксен.

— У нас они редко ездят, только в центральном парке если. Ой, какая машина смешная! Квадратная вся, и колеса со спицами. Это она уже из цирка?

— Мама говорит, машины безбожное изобретение, и воняет от них адским огнем.

Впереди заиграла веселая, но какая-то ненастоящая музыка.

— Идем, идем, представление совсем скоро! — Стефани потянула ее за руку.

Цирк показался Энни совсем не похож на ее ожидания. «Выгон Фостеров» был всего лишь изрядно вытоптанным полем с тощей травой. На нем растянули серо-бурый, сильно потрепанный, заплатанный кое-где купол, он называется «шапито», французское слово, вот что оно значит…

Вокруг стояли повозки, и правда размалеванные грубыми картинами с уродливыми людьми в нелепых позах, среди рисованных языков огня, а поодаль паслись стреноженные лошади. И еще тот самый смешной черный автомобиль, открытый, с брезентовым верхом на каких-то дугах, с круглыми латунными бочоночками фар — как с заставки папиного любимого сайта.

Стефани снова дернула ее за руку, и они увидели главный вход. Над аркой дугой выгибалась вывеска, украшенная тусклыми цветными лампочками:

«Цирк братьев Барнелли, необычайный и удивительный, полный чудес».

Шрифт словно сошел со старого-старого плаката, такой тонкий и завитушчатый.

Но Энни смогла прочитать сама. Из арки доносилась та самая веселая, трубящая и звякающая бубенцами, но глуповато-однообразная музыка, словно кто-то поставил аудиофайл на постоянное повторение.

Цирк походил на старый ящик с игрушками. На секунду девочке показалось, что игрушки там, внутри, давно умерли: медведь с оторванной лапой и стеклянным взглядом, кукла с проломленной головой, молчащие погремушки и кубики, на которых стерлись все буквы. Только сплющенная музыкальная шкатулка еще играет, вызванивает последнюю песенку, заманивая любопытного малыша. Заманивая.

Молчаливый усатый привратник в синем мундире с золотыми пуговицами взял у них не глядя пару тяжелых старых монет. Следом шли еще люди, женщины, одетые как Стефани, только в шляпках-ковшиках, мужчины в простых фермерских комбинезонах, заплатанных штанах и куртках. Детей было мало, и все одетые бедно, Энни сама казалась среди них, худеньких и быстроглазых, ожившей рекламой. Ей стало неуютно, даже вид посыпанной опилками арены и каких-то лесенок, канатов, фонарей, висящих над ней, под серыми сводами, не успокоил. Ни кресел, ни скамеек — хорошо еще, они оказались в первых рядах. На арену выходил этакий коридор с выходом, занавешенным тусклой ржаво-красной материей, а над ним, на балкончике с перильцами, сидел невеликий оркестр из четырех музыкантов в смешных малиновых пиджаках с двумя хвостами, с трубами, скрипкой и огромным ее подобием, про которое Энни все же вспомнила — вилончель! Они переговаривались и, кажется, сплевывали прямо под ноги.

Тогда она сама взяла Стефани за влажную руку и громко сказала:

— Смотри, не потеряйся, а то мало ли что. Пропадешь еще без меня.

— Ой, — та показала куда-то пальцем, — какой хорошенький!

Молодой сосед и правда был прехорошенький. Пусть в бедном полосатом костюме и серой кепке блином, зато загорелый, с резким профилем и ярко-голубыми глазами. Он глянул на смущенных девочек и подмигнул.

— Он это на тебя посмотрел, — с оттенком обиды зашептала Стефани.

— Вот когда вырасту, — прошептала Энни, — у меня будет такой муж.

Уже сосватанный молодой человек ничего не заподозрил и достал папиросу — закурили многие, и Энни сморщила нос.

— У вас что, принято курить в помещениях?

— Ну, это же мужчиины, — тоном старшей и умудренной протянула Стефани, — они такие грешники, что поделать. Папа тоже курил, по три трубки в день. Мама рукой махнула.

— А мой нет, — отрезала Энни и соврала: — А то б я ему показала!

У нее запершило в горле от запаха дешевого табака и мокрых опилок.

Арену осветили, не так уж ярко, гул переговоров затих, толпа перестала шевелиться, замерла, устремив сотни глаз на опилочный круг, огражденный невысоким зеленым барьером. Оркестр запиликал что-то не очень в лад, зато бойко.

На арену вышел господин в знакомой забавной шляпе трубой, в черном костюме с болтающимися хвостами пиджака, белая открытая грудь сияла, словно снежная вершина, на которую присела черная бабочка. Рыжебородый, носатый, он поднял руки в белых перчатках и оркестр послушно смолк.

— Да-а-амы и господа-а-а! — раскатисто прокричал человек, — почтенная публика-а! Позвольте предложить вам зрелище, которое увеселяло Нью-Йорк и Вашингтон, восхищало Бостон и Цинциннати! Я, Гильермо Барнелли-старший, директор всемирно известного цирка Барнелли, гарантирую вам и ручаюсь своим честнейшим именем, вы больше нигде и никогда такого не увидите!

— Ты слышала? — Стефани толкнула Энни кулачком. — Я же говорила!

— Перед вами явятся невероятные и невообразимые чудеса природы и человеческой ловкости, феномены мистики и загадки таинственного востока…

— Уродов давай, франт! — выкрикнул кто-то из толпы грубым голосом и свистнул пронзительно.

— Что же, — не растерялся директор, — мы начинаем! Именно с ужасных и невозможных людей, да и людей ли? Аллез!

Оркестр заиграл «Звезды и полосы», сбился на какое-то дикое попурри, директор отошел в сторону, чтобы комментировать своих артистов, а из-за занавеса на арену стали выходить пугающие фигуры.

— Человек-терьер Эстебан, шутка природы, выброшен родной матерью на улицу и воспитан стаей собак!

На арену выскочил человек в элегантном клетчатом костюме-тройке… но вместо лица у него была почти что морда скотчтерьера, сплошь заросшая черным волосом, подстриженным под усы и бороду, клочья волос над ушами торчали, словно собачьи уши. Он залаял очень похоже, тонким голосом, отбил несколько коленцев, блестя лаковыми штиблетами, и ускакал с арены.

— Бородатая женщина, его супруга Долорес!

Переваливаясь, вышла громоздкая дама в голубом бальном платье. И правда, по ее обширному декольте струились русые пряди роскошной бороды.

— Приклеенная! — крикнул кто-то. Энни тоже так подумала, но бородатая женщина собрала пряди рукой и потянула, показав, что они растут из кожи пухлых щек.

— Слабонервные, отвернитесь! Два человека в одном, Карл и Фридрих, представьте себе, Карл женат, а Фридрих холост, девушки, может быть, это ваше счастье!

Люди заперешептывались, женщины захихикали, откуда-то донеслось: «Спят они все в одной постели, или как?» и «Ка кой разврат!»

На арену вышел, немного прихрамывая… двухголовый человек. В таком же, как у директора, костюме, только воротник был много шире, и из него возвышались две плешивые, жидковолосые головы! Каждая в своем воротничке рубашки, со своим галстуком-бабочкой, синим и красным. Одна в шляпе-трубе, другая в кругленькой, с короткими полями — кажется, это «котелок», вспомнила Энни. Духота все усиливалась, от старика слева пахло старым потом и чем-то едким, девочка почувствовала дурноту, когда двухголовый засеменил с арены.

Кто-то захлопал — неужели это может людям нравиться?

Хлопки затихли, директор взмахнул руками, музыканты, пиликавшие что-то негромкое, замерли.

С глухим топотом выбежала белая лошадь, на ее седле стояла упитанная девица в красном обтягивающем и в белой юбочке. Девица послала несколько воздушных поцелуев, тряся тяжелой грудью, подхватила у директора пару белых, похожих на бокалы, дубинок, принялась ими жонглировать, пока лошадь бежала по кругу, помахивая хвостом. Энни увидела грустный конский глаз совсем близко. Стертые копыта однообразно бухали в опилки. Мужчины одобрительно зашумели, показывая пальцами на ляжки акробатки, кто-то присвистнул, свист стал громче.

Когда лошадь с наездницей скрылась под редкие хлопки, снова, как резиновый чертик, выскочил Барнелли-старший.

— А теперь огненный кошмар, танец пламени, опаснейший трюк огнепоклонника из джунглей Индии, йога высших степеней, Али-Мансур-бея! Встречайте… и берегите усы и брови!

Вместо него явился поджарый, гибкий человек в грязно-белых шальварах, в красных туфлях с загнутыми носами, в синей курточке-безрукавке на голое тело и в желтой чалме. Его смуглое тело блестело, словно маслом смазанное, хрящеватый ястребиный нос раздувался, темные раскосые глаза сверкали под нахмуренными черными бровями.

Энни он напомнил Аладдина из мультика.

Йог раскинул руки и повернулся на месте, показывая, что при нем нет спичек или флаконов с горючей жидкостью. Потом поднес руки ко рту… толпа отпрянула, когда из сплетенных пальцев вырвались сначала клубы синего дыма (явственно завоняло серой), а потом и язык пламени.

Кто-то рядом, может, даже Стефани, забормотал «помилуй, Боже, помилуй нас».

Огонь ожил. Полыхающее облако вытянулось, вскинулось вверх, потом принялось описывать фигуры вслед за руками мага. Разделяясь на сполохи, сплетаясь, кидаясь на его фигурку как дракон — и отступая в страхе. Вот Али принялся жонглировать огненными шарами. Они полыхали по-настоящему, потрескивали, плевались чадом совсем рядом с Энни. Где-то заревел ребенок, кто-то вполголоса ругнулся, когда огонь охватил всего Мансура. Энни от страха, восхищения, оторопи схватилась руками за щеки.

Пламя опало, невредимый индус поднял над головой в руках огненный, дымящий ком размером почти с себя, что-то гортанно прокричал.

— Дьявол! — крикнули из толпы. — Сам дьявол! Изыди, Сатана!

И в огонь между руками факира полетело что-то. распадающееся на листки — книга, наверное, библия. Листочки тут же вспыхивали, как бабочки над костром, падали невесомым пеплом.

Али отпрянул, огонь вырвался из кофейных ладоней, уменьшаясь, упал на мокрые опилки: здравая предусмотрительность. Толпа зашумела, загомонила, пошла волнами. Индус что-то зло прокричал, делая пассы, тот же голос ответил неразборчиво про дьявольские трюки. Мансур-бей плюнул на песок и убежал с арены.

Стефани куда-то оттолкнули, Энни больше ее не видела.

Листы книги дотлевали по арене. Только один, взлетевший выше других, занесло на ветхий красный занавес. Энни первой увидела, как по складкам побежал огонек, потом вырос, охватил материю, вскинулся к балкончику оркестрантов — те заполошно с него побежали, размахивая инструментами.

Кто-то заорал: «Горим! Пожар, сгорим все, к черту!»

Крик подхватили несколько голосов, завопил перепуганный младенец.

Огонь жадно лизал стенку шатра, охватив уже весь балкончик.

Энни крикнула, и ее высокий голос взлетел над паникующей толпой.

— Хватит, стойте, сейчас сигнализация завоет и вода польется!

Она хорошо помнила школьное занятие об автоматическом пожаротушении. Но здесь вода ниоткуда дождем не хлынула, сирена не завопила, а пламя уже плясало под куполом, словно издеваясь. Шатер затянуло едким голубым дымом.

С воплями толпа затопила арену, сметая женщин и детей. Энни увидела, как тот парень в кепке вскинул на плечо девочку, очень похожую на Стефани, и рванулся к выходу впереди ревущих, словно стадо перепуганных быков, дерущихся за дорогу мужчин. Чей-то тонкий вопль сломался и смолк.

Девочку завертели, затолкали воняющие страхом тела, швырнули наземь, наступили на руку, на платье, каблук ударил в плечо, сапог пнул голову.

Энни вскрикнула от невыносимой боли, и все кругом почернело.

Мир погас.

Цирк догорал. Огромный мешок купола, изъеденный огнем до черноты, пал как общий саван, накрыв всех, кто остался внутри, когда рухнули стойки и порвались растяжки. Последние огоньки мигали на его выжженных дырах.

Дождь с сумеречного, будто залитого свинцом неба запоздало поливал успевших спастись. Кто-то сыпал проклятиями, призывая пожечь еще и вагончики циркачей, кто-то стонал, плакала женщина, пробежал уродливый колченогий силуэт и скрылся.

На жесткой голой земле сидел кудрявый парень, уже без кепки, держа на руках худенькую темноволосую девочку. Та, отрыдав первое горе, истерически всхлипывала, все повторяя шепотом «Энни, Энни, Энни…»

Больше всего жертв знаменитого пожара в цирке братьев Барнелли (настоящие имена Уильям и Тед Барнелл), в сентябре 1921 года, составили не сгоревшие (таких почти не было) и не задохнувшиеся от дыма, а раздавленные обезумевшей толпой. Все они были оплаканы родственниками и друзьями, все, кроме одного тела, ставшего легендарной «маленькой цирковой феей». Это была затоптанная девочка лет шести, с золотистыми волосами, одетая в красивое, несомненно дорогое бело-розовое платье.

Никто не смог опознать ее, хотя полиция распространила описание девочки по всему штату. Девочку видели до представления, но откуда она взялась, необъяснимо. Владельцы колясок не подвозили никого подобного. Это тем более удивительно, что девочка не смогла бы в чистом платье и не запачкав бальных туфель прийти на представление пешком, даже из ближайшего поселка, где ее также никто не знал.

Тело было отпето вместе с остальными погибшими и предано земле в общей могиле кладбища Гриндейлс. Загадка до сих пор не раскрыта.

Р. Саймондс, «Странные и феноменальные люди», Нью-Йорк, 1934 г.

Сентябрь 2013.

Венок при дороге

«Ну дурацкий же обычай, — подумал Антон, ощущая биение спущенного колеса и выворачивая руль к обочине. — Только нас, водятлов бедных отвлекают, как будто одного приехавшего навсегда им мало».

На золотисто-буром ковре опавшей листвы красные и белые гвоздики похоронного венка казались пятнами краски, набрызганной безумным художником на красивый, но сдержанный осенний пейзаж. Антон хлопнул дверью старенькой белой «мазды» и поежился от пронизывающего дуновения октябрьского ветра, уши сразу занемели. Поднял ворот куртки, поглядел на сплюснутое переднее колесо, пнул — не разбортовалось, и то ладно, просто накачать и дотянем с тобой, голубка дряхлая, до шиномонтажки.

По небу катили сырые облака, вот-вот закаплет. И все же прежде чем открывать захламленный багажник и вырыть оттуда насос, он подошел к дереву. Нестарый дубок, листва, как это обычно у дуба осенью, еще не сдалась, листья пожелтели только по краям. На серой коре невысоко, примерно на уровне колена, глубокая рана, уже потемневшая, уже не бросающаяся в глаза. Венок был большой, богатый, какой-то неуместно-праздничный, да еще широкие черные ленты с золотом подчеркивали впечатление.

Антон взял холодными пальцами (опять забыл перчатки) край влажного синтетического шелка, растянул. Золотые литеры на трауре:

«Анна и Томочка, навсегда в моем сердце».

Без подписи. Видно, тому кто заказал надпись, подпись была не нужна.

Сперва Антон вздрогнул, кольнуло в подреберье, но еще не подойдя, понял — обознался. Не ребенок — из-под холмика листвы шагах в трех от венка виднелась кукла, светлые длинные волосы и розовое платье. Странно, что пролежала тут так долго незамеченной. Хотя из машины не увидеть, а люди вряд ли рвутся гулять в это место.

Да, кукла. Красивая и дорогая, только сильно потрепана кукольной жизнью. Примерно в локоть ростом, жизнеподобное круглое личико сохранило румянец, голубые глаза хлопнули ресницами. Платье с кружевами выцвело, полиняло и испачкалось, волосы, когда-то пышно-белокурые, кукле до пояса, сбились в грязные колтуны, словно кукла каталась по земле в истерике, потеряв хозяйку. Точно, хозяйку, мальчишка такую расфранченную бы в руки не взял.

Антон повертел игрушку, подумал, на что пропадать — подарить кому-нибудь, хоть в детсад. Странно все же, что так вот, у места аварии, словно нарочно, как последняя ее жертва.

Положив куклу в багажник и найдя-таки ножной насос, он уже собирался, присев, открутить колпачок ниппеля у подлого колеса, когда увидел старуху на обочине, рядом, словно ниоткуда. Старуха как старуха, неопрятная, в буром пальто и серой пуховой беретке, с клеенчатой сумкой в руке. «Ну, если подвезти навяжется…» Но вместо этого старая подковыляла к дереву поближе и пробормотала что-то вроде «бедные, болезные».

Обернулась к сидящему на корточках Антону. Глаза у нее оказались ясные, голубые, как у той куклы. Сказала вполне здравым тоном:

— Простите, не заметила, думала, кто ж тут машину поставил, может, к ним. Навестить. Тут ездит иногда.

— Нет, колесо спустило. Подкачаю и поеду. Кто-то разбился? — и сам пожалел о вопросе.

— Женщина с девочкой. Прошлой весной, по последнему снегу. Видно, на лед попали, вынесло и на полном ходу их в дерево, страх. Я как раз Жульку, покойницу, выгуливала, когда понаехали. И милиция, и скорая, при мне их доставали. — Старуха сморгнула слезу, — Женщина молода-ая, волосы длинные, светлые, красивая… И доча в нее, прямо ангельчик. Лица не задело даже, а самих… Осподи, лучше бы в метре ездили, чем эти машины проклятые. Вот теперь когда приезжает, выйдет и стоит, смотрит. Машина черная, большая, не наша. Молодой ишо, в дорогом пальте. Помнит. Тут неподалеку, на Борисовском кладбище, вместе и схоронили, на главной аллее, где богатые. Я от соседки узнала, цветов было, народу, все слезьми исходят…

Зашаркала дальше, поняв, что ее не слушают, и Антон поскорее склонился над колесом, надевая наконечник шланга. Отвечать на старухины скрипы желания не было никакого.

Дома Антон наполнил ванну наполовину, сыпанул моющего средства, размешал. Не хотелось снимать с куклы одежду, словно обмывать… тьфу-ты. Погрузил игрушку в воду и принялся шоркать. Синтетика же, грязь отставала легко, только волосы пришлось растрепать. Когда он вытащил руку из мыльной воды, на ногтях остались багровые следы. Присмотрелся, вот и на куклиных волосах розовые пятна. Антона передернуло, но работу он закончил, отмыл дочиста, даже расчесал кукольную шевелюру своей расческой. Потом, тщательно намылив, вымыл руки и спустил воду, в пене чудился розоватый оттенок.

Ладно, если даже ты и… их, нет, ну не могли ж ее не заметить так долго, совсем рядом, бред какой. Просто совпадение, да, выбросил кто-то брезгливый из машины, когда у хозяйки носом кровь от жары пошла и выпачкала. Еще летом. Если вообще это был не кисель какой-то.

Куклу, заметно похорошевшую, хоть и неряху, он посадил сушиться на батарею. Подошла сиамская кошка Бася, уселась перед подоконником, уставилась на куклу узкими голубыми глазами в голубые стеклянные глаза. Так и сидела, не меняя позы, сама как раскрашенная черноухая статуэтка, пока Антон не выключил свет.

Сон у Антона случился сумбурный, с острым чувством беды. Зря, зря он тогда остановился. Вот и теперь он словно бы со стороны видел тот дубок, без венков, с голыми ветвями и снегом у корней. Ни звука. Вишневый «ниссан-жук» несся бесшумно, расплескивая снежную кашу, фары горят, стекла тонированы. Потом дискретно, как в стробоскопе, машину сносит, будто тянет выпуклым капотом к дереву. Антон хочет предупредить, заорать, но задыхается без воздуха.

Выплывает красивое и смертельно испуганное лицо девочки лет восьми, длинные светлые волосы словно отброшены порывом ветра, голубые глаза распахнуты, девочка что-то немо кричит и швыряет в Антона ту куклу. Кукла падает у его ног, копошится в снегу, странно и страшно живая, подымает головку — но и у нее лицо девочки, только маленькое. Порыв ледяного ветра. От холода, смеси жалости, тоски и отвращения Антон проснулся.

Наконец-то. Тьфу, пропасть.

Порыв ветра ему не приснился. Окно было приоткрыто, хотя еще недавно Антон проверял, заперты ли шпингалеты. Он подошел, не очень даже удивляясь, провел по подоконнику — лужица. Второй этаж, вполне можно выбраться. Локтя коснулось шершавое — кошка пришла проверить, уселась, глядя в приоткрытую створку пристально, словно кого-то провожая. Стекла по краям затягивал первый робкий иней.

Что его заставляло, какое ощущение незаконченности, Антон и сам не мог бы сказать. Но, проезжая, повернул к решетчатым воротам Борисовского кладбища. Створки открыты для посетителей, в такой пасмурный будний день немногочисленных. Он аккуратно притормозил, нашел взглядом синий указатель «Главная аллея». Оставил «мазду» на краю парковки, возле обшарпанного серого уазика-буханки с черной полосой. Белая часовня, серые небеса, какие-то постройки с мастерскими камнерезов и ряды-ряды-ряды памятников, перемежающихся модными мраморными и гранитными мавзолеями.

Идти пришлось недалеко. На главной аллее заблудиться было негде, и черную невысокую плиту стоймя, заваленную порыжевшими венками, не пропустить. Кто-то недавно принес свежие цветы, красные и белые гвоздики, много, десятка два. Антон положил свои четыре рядом, две белых, две красных. Пахло мокрой землей, туфлей он угодил в подмерзшую лужу, сломав свежий ледок.

На плите золотом «Анна Лазарева — Томочка Лазарева. Простите, что не уберег». Даты. Выше — два призрачно-серебристых портрета. Молодая красивая женщина с длинными светлыми волосами, распущенными по плечам, и девочка, ее уменьшенная копия, только волосы стянуты в пышный хвост. Обе улыбаются, наверное, снимал отец и муж. Который «не уберег».

В лица Антон вглядываться не стал, девочку он узнал и так.

Обошел надгробие и выдохнул. Кукла была здесь. Лежала за плитой, скорчившись, словно от холода. Белые крошечные сандалии и подол платья вымазаны землей, белокурые волосы растрепаны. Лицом она уткнулась в черный холодный камень, ручками закрывая голову. «Ей долго придется ждать. До трубы архангела и воскресения мертвых», — подумал Антон.

— Не надейся, — сказал он, уже не удивляясь ни себе, ни происходящему, — истлеешь в прах, но не дождешься. Поверь. Никто еще никого не дождался оттуда. Я хотел тебя отдать другому, живому ребенку. Это не настоящая жизнь, положим, но лучше, чем тут… хотя как знаешь.

Повернулся и пошел, ежась от пронзительного ветра.

На стоянке открыл заднюю дверцу, отошел и встал перед радиатором, подчеркнуто разглядывая небесную низкую хмарь. И даже не мог уверенно сказать себе, почудились ли шажки за спиной и шорох из салона машины.

Цак

Зубы о камень они навострили…

Это что вот — белое и холодное, если ткнуть носом — обжигает, но не как тонкая труба, иначе?

Это осень закончилась, Цак, теперь белым и холодным засыплет весь мир. Зима. Но ты не бойся, в подвале будет тепло, будет вода из трещины в трубе, и пищу мы найдем.

Я не хочу, чтобы зима. Мам, сделай как было. Я хочу запах травы и листики, они там так шуршат.

Я не могу. Зима закон жизни.

За грубым, неровным квадратом подвального окна пасмурно. Там ходят по высокому и холодному серые увальни, сыплют белую крупу. Если сунуть любопытный нос, его кольнет — это мороз. Усы сами отдергиваются со страху.

Родные, милые запахи подвала, гнезда, немного — вкусный запах подгнившего мяса, немного от тряпок, сырой воды и мамы, конечно. Цак еще почти не пахнет сам. Удивительно, но он один получился у мамы. «Самый лучший зато», — успокаивает она. Бурый, а не серый, как все.

Подвал делали добрые, хотя Цак не может их представить — слишком давно. Но за серый бетон удобно цепляться когтями лап, горячие трубы греют в холод, хотя под их мягкую укутку лучше не зарываться — Цак пробовал и обжег нос, ой-ой. А из холодной большой трубы подтекает вкусная вода. Подвал явно кто-то придумал и продумал для мамы и Цака. Другие здесь почти не бывают, мама этого не любит почему-то. Другие изредка заглянут, принесут новый запах, пробурчат что-то невежливое, мол, от всех тут отбились.

А сегодня мама повела Цака к окну в мир. Очень большой и холодный мир, а ведь раньше он был много ласковее и шуршал листочками. Теперь Цак тоже будет добывать пищу, мама покажет где. Цак почти взрослый, и хвост у него две трети от маминого. Но не такой красивый, не голый чешуйчатый, еще в детском пушку.

Мама подталкивала его ласковым носом, помогла выбраться наружу. Ступить лапой в снег. Сама пробежала перед сыном по белому, показывая — не бойся. Роговые подушечки лап защищают от холода. Цак подпрыгнул и брюшком плюхнулся в белое. Ой, оно мокрое.

Мама слегка куснула его в затылок — заслужил. Надо бежать за ней, туда, вон туда, где приятные запахи, запахи, сладковатая овощная гниль и тухнущее мясо, и еще какие-то лакомства. Там стоят высокие серые… Цак неважно их различал и совсем не понимал красных надписей на стенах: «Для му-со-ра. ЖКХ КПЭТ-17».

Но уж запах-то не обманет. Снаружи было шумно, что-то шебуршало, слышался голос глупой желтой собаки. Она иногда пробегала мимо подвального окна, мама показывала.

Между подвалом и городом еды была серая, твердая с виду поверхность, присыпанная снегом. По ней изредка шуршали и гудели плохо пахнущие громадные, больше серых вкусных небоскребов, разноцветные чудища на круглых черных лапах. Лапы вертелись и скрежетали по наледи, чудища бегали быстро, до жути быстро, от них воняло какой-то едкой гадостью, и Цак задрожал от дурного предчувствия. Ведь не спастись, если погонится.

«Глупости, — передала мама, — надо только выбрать момент и перебежать. Очень просто. Они нас не увидят, слишком тупые. Смотри и делай как я».

Она точно выбрала момент. Мама была очень ловкой. Она побежала легко, едва касаясь лапами серой тверди, так красиво вытянув голый хвост.

Черное квадратное чудище, летевшее по серому, не должно было ее нагнать, Цак видел. Оно было высокое, и на морде между светящимися желтыми глазами блестела трехлучевая звезда в круге. Нет, не не успело бы. Не так и опасно, верно? Просто тупое.

Но оно вильнуло в сторону, со страшной разумностью, смяло, раздавило маму черной толстой лапой. И унеслось, оставив синеватый вонючий дым. Только хрустнуло что-то невыносимо больно.

Цак видел не очень-то хорошо. Но последнюю дрожь ее хвоста он различил ясно. Крика не было. Просто мамино присутствие, ободряющее, теплое и родное, оборвалось в его крохотном мозгу навсегда.

Цак скорчился и застонал-зарыдал неслышно.

Память у Цака всегда была очень-очень крепкой. Когда мама учила его различать… нет, это не надо, от этого в голове у Цака начинало биться что-то острое, разрывающее мозг и сердце ужасом. Он запомнил вид и запах. Больших черных чудищ здесь было немало, но все они спали под падающим снегом. Возвышались среди других чудищ, поменьше, разных цветов. От их резкой, неживой вони у Цака забивало нюх. Но он намертво помнил запах, у чудищ он тоже был разный. Мерзкий, но разный.

Оно спало стоя. Цак забрался на черную лапу, бесстрашно, что ему было теперь терять. Прыжок, еще прыжок… что-то очень горячее чуть не опалило ему шкурку справа — толстая поржавелая труба. Она выходила откуда-то сверху и продолжалась под брюхом чудища. «Странное, не совсем живое, — подумал Цак, — но и не мертвое». Будто его оживляла какая-то злая сила.

Вот, тут. Сердце чудища рядом было громадным и теплым, но не билось. Хотя Цак уже видел, как оживали такие же твари, как начинали гудеть и вибрировать бешеным пульсом, пугающим, но словно бы и не настоящим. Какие-то двуногие ходили рядом с чудищами, наверное, те были их хозяевами, а двуногие — рабами или едой.

Черные упругие трубки — вены, наверняка они дают чудищу жизнь. Но даже если проснется, Цака не так просто взять. Он распахнул челюсти и вгрызся в гадкую тугую плоть с едко-соленым вкусом. Фууу… хлынула отвратительная, ядовитая кровь, Цака вырвало, он скорчился в остывающих внутренностях убийцы, замотал головой, но с упорством смертника пополз ко второй черной вене, всего их тут было четыре. Даже если он захлебнется тошнотной вражеской кровью, даже если…

Черный «Геленваген» еще горел у обочины. Сказать уж честно, капитан ГИБДД, услышав по рации «десятый, шестой километр абанской трассы, «гелик» на ограждении, всмятку», почувствовал вместе с естественным раздражением (уже домой собрались, и опять переться, в темноту, в снежище, из-за очередного дебила) злорадство. Допрыгался, хозяин жизни, довыеживался. Кто корочками размахивал и прокурором грозил? Да такой же, «раздайся, грязь, навоз плывет».

Близко они не подъезжали — ни к чему, вдруг еще боеприпас какой рванет, пущай догорит. И так видно, ком изорванного, скрученного черного железа, висящий на бетонном зубе ограждения. Морда в гармошку, колеса навыворотку, салон всмятку, какие подушки, какие живые… жар от пламени спадает, и снег опять пошел. Само потухнет.

Скорую они вызвали, как положено. Вот радости-то МЧС будет оттуда ночью остатки водятла доставать.

— Как думаешь, сколько гнал? — спросил молоденький летеха, кутаясь в синий бушлат на свином меху у дверцы их капризной серебристо-голубой «Приоры».

Капитан шагнул к занесенной обочине, нагнулся и поднял перекрученный отлетевший номер: три семерки. Понты. Повертел, будто мог что-то оценить по жестянке.

— Да не меньше сотки шел. Ну и пришел в отбойник… еще отскребут ли что хоронить. А все же странно как-то.

— Чего?

— Да не такая паршивая дорога, и резина у него явно же хорошая, и всякой электроники до хрена напихано. Я такое редко с такой машиной видел. Будто у него тормоза на всех колесах вдруг отказали.

Им впервые показалось, что они стоят на кладбище у свежей могилы.

Снег валил и валил, белый с темного неба, кажется, погребая все живое на свете. Жизнь оставалась где-то далеко-далеко, в теплых домах и теплых подвалах.

4 ноября 2013.

Обезьянка

— У-ти, какая сердитая! — майор помахал перед шоколадной мордочкой толстым пальцем. Мартышка печально зевнула и заскребла в сероватом пуху у себя под мышкой, потом отвернулась и гладко прилизанной головенкой прижалась к плечу своего поводыря.

Господин майор вспомнил внезапно такую же тварюшку — у старого хромого шарманщика в Портовом — пацаненком он тоже покупал билетики «счастья» со всякой забавной чепухой вроде «женитьба на даме приятной полноты со многими и всяческими достоинствами, не исключая душевных. Долгая изобильная жизнь в браке». Зверушка ловко вытягивала длинными темными пальчиками билетики, иногда совсем невместные — припадочному Заныре, косому на оба глаза, она посулила «блестящую военную карьеру и женитьбу в высшем свете».

Пропал шарманщик во время облавы, помнится.

Зверюшку жалко, конечно. Всех жалко, если подумать. Себя жальче всех. И даже заначенная бутылка портвейна как-то уже не согревает души.

— Мы пять лет вместе работаем, — вполне серьезно сказал мартышкин хозяин, мысленно окрещенный «шарманщиком», хоть на того хромца он не походил — молодой черноволосый парень, вихрастый и темноглазый. Развинченный какой-то — ни следа армейской чистоты движений. И лейтенантский мундир сидит мешком, пугало на винограднике, право. Уч-ченые. Задница с мозгами. — В общем, я ее с рождения воспитывал, она ведь слабенькой родилась, недоношенной…

— Ладно, ладно, — перебил майор, морщась от желания закурить и сердясь на желтые таблички с перечеркнутой папиросой — как же, командный бункер, три контура очистки воздуха, а подымить не дают, жлобье, низ-зя! — Выпускай и пойдем наверх, в башню.

«Башней» прозвали наблюдательный пункт на поверхности, внутри границы полигона — вроде бетонной рубки с панорамным освинцованным стеклом. Камеры там, снаружи, долго не выдерживали. А глаза и прочие органы человеческие — ничего, дело наживное.

В стереотрубу отчетливо видно холмик среди чахлой травки — лезет все же, неистребимая и упорная жизнь. Для чистоты эксперимента мину решили поставить с полноценным боевым зарядом. Ну, и еще кое-что, о чем парню знать не надо.

Вон, аж пот на верхней губе выступил. Интересно, за макаку свою переживает или за карьеру. Нет, правда, за макаку.

Коричневая хвостатая фигурка добралась до холмика и принялась лапами расчищать плотную рыжую землю вокруг взрывателя. И ведь безошибочно нашла, стервь, как по ниточке. Полезная зверюшка, конечно. Жалко.

Господин майор придвинулся к пульту и нажал синюю кнопку. Там, снаружи, метрах в трех от мартышки открылся люк в траве и поднялся блестящий шар на ступенчатой пирамидке. Теперь зеленая — питание подключилось. Мигнули огоньки указателей тока, тонкие черные стрелки радиометров качнулись вправо на полукруглых шкалах.

«Шарманщик» почуял неладное, вскинулся:

— Что еще случилось?

— Ничего. Глаза прикрой, — сказал вместо ответа господин майор и нажал третью кнопку. Блеснуло, вроде даже щелкнуло за окном — и все.

Радиометры загудели и показали смертельную дозу снаружи. Второй эксперимент, еще поважней первого, состоялся. Теперь будем смотреть, сколько сможет проработать на полигоне облученная мартышка, прежде чем откинет коньки — в чистом леске и люди справятся, а в активную зону саперов пихать жалко. И обезьяну тоже жалко, в общем, а что делать.

Одно не рассчитали — парень, когда сообразил, совсем одурел. Застонал и кинулся командира душить. Майор сам не понял, как так получилось — рефлексы, наверное. Хлопнуло — и вот он с пистолетом в руке помятое горло трет, а у ног «шарманщик» на полу валяется, в красной луже. Сам же виноват, придурок. Из-за обезьяны!

Ведь пара минут прошла! А поганая мартышка успела смыться. Да так ловко, что всей полигонной командой не нашли. Как прикажете донесение генералу писать? «Упустил, так как тем временем пристреливал ее хозяина»?

Так что вечером майор шагал к себе в комнату злее черта у попа на поминках. Шел и старался думать только о портвейне. Прямо в ботинках хлопнулся задом на идеально заправленную койку, за тумбочкой нашарил горлышко сосуда вожделения. Отковырял карманным ножом пробку и приложился, не включая света.

Домовой, что ли? В лунный круг на полу проскользнула некая мохнатая тень — макака! Точно она! Откуда?!

«Черт, да от нее фонит как от реактора», — махнула хвостиком мысль. Под мышкой мартышка держала круглую серую тарелку.

Обезьянка улыбнулась майору и хрупкими коричневыми пальчиками нажала головку взрывателя.

29.09.2004 г.

Поездка в Детройт[2]

Малыша Рино никто в глаза малышом не звал. Ибо никто из знавших его лично не проявлял склонности к суициду.

Ростом в пять футов, он совершенно не подходил для готовых костюмов — любой пиджак с треском расходился на его плечах. Неловко признать, но красотою Малыш напоминал шкаф с вырезанной над дверцами мордой бульдога.

«Сухой закон» основательно обогатил Малыша, и своего положения он не собирался уступать никому, хоть Мефистофелю, хоть самому Чжу Ваньлэю, способному сцепиться, говорят, с любыми духами зла хоть в розницу, хоть целой бейсбольной командой. И когда шпиона Ваньлэя сцапали мальчики Малыша, всем сразу же было понятно, как закончится дело. Похоже, всем кроме самого шпиона — старого глухого китайца, повара из любимого ресторанчика Малыша: надо же иметь место, где можно расслабиться. Вот только глухой китаеза оказался не так уж глух — его разговор с агентом Чжу услышал человечек Малыша, и хоть в китайском не понимал и ятя, но слова «Рино» и «Ваньлэй» запомнил хорошо. Человечек не зря старался — Рино не забывал полезных людей. Свою пару сотен доносчик получил.

Китайца приволокли в апартаменты к Малышу честь по чести, под руки — ноги того не держали. Китаец оказался уже в слегка попорченном состоянии — без ногтей и почти без зубов. Сам был виноват, глухонемой упрямец.

В белом полотняном костюме, шитом на заказ, в вишневой рубашке с белым галстуком, шикарный Рино брезгливо глядел на синюю курточку китайца и дырявые наколенники из тапы. Князь гангстеров не любил напоминаний о нищете трущоб, итальянских ли, китайских.

Рино поставил бокал на столик возле кресла — антикварный круглый столик черного дерева, резные драконы сплетали шеи и грызли друг друга «совсем как мы, деловые люди!», поговаривал Малыш.

— Ты, рожа косая! Ты ж говоришь по-нашему! Ходя, раз не хочешь сказать про Ваньлэя, так огласи завещание, что ли! — гангстер захихикал, он ценил свое остроумие. Двое державших китайца заулыбались до ушей — Малыш ценил только тех, кто ценил его юмор.

Китаеза, тряся козлиной бородкой, что-то быстро защебетал, потом с трудом, запинаясь, перешел на полуанглийский:

— Гаспадин! Гаспадин, прости тарого турака! Гаспадин Чжу опещал упить моего сына, если я не скажу, кто с фами был! Я не успел ничего передать, когда пришли твоя люти, гаспадин! Я старый, но я поюсь гаспадина Чжу…

— Захлопнись, крыса косоглазая! — рявкнул Рино, подымаясь. — Ты что, решил, я тебя сейчас выпущу?

Тут он задумался. Потом улыбнулся.

— Ладно. Чжу ты уже не нужен — мои ребята нашумели, когда тебя брали, кой черт было палить в потолок? Он, конечно, знает, вонючая лиса. Но раз ты не годишься для двойной игры, может, сам скажешь, почему это я должен тебя отпустить? Мои мальчуганы сказали, ты чуть не ушел от них. Может, ты колдун? Предскажи-ка себе будущее!

Один из «мальчуганов» не удержался и пробасил:

— Точняк, сэр. Я там сам был. Если б ему не продырявили ногу, чуть не случайно, он бы ускакал, черт его знает, как, но глаза он отводить умеет… я дважды в него палил, да не попал, а я стрелять умею, все знают…

— Вот видишь! — Рино нагнулся к китайцу. — Предскажешь правду, может, и отпущу… а?

Китаец вдруг ясно взглянул ему в глаза, сглотнул кровь и проговорил:

— Я фижу. Гаспадин хочет упить меня желесом ф желесе… но тагда не позднее зафтрашнего утра фсе тут умрете — тоже среди желеса и в желесе… Это так.

Рино вздрогнул, но ту же осклабился:

— А не дурак узкоглазый. Попугать нас решил напоследок. Железо в железе — догадливый, паскуда. Ну, ребята, так и отправьте его прокатиться в Детройт! Двигайте!

Через час телефон Малыша разразился дрязгом. Рино неспешно — он только убивать предпочитал быстро, поднял старомодную черную трубку с загнутой воронкой микрофона.

Трубка докладывала о выполнении. Порядок, как обычно.

— Он что-нибудь напоследок сказал? — Рино с легким недоумением ощутил в себе позыв любопытства.

— Нет, только пялился. Уже в багажнике «олдсмобиля» забормотал чего-то по ихнему, типа молился.

— Ну?

— Ну, мы закрыли крышку и включили пресс. Сплющило вчистую, сэр. Лучшее вторсырье для переплавки.

— Славно. Консервы с желтой рыбой, значит. Отдыхайте, вечером зайдете. К семи.

Второй звонок вырвал Малыша из дремы. Вот уж чего он терпеть не мог.

— Что! Чего там опять?!

Трубка жалобно булькнула.

— Сэр, ребята… Стив и Майки, которых вы посылали на свалку…

— Давай, рожай!

— Сэр… когда они сели в машину…чтоб ехать к вам… никто не знает, как так вышло, сэр… на их авто упала вывеска кабаре «Луизиана»…

— Дьявол! Знаю, бывал! Короче!

— Мы только что достали их… то, что осталось… пришлось пригнать бульдозер, сэр, разгребать. Там полтонны железного лома. Уже ищем их подрядчика, сэр…

Малыш Рино бросил трубку.

В своем снежно-белом «корде»-купе, на шинах с белыми боковинами, Рино выжимал восемьдесят миль в час, дорожной полиции не боясь, полиция знала его машину.

Он сам не думал, зачем ехал. Может, доказать себе свое бесстрашие перед любым покойником, будь он хоть дедушка дьявола. А может, взглянуть своими глазами на тот сплющенный, окончательно мертвый «олдсмобиль». И когда в повороте над обрывом педаль тормоза безнадежно утонула в полу, Малышу никакие желтолицые черти не помешали рвануть ручной тормоз. Потом был удар.

Малыш медленно повернул голову — левый глаз заплыл, ко всей левой половине лица словно прижата подушка. На хромированном рулевом колесе, на ободе цвета слоновой кости — кровь, кровь на левой передней стойке и на боковом стекле. Немного, с кофейную чашечку, но Малышу подурнело — он с детства не выносил вида своей крови.

Где он? Почему машина стоит явно наклонно, и — он не ошибся, чуть покачивается? Малыш осторожно сдвинулся по сиденью — бежевая кожа обивки скрипнула. «Корд» словно нырнул носом, а Рино замер, уставясь в боковое окно.

Белый гробообразный капот вытянулся над пропастью, передние колеса еще медленно вращались в пустоте. Автомобиль, пробивший ограждение, чудесным образом, а вернее, силой «ручника», повис, цепляясь днищем и задними колесами.

Неустойчивое равновесие нарушил бы и вздох. Малыш не дышал, сколько мог, потом медленно втянул воздух. Выдохнул через стиснутые зубы. Открыть дверь… нет, сдвинется центр тяжести. Через багажник тоже не выбраться… может, сейчас к машине уже подходят полицейские? Впервые в жизни он им обрадуется… Лишь бы не додумались стучать по кузову.

Круглые глаза приборов выпучены насмешливо. Ветер… проклятье, про ветер он не подумал. Но не ветер издал этот звук, этот слабый шорох между сиденьями. Рино повернул голову. И всхлипнул.

Из-под пассажирского сиденья выбралась маленькая смуглая кисть руки, оторванная у запястья, с торчащими сухожилиями и ранами на месте вырванных ногтей. Обхватила рукоять «ручника», словно присосавшийся клещ, и большим пальцем надавила кнопку.

Малыш Рино заорал и орал, пока машина летела на камни внизу, пока железо в железе не смяло и не растерзало его грешное тело.

15 июня 2007 г.

Под обоями

Страшно, страшно захохотал тут мертвец…

и вцепился в председателя домоуправления…

Из ненаписанного Гоголем

Я ночевал в пустой квартире, когда услышал шорохи возле своего ложа. Потрескивания и пощелкивания, чуть слышные, словно откуда-то из стены. «Домовые коннектятся» — первая моя мысль. А потом я подумал: а если не домовые?

Дедок совсем не напоминал сумасшедшего. Семен Антонович считал себя большим знатоком человечьих душ, как и положено первому лицу в ЖЭКе, и несовпадение это его неприятно удивило. Ведь нес старичок такую дикую чушь, что хотелось набрать 03 немедленно. А казался притом совершенно нормальным, только перепуганным насмерть.

— Вы понимаете? Оно живет в доме! Оно двигается ночами, шуршит под обоями, шуршит и потрескивает! Оно умеет передвигаться! Я ведь писал, я писал в милицию, и в СЭС, и даже в городскую администрацию писал! Никто, понимаете, никто не отозвался! А оно почуяло, оно прокрадывается все ближе, оно своими щупальцами-стеблями прогрызает каналы! Под обоями!

Старичок вцепился в рукав нового серого костюма Семена Антоновича с нестарческой силой и потянул того с улицы под козырек подъезда, голос его упал до шепота.

— Оно ищет меня! Теперь оно знает, кто его главный враг, кто его раскрыл! Я написал объявление, повесил на дверь подъезда, видите, вот сюда… назавтра от него остались клочки! Мелкие клочки! Это оно, оно узнало и ночью перемололо, съело бумагу! Вы же представитель власти! Вы не…

— Извините! — крайне официальным голосом сказал Семен Антонович, ловко отцепляя стариковские лапки от дорогой искристой материи рукава и удаляясь прочь. — Это все вне моей компетенции! Совершенно!

— Но вы сами живете в нашем подъезде! Тут же дети! Вы разве не понима…

Домоуправ не дослушал, захлопнув дверцу белой «Волги».

В следующий раз старичок напомнил о себе уж и вовсе невольно, хоть и неприятно. Его в гробу выносили их подъезда (кто-то из принявших уже веселительного родственников, в усах и темной кепке, придерживал створку двери). Семен Антонович не был суеверен, но предзнаменование это его неприятно царапнуло. Снаружи зафырчал автобус с черной полосой, в ухо проник полушепот-полушип соседки:

— А как пришлось замок ломать, так он на диване лежит и белы-ый! Как полотно! Ни кровиночки. Только на шее и руках ранки, вроде уколов… Ну, врач сказал, сердечная недостаточность. А какая недостаточность, когда на сердце в жизни не жаловался?! Медицина наша…

После развода Семен Антонович спал один.

В ту ночь он засыпал плохо, мешал шорох у изголовья кровати. Он убеждал себя в токе крови в ушах, в происках тараканов… но невольно казалось, что-то крадется к нему под зелеными финскими обоями. Что-то, желающее познакомиться с его нестарым телом. Шорохи и слабое, упорное царапанье. Может, давление пошаливает, вот и чудится? Шебуршание прекратилось. Наконец-то.

Семен Антонович проснулся за полночь. Зеленые цифры над пустым телеэкраном показывали 00:17. Домоуправ втянул воздуху в грудь… и все поплыло от сладкого, обессиливающего запаха. Он попытался шевельнуть хотя бы пальцем, но тело не слушалось, тело предало его.

Вот тогда Семен Антонович испугался, испугался до холодного пота на лбу, но страх спустя секунды уплыл куда-то, растворенный тяжелым ароматом, вместо него пришло покорное безразличие. Дыхание стало слабым и неглубоким, сердце пропустило удар… потом еще раз.

И тогда, разрывая зелено-золотистый узор, из-под обоев выскользнуло темно-красное щупальце, а может, стебель. На его разветвленном конце, у оснований отростков, блестели черные икринки несомненных глаз, а кончики веточек дрожали, протягиваясь к шее и лицу человека. Черные, острые кончики, шевелящиеся так разумно.

Я мерзну

Холодно, как мне холодно! Как ледяная стынь пронизывает мое белое, тугое тело, как меня промораживает насквозь. Если б я мог дрожать, чтобы согреться! Если б я мог найти огня, пусть он убьет меня, это недолго, но будет тепло, тепло.

Я неважно вижу и не так уж хорошо шевелюсь, но тепло, живое мягкое тепло чую издалека, будто притяжение. Не помню, как меня создали. Помню только, у Творца был зеленый помпон на шапке и острая синяя лопатка, ей он высек мои черты, сделал мне рот, чтобы я вечно мог ухмыляться. Приставил нос из ерунды вроде шишки, мне не разглядеть. Потом он сказал какие-то тягучие, длинные слова — и я возник. Сперва просто вспышкой «я есть!», потом осознавая себя и что-то пытаясь понимать.

Двигаться получилось не сразу, надо было научиться распоряжаться пухлой моей, белой, холодной плотью. Ах, как я обрадовался, сделав первый шаг! И чуть не рассыпался на радостях. Но что мне подобие жизни, когда нет никого, кто грел бы меня, кто наполнил бы мою жажду. Я мерзну!

Только они, живые, могут ненадолго утолить мою боль. Сначала черная птица — у нее было перебито крыло, когда я поднял маленькое тело и прижал к себе. Как быстро она перестала трепыхаться. Потом собака — ее ударило колесным, пахнущим какой-то дрянью предметом, тоже теплым, но ядовитым, мерзким теплом. Она шевелилась дольше, пыталась уползти от моих объятий. Потом скулила, бедная, но скоро и она уснула, уснула и еще долго была теплой, но в конце концов тоже остыла, и я положил ее на снег, скорченную, с инеем на морде.

А потом мне посчастливилось. Я нашел большого двуногого, лежащего в сугробе. Он был в каких-то рваных тряпках и шкурах, на голове и на красном лице жесткие грязные серые волосы. И от него скверно пахло, резко, с примесью чего-то растительного. Он захрипел и выпучил глаза, засучил конечностями, когда я навалился сверху. Я успокаивал его, не отпуская, слушал бессвязные слова из вонючего рта с черными зубами. Он грел дольше всех, до поры, когда на небе появился свет, который я не понимаю. Теперь он не шевелится, вытянувшись перед тем, как отдать мне последнее тепло. И в груди у него не постукивает и не скрипит. Теперь ему лучше, я думаю.

Но я снова мерзну.

— Вась, ну чем хошь клянусь, бля буду! Я видел, Вась!

— Колян, ты до белки уже добухался раз! Видит он, иктрасенс…

— Дак там не то, от белочки мелкое мерещится! У кого чертики, у кого крысы, я так вообще немцев с автоматами гонял, маленьких, по мне бегали. А тут не-ет, не та хрень! Снеговик тот, он там был, а потом не было. А потом опять был! Понял — не?! Он ходит…

6.01.17.

Тимуровцы

Жизнь в нашем селе протекает тихая и патриархальная, жители, за исключением кур и коров, потребляют беленькую. Употребив же, собираются у кого-нибудь на подворье и красиво, с душою поют «Меж высоких хлебов затерялося неприметное наше село…» или «Ой, мороз, мороз…», смотря по сезону.

Нельзя сказать, будто село из числа вымирающих. Выполняя заветы правительства, всякая тварь вносит вклад в улучшение нашей демографии — не далее как в прошлом месяце кошка бабы Груни принесла аж шестерых котят, и ни одного не пришлось топить, всех разобрали соседи — очень уж последнее время расплодились мыши. Мыши тоже вносят вклад в российскую рождаемость, как могут.

Груню — а для городских внучек бабу Груню — почитают знахаркой, местные старушки часто забегают к ней, больше, правда, за лекарством духовным — поболтать языками и отвести души.

Еще баба Груня знает множество историй и не прочь их рассказать долгим летним вечером, надо только чуть-чуть подольститься. Вот и попробуем.

* * *

— Да мотрите, шелапутки, мимо старого кладбища вечером не носитесь, тимуровцы заберут!

Внучки уставились сияющими от увлеченного испуга глазами:

— Бабуль, какие тимуровцы?

— А это перед войной могилу хромого царя Тимура на юге копали, хоть старики там и говорили, нельзя мол, а то покойник осердится и войну принесет. Раскопали, и как раз война началась. Вот их у нас и прозвали — тимуровцы. Я еще девчонкой была, когда все пошло…

Братец мой, Сенька, он потом на финской погиб, своими глазами видал, да лучше б и не видал вовсе, не человечье то дело.

То до войны было, до второй германской.

Приехал к нам паренек один, агитатор. Его так и прозвали — «Гришка-агитатор». Все за пионерию агитировал, ребятишкам в школе рассказывал про пионеров да комсомольцев, светлые дали там и все прочая. Ну, и по суевериям очень проходился, кричал, мол, люди полюс перелетают, а вы тут как при крепостном режиме живете, сопли жуете да старухиных сказок пугаетесь. Горячий паренек был, ярый.

Вот как-то Семка-пастух его в подпьяни встретил и сказал:

— Вот ты ничо не боишься, гришь, ни попа ни черта, а ведь слабо в ночь сходить на кладбище да венок оттуда принести? Обписаешься, не пойдешь, агитерством тока мозги можешь мозолить, девок смешить.

Особо Гришу про девок задело:

— Я? Да ты!.. Да всем покажу, в полночь с кладбище хоть целого покойника приволоку!

— Ну, ну, мели, Гришаня… Говорят, там что ни ночь — кресты из земли выкапываются сами.

— Да вот и пойду, посмотрю! Сегодня ночью пойду! Баста!

Ночь та выпала нехорошая, накануне Купальей. Да ему уж и море по колено, и перед девчонками досадно. Откажешься теперь — засмеют, запилят, Семка уж всем растрезвонил, растарабанил.

Вечером он и собрался. Ножик прихватил, бутылку да кусок пирога. А Сенька за ним привязался, далеко позади. Яичко красное брат с божницы у бабки взял, в карман рубахи сунул, решил издаля поглядеть — голова молодая, дурная.

Кладбище за селом уже тогда было старое, кресты прогнили, от иных одни палки с поперечными зарубками остались, покосилися, кой-где и повалились.

Сенька за кустами близенько залег и смотрит, как белая агитаторова рубашка мелькает. Луна вышла на небо, видно хорошо.

Вот подошел Гриша к высокому кресту деда Михеича, что в прошлом месяце помер, примерился к проволочному венку — большой, неудобно, да других рядом нет. Видно было, достал бутылку, принял для смелости, да остаток на могилу и плесни со словами:

— Гуляйте, покойнички, пока угощаю!

Тут гул из земли пошел, заворочалась земля на могилах, закачались кресты. Сенька чуть не опозорился, а Гришу-агитатора, видать, страх за ноги поймал — стоит, качается без звука.

Стали вылезать из земли страшные, прогнившие. Костями стучат, пальцами истлевшими шевелят, в волосах бледные земляные черви копошатся. И встают они один за другим, на кресты опираясь, и стонут:

— Старшого, старшого сюда, вождя!

И выходит один, не сказать чтоб мертвец, только бледен до синевы. Глядит брат — да то ж сам Гриша-агитатор! И тоже в белой рубашке. Повернулся пришлец — а у самого на полголовы рана, и кровью багровой полрубашки пропитано. Стали покойники подходить к нему, а он отрывает от подола своей рубахи бордовые лоскуты и на костяные шеи им повязывает, а потом каждый по-пионерски руку подымает.

Повязал так всем, а потом гаркнул голубыми губами:

— Все за работу, товарищи мертвецы!

Они и давай кресты вырывать да в штабель складывать. И песню завыли:

Мы не шайка и не банда,

Не объелись огурцов.

Мы гниющая команда

Пионеров-мертвецов…

Тут Гришаню и заметили — он в дед-Михеичев крест вцепился, но покойники живо его оттащили и перед Григорием-мертвым поставили.

Тот глазами жабьими водит, оскаляется.

— Что ж, — говорит, — не ждал с собой повидаться! Счас ты пионером-героем станешь!

Вырвал из-за спины топор — и хватит нашего Гришу по голове!

Мертвецы захохотали, зарычали, а брат мой ползком, ползком — и прочь, прочь с проклятого места! Слышал, сзади визжали и топотали, да не догнали, святой Никола миловал.

Прибежал в обмоченных портках, на печь забился и скулит, голову закрывая. Ну, наутро отошел, рассказал. Отец его и драть не стал — намучился парнишка.

А наутро пошли Григорья искать на кладбище, куда Сенька рассказал.

И нашли там, у Михеичева поваленного креста.

Лежал наш Гриша-агитатор, белый, как мука белый, а из раны на голове лужа крови алой, только подсыхать начала. И топор в крови поодаль валяется, а у топора ни следа, только лоскут окровавленный рядом лежит. Как галстук.

Похоронили Гришу без отпевания церковного на том же кладбище, да и отпевать было некому — попа в район за анчисовецкую агитацию забрали. Так вот второго, выходит, агитатора мы лишились.

А Сенька, когда на финскую уходил, яичко то красное в мешочке на шее унес. Да не помогло.

21.12.2004 г.

Сокровище замка де Шане

Карл Гольдберг обижался, когда я называл «гробокопателем». Он иначе как кладоискателем себя не почитал. Жизнь подобных типов туманна, я часто терял Карла из виду. Несколько раз мы сотрудничали, и не без успеха. Признаюсь, этот маленький чернявый вертун был по-своему симпатичен. Подозреваю, клады он копал не столько от жадности, сколько из желания дышать атмосферой рискованной романтики, овевающей это довольно скучное и прозаическое по сути дело.

Неустранимым пороком конструкции Карла было то, что он всегда (всегда!) звонил не вовремя, не считаясь с привычками остального человечества спать или посещать уборную. Вот и теперь телефон запиликал Моцартом в полпервого ночи.

Бывших подруг я бы послал далече, но Карл — иное дело. Он сбивчиво, не подумав поздороваться, изложил мне какие-то свои идеи по поводу замка, названия я не расслышал, и потребовал приехать поскорее, ну прямо сейчас.

— Утром! — сказал я, — я в зюзю пьян и за руль не сяду. Адье, землеройка.

Назавтра я оказался в местечке на юге Франции, название которого если и вспомню, оно все равно ничего вам не даст. Карл ждал на стоянке аэропортика рядом с потасканной зеленой малюткой — «пежо». «Великий археолог на пленэре», в сером дешевом костюме и почему-то в дурацкой тирольской шляпе, сидевшей на плешивой голове, точно седло на поросенке. Под зуд слабосильного мотора мы покатили в его походный лагерь в деревенской гостинице. Не теряя времени, Гольдберг рассказывал о деле, иногда бросая руль — воздеть руки — и пугая встречные грузовики лихим вихлянием бедной нашей машинки.

Замок Шане давно уже потерял настоящих владельцев. Веке в восемнадцатом последний граф де Шане умер бездетным, чуть не с горя после бегства молодой жены с более молодым и, видно, куда более симпатичным соседом. Так гласила какая-то хроника, добытая Карлом у священника местной церквушки. Хроника сохранилась неважно, желтый пергамент истеребили прошедшие столетия да еще попортило наводнением в конце XIX века, но для Карла слепая вязь тогдашнего писца была что детская азбука.

Де Шане считались богатым родом. Их буйные предки нахомячили грабленого добра во время крестовых походов, а потом занимались разными темными, но доходными делами вроде промысла на большой дороге. В течение столетий эти пауки высасывали более бедных и невезучих соседей и своих крестьян, махинировали с землей и налогами, загребая золото своими волосатыми лапами. Теперь разваливающийся замок принадлежал кому-то, кто к де Шане даже не имел отношения, впрочем, Карла такие мелочи не волновали, разрешений на раскопки он сроду ни у кого не выпрашивал.

Главное, отчего Гольдберг потерял голову, была не хроника. Уже в маленькой и скверной гостинице он с величайшими предосторожностями показал мне лист пергамента с бумажник, оборванный с одного края. Бурые буквы бежали по нему наискось. Карл уверял, что среди церковных бумаг нашел этот клочок — закладку в молитвеннике с гербом де Шане. Такой любитель Эдгара По не мог не проверить безумную идею. И очищенный, нагретый на абажуре настольной лампы обрывок проявил-таки эту запись!

Я б решил, что бедная плешивая голова друга совсем прохудилась, но странного оттенка буквы и правда не походили на обычные чернила. Карл прочел мне несколько неровных, пляшущих строк на старофранцузском.

«…пусть и погибели моей души. И свое величайшее сокровище я скрыл в северном подземелье, справа от рельефа кающейся Магдалины. И память об этом врезана навечно в сердце моем до Страшного суда. Грешный раб Божий Этьен, граф де Шане руку приложил, да смилуется надо мною Всебла…»

— И вот на этом так двинуться? С чего ты взял, что это не шутка средневекового монашка?

Карл блеснул темными глазками, улыбаясь знакомой маньяческой улыбочкой.

— Не сомневайся, так я сперва подумал. Однако же принюхался, пригляделся, и вуаля! Бумага достоверно того времени, кусочек я отправил на анализ…

— Углеродный? С разбросом триста-пятьсот лет?

— И химический. В местной коже есть кое-какие редкие вещества. К тому же вот здесь, где оторвано, деталь тисненого рисунка — оперенье стрелы, часть герба де Шане. Написание букв, вот эти характерные t и r относят записку к началу восемнадцатого века. Уж я малость разбираюсь в таких вещах, ты знаешь. А главное…

Он сделал театральную паузу, но я не успел съездить друга по уху.

— …главное, я отыскал место! Пришлось покопаться, побродить по развалинам, но северное подземелье нашлось! Вход немного завален камнями, одному мне пришлось бы тяжеленько.

— И ты хочешь использовать дармовую рабочую силу? Уж честно?

— А заодно не иметь геморроя со сбытом раскопанного. Мой клад, твои связи, как всегда.

— Ладно. Только не стоит проламывать друг другу черепа кирками над сундуком. Я, в общем-то, и так живу неплохо, чтобы грабить старого гробокопателя… моя доля — как обычно.

— Я попрошу! Я археолог, а твоя доля увеличится на десять процентов, если уже завтра мы дороемся до клада.

Через арку главных ворот мы прошли рано утром, когда лишние свидетели спали. Над аркой сохранился глубоко врезанный герб де Шане — падающий сокол, пораженный стрелой. Росистое и прохладное утро сменится солнечным июньским днем, но мы в подземном сыром холоде этого не поймем.

Грязные, пропотевшие, с кирками в руках, мы стояли перед рельефом Магдалины. Каменная святая в человеческий рост молилась на коленях, сложив руки. Лицо ее сохранилось плохо, но мне казалось, скульптор изображал кого-то, кого видел в реальности.

Фонари на шахтерских касках предусмотрительного Карла освещали серые камни кладки с белесой плесневой пленкой. Снизу стену покрывали перепончатые, вялые серо-зеленые грибы, и вся стена, в буграх и язвах, походила на кожу прокаженного в последней стадии. Уже нечеловеческую, разлагающуюся заживо, готовую отвалиться от черного мяса крупными струпьями. Проклятье, ну и мысли лезут в голову в таких поганых местах. Запах глины и более слабый — терпко кисловатый, наверное, этой мерзкой плесени.

Я глянул на Гольдберга. Он постукивал по стене геологическим молоточком и бормотал, походя на чокнутого жреца вуду.

— Взялись, Карл?

— Вот здесь вроде поглуше, — и он тоже взял кирку.

Несколько сильных ударов. Камни подались, мы сумели зацепить пару и вывернуть из стены. Они упали с глухим стуком, сдирая грибные заросли. Да, все так и есть, черный провал впереди. Нам пришлось проделать довольно большую дыру, чтобы заглянуть туда.

И сейчас мне не по себе, когда я вспоминаю сокровище последнего графа.

В нише скорчился скелет, скованный рыжими изъеденными цепями. Длинные, роскошные черные локоны хорошо сохранились, склизкие бурые клочья старинного платья — гораздо хуже. А на пальце сжатой кисти скелета чисто и безгрешно блистал золотой перстень с печаткой. Склонившись над остатками руки, стараясь не глядеть в провалы глазниц некрупного черепа, я увидел все тот же герб — умирающего сокола да Шане!

Февраль 2010 г.

Христиане

И вот, есть последние, которые будут первыми, и есть первые, которые будут последними.

Лука, гл. 13, ст. 30.

1

Чекист оказался медно-рыжим, да еще и косил на левый глаз, и диакон поневоле вспомнил указ Петра Великого со словами «…понеже Бог шельму метит». Вспомнил и улыбнулся. И еще подумал: как славно, что Машенька не согласилась тогда стать дьяконицей. Теперь с мужем-адвокатом в Харбине, дай Боже им здоровья и лада. А он, слепец, едва не впал в отчаяние, упрекая Вседержителя в душе — хоть и по юности лет, но упрекая. Промысла он тогда не понимал, но вот — радуется, что не дал Бог жены и детей, да и как не радоваться…

Рыжий чекист с конопатым лицом и дергающимися губами постучал по столу школьной деревянной ручкой. Чернильница-непроливайка, запачканная сбоку, и лоснящийся маузер лежали рядом с чистым листом желтоватой бумаги. Резонно — все три предмета были хозяину стола необходимы, разве что маузер применялся чаще и был привычнее, ручку же в руки столоначальник нового времени взял недавно, оттого вся зеленая крашеная столешница пестрела чернильными брызгами.

Муха прогудела мимо дьякона и унеслась в приоткрытое окно — на свободу. Мухи — самые свободные существа при любом режиме.

Отец Михаил поерзал на жестком венском стуле, добытом из разграбленного дома какого-нибудь помещика. Следователь попытался уставить на него оба мутных серовато-желтых глаза, но не преуспел — один все время укатывался наружу. Чекист тыльной стороной руки отряхнул гимнастерку со следами споротых погон и сказал:

— Значить, полную фамилие, имя, отечество!

— Михаил Онуфриевич Десятников.

— Годы?

— Тридцать два.

— Род занятий до революции?

— Духовное сословие…

— Сословия отменены!

— Хорошо, диакон Никольской церкви.

— Сейчас кто?

— Переплетчик.

— Семья есть?

— Холост.

— Ладно…

— …так и запишем, — сказал претор, отряхивая полу голубой тоги. Солнце било сквозь оконную решетку. — Марий Оптимус Децимус, из всадников. Тридцать два лета. Из хорошей семьи, кстати.

Писец зашуршал по пергаменту в уголке. Конвойный солдат звякнул наплечниками. Покраснел больше своей туники. Новобранец. Претор будто не заметил:

— И как же ты, выкидыш лупанария, стал заодно с этими рабами, пожирателями тухлой рыбы?

Марий смотрел на воробья за окном, на ветке оливы. Воробей о чем-то болтал сам с собой по-птичьи.

— Я тебя спрашиваю?!

Арестованный пожал плечами. Когда-то красивый бордовый хитон теперь пестрел заплатами и пятнами, за сандалией тянулся оборванный ремешок.

— Я отвлекся. Разве римлянин не свободен в своей вере?

— Свободен, если не поклонник мерзких ересей. И когда признает главного бога. Кесаря Нерона!

— Что ж, — вежливо продолжал обреченный, — если кесарю угодно быть богом, пусть считается им.

— Намекаешь на Александра? — претор прищурился. Веки у него были тяжелые и красные, и Марий пожалел пожилого, седого человека с родимым пятном на правой щеке. — Кесарь Нерон не склонен повторять судьбу Александра, оттого ему и есть дело до веры подданных.

— Да, я так и понял, — согласился пленник, качая темноволосой кудрявой головой, — вы правы!

— Что ты понял, малоумок?

— Что Нерон — не Александр. Вы сами сказали.

Претор плюнул, с тоской поводя глазами. Ему хотелось пить, но нельзя было показать слабость.

Он сглотнул сухим горлом:

— Тебя застигли в тайном храме этих еретиков, солдаты слышали, как ты молился вместе с рабами! Сопротивления не оказал. Жаль — иначе тебя порубили бы на месте, и мне не пришлось бы тут сидеть, беседуя с дураком. Ты обвиняешься…

— …в контрреволюционной агитации. Ночью во взорванной церкви занимался отправлением культа, вместе с бывшим священником Никольской церкви Иваном Мироновым… Ясно, с подрывными целями. С чего тебя туда понесло?

— Пасхальная всенощная. Надо было отслужить. С отцом Иваном-то что?

— Сучий потрох тебе отец. Тоже допрашиваем. Расколем. Кто тебя подучил? Как выходил на связь с контрьре… с контрой, короче? Как завербовали?..

… Я сам отправился с ними. Никто не принуждал меня. Они собрались в роще за городскими стенами, и старик по имени Марк говорил им об Учителе.

— Где этот старик?

— На небесах, я полагаю. Его убили римляне.

— Аид с ним, туда и дорога. Почему ты стал слушать его?

— Знаете, трудно объяснить. У него лицо словно светилось. Потом я часто встречал это у христиан. Будто они вглядываются куда-то, где очень светло, и отсвет падает на черты.

— Ты хорошо знал его лично, этого старика?

— Почти нет. Он держался очень замкнуто. О себе не говорил, но часто рассказывал, как видел Учителя.

— Опасный еретик, из самых приближенных, значит. Где он видел этого лжебога?

Претор почувствовал себя не совсем искренним. А что если кто-то узнает его мысли о Нероне? Или этот убогий провидец возьмет и скажет сейчас…

— Он видел Его однажды, когда Учителя вели на казнь. Всего пару минут.

— И стал христианином? Ты бредишь.

— Значит, ему хватило. Мне для этого пришлось слушать его целый час.

— Что потом?

— Я странствовал. Разговаривал с людьми. Они подавали мне милостыню… еду, одежду…

— Ясно. Из римского гражданина ты стал бродягой.

— Воистину. Теперь я если и гражданин, то не Рима.

Арестованный улыбнулся и добавил:

— А ты зря меня опасаешься. Ты же не виноват. Я поклоняюсь рыбе? Вот и нем буду как рыба. Я попрошу за тебя… там.

— Ты уже недалек… если ведешь такие речи.

— Ты приговорил меня к смерти до того, как увидел. Так заканчивай поскорее. Здесь очень душно и неуютно, в моей темнице и то было просторнее.

— Значит, приговора не боишься… Итак, именем кесаря Нерона…

— … руке… руководствуясь революционным правосона…сознанием, черт, постановляю: Десятникова Михаила Онуфриевича, тридцати двух лет, в прошлом служителя культа и паразита трудового народа, за контру… контрреволюционную деятельность приговорить…

— …к смерти на арене цирка! Приговор окончателен. Уведите его!

Претор закрыл глаза, унимая жжение, и попросил:

— И принесите мне кто-нибудь вина, Цербер вас пожри! Любого, любую кислятину, только холодного и покрепче!

Стражник лязгнул доспехами, взял формально мертвого за плечо и выпихнул из комнаты…

…поддав по пути окованным прикладом «трехлинейки». Слушая буханье нечищеных сапог за спиной, дьякон перекрестился и зашептал молитву за души своих будущих убийц.

2

Под горячим белым солнцем Марий стоял посреди арены, на желтом песке, уже испятнанном темным. Вокруг были тысячи лиц, а из самой роскошной ложи на теневой стороне за ним следил молодой человек с кудрявыми бакенбардами, с вялым и пустым лицом, одетый в белую тогу с позолоченной отделкой. Но теперь, когда Марий поднял лицо к солнцу, глухой рев и выкрики куда-то уплыли, как злые военные корабли, а он остался на берегу, на песчаном пляже, и никого вокруг…

…не было, только четверо вразнобой одетых, с винтовками, а перед ними у черного зева покинутой шахты: старушка в белом платочке и черной кофтенке, расшитой стеклярусом, отец Иван, седобородый, даже в сереньком армячке похожий на патриарха, и он, Михаил, всего тридцати двух лет. Темно вокруг, сверчки цвиркали крошечными косами в травах, и пахло полынно, горько.

Бывший дьякон одернул пиджак с чужого плеча:

— Отец Иван! — почему-то так ему показалось правильным обратиться к духовному отцу сейчас.

— Крепись, чадушко… — сказал старый священник, крестясь. — Помилуй нас, Господи, не по заслугам, но по множеству щедрот твоих!

Старуха, в которой Михаил вроде бы признал местную помещицу, слепо смотрела куда-то в сторону, шевеля тонкими губами. Сухие ее слабые руки сжимали одна другую.

Вскинули винтовки, один, справа, открыл рот:

— Готовьсь! По контрреволюции…

Тогда оба священнослужителя, не сговариваясь, громко, слаженно и красиво запели пасхальную молитву. На словах «…Смертию смерть поправ!» их попытался заглушить выкрик:

— Пли!

И гром эхом вкатился из шахтного черного зева…

…откуда выходил лев, столь же желтый, как песок арены. Только грива у него была темнее, с рыжиной. Желтые, под цвет шкуры раскосые глаза смотрели умно и устало. Лев страдал от солнца и блох.

Марий обвел взглядом амфитеатр — богатые одежды женщин, бритые лица мужчин. Молчание. Потом аккуратно опустился на колени, склонил голову и начал молиться. Как обещал, он не забыл помянуть в молитве и претора.

Лев подошел ближе. Вытянул морду, понюхал жертву. Та не бежала, не кричала, и запахом страха от нее не било. Лев удивился, пыхнул горячим дыханием в лицо человека. Тот ощутил сладковатый запах мертвечины, оставшейся на зубах, и запах…

…усиливался. Глаза разлепить оказалось невероятно трудно. Михаил рывком поднял веки и почувствовал лютую боль в сломанной, по всему, правой руке и еще боль, глуше — в левом боку. Он заворочался, где-то во тьме посыпалась земля. Словно в могиле.

Сколько пролежал здесь? И как…

Вспомнил. Залп — последнее. Но теперь вокруг пахнет сырым погребом и, все сильнее, тлением. Левой рукой он полез в карман — охнул, даже не от боли, а от внезапной слабости. Что-то тугое слева, меж ребрами, мешало дышать. Достал, осторожно, будто младенца из купели, спичечный коробок. Три спички.

Правая не послушалась. Пришлось мучиться, открывать коробок, зажав зубами, рискуя растерять драгоценные осиновые палочки. Но достал одну, чиркнул.

Едва не погасил, так дернулась рука.

Единственным целым глазом на него глядел отец Иван, безнадежно, бесповоротно мертвый. Вместо второго ока глазницу уродовала черная дыра с потеком черной крови. Борода священника спуталась и местами в ней застряли комья земли и травинки: видно, тащили за ноги, вниз лицом.

Неподалеку в тусклом желтом свете навзничь лежало тело помещицы с вывернутой шеей, как у живых людей не бывает. Лицо она словно отворачивала стеснительно за такой неблагопристойный вид.

Диакон приподнялся и поглядел наверх, в стволе шахты виден сероватый свет, утро, наверное. А пожалуй, если вон та балка выдержит, можно и выбраться…

— Господи! — вслух, ничего уже не боясь, сказал Михаил, — Твоя воля! Не сжал меня, яко колос, так не остави живым Своей милостью!

Спичка догорела, на серый свет наверху теперь стал золотистым. Там всходило солнце.

Диакон прочел молитву и…

…тяжелое горячее тело, покрытое жесткой шерстью, навалилось на его колени. Марий открыл глаза. Лев лежал на боку, прижавшись к его ногам и животу спиной, облизывая переднюю лапу. Розовый язык размером с лопату для хлебов массировал мускулы, каких с лихвой хватило бы сокрушить хребет дикого быка.

От льва пахло нечистым пыльным мехом и еще как-то едко, хищником.

На трибуне юноша с безвольным лицом поднял белую руку, возглашая:

— Раз так, то это воля богов! Они хотят оставить его в живых!

И в полном молчании замер амфитеатр. Ни одного детского плача, на шороха одежд.

Нерон оглядел собрание, дернул ртом как-то криво:

— Милость кесаря! Я, божественный кесарь Нерон, повелеваю отпустить этого человека и даже дать ему новую одежду! Отгоните льва!

И тут же зашуршали, зашушукались, по рядам побежало: «милосердный Нерон», «достославный кесарь», «какое великодушие», «вот пример истинного благородства», «затмевает солнце, воистину»…

А лев поднялся, не обращая никакого внимания на императора, лизнул Мария в щеку жестким, будто кора оливы, языком и побрел к полукруглой черноте арки, в свой нынешний дом.

Он презирал зрителей.

1 сентября 2006 г.

Ночь-то какая для полета

Сам не знаю, как я догадался, но, глядя на них, я понял, что это летчики и экипажи, убитые в боях, а теперь они в своих самолетах отправились в свой последний полет, в последнее путешествие.

Роальд Даль «Они никогда не станут взрослыми»

— Верхняя турель, сто девятые на двенадцать часов!

— Есть, сэр, точно!

Трах-та-та-тах!

— Один дымит, падает, падает! Готов!

Бум! Взорвался! Браво, верхняя турель!

Януш вытер пот со лба и покачал спарку «Браунингов» — под плексигласовым колпаком стало жарко. Весны здесь вообще теплые, и кузнечики уже донимают. Старик вздохнул и полез вниз с неудобного велосипедного сиденья, хрустя ревматическими суставами. Мальчишки-соседи ох и посмеялись бы, глядя на его полеты внутри собственной головы. Играет, дурень лысый полумертвый, сам с собой.

Сколько ни носит человека по свету, а все же в преклонные годы нужен свой дом, хоть как вот такой дощатый беленый коттеджик возле старого летного поля. Как померла Магда, Януш твердо решил осесть, покончить с сезонными мотаниями туда-сюда и примеривался, раза два почти решаясь, но вовремя выяснялись разные детали: то термиты, не учтенные милосердными (к термитам) хозяевами дома, то еще что. А тут просто таки подфартило, как некогда в покер — лет десять он не держал в руке фишек, да, все десять, с тех пор, как обещал Магде. Слово его всегда значило — железно! И друзья-коллеги по картам тоже это знали.

Предложение включало и жилье, и неутомительную работу — хоть не больно денежно, да сколько ему теперь нужно. И, вдобавок, он теперь живет рядом с любовью всей своей жизни, второй после Магды, а если хронологически, то первой.

Так при маленьком авиамузее под открытым небом, в зеленых полях, на окраине штата, где почти никогда не идет снег, поселился смотритель — плешивый сморчок всегда в одной клетчатой рубахе с распашным воротом, хлопковом синем комбинезоне и желтых от пыли китайских кроссовках, в юности нахально и безуспешно выдававших себя за доподлинный «Найк».

Скоро среди десятка самолетов, навеки нелетающих, у старика нашлись любимцы. Толстый серебристый и желтокрылый «Буффало» он с чего-то прозвал Смигом и по своей, тайной примете, дружески попинывал по спущенному колесу, проходя.

Но самой внушительной и самой уважаемой была «Бетти Лу», тускло-алюминиевая громада — «летающая крепость» Б-17. Имя написали желтыми хвостатыми литерами умелые руки на дюрале у носа, они же нарисовали пониже прехорошенькую рыжую стервочку в синем цельном купальнике и ковбойских сапожках, давно, когда «крепость» еще грозово рокотала в свободном небе над пленной Европой.

Внутри «крепость» гораздо меньше, чем снаружи, и тощему Янушу по приставной лесенке приходилось втискиваться через дверцу перед правым стабилизатором, недоумевая, каково же приходилось здоровым молодым пилотам с парашютами. Самолет изрядно послужил — краска на приборах пооблезла, шины колес стерлись до лысости, заплатки пятнали фюзеляж, а в спинке одного пилотского кресла осталась дыра сантиметров двух диаметром.

Он облюбовал верхнюю турель, где когда-то сидел бортмеханик. Януш за весну вычистил и смазал нестреляющие пулеметы, полозки и зубчатки турели, даже зашил порванную кожу на сиденьице — и теперь перевоплощался иногда, наслаждаясь в полуденные тягучие часы, под хорал бешеных кузнечиков.

В июне, спустя неделю после дня рождения Магды, он проснулся ночью, услышал ее шаги, но то всего лишь пришла в гости бродячая кошка. Януш развел сгущенного молока в блюдце, черно-белая путница уткнула туда носик, урча. Старик впихнул узловатые ступни в кеды и вышел поглядеть Луну, все равно, он знал, теперь скучно ворочаться до утра.

Луна выдалась на изумленье — круглая и тугая, мерцали звездочки в небе и белели звезды на крыльях, в черных сплошных кругах. «Бетти Лу» посверкивала стеклами — Януш через тесный хвост, сгибаясь, через отсек штурмана с астролюком — можно было выпрямиться, через пустой и гулкий бомбоотсек по решетчатому мостику над закрытыми створками — прошел «к себе».

Залез, повозился, взялся за рукоятки, холодные, собственноручно обмотанные изолентой. Теперь он сам стал самолетом. Четыре мертвых мотора выставили черные лопасти пропеллеров. Януш с тихим щелчком повернул установку и прицелился в Луну, четким перекрестьем в самую середку.

— Огонь, механик, огонь! — прошептал он.

Кто-то кашлянул снизу.

Старик как-то сразу уверился: в кресле командира сидит призрак. Таких лунно-белых лиц у живого не найдешь, а если к тому же гость одет в полный пилотский доспех образца сорок первого года, даже лямки древнего «Ирвина» перекрещиваются на кожаной коричневой груди.

— Простите, — полубеззвучно сказал призрак, — я не ожидал Вас.

— Я… я ничего, не против. — Старик замолчал, соображая, о чем будет интересно беседовать призраку. О здешней жизни? Или наоборот, он поймет это как величайшую бестактность?

— Да я и так могу видеть ваш белый свет. Правда, только маленький кусочек и в такие вот, лунные ночи. Я Джон, а Вы?..

— …Я… Януш, очень приятно. Да. Вы правда…с той стороны?

— С той стороны, правда.

— И… что там?

— Да… как вам сказать. Тут такое дело — когда я там, здешние прогулки еле-еле помнятся, будто сон, увиденный в детстве и потом забытый. А когда приходишь сюда, от там остаются бессмысленные клочки — волокна света, черты чьих-то лиц, пара слов. Наверное, так специально сделано. Для неразглашения, — показалось, призрак улыбается щелью белых губ.

— Военная тайна, значит. Понимаю. — Януш опустился на соседнее сиденье, нисколько теперь не боясь. — Хотелось бы мне посмотреть самому.

— Всем бы хотелось, — вздохнул фантом, — да только дорога туда в один конец. Видите? — сквозь его шлемофон глянула звезда. — Если вы очень захотите когда-нибудь… Ну, я смогу взять вас с собой — насовсем. Но лучше не стоит.

— Вы как-то связаны с «Бетти», да? Я ведь про нее ничего не нашел, про «крепости» написано много, но о нашей «Бетти» там нет. Нигде.

— Может быть, напишут. Я на ней летал с сорок первого. В этом кресле. А в вашей турели сидел Майк Толлер — веселый был, одни веснушки. Погиб нелепо, мгновенно, от шальной пули нашего «Мустанга». Скоро рассветет, мне ничего, а вы так не выспитесь…

«Не беда», — хотел ответить Януш — и проснулся. Солнце яростно било желтым пламенем в лобовые стекла. Круглое световое пятно золотой монетой лежало на полу, за креслом ночного пришельца — свет протиснулся сквозь дыру в спинке.

День прошел, прохромал, прополз до жути медленно и пусто. К полуночи, не в силах терпеть, Януш накинул байковую теплую куртку и захватил фонарик.

Луна чуть подтаяла с одного бока, и смотритель заволновался — может, уже поздно? Дорога закрылась — и была ли, сон ли?

Призрак уже сидел там.

Он не удивился Янушу, конечно, и не рассердился. (А мог бы? Вопрос!) Но вместо расспросов Януш вдруг рассказал всю жизнь с самого начала.

Призрак умел слушать, только изредка направляя краткими, уместными вопросами.

— Значит, я даже не узнаю, увидимся мы там? Пока не…

— Думаю, так.

— А вы других тут встречали?

— Нет, — сожалеюще пошевелил перчаточными пальцами экс-пилот. — Ни разу. Мы ведь не в замке, где привидений — что кроликов в садке.

— Так и кишат, так и прыгают!

— Точно. Мне очень приятно было вас видеть, жаль, завтра прощаться.

— Как прощаться?!

— Полная луна прошла. Еще одна ночь осталась.

— А через год?

— Через год? — призрак отвел темные, размытые глазницы. — Осенью музей переведут в ангары — военные оставляют устаревшую авиабазу неподалеку. Вас отправят на пенсию, не придется мерзнуть от сквозняков.

— И… это точно? Ничего…

— Ничего вы не поделаете, успокойтесь. А я исчезну.

Последняя лунная ночь.

— Сами говорите, если я очень захочу…

— Да вы подумайте разумно…

— Я с первой встречи только и делал, что думал. У меня ведь есть и другие способы, а?

— Есть…

— Да и какая мне, в сущности, разница? Ну год, два. Потом — рак или паралич. А так может с ней и увидимся…

— Должны увидеться. Просто должны.

— Садитесь в свою башню, Януш, вам лучше будет видно.

Старик забрался под решетчатый остекленный колпак, взялся за рукоятки. Странно, он совсем не боялся, только предчувствие небывалого, невозможно удивительного и безопасного, как для ребенка дальнее путешествие в неизвестное с родителями.

— Верхняя турель готова, командир! — четко сказал он. И засмеялся.

Мумии моторов ожили, загудели тихонько, винты раскрутились и пропали в туманных дисках. Старая «Бетти Лу» развернулась почти на месте, не задев соседей, не замечая сетки изгороди, помчалась по траве плешивыми колесами, подрагивая.

— А огни включать не будем, Джон?! — Януш крикнул и свистнул от восторга, как в двадцать лет. Ему и стало двадцать — не болела докучная спина, суставы работали с глянцевой точностью, глаза видели до заклепочки на плоскостях.

— Нам не нужны огни! Но раз ты просишь!

И трупы аккумуляторов дали свет. Ясная белая звезда на огромном круглом киле, зеленая на правом крыле, красная — на левом.

«Как на океанском пароходе!» — восхитился бортмеханик-стрелок.

Темная равнина плавно канула вниз, Луна мурлыкнула ласково, словно кошка.

— …Жалко все же старика. Это ж надо, нашел место. Кто его просил тискаться в самолет? Ну и инфаркт.

— Да, Дэнни, я, пока вытаскивали деда, тут на сиденье нашел одну штучку. Серебряная браслетка с…

— …Погоди, «Джон Ирвинг Хаффер, 1941». Посетители лазили, какой-то ветеран потерял. Оставь себе.

— Да уж, где его теперь найдешь…

4 ноября 2004 г.

P.S. Сочиняя рассказ, автор и понятия не имел, что в одном из музеев США сохраняется Б-17 с собственным именем… «Бетти Лу». Творится ли там какая-нибудь бесовщина, автору неизвестно. Так литература отражает жизнь, подчас сама не зная об этом.

Примечания

1

По реальной исторической загадке.

2

Так называлась одна из казней у американских гангстеров 30-х годов.

Content

Константин Чиганов
Стертые эпитафии

Безделушка

Пластилин и капля крови

Все для новорожденного

Туська

Девочка в цирке

Венок при дороге

Цак

Обезьянка

Поездка в Детройт

Под обоями

Я мерзну

Тимуровцы

Сокровище замка де Шане

Христиане

Ночь-то какая для полета

Примечания