Лина Kadu (Кадурова)

То, что видишь сердцем

«Но нас поставили над людьми, мы не вправе тратить себя на то, чем можно пренебречь, мы должны смотреть вглубь человеческого сердца».

А. Сент-Экзюпери

Пролог

Италия. Венеция. Когда-то

Я стоял в полумраке, на самой грани между мерцающим искристым светом бальной залы палаццо и прохладной тьмой февральской ночи. Танцующие пары стремительно проносились мимо, обдавая запахом разгоряченных тел, вина и растоптанных цветов, запахом азарта и предвкушения. Каскад пышных юбок в кружевной пене, взлетающий шелк плащей и накидок сливались в многоцветный изменчивый вихрь.

«Сarrus navalis» — шумный ковчег, битком набитый безумцами. Они съезжаются сюда со всего мира, жадно стремясь навстречу любви. Не любя и ничего не обещая друг другу, удобно скрываются за ликами Арлекинов и Коломбин, Пьеро и Панталоне. Смеясь, нарушают запреты и сметают прочь ненужные здесь условности. Богачи и нищие, знать и простолюдины, гости и постоянные жители — все едино, все перемешано в густом коктейле маскарада. И как символично услышать здесь вальс из Травиаты.

Сколь давно я стал циником, угрюмым одинцом, видящим изнаночную, сумрачную сторону. Я вижу ваши пороки, господа, изящно скрытые за застывшим фарфором улыбок, за черными прорезями глаз, за разноцветными султанами перьев. Я ощущаю ваши надежды и ваши чаяния — они пусты, я чую огонь вашего эго — он не греет. Я ловлю ваши заинтересованные взгляды и зло усмехаюсь в ответ. Как глубоко чужд я здесь, на этом празднике жизни.

«С открытым лицом, неприличен, у всех на виду,

От горя взахлеб хохочу на перилах Риальто,

Хромым акробатом душа крутит фляги и сальто…»[1]

Сжимая в руке ненужную, позабытую маску, я обдумывал зарницей промелькнувшие слова. От их незавершенности саднило на языке, но мельтешение множества личин путало мысли, стирало память. Кажется, сегодня ожидание получилось бесполезным.

Аккорд, еще и еще аккорд, нарастающий в крещендо — мой друг Россини был бы рад знать, что многие годы спустя ветер его музыки будет кружить толпу. Взгляд остановился на чувственном и надменном изгибе губ, на ледяной неприступности маски в бисерной россыпи самоцветов.

«Я жду не тебя. А себя и подавно не жду», — закончил я строфу и сделал шаг навстречу прошлому.

Она стояла неподвижно, ожидая меня, и я шел, раздвигая танцующих, даже не прикасаясь к ним. Будто я находился в вакууме, который двигался вместе со мной, отталкивая прочь чужие руки, чужие лица. Приблизился, приобнял за тонкую талию и закружил в феерии танца. Мы двигались рядом, молча, ничего не говоря друг другу. Легкие па то отдаляли, то приближали нас, словно волны, набегающие на прибрежный песок. Беседа в шелесте волн, беседа без слов в ритме вальса.

— Когда же ты вернешься?

— Зачем? — безразлично удивляюсь я. В какой бессчетный раз, я уже не помню.

— Тебя ждут. Тебя всегда ждут дома, ты знаешь это, — отвечает она. И этот ответ мне тоже знаком. Слова впечатываются в мою совесть, проедая ее расплавленным свинцом, застывая на краях незаживающей раны острой бахромой окалины.

— Мой дом остался в прошлом.

— Он в настоящем, — возражает маска. — Мы все с тобой. Все, кроме тех, кого не вернуть. Но то, что было — вернуть невозможно.

— Это возможно, — зло перебиваю я. — Пока у меня есть надежда, я не вернусь.

— Но ты должен! Слишком многое от тебя зависит.

— Ошибаешься, сестренка. Я никому и ничего не должен, эти условности я тоже оставил в прошлом. Я встретил тебя сегодня — это то, чего я ожидал и это то, что могу дать сейчас. У вас все в порядке — я читаю это в тебе, большего мне не нужно.

— Хотя бы пообещай мне, что вернешься сюда вновь, через год, через два, — она с надеждой заглядывает мне в глаза. — Черт тебя побери, Дэв, да хоть через сто лет я буду ждать тебя здесь, ты слышишь?!

Танец окончен. Я склоняюсь перед маской в галантном поклоне, я сохраню ее облик на изнанке сетчатки — пусть врежется в память, пусть не забудется. Мое последнее связующее звено с прошлой жизнью, моя бесценная помощница в радости и в печали.

Я бегу, я бегу, я успею, я должен успеть,

Если пляска имен мне не станет прижизненным склепом.

Вдоль стены, по стене… черт тебя побери, не хрипеть!

Ты же просто обязан прорваться, и хватит об этом.

Я держусь, я еще… но безвольно слабеет рука,

И безумие дразнит агатовым шепотом в уши.

Видишь цель? Как безбожно она от тебя далека.

Ну, иди же вперед, и не думай, не чувствуй, не слушай.

Впереди — пепелище, и буря, и выстрел в упор,

Позади — слепота и осколки разбитой надежды.

Но пока меня кто-то недобрый из жизни не стер,

Я, конечно, вернусь, только я не уверен, что прежним… [2]

Глава 1. Возвратить прошлое

«Все, что ни случается, имеет свою причину, начало веревки влечет за собой конец ее. Взятый правильно путь через равнины вселенной приводит скитальца к намеченной цели, а ошибка и беспечность завлекут его на солончак гибели».

В. Ян

Россия. г. Владивосток

Маленький маршрутный автобус еле тащился по темной ленте шоссе посреди приморской тайги и надвигающихся сумерек. Трясясь по ухабам на заднем сиденье, я вновь и вновь прокручивала в памяти события вчерашнего дня…

Все началось со сна. Когда он снится мне, я точно знаю, что все пойдет наперекосяк. Проверено. Всегда одно и то же: я смотрюсь в зеркало, но в какой-то момент отражение вдруг начинает исчезать и расплываться, словно кто-то невидимый колеблет прозрачную гладь. Затаив дыхание, всматриваюсь я в затуманившуюся глубину, и тогда из зазеркалья начинают проявляться лица.

Совершенно чуждые, но будто бы смутно знакомые лица женщин, поочередно проступающие на серебрящейся поверхности стекла. Знойная красавица с изящно уложенными кольцами темных волос вокруг головы; юная девушка с круглым лицом в веснушках, чьи нескладные черты странно контрастируют с точеным и одухотворенным лицом следующей, тоненькой, в старинном одеянии; и другие, мелькающие калейдоскопом лиц. Напряженное ожидание нарастает: что же дальше, что? И кажется необычайно важным увидеть последний лик, потому что… Я всегда просыпаюсь в этот момент.

Полумрак раннего утра в оконном квадрате заслонила нависшая надо мною тень. Рыжее и пушистое кошачье лицо с выражением величайшей заботы спросило:

— Уа-мррра?

— Привет, — ответила я, — пошли пить кофе?

Да-да, мой кот просто обожает холодный кофе. Случайно встреченный когда-то одинокий маленький котенок, застенчиво взглянувший на меня удивленно-раскосыми, медового цвета глазенками, со временем превратился в роскошного красавца. «Обыкновенная необыкновенность» называю я Ярика за исключительно общительный характер и любовь поболтать по душам.

Беглый просмотр последних теленовостей в очередной раз расстроил, все сообщения только о массовых увольнениях и банкротствах — я не стану это смотреть, я не хочу об этом думать. Торопливо выпиваю две чашки кофе и бегом в офис — да здравствует очередное хмурое утро.

Банк. Казалось бы, работа, как работа, но она была мне ненавистна столь сильно, что хотелось свернуться маленькой улиткой в самом дальнем уголке ее спирального домика и застыть там неподвижно. Не могу привыкнуть к ежедневной волне негатива, только нарастающей на протяжении последних месяцев, никак не могу. Сколько времени уже это тянется — год, полтора? Люди теряли работу, им сокращали зарплату, у них астрономически росли платежи, если кредиты брались в иностранной валюте — со всеми этими проблемами они приходили в наш отдел, щедро расплескивая свою злость и обиду. Единственным нехитрым средством от хронической депрессии, было мысленно надеть на себя «шлем викинга», или «длинный колпак феи», но мне это уже не помогало.

Бах! Автобус подкинуло особенно сильно, так что нескладные сиденья громыхнули над просевшими рессорами, и я рывком очнулась от воспоминаний. Уткнувшись лбом в стекло, проводила взглядом убегающие назад обочины дороги в пожухлых зарослях. Хмурый день безвременья, залитый проливным дождем. Там, за окном, наверное, прелый запах устилающей дорогу листвы мешается с осенней свежестью. Здесь духота десятков дыханий, запертых в тесном салоне, и легкий привкус бензина. Здесь и сейчас я удираю от вчерашних проблем, трусливо поджав хвост, как нашкодивший лисенок.

А вчера был разговор. Недовольный шеф появился незадолго до окончания рабочего дня и осчастливленные коллеги так и замелькали, дружно ловя момент, чтобы забежать к нему со своими накопившимися делами. Вот и мне пришлось предстать пред суровыми очами нашего благодетеля.

— А это что? Ах да, по той проблеме с программным обеспечением, — с выражением глубокого скепсиса на лице, он углубился в якобы деловитое и вдумчивое изучение письма. Занявшее, впрочем, не более нескольких секунд.

— Сойдет и так. Отправляй, — он размашисто чиркнул завитушку подписи.

— Угу, — кивнула я, пытаясь определить его настроение. Хотя бы не рычит, значит можно попытаться добиться чуть большего. — Знаете, я подумала, что пока письмо дойдет по назначению, пока его отпишут к исполнению и так далее, может пройти много времени. Даже, скорее всего, несколько дней… А вот если бы вы сразу позвонили, эээ, то, вероятно, наша маленькая проблема решилась бы намного быстрее, — я постаралась сказать это как можно более значительно и выжидательно замолчала.

Он с недовольством смотрел на меня и было совершенно очевидно, насколько лень ему звонить куда бы то ни было. Ладно, применим старое мудрое правило, особенно действенное в отношении с руководством: чтобы найти общий язык, свой следует немного прикусить.

— О, — улыбнулась я этому недовольному лицу, не опуская глаз, — я как всегда несусь впереди паровоза. Но вы ведь хорошо знаете нашу работу и как никто видите подводные камни. Такие вот нестыковки очень мешают работать, а времени на их исправление уходит неоправданно много.

Шеф любил откровенность и периодически старался вызвать на доверительные беседы. В такие моменты следовало особенно держаться начеку, потому что смена его настроения бывала непредсказуема. Вот и сейчас, взгляд потеплел, он расслабленно откинулся в кресле.

— Аврора, да, меня иногда пугает твой темперамент. Хорошо бы он проявлялся в чем-нибудь другом, — он сидел, потирая нижняя губу, и по-доброму так смотрел на меня.

Некоторая двусмысленность фразы меня немного насторожила.

— Программистам я позвоню, — продолжал он. — Слушай, а ты проверяла, может быть такие же недочеты у нас и в удаленных офисах?

Я пожала плечами:

— Да, скорее всего, программа же единая для всех.

— Так, ну а там на местах никто, конечно, дальше своего носа не видит. Никто же из них тебе не звонил, не сообщал о проблемах?

— Нет, — осторожно сказала я, не понимая, к чему он клонит.

— Ну, так не мешало бы навестить их с инспекцией, как ты считаешь?

— Эээ, это командировка?

— Да, я давно собирался провести ревизию, так что поедем вместе, думаю, дня на три-четыре.

— Но это незначительный недочет. Если вы сможете позвонить, чтобы ускорить процесс, то, скорее всего, уже завтра…

Он опять разозлился, прерывая меня на полуслове.

— Ты что же, думаешь, там проверять нечего? Да если они даже такие мелочи, как ты это называешь, у себя под носом не видят, о каком качестве работы вообще может идти речь! У нас тут тоже бардак творится, поэтому некоторых недотеп будем убирать. Все, иди, подумай!

Вылетая из кабинета, я практически столкнулась в дверях с нашим директором. Он зашел, глубоко о чем-то задумавшись, неулыбчивыми глазами скользнул по мне:

— Привет, красавица.

В голове крутились фрагменты разговора, оставившие очень неприятный осадок, и возможно, поэтому я не сразу обратила внимание, что в отделе никого кроме меня не было. Через открытую дверь просматривалась часть большого операционного зала, и, поскольку банк уже закрыли, то клиентов не было. Зато коллеги как-то странно неприкаянно бродили по залу, собирались группками, что-то шепотом, но очень оживленно обсуждали. На очень многих лицах застыло беспокойство. Заметив в одной из компаний Макса, моего друга еще со школьных времен, я отправилась к нему, чтобы узнать последние новости.

— Увольнение! — мне одновременно ответили несколько разных человек.

— ???

— Да с обеда уже об этом все говорят, очнись! — мой друг ненавязчиво увлек меня в сторонку. — Сказали пока никому домой не расходиться — сейчас будут делать объявление. Директор вон пришел, скорее всего, сейчас список назовут — кого будут увольнять.

Именно в этот момент я ее увидела. Скромная пожилая женщина, много лет проработавшая в банке, она когда-то обучала меня самым азам. Когда-то, всего лишь два года назад я устраивалась сюда на работу, имея в багаже только университетские знания, но твердо собираясь сделать головокружительную карьеру. Когда-то все было так стабильно, и моя первая наставница весело улыбалась моим ошибкам, подсказывая, как и что исправить. Теперь она сидела в углу зала на диванчике с абсолютно белым, будто застывший гипс, лицом и судорожно дышала, давясь воздухом. Я подлетела к ней.

— Авророчка, да как же это? Что же это такое? — она жалко кривилась, в глазах были слезы, готовые прорваться неудержимым потоком. — Мне и осталось всего ничего до пенсии…. Ведь меньше года осталось! Меня точно уволят. На что же мне жить тогда?

— Ну что вы такое говорите? Никто еще ничего не сказал, никаких объявлений не было. Зачем себя накручивать раньше времени?

— Ты знаешь, что я права, ты умная девочка. Я только не знаю, на что мне жить тогда, — голос ее срывался, переходя на шепот. — У меня ведь больной муж на руках…

Я успокаивала ее, стараясь говорить разные банальности решительно и твердо, хотя у самой на душе скребли кошки. В ее словах была доля истины. Большая доля. Мучительно крутящаяся в голове одна и та же фраза не давала мне покоя: «некоторых недотеп будем убирать».

А между тем тревожное ожидание плохих новостей заставило всех побросать текущие дела. Ощущая над собой занесенный нож гильотины, люди бестолково толкались в зале, делясь опасениями с коллегами. Тихонько вернувшись в по-прежнему пустующий отдел, я сжала в руке трубку телефона.

— Это опять я.

— Я занят, — рявкнули в трубке.

— Я лишь на секунду, извините! Простите за настойчивость, но это действительно срочно. Точнее, сейчас самое время… Только не ее, пожалуйста.

Молчание.

— Пожалуйста, послушайте меня, тут все с ума сходят, ждут от вас новостей. Все уже знают, в чем дело. Но, только не она…

— А ты что же, решила поиграть в мать Терезу? — Я давно хотела уйти, и, видимо, сейчас самое подходящее время, чтобы сказать вам об этом. Меня пригласили в другой банк, — я говорила это, не совсем понимая, зачем я это делаю. Просто было ощущение, что так нужно, что так будет правильно.

Опять долгое молчание, затем с необычайной прозорливостью заданный вопрос чуть не выбил меня из колеи: — Зачем ты это делаешь?

— Я давно так решила, и то, что сегодня произойдет, не более, чем повод.

— Я предпочел бы… — Простите, мне очень тяжело работать с вами.

Он швырнул трубку.

Вот и все. Я смотрела на экран своего монитора, изображавший печального мультяшного попугая, заточенного в клетке с надписью «Home, sweet home», и ощущала, как в недосягаемую даль улетают мои планы, уверенность в будущем и моя карьера в банковской сфере.

Напряженное ожидание затянулось еще примерно на час. Наконец, когда совершенно все уже были на взводе, торжественно и мрачно, как на похоронах, из кабинета выплыло руководство. Сотрудники застыли столбиками, кто, где стоял, напомнив мне эдаких корпоративных сусликов, впавших в легкий ступор.

«Моцарта нам, пожалуйста. Реквием d-moll», — с сарказмом подумала я.

Вступительное слово взял директор. Рассказал, как мы все ему дороги. Объяснил, что в связи с некоторыми проблемами, которые испытывает наш банк из-за экономического кризиса, принято решение о частичном сокращении штата по всем филиалам.

— На тридцать процентов, — уточнил он, и единый вздох ужаса пронесся по залу. — Поэтому… — он махнул рукой и грузно осел в кресло, предоставив самую тяжкую часть выступления нашему шефу. Тот не стал уточнять, дороги ли мы ему так же, как и директору, а если да, то в какой степени, он просто сразу начал оглашать список уволенных.

— Борисова Аврора, — прозвучало в том числе, и ко мне метнулись изумленные взгляды практически всех присутствовавших. Я ждала окончания списка, но ее фамилия так и не прозвучала.

— Спасибо, — прошептала я одними губами, кому надо — увидел.

Теперь я возвращалась к тому единственному родному человеку, который у меня остался. Осталось немного, всего лишь половина пути. Промелькнула короткая остановка в небольшом поселении и сиденье рядом со мной тяжело заскрипело. Я нехотя покосилась, отгоняя от себя хмурые мысли, и невольно задержала взгляд. На соседнем месте возилась, укладывая многочисленные сумки и пакеты, маленькая взъерошенная женщина, по самые брови укутанная в теплый черный платок. «Монашенка, наверное», подумала я, отворачиваясь к окну. К тому времени стемнело уже так, что видны были лишь смутные, быстро мелькавшие силуэты деревьев, но я упрямо вглядывалась в сумрак. Так удобно думать о своем, смотреть — не видя. Тогда быстрее бежит время в дороге, минуты сливаются бесконечной линией юлы в убегающих вдаль километрах.

Сосредоточиться не удавалось. Бесконечное шуршание пластика отвлекало на грани раздражения, и я вновь взглянула на соседку. Что же можно там укладывать так долго? Будто почувствовав внимание, она глухо спросила:

— Что, милочка, ты до конечной, или как? А то, вишь, напередавали мне гостинцев, уж не знаю, как довезу.

Ее лицо, хотя и повернутое ко мне, было настолько затенено платком, что отчетливо виден был лишь острый, хищной формы нос, да очень смуглая кожа. Глаз совсем не было видно, но колючий, цепкий взгляд я отчетливо ощущала.

— Выхожу на конечной, — хмуро подтвердила я, раздумывая, почему же так не хочется ей отвечать. На каком-то глубинном, подсознательном уровне не хочется. — Устраивайтесь, как вам удобно.

И чего я злюсь на человека? Пусть себе шуршит и гремит, мне нет до этого ровно никакого дела. Хотя, похоже, что в своем предположении я ошиблась, и она, скорее всего, цыганка.

— Ну, вот и хорошо, милочка. Хорошо, что случилось мне с тобой столкнуться. Хорошо, что тебе не нужно выходить раньше. Вишь, как много у меня подарунков, как много. Семья то у меня большая, всех порадовать надо. А сегодня я их порадую, ох, порадую, — она вновь вернулась к своим пакетам и сидела, любовно перебирая их, тормоша и оглаживая, как кошек.

Я отвернулась и обреченно откинулась на спинку, прикрыв глаза. Невольно продолжая слушать несмолкаемый шелест и то, как она приговаривает себе под нос хрипловатым, словно простуженным голосом: «Хорошо, хорошо… ах, как хорошо…», я незаметно уснула.

Швейцария. Кантон Берн. Тунское озеро

Сир Регин отрешенно наблюдал, как бледнеет небо, подсвечивая мягкие очертания Беатенберга первыми солнечными лучами, как тает туманная дымка над озером. Каждое утро он неизменно приходил в эту небольшую комнату и вставал около огромного, во всю стену окна, встречая рассвет. Он не замечал заботливо приготовленного для него свежезаваренного кофе, дымящегося ароматным паром на столике у кресла, не видел свежесрезанных цветов, не слышал, как каждую четверть часа бьют старинные напольные часы.

— День обещает быть погожим, Iishvará[3], - тихий ненавязчивый голос прервал его размышления.

— Сир, аналитики закончили анализ структурированного кредитного портфеля Fortis, их убытки очень значительны и продолжают увеличиваться. Прогноз, что к концу года убыток может достичь 20 миллиардов евро.

— Да, клиенты теряют доверие. Оставь бумаги на столе, я посмотрю их чуть позже.

— Месье Прот очень просит об аудиенции лично, он желает узнать Ваш прогноз до начала собрания акционеров.

— Пригласи его на утренний чай, — мужчина ненадолго задумался, — да, пожалуй, мне будет удобно принять его через неделю. Свяжись с ним.

— Он волнуется, мой сир, очень обеспокоен, не знает какой ожидать реакции от акционеров, в связи со всеми последними событиями. Ведь в случае отсутствия поддержки со стороны правительства Бельгии и Люксембурга…

— Да, я чувствую его настроение, — раздраженно откликнулся сир Регин, и, повернувшись к своему собеседнику, уже мягче продолжил. — Зрелость разума узнается по неспешности доверия. Поскольку решение вопросов на правительственном уровне вне его компетенции, он главным образом переживает за это.

— Так и есть, iishvará, вы тонко чувствуете людей.

— Осталось сделать последний шаг, в противном случае многие и многие тысячи их бывших сотрудников, равно как и сотрудников предприятий, кредитовавшихся в Fortis, окажутся на улице, а сотни тысяч лишатся последних сбережений. Эту сделку следует рассматривать как стратегическую, ее совершение продиктовано необходимостью и как же сложно объяснять все это людям, видящим лишь собственную выгоду! Вопрос, кому он не доверяет в большей степени: нашей политике или самому себе? — он с ленивой грацией матерого хищника прошелся взад-вперед вдоль окна.

— Доверие к самому себе — первое необходимое условие великих начинаний — пора бы уже понять, — продолжал сир Махес. — Переговоры с правящими кругами обоих стран не были столь утомительны для меня, как необходимость убеждения некоторых упрямых личностей.

— Сир, я думаю, он справится…

— Ты его прочитал?

— Да, он соберется. Заряд вашей энергии поможет ему принять верное решение…

Холеные черты лица сира Регина, все линии которого, словно вырезанные в камне искусным скульптором, поражали своей внутренней мощью и силой, немного расслабились, и он язвительно усмехнулся уголком рта:

— Друг мой, такая мелочь, как его переживания мало волнуют меня. Просто еще один из кирпичиков в нашей империи. Мы должны воспользоваться очевидными возможностями, которые предоставляет нынешний кризис, — он покачал головой и опять отвернулся к окну. — Формирование единственной европейской финансовой группы, имеющей четыре внутренних рынка: Бельгия, Франция, Италия и Люксембург — неплохой вариант. Меня продолжает беспокоить не это… Наши усилия в который уже раз идут прахом. Основные экономики мира в рецессии или очень близки к ней. Результаты, к которым мы шли так долго: поддержание хотя бы относительного мира, снижение нищеты — теперь обнуляются.

— Сир, это, как обычно, временное явление, от трех до пяти лет, к тому же сейчас развитие технического прогресса позволяет намного быстрее выводить экономику из коллапса.

— Хм, а вспомни-ка мировую депрессию 1873–1896, тогда это затянулось на двадцать три года! Мне пришлось задействовать целую флотилию для перекачки ресурсов и сдерживания кризиса…

— Да, мой сир, перевозка грузов также принесла немалый доход, — улыбнулся Мануэль.

— Ах ты, старый плут, — хмыкнул сир Регин, всем корпусом мгновенно развернувшись к своему секретарю. — Все преимущество иметь деньги заключается в возможности ими пользоваться, кто это сказал, напомни?

— Франклин.

— Да, интересный был человек, поэтому его до сих пор печатают, хм, на деньгах. Мануэль, — расслабленно-тягучий голос сира Регина лился с плавной и медленной интонацией, как расплавленный воск, — а не кажется ли тебе, старый друг, что нынешний кризис лучше сравнивать с кризисами 1907 и 1929 года, а значит, — он выдержал паузу, — следует планировать временное падение значительной части активов, кроме, думаю, кэш, золота…

— Сир, золото перспективно, но есть риски…

— Золото является одной из действительно реальных ценностей на протяжении тысяч лет цивилизации человечества, — заметил сир Регин, и ненадолго задумался. Секретарь тоже стоял молча, не прерывая его размышлений.

— Думаю, что на предстоящей неделе стоит запланировать собрание семьи, — задумчиво продолжал сир Регин. — Нам следует обсудить дальнейшую стратегию. Мир нестабилен сейчас, однако без грамотного давления на некоторые рычаги нам не обойтись еx aequo et bon[4]… Не хочу, чтобы все рухнуло. Метод мозгового штурма, а, Мануэль? — он хмыкнул, — и хитрец Бану опять притащит свою ораву финансистов.

Россия. Приморский край, п. Хрустальный

— О, вреднейшая, но добрейшая! — иногда подшучиваю я над своей бабушкой, признавая и достоинства ее характера, и то, что она единственный оставшийся у меня родной человечек, и очень обо мне беспокоится.

Вредность проявлялась в усиленном бурчании себе под нос и громыхании посудой: бабушка пекла пирожки с вишней, возмущенно отказавшись от моей помощи. В окно весело заглядывало солнечное утро еще золотой и теплой в этих местах осени, что особенно радовало после дождливого и пасмурного Владивостока. Я сидела на кухне, удобно устроившись за микроскопическим столиком, на котором чудом уместился включенный ноутбук и чашка свежезаваренного чая, и с нетерпением ожидала обещанных пирожков, параллельно ковыряясь в Интернете. Если точнее, то я читала письмо от одного из друзей из Киото, с которым переписывалась еще с тех времен, когда начала ходить изучать японский язык и культуру в Японский центр.

— Kafuku wa azanaeru nawa no gotoshi, — написал он мне словами пословицы в ответ на мое печальное признание об увольнении. Я сидела и пыталась сформулировать точный перевод, если буквально, то получается «Несчастье и счастье переплетаются, как волокна в веревке».

— Чего ты дома сидишь, непутевая? — недовольство мной, исподволь точившее бабушку, наконец, прорвалось наружу, и выразила она его в своей обычной манере, — иди уже, погуляй, нешто дома не насиделась? Сидит как сыч, помощи никакой, работать не хочет…

— Ба, ну почему ты так необъективна, — обиделась я.

— Чаво?

— В смысле ты так говоришь, потому что злишься, а стало быть, ты сейчас мыслишь предвзято и предубежденно, — пояснила я, с сожалением закрывая ноутбук.

— Прекрасно понимаю, о чем ты, вот только я совсем не злюсь. Я переживаю, глупенькая. Со дня приезда ты только и слоняешься по дому, аки привидение какое, прости господи. Книжки свои все читаешь, или сидишь, уткнувшись носом в эту железяку. Я уж и не знаю, хорошие, наверное, книжки, умные, а вот толку от них, как погляжу, никакого! Я ли тебя так воспитывала, чтобы поджавши хвост от проблем удирать?! Не жалей, чаво говорю то — ты меня вообще слушаешь?

— Да слушаю, слушаю, — кивнула я, подумав, что у родной моей милой бабушки мне осталось находиться сегодня последний день. Затем предстояло возвращение на работу после недельного маленького отпуска, чтобы доработать положенные по законодательству два месяца. А дальше меня ждала неизвестность.

— Как приедешь — сразу начинай искать другую работу. Под лежачий то камень вода не бежит.

— Бабуль, я все знаю, не переживай ты так. Я в норме, — я встала и обняла ее за хрупкие плечи.

— Ну, вот и говорю: иди, погуляй уже, — бабушка положила сухонькие морщинистые и очень горячие ладошки на мои руки. — Хоть встряхнешься, — ее голос упал и стал еле слышен. — А чего сидеть то? Сидеть нечего, не высидишь ничего дома!

Она низко наклонила голову, но я успела заметить в углах глаз слезинки. Ну вот, пусть уж лучше сама себя накручивает и ворчит, чем такая реакция.

— Хорошо, бабуль, — преувеличенно бодрым голосом, сказала я ей. — Я же у тебя умничка, устроюсь, вот увидишь, все будет за-ме-ча-тель-но, — по слогам проговорила я последнее слово. — Все, что ни делается — все к лучшему.

Я должна быть сильной, ради себя, ради бабушки, она ведь так мной гордилась.

— Умничка, да уж, — ворчливо повторила бабуля и хитро глянула на меня, слезинки из глаз убрались, и у меня на сердце стало легче.

— Пойду, погуляю…

Хотя куда тут ходить, ведь поселок небольшой совсем, всего то и есть, что несколько улочек, которые за час можно все обойти. А может махнуть куда-нибудь в лес, завалиться где-нибудь на уютной солнечной полянке и там почитать? Сегодня на удивление тепло для второй половины октября. Растительность, правда, уже вся золотая, стремительно увядающая в преддверии надвигающихся холодов, но так даже романтичнее! И я даже представила себе уютную полянку, всю в пушистой еще траве и желто-багряных россыпях облетевших листьев, красота! Так, время уже послеобеденное, но несколько светлых часов у меня в запасе еще есть. Решено — еду!

Я быстренько прихватила себе несколько свеженьких пирогов, с юмором припомнив Максово изречение, насчет «мало есть вредно». Да, показать бы ему такие вкусности, и только бы я пироги и видала! Заварила в термосе чай, схватила книжку и плед и стала сгружать все это на велосипед на тесном захламленном заднем дворике. Немного неприятно удивила парочка всклокоченных ворон, громоздящихся на нашем заборе и молча на меня смотревших. Интересно, что-то я не припоминаю, чтобы раньше тут вороны так нагло и близко к людям обитались, чаще голуби, или воробьи… Впрочем, я сразу выкинула это из головы.

Упругий прохладный ветер, бьющий в лицо, с силой овевающий твое тело — это волшебное ощущение скорости при быстрой езде, пусть даже и на моем старом дребезжащем велосипеде, бережно сохраненном бабушкой. Дорога, соединявшая поселок с близлежащей скоростной трассой, надо признать, была довольно узкой и извилистой. Кусты, привольно разросшиеся по обе ее обочины, еще не до конца распрощались со своими пышными, хотя и изрядно уже потрепанными уборами, поэтому на поворотах из-за охристо-бурой листвы ничего не было видно. Я крутила педали в бешеном темпе, хорошо, что не в горку, с наслаждением упиваясь особым лесным духом, напоенным запахом чуть прелых листьев, горьковатой коры и мха, и ветер, свободно разметавший пряди волос по плечам, обнимал меня, как добрый друг. Звенящая тишина, и ни единой души на километры вокруг, ни единой машины, как в заколдованном сказочном лесу, взрезанном узкой полосой асфальта. Вот дорога пошла под уклон, и я помчалась еще быстрее, хотя педали уже не крутила, да это и не требовалось при такой скорости. А что если, как в детстве, попробовать отпустить руки от руля? Ошеломляюще! Эйфория полета, чистый адреналин!

— Каррр! — вдруг грянуло надо мной.

Велосипед резко повело, и я лихорадочно ухватилась за руль, отчаянно пытаясь затормозить. Лихой вираж, оставивший черный росчерк резины, и, не вписавшись в поворот, я на всей скорости покатилась под откос, стараясь лишь изо всех сил удержать равновесие. Сумасшедшая езда-падение закончилась только метрах в пятидесяти от дороги. И благо, что попадавшиеся на пути большие деревья я по счастливой случайности удачно миновала, мне хватило нескольких переломанных кустов дикого шиповника, оставивших у меня на ногах кровоточащие разводы. Руки тряслись, запоздалая реакция на стресс. Так, вроде бы кости целы, голова моя дурная тоже на месте. Немного замутило при взгляде на ладошки: местами сорванная кожа свисала лоскутками, в ранки забилась грязь. Ну вот, почитала книжку на природе. О чем я там мечтала совсем недавно: симпатичная полянка, разнотравье? Меня окружал наш дальневосточный бурелом: высоченные дубы вперемешку с амурским бархатом, и какими-то незнакомыми деревьями с серой, в наплывах лишайников и мхов корой закрывали солнце, понизу стелились лианы лимонника, молодые деревца жадно тянулись к малейшим просветам в кронах больших деревьев, на земле полно сучьев, цепляющихся за ноги и мешающих идти.

Подобрав велосипед, провела ревизию: на удивление он пострадал даже меньше, чем я, немного погнулось переднее колесо, но все равно вполне прокручивалось, так что худо-бедно ехать можно будет. Сильно чертыхаясь, я потихоньку потащилась по самолично проложенной колее наверх; спотыкаясь, пробиралась через низкорослый кустарник, помалу преодолевая расстояние, которое я пулей и напролом пролетела совсем недавно.

— Что ж я за ворона такая?! — удрученно вопрошала я самое себя. Кажется, пикник на сегодня отменяется.

— Карр! — вновь оглушительным эхом раздалось надо мной, сильно забили крылья, и я, вздрогнув, как от ледяного внезапного душа, в недоумении посмотрела наверх. Надо же, о вороне речь, и она навстречь!

Огромная (или мне так показалось?), маслянисто-черная птица кружилась очень близко, не более чем метрах в полутора от моей головы, так что я могла отчетливо разглядеть гротескный хищный клюв, раскрытый в жутком зове: «Карр, карр, карра!»

Ошеломленно застыв на месте, я наблюдала, как она мечется между близко стоящими здесь деревьями, то делая попытки приблизиться ко мне, то нерешительно взмывая выше. И все это время ворона продолжала страшно и призывно кричать, словно кликуша.

Страх пришел чуть позже. Тогда ли, когда я рассмотрела жуткие глаза этой твари: глянцевые пластмассовые пуговицы, мертвые и бездушные, со жгучей всепоглощающей ненавистью сверлившие меня. Или тогда, когда я осознала, что птица делает выпады в мою сторону, с каждым витком снижаясь все ниже, угрожающе приближаясь, и нацелив на меня страшный клюв. До дороги оставалось всего ничего: метров двадцать, и по-хорошему следовало убираться отсюда как можно быстрее, но я замерла на месте, вцепившись в велосипед и боясь подниматься дальше по откосу, опасаясь непредсказуемых действий ненормальной птицы. А, может быть, всепоглощающий страх я почувствовала тогда, когда услышав приближающийся со стороны дороги шум, сформировавшийся в разноголосое карканье и шум множества крыльев, с ужасом увидела целую стаю таких же точно ворон, огромных и страшных, устремившихся ко мне. Что за жуть происходит, внутренне содрогнувшись, успела подумать я, а тело уже среагировало: бросив велосипед, я пригнулась и начала пятиться назад, одновременно высматривая на земле палку побольше.

Липкий и душный страх парализовал, сбивал с ног, лишал воздуха в легких. Страх и холодное, абсолютно здравое понимание, что уже в следующий миг беснующаяся стая нападет. Рвать, терзать мягкую, податливую плоть — я видела это в мертвых глазах; чувствовала это всем существом; я, уже познавшая вкус коротких объятий смерти, отказавшейся тогда, много лет назад, принять меня. Смерть нависла надо мной сейчас, и я узнала ее, как старую знакомую…

Нереальность происходящего сводила с ума, в это отчаянно не хотелось верить. Уперевшись спиной в нечто, преградившее мне отступление, я едва успела вскинуть над головой руки в жалкой бесплодной попытке хотя бы защитить голову, как стая налетела, окружая со всех сторон, забили мощные крылья, захрипел многоголосый грай — надо мной бесновалась зловещая мгла, затопляя весь мир вокруг неоглядной чернотой вечной ночи.

* * *

— Опасность! Враги! — я медленно всплывал из глубин своего животного, бессознательного состояния, — Древние враги!

Над дорогой клубилась тьма, разрываясь на тени, издававшие оглушительные звуки, которые набатом стучали в моей голове: — Опасность, опасность!!!

Сознание медленно возвращалось из небытия, сколько я там находился, какое сейчас время?!

— Опасно, нужно уходить, их очень много, их слишком много. За все время моих странствий я не встречал такой мощной стаи, зачем они тут?

Но меня вдруг словно магнитом потянуло в ту сторону, где бесновалась тьма. Я сам себе не поверил, когда показалось, что…

— Неужели, после стольких лет? Я не могу опоздать еще раз, у меня совсем не осталось времени, — и рванулся туда, куда отчаянно звало меня сердце.

Хрупкая светловолосая девушка беспомощно сжалась в комок под исполинским раскидистым дубом, прижавшись спиной к его бархатистому, темно-коричневому стволу, а над ней вилось воронье, готовое напасть. Я замер на мгновение: то, что видишь сердцем — не забудешь… и гигантскими прыжками понесся к ней.

Смертный бой ждал меня, ведь темные не отпустят добровольно драгоценную добычу, но все мое существо пело от счастья, я смотрел — и не мог насмотреться, я сошел с ума в этот момент. Столько мучительных лет я блуждал во мраке. Находясь на грани отчаяния, умирая от постоянной ежедневной пытки, не имея сил найти любимую, я впадал в животное бессознательное существование, как в спасительное забытье. Я терял связь со временем, ощущение реальности и мне не хотелось возвращаться. Только смерть и опустошение на протяжении бесконечно долгих лет служили моими спутниками, свет в моей жизни был утрачен, и я почти потерял надежду найти его вновь. Я искал снова и снова, я опаздывал: она умирала у меня на руках, и я многократно умирал тогда вместе с ней и постепенно впал в такое беспросветное отчаяние, что не хотел жить… И только надежда все же найти ее удерживала, у меня оставалась лишь одна ее жизнь, лишь один шанс найти любимую на краю вечности.

Испуганные серые глаза смотрели сквозь меня, во тьму. Очень красивые глаза, и не совсем серые: на самой радужке вокруг зрачков золотые многолучевые солнышки. Прекрасна, как и раньше, совсем другая, но я любил ее в любом облике, в любом земном воплощении. Я нашел, успел!!! Вот только разгоню сначала эту скверну.

* * *

Чуть зримое движение, неслышное колебание воздуха, одинокая искра света, мелькнувшая на самой грани видимого, и я вернулась из черного омута страха, чуть было не затянувшего в небытие. Передо мной, на рубеже со тьмой, застыл, закрывая меня всем телом, могучий и прекрасный зверь. Он стоял, молча и непреклонно, среди гвалта безумствующих тварей, лишь длинный пушистый хвост с силой бил по серебристо-серым в черных пятнах бокам. И, все так же молча, серебристый барс бросился на них в тот самый момент, как только одна из ворон попыталась прорваться ко мне. Словно глубинный кошмар из самых дальних углов подсознания разворачивался передо мной наяву, а мне досталась роль заворожено смотреть на адскую, леденящую кровь схватку, не имея сил даже пошевелиться. Мой неведомый защитник был неумолим: гибкое тело взвивалось в гигантских прыжках, кромсая тварей острыми клыками, удары мощных когтистых лап сбивали их наземь, но еще большая часть чудовищного воронья кружилась и стремительно пикировала на него, ударами раззявленных клювов выдирая клочки шерсти с кусками мяса. Дымчато-серый неуловимый призрак продолжал сражаться, ломая им перья, крылья, хватая за сипящие шеи….

Я смотрела на все это, не в силах даже пошевелиться, это какой-то кошмарный сон? Перед глазами все поплыло и я, словно в классическом бульварном романе, впала в спасительное забытье, в первый раз в жизни…

Швейцария. Кантон Берн. Тунское озеро

В ярко освещенной дневным светом просторной овальной комнате, практически по всему периметру которой под самый потолок простирались книжные шкафы, заставленные причудливо подобранными книгами: собрания сочинений классиков 18–20 веков стояли вперемешку с редчайшими раритетными изданиями, экземпляр библии Гуттенберга соседствовал с томиком стихов Бернса, Кант — рядом с Гоголем, а одна из стен была полностью заставлена энциклопедическими словарями — расположилось трое мужчин.

В глубоком удобном кресле рядом с главой рода Махес, восседал сухонький пожилой мужчина в безупречно-деловом костюме. Многолетняя привычка размышлять и управлять отпечаталась на его лице глубокими складками, пробороздившими лоб, очерчивавшими нос и жестко сжатые губы. От соседства мощной фигуры хозяина библиотеки он, определенно, испытывал дискомфорт, смешанный с благоговением, поскольку сидел очень прямо, максимально развернувшись в сторону собеседника, не расслабляясь, вот уже на протяжении получаса, пока они вели беседу. Чуть позади кресла сира Регина, неподвижно выпрямившись, стоял его доверенный друг и секретарь — Мануэль.

— Месье Прот, давайте резюмируем: политика экспансии, которую мы сейчас проводим неизбежно повлечет за собой, во всяком случае, по итогам текущего года, значительные убытки, к этому следует быть готовым. Предполагаю, что с учетом влияния рецессии убыток может достичь около 900 миллионов евро, это прогнозируемо. Плюсов значительно больше: приобретение разветвленной банковской сети в ряде стран, весь страховой бизнес Fortis в Бельгии. Мой дорогой друг, я полагаю, что для Бельгии будет приемлемым владение 11–12 % пакета акций Paribas, Люксембургу отдадим не более 1 %. Необходимые документы возьмите с собой — там приведены все выкладки и обоснование озвученных мною цифр.

— Да, лорд Махес, мы последуем вашему совету. Мой вопрос касается бывшего подразделения Fortis по управлению активами ABN Amro, думаю, что можно будет перевести часть активов на эту компанию.

— Дорогой Бодуэн, мои ребята просчитывали все возможности: максимум, что мы можем вывести из Fortis — это около 10 миллиардов евро сложных структурированных активов, — сир Махес передал собеседнику бумаги. — Их необходимо будет сгруппировать и вывести в специально созданную компанию. Я считаю, что выводить активы в Amro нецелесообразно, вам следует организовать другую компанию, в которой 10 % любых прибылей или убытков будут принадлежать Paribas. Касательно направлений инвестирования мы еще раз встретимся с вами позже. После того, как пройдет слияние.

— Лорд Махес, я лично проконтролирую этот вопрос. Надеюсь, наша встреча состоится уже в декабре, — месье Прот отсалютовал приподнятой чашкой с чаем.

— Я тоже надеюсь, что все закончится быстро, — сир Махес задумался. — Хотя, предвижу, что обсуждать варианты вложения инвестиций мы будем уже после новогодних праздников, даже при самом благоприятном стечении обстоятельств и положительном настрое большинства акционеров. Ну что же, будем прощаться.

Дверь в кабинет резко и внезапно распахнулась на всю ширину, и в комнату стремительно влетела девочка, на вид лет одиннадцати. Длинные, медного цвета кудри, взметнувшиеся от быстрых порывистых ее движений, сияли в солнечных лучах всеми оттенками янтаря. Легкое платьице цвета первой весенней зелени воздушно развевалось — она вся была, словно цветок, колеблемый ветерком.

— Pitár![5] aakarņaya[6], - от нетерпения она приплясывала, а на лице, живом и подвижном, как ртуть, молниеносно сменяли друг друга разные выражения: смесь тревоги и радости. Большие и выразительные, немного широко расставленные глаза, фамильного желтого цвета, пытливо ловили реакцию седовласого мужчины, к которому она подбежала.

Следом за девочкой быстрым шагом вошла запыхавшаяся пожилая женщина. — Сир, простите, я не могла ее удержать, — причитала она прерывающимся голосом, хватаясь за грудь.

— Нет, послушайте меня, вы просто не поверите, что случилось! — переживала девочка.

Сир Регин улыбнулся, посмотрев на ребенка и неторопливо встал из-за стола.

— Месье Прот, — обратился он к гостю, — думаю, что сегодня мы уже в полной мере обсудили все наши дела. Прошу меня извинить…

— Да-да, конечно, не буду вас задерживать — пожилой важный мужчина засуетился, сам удивляясь своей робости. — Благодарю, что уделили мне время. Я очень доверяю вашему чутью, лорд Махес. Уверяю, что не подведу вас, — он благодарно пожал протянутую ему руку, а затем вежливо заулыбался, взглянув на девочку. — Ваша дочь обещает стать настоящей красавицей! Думаю, лет через шесть-семь, у вас уже отбоя не будет от женихов.

— Думаю, это произойдет значительно позже, — сухо заметил сир Регин, игнорируя выразительный взгляд старшей спутницы своей дочери.

— Да, — смутился посетитель, — о… ну, мне пора.

Дождавшись, когда месье Прот, торопливо спотыкаясь и придерживая рукой кейс с бумагами, выйдет из гостиной, сир Регин с улыбкой протянул руки к девочке.

— Что случилось, aatmajaa[7]?

— Я услышала его, услышала, он пришел в себя! — она подбежала к отцу, и крепко прижалась к нему. Сир Регин нахмурился и глубокая складка прорезала лоб между бровями. Он неподвижным тяжелым взглядом посмотрел на девочку.

— Ананда, ты уверена в своих словах? Возможно, тебе показалось.

— Нет! Я чувствую это всем сердцем, я узнала! Его aatmán[8] сиял так ярко, как самый жаркий костер! — она говорила радостно и громко, взахлеб, торопясь выплеснуть все эмоции.

— Ананда, малышка моя, последний раз я слышал о нем тринадцать лет назад…

— Поверьте мне, pitár! Прошу вас! — горячо убеждала девочка, ухватившись обеими руками за сильную руку. — Что-то случилось, я чувствую! Мне стало так страшно, так страшно, — голос девочки упал почти до шепота. — Мы вместе с тетей Линдой сегодня с утра катались на яхте, было так весело, мы играли…

— О, Сир! — вставила пожилая матрона. — Лорд Эдмонд сегодня испытывал свое новое приобретение и Ананда, конечно же, упросила его взять нас с собой! Но что этот ребенок устроил потом, она всех чуть с ума не свела: требовала немедленно домой, на берег — а мы уже так далеко уплыли! Юной леди непристойно так себя вести, — укоризненно обратилась она к девочке.

— Но это важно! — пылко, чуть не плача от досады, ответила Ананда. — Pitár, мы плыли, было так красиво! И вдруг… Ну, солнечный же день, посмотри — все залито светом, но все изменилось — все стало темным, свет исчез, а я увидела что-то atikŗişņa[9], без каких-либо очертаний. Оно кружилось и кружилось на одном месте, и мне стало так страшно, — она вскинула расширенные глаза, заново переживая все это, — а я как будто в горы попала, в самую зиму — стало очень, очень холодно!

— Потом вспыхнуло пламя, — торопливо продолжала она, вся дрожа, — это был его огонь, я уверена, я знаю это! Потом пламя стало, как будто разгонять тьму и они бились, pitár, во всяком случае, это выглядело так, как будто тьма желает его погасить.

Сир Регин мертвенно побледнел и крепко обнял дочь. Побелевшие губы произнесли: — Что ты видела дальше?!

— Дальше, — девочка задрожала, — огонь прогнал тьму и погас…

— Ананда, kanyaa[10], - сир Регин крепко сжал плечи ребенка, не замечая, с какой силой он ее держит, так, что даже костяшки пальцев побелели, — постарайся собраться, ты сможешь определить, где именно он находится?

— Н-не знаю… я постараюсь, — ее била внутренняя дрожь.

— Мануэль, карту! Быстро!

— Сир, уже достаю, — секретарь в это время отодвинул одну из фальшпанелей с книгами, сдвинув одну из вогнутых стен комнаты, и стал выкатывать оттуда огромную полупрозрачную не совсем правильной формы сферу, заключенную в диаметрально вынутые полосы гладкого белого металла и покоящуюся на катящейся платформе. Сфера с абсолютной точностью отражала весь ландшафт земного шара, как если бы на него смотрели из космоса, при этом на ней можно было рассмотреть выполненные с ювелирной скрупулезностью микроскопические названия даже очень маленьких речушек и населенных пунктов.

Сир Регин подвел дочь к сфере к той ее части, которая изображала Западную Европу. Девочка замерла, сосредоточенно закрыв глаза, высокий лоб ее был нахмурен.

— Так, ты находишься здесь, — он приложил руку ребенка к сфере. — Чувствуешь?

Она кивнула, затем какое-то время продолжала стоять совершенно неподвижно: глаза по-прежнему закрыты, руки безвольно опущены. Все присутствующие тоже замерли, не двигаясь, боясь пошевелиться, даже вздохнуть, чтобы не разбудить ее транс. Затем девочка, медленно развернувшись направо, грациозно заскользила вдоль сферы и неуверенно остановилась около восточной части материка Евразии: не открывая глаз, она подняла руку и приложила ладонь к сфере.

— Здесь, я чувствую его здесь. Точнее сказать не могу, — с отчаянием простонала она, наконец, открыв свои золотистые глаза.

Все растерянно смотрели на указанное место на карте, находившееся практически на южной оконечности России, рядом с Японским морем.

— Мой сир, Ваша дочь необычайно восприимчива, это редчайший дар. Думаю, мы всецело можем доверять ее ощущениям, — заметил Мануэль, на правах не официального секретаря дома Махесов, но близкого друга и соратника.

— Это так неожиданно! — сир Регин немного растерянно посмотрел на друга, в желтых глазах загорелись странные огоньки. — Никто из нас не чувствовал его жизнеогонь с момента его исхода, никто не знал, где искать. Даже я! — низкий угрожающий рык сотрясал его изнутри.

— Andhakaara[11], все эти годы я считал каждый день, каждый этот проклятый день! Я ждал его, я пытался установить с ним связь, но все было бесполезно! Прошло 126 лет — и за это время он лишь считанное число раз давал о себе знать, и только тогда, когда сам считал нужным! Интересы семьи для него не в счет! — гремел рев сира Регина. Он нервно двигался по комнате, текуче перетекая при каждом шаге, мышцы мощно взбугрились, увеличиваясь в размерах.

— А теперь, похоже, он столкнулся с кем-то из Древних! Nunquam simpliciter fortuna indulget![12] Мануэль, — рычал сир Регин, черты лица его смазывались и плыли, словно тонкий холст, колеблющийся от ветра, и скрывающий гранит, — собирай всех. Полный сбор семьи, в максимально короткий срок!

Россия. Приморский край, п. Хрустальный

Очнулась я от холода, знобящего холода, давно пробравшегося под теплый свитер и куртку, и в первое мгновение не сразу сориентировалась, где нахожусь. Тьма и тишина. Ноги затекли в скрюченном положении, спину ломило. Странные события сегодняшнего дня нахлынули бурным потоком, окрашивая темноту призрачными кошмарными созданиями, так что я рывком подскочила и, охнув, тут же чуть не опустилась обратно: дрожащие ноги едва держали, по мышцам побежали «мурашки». Всматриваться в сумрачный полумрак лесной чащи было больно глазам, и лишь с одной стороны виднелся слабо видимый просвет, освещенный бледным, едва народившимся месяцем — скорее всего там находится дорога. Туда я и попыталась ковылять, но практически сразу запнулась, и вновь чуть не улетела на землю, почувствовав под ногами что-то мягкое и неподвижное.

Рассмотреть что-либо было практически невозможно, и я отважилась попробовать наощупь эту темную тень, отгоняя от себя мысль, что это может быть одна из ворон. Пальцы утонули в теплой густой шерсти, однако на мое прикосновение он никак не реагировал. Я провела руками дальше и почувствовала что-то липкое и влажное. Бока чуть заметно вздымались, значит, еще дышит. Не раздумывая более, я попыталась его приподнять, и он неожиданно оказался и намного легче, и намного меньше, чем показалось днем. Как известно, у страха глаза велики, так что, наверное, примерещилось, и все же я ценой огромных усилий тащила его дальше. Велосипед обнаружился по металлическому отливу темной конструкции, легкий отсвет со стороны дороги посверкивал в отражениях на дисках колес. Не знаю, каким чудом мне потом удалось дотащиться до дороги, но вдвойне более изнурительным был путь по чуть подсвеченной лунным светом полосе асфальта. Ежеминутно в ожидании нападения; в страхе, что кот, кое-как укутанный в захваченный плед, может свалиться с багажника, с которого неловко свисали длинные лапы. Ни единой машины не проехало мимо, пока я крутила педали до самого поселка.

Бабуля ждала меня сразу у калитки в саду, напряженно вглядываясь в темноту. Боже мой, я заставила ее волноваться, да она, наверное, все это время с ума сходила! Чувство позднего раскаяния по поводу моего лихачества за рулем уязвило намного сильнее, чем все ссадины на руках и ногах, когда она подбежала ко мне, обняв.

Совместными усилиями втащив кота в дом и, развернув плед, мы застыли в ужасе. При ярком свете было видно, что на нем практически нет живого места: сквозь безобразные рваные проплешины на боках и на загривке виднелись порванные мышцы, кое-где торчали обрывки сухожилий. Дышал он тяжело, с надрывом, но в сознание так и не приходил.

— Не жилец, — сухо прокомментировала бабуля, — кто же его так отделал-то?

Я бессильно заморгала, сдерживая слезы. Так отчаянно захотелось, чтобы этот Кот (я мысленно называла его Котом с большой буквы) поправился. Весь покалеченный и страшно неподвижный, он все равно был очень красивым, мощным и гордым созданием, намного, намного крупнее обычных котов. По темно-серой длинной шерсти были густо рассыпаны черные пятнышки, с таким окрасом он даже походил на рысь, однако хвост был длинный и уши без характерных кисточек. По морде проходили выразительные, четко очерченные полоски. Снежный барс, я улыбнулась своему видению и отрицательно покачала головой, ну привидится же такое?!

— Я нашла его таким. Хотя бы что-нибудь можно сделать, ба, пожалуйста.

Она задумчиво пошамкала губами, глядя на кота:

— Раны сейчас промою, можно их стрептоцидом засыпать, думаю. Если до утра доживет, вызовем ветеринара.

Мы еще долго возились с ним. Раны перевязывать не стали, обработав их всеми антисептиками, которые нашлись в доме, и, удивительное дело, мне казалось, будто они затягиваются прямо на глазах. Во всяком случае, все выглядело уже совсем не так страшно, как вначале, и я с сомнением поглядывала на Кота, скорость его регенерации просто поражала.

Проснувшись утром в невообразимую рань, на востоке только-только занималась заря, я первым делом бросилась взглянуть, как он себя чувствует, но… никого не нашла. Бабушка у меня ранняя пташка, поднялась почти сразу вслед за мной, и озадаченно помогала в поисках. Перерыв вверх дном весь дом и не обнаружив ни малейших признаков присутствия дикого животного, мы удивленно воззрились друг на друга. Да, все это было, по меньшей мере, странно.

Глава 2. Опровергая карму

«Каждый из нас знает, что представляет собой материальное существо, подвластное законам физиологии и физики, и что сила всех наших чувств, разом взятых, не может противостоять этим законам, а может их только ненавидеть. Извечная вера влюблённых и поэтов во всемогущество любви, побеждающей смерть, преследующие нас веками слова «любовь сильнее смерти» — ложь».

Станислав Лем.

Россия. г. Владивосток

Понедельник… В офисе посетителей было немного. К сожалению, потому что практически все сотрудники до сих пор были активно заняты обсуждением предстоящего сокращения. Это была тема номер один. Говорили, к тому же, что это только начало, и увольнять будут еще большее число людей. Все очень волновались и переживали, наиболее ответственные уже начали демонстрировать выдающиеся успехи на трудовом фронте. Только два стимула заставляют работать людей: жажда заработной платы и боязнь её потерять.

И поскольку я на неделю выпала из обсуждения, то мои косточки взялись перемывать по новой. Я постаралась с головой уйти в работу, чтобы не обращать на все это внимание и уж тем более ни с кем не обсуждать, однако вскоре обнаружила, что работать не то чтобы не хочется, а не получается. Поскольку текущего решения вопросов от меня уже никто не ждал — я их и не решала. Заходить в кабинет к руководству не хотелось, а меня никто не спешил вызывать, как раньше. Наиболее приемлемым решением стало для проведение итоговой ревизии и доработка накопившихся мелких дел.

Несмотря на то, что периодически ко мне подходили друзья и знакомые, предлагали просто поболтать, попить кофе, сходить вместе пообедать, я вежливо отказывалась. Хандра опять поселилась в сердце и если я начну все это «перетирать» — мне станет только хуже. Даже Максу не удалось меня, что называется «встряхнуть» и вытащить куда-нибудь погулять, и он убежал по своим делам, сообщив мне напоследок, что только тот, кто может подняться выше своих принципов, может сделать карьеру в банке, чем расстроил меня еще больше.

Вот так во время обеда я и оказалась одна: довольно долго бесцельно брела все дальше и дальше, разглядывая витрины магазинов. Зеркальные тонированные окна привлекли внимание, вывеска гласила, что это кофейня. В небольшом помещении, расположенном сразу на первом этаже, заполненном ароматами свежемолотого кофе, пряностей и шоколада, оказалось очень уютно. Радовало, что посетителей было совсем немного, поэтому я свободно устроилась за облюбованным столиком, расположенным около большого окна с открывавшимся чудесным видом на оживленную улицу, заполненную автомобилями и велосипедами. Изумительно ароматный венский пирог и чашка каппучино с пышной пеной, что еще нужно для счастья?

Люди, спешащие по своим делам, проходили по тротуару прямо передо мной, буквально в нескольких шагах, некоторые автоматически поглядывали на свое отражение. Я рассеянно наблюдала за немыми картинками за окном. В поле зрения степенно вполз спортивный автомобиль, весь хромированный и сверкающий свежей желтой краской, а затем, словно бы спохватившись, вдруг резко рванул, наверняка с жутким ревом, но звукоизоляция была отменная. Вот женщина, с большим и явно тяжелым пакетом в одной руке, другой тащит на буксире сопротивляющуюся девочку лет пяти: рот ребенка плаксиво кривится, а женщина продолжает самоотверженно тянуть ее за собой. Прошествовала странная готичная парочка: парень и девушка в черных балахонистых одеждах шли, свободно откинув капюшоны и держась за руки, счастливо улыбаясь друг другу.

На другой стороне дороги какой-то парень в темной и потрепанной одежде непонятного покроя замер неподвижно, почти напротив моего окна. Я стала его рассматривать, изучая, так же как и всех прочих людей до этого проходивших мимо и натолкнулась на ответный пристальный взгляд. Сильно смутившись, я отвела глаза, неудобно получилось. И лишь в следующий момент пришло осознание, что он меня в принципе видеть не может: стекло ведь зеркальное. Да, понятно, стоит и любуется на свое отражение, как же я сразу не поняла. Я снова, более смело, взглянула в ту сторону. Незнакомец продолжал стоять все в той же напряженной позе и смотрел на меня.

Странная одежда, может это какой-нибудь уличный бард или мим, или, что наиболее вероятно, артист? Наслышана, что в учебных заведениях, обучающих актерскому мастерству, студенты часто практикуются на улице, шокируя честной народ оригинальными выходками, как то спеть, сплясать, залихватски проорать дурашливую песенку или продекламировать стихи. Но разве бывает у них при этом такое отрешенное, грустное лицо?! Изможденное и очень уставшее, с темными кругами под глазами, оно все же поражало своей аристократичной красотой. Грива темных спутанных волос до плеч. Вот уголки четко очерченных губ приподнялись, и он как-то неуверенно улыбнулся, продолжая смотреть на меня. Это он что, мне?! Как это возможно, что он меня видит? Мне казалось, что лицо незнакомца становится все более отчетливым, оно как будто надвигалось, выплывая откуда-то из глубин моей памяти. Я судорожно схватилась за сумку и начала подниматься из-за стола. Его глаза неотрывно следили за моими действиями. Такие необычные глаза, они что, желтые?

Накинув плащ, я некоторое время в нерешительности постояла у двери, прислушиваясь к своим ощущениям. В душе проснулось какое-то беспокойство, с трудом поддающееся определению, ожидание, что ли? Я толкнула дверь и сразу же посмотрела на ту сторону улицы — никого не было, я огляделась по сторонам, но так никого и не увидела…

Швейцария. Кантон Берн. Тунское озеро

— Iishvará, собрались все, кто только смог приехать столь срочно.

— Что Элла?

— По последним сведениям она в Мадриде. Однако точно установить, где она остановилась, нам не удается. Видимо профессиональное заметание следов настолько вошло у нее в привычку, что она не может расслабиться даже на отдыхе. Связаться с ней невозможно — все телефоны у нее отключены. Я оставил сообщение, но за последние пять часов она еще не вышла на связь.

— Кто здесь на месте?

— Далеко не полный состав, сир. Лорд Симон с супругой и дочерьми находятся в Канаде, как вы помните, я связался с ними: лорд Симон будет присутствовать по видеосвязи. Лорд Валентин со старшим сыном срочно вернулся из Парижа, они уже с полчаса, как прибыли в поместье. Миледи Анна сообщила, что настолько плохо себя чувствует, что даже отказалась от видеосвязи.

— Не сомневаюсь, что предполагай она, о чем пойдет речь, принеслась бы намного быстрее всех прочих, — едко подметил сир Махес.

— Лорд Бану также прибыл, но один, поскольку его супруга с дочерью позавчера уехали в Австралию. Он же немного задержался в Женеве. Лорды Мохан, Амар и Ролан — на месте.

— Какими сведениями они располагают?

— Малышка Ананда еще совсем не умеет контролировать свои эмоции: она столь нетерпеливо подгоняла сегодня утром всю команду судна вкупе с лордом Эдмондом к скорейшему возвращению домой, что о чем-то таком слышали даже окрестные рыбаки. Однако точно еще никто ничего не знает. Сейчас они все главным образом ждут новостей.

— Что ж, не будем заставлять ожидать их более! — глава рода Махес упруго поднялся из-за стола, заваленного разнообразными географическими атласами и картами очень крупного масштаба, со стуком захлопнув ноутбук с развернутыми на нем видами местности со спутника. — И знаешь, Мануэль, присмотрись повнимательнее к нашему «Орфею».

— Конечно, iishvará.

Все совещания обыкновенно проводились в малахитовом зале, просторном, освещенном светом десятков люминесцентных ламп, искусно замаскированных по периметру помещения на разной высоте, и создававших интересную игру света и теней, подчеркивающую прохладную глубину прожилок натурального камня, при различной интенсивности освещения. Однако сверкающая красота была не главным достоинством этой комнаты. Что было особенно ценным, так это абсолютная изолированность от прослушивающих устройств, поскольку даже сигналы видеосвязи членов рода Махес обслуживал небольшой личный спутник.

Посреди комнаты располагался солидных размеров круглый черный стол из эбенового дерева, инкрустированный золотом, и с вмонтированными в столешницу плоскими мониторами. Все присутствующие уже расположились в удобных креслах вокруг него, некоторые места были свободны, над одним из кресел слабо мерцало голографическое изображение человека.

— Рад всех приветствовать! — сир Махес всей своей массивной фигурой навис над краем стола. — Я в любом случае планировал вскоре всех собирать на плановое совещание, однако обстоятельства вынудили меня пригласить вас уже сегодня, притом безотлагательно.

— О, iishvará, сын мой рассказал нам, что случилось сегодня утром! Невероятно, но девочка действительно почувствовала его?! Kathám[13]? Вы, наконец, смогли найти Дэва? — хрипло спросил породистый, когда-то, видимо, атлетического сложения, но сейчас сильно обрюзгший мужчина, устремив на хозяина собрания блекло-желтые глаза. Его мощный лоб мыслителя и крупные черты лица не увязывались со слабой, утопленной нижней челюстью.

— Да, Валентин, сonsummatum est[14]. В Ананде проснулся дар крови, и ее дар оказался столь же редким, как у ее матери. Она увидела жизнеогонь Дэва, когда он пришел в себя.

Сир Махес выдержал паузу, обводя присутствующих тяжелым немигающим взглядом, и добавил: — Толчком к этому, видимо, послужило столкновение с Древними темными. Судя по описанию, моя дочь видела их сражение с Дэвом.

Все на мгновение застыли, словно статуи, а затем со всех сторон стали раздаваться разнообразные реплики, основной смысл сводился к «Это ужасно!» и «Немыслимо!». Всеобщий шум, как ни странно, перекрыл низкий и басистый, но отнюдь не самый громкий голос:

— Мой сир, iishvará, что еще вы узнали про мальчика? — задал вопрос обладатель очень длинного туловища и рук. Остатки неряшливо-длинных седых волос обрамляли блестящую лысину, возвышающуюся над столом чуть не на полголовы выше всех. Старик проницательно смотрел на сира Регина прозрачными золотисто-зеленоватыми, немного выпуклыми глазами.

Сир Махес благодарно взглянул на него.

— Дорогой мой Бану, я считаю, что следы магии темных будет довольно легко засечь, поскольку Ананда указала направление для поиска. Там же мы найдем и моего сына…

— Где это произошло?

— Россия, Дальний восток. Извольте, на мониторах вы можете видеть квадрат поиска.

— Но, брат мой, как же его туда занесло? — озвучил почти общий вопрос лорд Валентин, неуверенно моргая, поскольку он сегодня непривычно много говорил. Будучи на 159 лет младше своего облеченного властью сиятельного брата, постоянно находясь в его тени, он отнюдь не рвался к лидерству, и практически всегда предпочитал думать с ним солидарно.

— Не представляю. Единственное, что приходит мне на ум: это по-прежнему связано с его поисками Амиты.

— Безрассудство, лелеять надежду после стольких лет! Это полное безрассудство — он никогда ее не найдет! — Вкрадчивым, мягким голосом подал реплику лорд Мохан, оглядывая всех. Ничем не примечательное лицо, не примечательная фигура сгорбившегося за столом человека не бросались в глаза до тех пор, пока он не открывал рот, и тогда волшебная магия исключительного дара красноречия, помноженная на проникновенный, необыкновенно приятный голос и твердый, внушающий безотчетное доверие взгляд, сразу и значительно выделяли его.

— Я вынужден пока лишь строить предположения, — рыкнул в ответ сир Махес, разрушая тягостное впечатление от прозвучавших слов. — Однако, надеюсь, что в скорейшем времени эта ситуация будет разрешена! И мы поймем причины, вынудившие его отсутствовать столь долгое время. Причины, по которым он оказался на окраине владений клана Медведей! Причины, по которым он бился с Темными!

Сир Махес имел обыкновение довольно легко раздражаться, а потому постоял некоторое время, успокаивая нервы, и затем продолжил.

— Я считаю, что все это безумие совершенно затянулось. Будем называть вещи своими именами: мой единственный aatmaja[15] и наследник давно исчез и до сих пор нам было неизвестно его местопребывание. Учитывая появившуюся наконец возможность найти его и вернуть домой, я немедленно, сразу после выяснения всех нюансов видения Ананды, выслал на его поиски ударную группу наших ищеек. Конечно, дар нашей Эллы к поиску мог бы значительно помочь, но связаться с ней пока мы не можем. Так что будем располагать тем, что имеем, уповая на эффективность их усилий. Далее, мы связались с представителями рода Медведей, предупредив, что поиски будут проходить на подвластной им территории. Они, конечно, согласны и даже обещали прислать помощь. Но на деле, очевидно, будут присматривать за нашими.

Глава рода Махес так и не садился в кресло на протяжении всего своего рассказа, предпочитая стоять, подобно старому могучему утесу, о который в прибое разбиваются даже самые высокие и дерзкие волны. А среди общего молчания, когда все пытались усвоить сообщенные новости, опять мягко прозвучал проникновенный голос.

— Мой iishvará, уверены ли вы, что ваш сын все еще жив? Тьма, накрывшая его… Была ли она рассеяна? Я хочу сказать, не слишком ли вы поторопились, организовав столь масштабные его поиски.

Владыка безотчетно просверлил взглядом вопрошающего, однако тот же вопрос он увидел и в некоторых других, обращенных на него глазах членов рода. Лишь единицы смотрели с надеждой, большинство же испытывали сильную тревогу.

— Я решил, sic et simpliciter[16], Мохан! Действия, уже предпринятые мной, не подлежат обсуждению! Однако я собрал вас, поскольку считаю, чтобы наш Род должен быть в курсе не только последних событий, но и может помочь определить дальнейшую нашу политику в случае, если окажутся затронуты интересы союзных, или противоборствующих сторон. Мануэль, — обратился сир Махес к секретарю, — приведи ребенка, я хочу, чтобы она сама показала всем, что именно она увидела.

Его друг очень быстро вернулся вместе с Анандой, выглядевшей непривычно серьезной и сосредоточенной.

— Дитя мое, — сир Махес с безграничной любовью и нежностью смотрел на дочь, — kanyaa, я попрошу тебя перевоплотиться и открыть свой разум для Рода!

Он тяжело осмотрел всех остальных и приказал: — Давайте, все ekadáa[17]!

Связанные единым родством, и долгом перед приказом старшего в роду, люди поднимались со своих мест и, отступая от стола, начинали меняться. Человеческие черты перетекали в звериные, мышцы тела и сами скелеты их плавились, меняя свои очертания на длинные, гибкие, прекрасные в своей дикой красоте. В доли секунды в комнате вместо людей оказалось десять хищников — десять разнообразных представителей семейства кошачьих и каждый перевоплощался в наиболее близкое ему по духу существо. Только голографическое изображение лорда Симона недовольно скривилось — на расстоянии он не смог бы услышать голос крови, поэтому и перевоплощаться смысла для него не имело. Маленькая рысь неуверенно взглянула на огромного матерого льва, возвышавшегося над всеми и закрыла глаза. Все остальные сделали то же самое, и наступила тишина.

Спустя какое-то время все уже сидели на своих местах в виде мужчин, одетых кто в респектабельные костюмы, кто более просто: в джемперах или рубашках с брюками, а маленькая девочка устало облокотилась на кресло рядом с отцом, но смотрела гордо, с осознанием выполненного долга. Сир Махес нежно поцеловал ее в макушку.

— Иди спать, сокровище мое, благодарю тебя. Дальше мы будем решать, как спасти твоего брата.

— Огонь прогнал тьму и… погас, так? Я молю богов, чтобы он действительно был жив, Регин, — манкируя титулом в такой момент, обратился к нему высокий нескладный старик — лорд Бану, только что представавший в виде поджарого седого гепарда, едва дождавшись, когда девочка выйдет из зала.

— Даже если так. Пусть привезут мне его тело, — зло прорычал сир Махес. — А до тех пор никто, слышите, никто пусть не говорит мне, что все это бесполезно!

Старик Бану, кряхтя, поднялся, прижав кулак к сердцу.

— Я с тобой, iishvará! Да помогут нам боги, и мы найдем твоего мальчика.

Следом за ним стали подниматься и остальные, повторяя его символический жест: лорд Валентин с сыновьями Кираном и Эдмондом; лорды Симон, Амар и Ролан, последним молча поднялся лорд Мохан. У Мануэля право совещательного голоса отсутствовало, ввиду очень дальнего родства, но он ободряющим взглядом смотрел на сира Регина, всем сердцем поддерживая его.

— Благодарю! — ответил им глава рода, заметно успокоившись. — Теперь вы располагаете сведениями ровно в той же мере, что и я. Объективно стоит просчитать все последствия, дабы не допускать ни малейших ошибок. Ошибок вообще быть не должно! Итак, во-первых, нам придется действовать на чужой территории. Во-вторых, меня крайне беспокоит, было ли само нападение случайным. Думаю, все вы помните, что указанный квадрат поиска лежит на стыке сразу нескольких территорий, и наиболее нежелательно здесь соседство реки Черного дракона[18]. Если Дэв подастся на северо-запад — сами понимаете, чем это может закончиться.

— Iishvará, - задумался Бану, — у меня есть некоторые связи среди руководства России, сохранившиеся еще со времен старого их режима, но очень полезные и сейчас. Думаю, если мы задействуем кое-кого из людей, лишним это не будет. Соглядатаи Медведей даже не поймут в чем дело. И еще одно соображение: на пограничных участках также можно расположить кое-кого из наших, и привлечь еще и людей — пусть работают на перехвате.

— Отлично, Бану, — признательно кивнул сир Регин, — как всегда дельные советы. Еще соображения есть?

Новых соображений высказано не было, недовольные молчали.

Превосходный координатор, сир Махес всегда умел четко разграничивать личные интересы и интересы семьи с основным предназначением, поэтому, покончив с этим мучительным и самым главным для него вопросом на повестке дня, он не стал упускать из виду и остальные.

— Теперь, думаю, стоит воспользоваться ситуацией, раз уж вы все сегодня здесь присутствуете, и обсудить некоторые накопившиеся проблемы. Во-первых, касательно сложившейся расстановки сил на политической арене. Экономика Восточной Европы на грани коллапса: наиболее уязвимы Венгрия, Хорватия, Румыния, Болгария и страны Балтии из-за значительных бюджетных дефицитов. Во-вторых, действия наших координаторов в Организации объединенных наций за последние два месяца не принесли тех результатов, которых нам хотелось бы достичь, поэтому… — и члены рода Махес увлеченно погрузились в хитросплетения высшего менеджмента и манипулирования, это было делом привычным.

Совещание закончилось далеко за полночь. На изящном витом балконе, в свете белых звезд, таких нереально крупных, как будто небо здесь было ближе к земле, замерли две фигуры, любуясь на фосфоресцирующие блики волн Тунского озера и наслаждаясь осенней ночной прохладой, столь приятной хищникам:

— Iishvará, я хотел отметить, что ваш племянник — лорд Мохан расстроил меня. Хотя я и немного смог прочесть, но неуверенность и соблазн я смог выделить.

— Cum tacent, clamant[19]. — Сир Регин тяжело опустил голову. — Да, я давно это чувствую. Даже лучшие из нас иногда срываются, ведь люди создают так много проблем на пустом месте. Пожалуй, в таком случае самое страшное неверие — это неверие в себя. А умноженное на стремление к власти — о, да! — может стать чем-то большим!

Россия. г. Владивосток

— Ничего не понимаю, — жаловалась я Ярику поздним вечером, заваривая зеленый молочный чай. — Вот ты подумай, с нормальными людьми разве может такое приключиться: вороны, коты и незнакомцы со странными желтыми глазами. Похоже, что нервы мои совсем расшатались.

Кот серьезно смотрел на меня, склонив голову набок, и загадочно молчал в ответ. Чтобы отвлечься, я открыла ноутбук и зашла в Интернет проверить входящую почту. Новых сообщений было всего три, остальное — надоедливый спам. Писала моя подруга из Питера; нашелся очередной бывший сокурсник, написавший длинное скучное послание на «Одноклассниках. ком». А еще Кеншин написал возмущенное письмо с вопросами, почему я молчу и не отвечаю. Меня охватили угрызения совести и поскольку ответ японскому другу в самом деле давно откладывался, я приступила к внимательному прочтению и написанию.

— «Daijobu[20], - писала я. — Прошу прощения, дорогой друг, что долго не отвечала: уезжала на неделю из города. Очень ценю твою заботу, но, боюсь, что не смогла точно оценить значение пословицы, которую ты привел в последнем своем письме, все-таки мне еще столько всего предстоит изучить в вашей культуре! Аrigato[21], очень красивая открытка, мне кажется это Серебряный павильон? Поправь меня, если ошибаюсь, и большое спасибо за поддержку!

Киото — да, было бы здорово приехать, отдельно благодарю за приглашение! Помню, как ты в прошлый свой приезд рассказывал, что это один из красивейших ваших городов и древняя столица! Однако наверно сейчас не самый лучший момент для визитов, может попозже?

Интересно, какая у вас стоит погода? В нашем городе самая дождливая осень на свете, а там, куда я уезжала (а уезжала я к бабушке в Приморье), наоборот, светит солнышко и еще очень много листвы.

Ты Жеку помнишь? Я вас знакомила в прошлый раз, кажется, она тебе понравилась. Ну, ты то ей точно, потому что она теперь тоже занялась изучением японского, и знаешь, для практики, тоже хотела бы с кем-нибудь переписываться. Так что, если у тебя есть какой-нибудь симпатичный приятель на примете… Ладно-ладно, пишу как старая сводня, воспринимай это как шутку.

Сумбурное получилось письмо, тут со мной какие-то странности происходят, хотя, в общем-то, ничего серьезного, просто, наверно сильно переживаю из-за увольнения. Ну что же, saraba[22], Кеншин-сан! Пиши!»

* * *

Осенний день клонился к вечеру, холодная морось висела в воздухе. Промозглая и сырая погода, когда все здравомыслящие люди, закутавшись в теплые куртки и шарфы, торопливо устремляются по домам. Одинокая мрачная фигура в потрепанной длинной накидке угрюмо замерла на углу оживленного перекрестка, чуть в стороне от пешеходного перехода. Со стороны ближайшей улицы возвышалась громада солидного офисного здания, в котором располагался какой-то банк, а другая улочка с обеих сторон была обрамлена рядами убегающих вглубь бутиков, разнообразно украшенные стеклянные витрины которых поблескивали гирляндами огоньков. Поток людей, не соблазняясь заманчивой рекламой, в основном целеустремленно протекал мимо.

Желтое такси, в общем потоке сливающихся автомобилей, не привлекало внимания, пока не остановилось на углу автострады перед светофором. Из него тяжело вывалилась высокая несуразная фигура очень пожилого человека в неуместном здесь светлом и сильно мятом льняном костюме, прихлопнутой набекрень светлой же шляпе и с небольшим дипломатом, выглядевшим просто миниатюрным в его крупной костлявой руке. Он вразвалку направился к недвижно застывшему, словно статуя, странному субъекту в накидке. Оба они смотрелись столь несуразно на общем фоне проходящих мимо, в большинстве своем хорошо одетых людей, что многие пешеходы недоуменно на них оглядывались.

— Хей, привет, малыш! — трубным голосом возвестил пожилой человек, с улыбкой, прорезавшей его худое лицо многочисленными лучиками морщинок от углов глаз, наблюдая за тем, как к нему разворачивается ошарашенное лицо.

— Maatula[23]?!

— Кхе-кхе, — дребезжащее рассмеялся лорд Бану, — вот мы и встретились! — и он сжал племянника в могучих объятьях.

— Maatula Бану, это в самом деле ты… Но как?!

— Ха, ты неважно выглядишь! И ты подрос, кхе-кхе, клянусь, даже выше отца стал, — радовался старик, одновременно внимательно осматриваясь вокруг. — Послушай, мой мальчик, я здесь совсем неофициально и не думаю, что нам стоит мозолить всем глаза. Пойдем-ка, найдем теплое местечко, где можно упасть и всласть поболтать!

Не отпуская племянника, он тяжело заковылял по тротуару, почти насильно потянув того за собой. В молчании, разбавленном только пыхтением старого Бану, когда он вышагивал, подобно цапле, опираясь на поддерживавшую его руку, они дошли до ближайшей, расположенной на пути, закусочной, дешевой и безвкусно обставленной.

— Ну, вот, по крайней мере, в тепле! Хотя очень убого, конечно, — брезгливо проворчал лорд Бану, усаживаясь на хрупкий пластиковый стульчик, и немного на нем поерзав. — Но зато никого нет, какое везение! Теперь можно и поболтать.

Дэв усталыми глазами посмотрел на него: — Зачем ты здесь?

— Искал тебя, разумеется! Послушай, что я тебе расскажу, малыш. Для всех — я поехал отдыхать в Австралию к своей семье. Они чудесно проводят время, любуясь на тропических рыбок Большого кораллового рифа, Сабина даже пытается освоить этот современный способ катания на доске. Кхе-кхе, — сотрясался он от смеха, — и я так и рвусь посмотреть на мою старушку, храбро бороздящую просторы Тихого океана на этой деревяшке.

Дэв грустно улыбнулся, обаянию старого плута Бану было трудно не поддаться.

— Так что поехал-то я туда, но через Россию, решил вот сделать небольшой крюк, найти тебя, — продолжал лорд Бану, хитро поглядывая на племянника.

— Но как? — Дэв смотрел на дядю расширенными глазами, — не понимаю, как ты нашел меня?

— Это наша малышка нашла тебя, мой мальчик. Да не удивляйся ты так, я говорю об Ананде, твоей сестренке — она сильно связана с тобой, хотя ты ее совсем не знаешь, мда…

— Она почувствовала меня?! — Дэв какое-то время продолжал удивленно смотреть на дядю, а затем обреченно опустил глаза. — Да, maatula, я ее совсем не знаю. Столько всего случилось тогда: смерть Амиты и сразу вслед за ней — смерть мамы. Я так виноват перед ней, ведь если бы я не ушел… — Он вскинул на дядю умоляющий взгляд. — Но я не мог поступить иначе, просто не мог!

— И не вздумай винить себя, ведь это ее svargapatha[24]. Ее смерть дала жизнь маленькой Ананде, и твой исход тут ни при чем, так сложились обстоятельства, — старый Бану покачал головой, набрякшие веки полуприкрывали глаза. — Однако не стоит сейчас об этом, я говорю тебе о своем мнении, а мнение твоего отца — ну… он сам тебе расскажет. Да, она нашла тебя, почувствовала, когда появилась угроза твоей жизни, и теперь все ищейки Семьи устремились на восток России — искать тебя, мальчик.

— Нет, только не сейчас! Я не могу вернуться сейчас, — простонал Дэв, взволнованно вскочив с места.

— Ну ладно, ладно, — успокаивающе замахал руками лорд Бану, — не переживай ты так. Сядь, пожалуйста! Здесь пока что только я!

— А остальные?

— Кхе-кхе, Ананда указала значительно более северный район поиска. Но там, похоже, расположена сельская местность, крупных городов нет, вот твой старый дядя и подумал: а что тебе там делать, если ты вернулся в сознание? Маловероятно, чтобы ты осел в какой-нибудь деревне, ведь в большом городе легче скрыться. И потом, меня тянуло именно сюда, — признался старик.

— Элла тоже здесь?

— Нет, мой мальчик, когда твой отец экстренно собрал всех на совет, она была где-то в отъезде и я слышал, что с ней не успели связаться. Кхе-хе, оно и к лучшему: с ее чутьем она, пожалуй, оказалась бы здесь одновременно со мной, а я очень хотел повидать тебя без свидетелей.

Лорд Бану попробовал устроиться поудобнее в пластиковом кресле и недовольно поморщился: — Отвратительное изобретение эта одноразовая мебель, люди совсем не думают об удобстве, а все только о дешевизне, об экономии… Бедное мое седалище! — он с хитрой улыбкой посмотрел на племянника.

— Расскажи-ка мне лучше, где ты пропадал столько времени, никто не мог с тобой связаться! Регин дни считал, дни слагались в годы, а ты так редко подавал о себе вести.

Дэв низко склонил голову, пожимая плечами.

— Да, я осознавал, что должен держать вас в курсе, но мне совсем не нужно было, чтобы отец нашел меня. Иначе я не смог бы выполнить задуманное. Какой смысл был возвращаться тогда?

— Как ты оказался здесь, так безумно далеко от нас?

— Необходимость, maatula, необходимость привела меня сюда через всю Европу, Ближний Восток. Теперь вот Россия…

— Мой мальчик, как же ты умудрился так провести всех? Ведь Регин поднял тогда на уши ищеек по всему миру, вся сеть осведомителей работала в режиме нон-стоп первые лет тридцать после твоего исчезновения, пока он не понял, что ты не вернешься до тех пор, пока сам того не захочешь! Ох, он ярился!

— Поначалу я много времени проводил преображенным, — признался Дэв, улыбаясь. — Так много, что иногда я забывал о правилах хорошего тона и своей способности разговаривать… Да и потом, — он махнул рукой, — по месяцу, два, не более, бывал человеком. Я же помню квалификацию наших ищеек, с этим всегда приходилось считаться.

— А в остальное время разгуливал по улицам в своей клыкастой ипостаси? Люди, разве, не пугались?

— Нет, конечно же нет! Пришлось жертвовать удобствами и превращаться, — юноша помедлил немного и озорно улыбнулся, — в кота! Превосходная маскировка, уверяю тебя.

— Кхе-кхе, — искренне рассмеялся старик, — мой принц — и в кота?! Да, очень умно, — он задумчиво пожевал губами, — очень. И многое объясняет. Но риск, мой мальчик, разве риск был соизмерим, ты же становился практически беззащитным. И последние события — что случилось? Что вынудило тебя раскрыться? Все решили, что это темные Древние, это так и есть?

— Да. В этот раз они приняли вид стаи ворон, — Дэв нервно сплел пальцы рук, поставив локти на край стола.

— Так почему же ты раскрылся перед ними? Я пытаюсь понять твои действия, мой мальчик, и не вижу в них логики. Почему ты не попытался уклониться от такой встречи, как сделал бы на твоем месте любой здравомыслящий jana[25]? — дядя заинтересованно подался вперед.

Дэв какое-то время помолчал, изучая свои сжатые пальцы, затем поднял просиявшие глаза.

— Если бы мне еще раз представился такой шанс — я поступил бы также. Понимаешь, maatula, они охотились…

— Да ты совсем с ума сошел, — взволнованно и нервно перебил его лорд Бану. — И в каком преображении ты находился?!

— Послушай меня, — мягко остановил его Дэв, — я был должен, понимаешь, ведь они охотились на нее…

Дядя застыл с округлившимися глазами: — Ты… нашел?!

— Да, — просто сказал Дэв, продолжая смотреть на него сияющим взглядом.

— Ты действительно нашел?! Великие боги, я несся сюда, предполагая все, что угодно! Но такое… Боги мои, мой мальчик! — проревел лорд Бану, преображаясь в этот момент: из-под личины добродушного нескладного старика проглянула внутренняя суть хищника, матерого, но еще отнюдь не дряхлого. — Да ты просто убил старика такой новостью! Нашел, ха!

— Поэтому я и не могу вернуться сейчас, ты понимаешь? Я знаю, что отец рвет и мечет, но пусть он даже все силы Рода перебросит сюда — я не уеду! — раздельно проговорил Дэв, пристально глядя на дядю. — Я не могу, не могу оставить ее…

— Кхе-кхе, да ты так меня порадовал! Мой мальчик, уж и не помню таких светлых известий почитай уже последние лет сто! Нет, нет, не переживай, не огорчай старика, я не буду тянуть тебя туда… Я же неофициально здесь, ты помнишь, а? — он весело подмигнул, а затем опять облегченно рассмеялся: — Охо-хо, боги мои, нашел ее! Да ты хоть понимаешь, Дэв, теперь все изменится! Ты ведь сам теперь вернешься домой, мне и звать тебя не нужно, и ищейки к чертям. Ты вернешься вместе с ней! Наконец-то великие боги посылают нам спокойствие.

— Maatula, я пока не могу.

— Да что же… А, ну да, я понимаю! — грохотал лорд Бану, — тебе нужно время, чтобы побольше побыть вместе, без свидетелей, а? — он опять лукаво подмигнул племяннику.

— Это ее последнее воплощение, и она совершенно ничего не помнит.

— Что ты такое говоришь, Дэв? Сколько… ну да — сейчас идет 126 год с момента ее смерти и твоего исхода. Не понимаю, как это может быть последнее? — озадаченно спросил дядя.

— Maatula, — простонал молодой человек, опуская голову на сцепленные руки, — я не знаю, я не понимаю, как это может быть. Проклятье до сих пор действует: редкие ее воплощения доживали до совершеннолетия. У нас совсем не осталось времени, — он продолжал глухо говорить, не поднимая головы. — Я ведь всегда находил ее, и каждый раз было слишком поздно. Это такая мука, так невыносимо — снова и снова оплакивать, терять и вновь брести на поиски, пока еще теплится надежда…

Лорд Бану ошарашено смотрел на него.

— Мой мальчик, но мы ничего не знали… Вся семья, мы… Что все так… ужасно.

Оживление его исчезло, он весь сгорбился, и более чем обычно, напоминал дряхлого старика. Какое-то время оба продолжали сидеть молча, погрузившись каждый в свои мысли.

— Мой дорогой мальчик, тебе выпало непосильное бремя. И ведь твой отец об этом не знает, Дэв… Ему тяжелее всех нас, надеюсь ты понимаешь.

— Отец поймет меня… потом. То есть я надеюсь, что когда-нибудь он сможет понять меня, — глухо, сквозь зубы, сказал Дэв.

— Ты прав, мой мальчик, — тяжело согласился лорд Бану, — знай мы обо всем этом раньше… Нет, не совсем так, не мы, а если бы твой отец знал это раньше — сам смысл твоих поисков наперегонки со смертью — он предпринял бы все возможное для того, чтобы найти тебя, где бы ты ни был! Он бы нашел способ вернуть тебя в лоно семьи!

— Не сомневаюсь, — заметил Дэв, и вдруг улыбнулся. — Вот поэтому-то ты первый кто узнает об этом, кому же еще я могу доверять в большей степени, чем тебе?

— Малыш, — раздумчиво покивал тот головой, — я повидал многое в своей долгой-долгой жизни, я помню юность этого тысячелетия. Я видел влюбленных и сам многократно бывал влюблен. Но я никогда еще не слышал и не встречал ничего, подобного твоей истории. Никто и никогда не находил потерянных… не пытался вернуть ушедших от нас. Потому нас все меньше и меньше… После твоего исходя я часто задумывался, а является ли моя привязанность к старушке Сабине любовью, переросло ли когда-то наше взаимное увлечение стадию влюбленности и стало чем-то большим. Ведь влюбленность отличается от любви так же, как суеверия отличаются от веры, как дождь отличается от реки, как графит отличается от алмаза, как огонь фейерверка от огня доменной печи. Я печалюсь, когда думаю об этом, Дэв… потому что жизнь начинает казаться мне лишенной смысла без этого света. Ты нашел свет, мой мальчик. Отец поймет тебя когда-нибудь. Я понимаю, — тихо закончил лорд Бану.

— Благодарю.

— Дэв, это сложный путь. Ты встал на него много лет назад, но сейчас… Если она совсем ничего не помнит… Она уже видела тебя?

— Да, — с болью ответил тот.

— И не узнала — ведь так? «Где-то молчат влюбленные, не решаясь заговорить, они смотрят друг на друга и хотят сказать, что… Но если один заговорит, а другой закроет глаза, то вся Вселенная изменит свой ход»[26], - процитировал лорд Бану и твердо добавил: — Я хочу помочь! Я сделаю все, что в моих силах.

— Maatula, спасибо. Но, наверное, не стоит, — опустив глаза на исцарапанную поверхность пластикового стола, упрямо начал Дэв, но старик решительно прервал его.

— Мое предложение не обсуждается, малыш! Ты хоть обращал внимание — на кого ты стал похож со своими переживаниями? Ты хотя бы следил за тем, что творится в мире, когда возвращался в себя? Ох, я сомневаюсь в этом. Что ж, займемся твоим обучением экстерном — ты кое-что пропустил в этой жизни: самолеты, компьютеры, телевидение… о, боги мои! И не рычи на меня, мой принц! Если ты в курсе, хотя бы, о самолетах и телевидении, значит не все так уж запущено!

Где-то

— Он вновь появился! Это невыносимо, это так горько. Столько усилий — и все впустую? Неужели ничего нельзя сделать? — мягкий голос звучал невесомо, рассеиваясь во мраке ночи.

— Это закономерно. Этого и следовало ожидать, не предпринимая никаких мер.

— Но все было сделано…

— Не все, и не до конца, если вы того хотели. И это следствие, закономерно вытекающее из неустраненной вовремя причины.

— Да, — мягкий голос звучал теперь зло и отчаянно, а еще страх слышался в нем, сильный страх перед невидимым собеседником. — И эта самая причина не была устранена, потому что ваши слуги не выполнили всех указаний!

— Вновь неверное суждение. Всегда следует давать шанс, и это справедливо. Единственный шанс уравновешивает все совершенное. Шанс, которым воспользовались. Если же кое-кто так мечтал об устранении того, в чем видит корень своих личных проблем — следовало действовать самостоятельно и довести начатое до конца.

— Но время… Время было упущено, и он смог уйти!

— Тогда почему же вы молчали более ста лет? Видимо раньше вас все устраивало?

— Засохший навеки побег могучего дерева — вот что устроило бы меня в полной мере. И вновь придется все начинать заново — я прошу вашей помощи! И на этот раз предприму все, чтобы исключить саму возможность появления подобных «шансов».

* * *

Теперь каждое утро я просыпалась с головной болью — мне постоянно снился старый кошмарный сон, но течение его изменилось. Вначале все повторялось: мелькание женских лиц, сводящее с ума, а затем я в ярости начинала колотить по зеркалу кулаками. Я мечтала его разбить, чтобы это, наконец, закончилось. Когда же мне это удавалось — осколки осыпались с мягким приглушенным шелестом, как увядшие листья. Они во множестве падали на пол, на меня, прорезая руки в кровь, и всегда в них отражался незнакомец с желтыми глазами. Всегда одно и то же, какой-то заколдованный круг…

Утро приносило облегчение, даже несмотря на то, что затылок ломило невыносимо, а глаза болезненно реагировали на утренний солнечный свет. Проснувшись, я теперь первым делом со страхом начинала рассматривать свои руки, мне почему-то казалось, что они, как и во сне, будут все изрезаны стеклом. Все это начало уже отдавать паранойей, и часто по утрам я сама себе бывала противна.

Примерно через неделю после моего выхода на работу я затащила своих друзей на обед в то самое кафе, которое недавно обнаружила. Моя подруга Евгения, а между нами так просто Жека, всю дорогу недовольно ворчала, что приходится тащиться непонятно в какую даль из-за сомнительного удовольствия попить кофе:

— Ну, там хоть булочки какие-нибудь есть? — вредничала она, вышагивая на двенадцатисантиметровых шпильках по брусчатой мостовой и периодически спотыкаясь, когда каблуки застревали между каменными шестиугольниками. — Я есть хочу! Я не привыкла питаться святым духом!

Макс же, напротив, весь наш променад переносил стойко, и, думаю, столь же мужественно отшагал бы с нами за компанию не только пять, а и все десять кварталов, без стенаний и жалоб.

— Есть, есть, — успокаивала я Жеку и продолжала тянуть ее, ухватив под локоть, в нужном мне направлении, — там и булочки есть, и пироги вкуснющие, сама лично пробовала! Вот только не надо тебе моего дурного примера — зачем тебе лишние сантиметры на талии, сокровище ты наше.

— Хочу лишние сантиметры! — упрямилась та, а Макс посмеивался, снисходительно на нас обеих поглядывая.

— Правильно девочки, даешь булочки, пироги и бургеры — и вы будете соответствовать моему идеалу!

Мы подозрительно уставились на него.

— Ну, знаете, Джей Ло, — со смехом поведал он нам, прикрываясь рукой от замахнувшейся на него сумочкой Жеки, — в области попы — самое то будет!

Тут Жека в очередной раз застряла, и Макс, благородно ее вытаскивая, заметил:

— Вот только поднимать вас станет значительно тяжелее!

— Макс!

— А как же, ведь как приятно подержаться за девочку, искренне ценящую булочки!

— Все. Оставь меня! А то у меня плохое предчувствие, кто-то сейчас получит, — Жека пыталась дотянуться до него сумкой, я хохотала.

— Оно обманывает!

— Предчувствие меня еще ни разу не обмануло!

— А сейчас оно бессовестно лжет! У меня моральный облик выше Эвереста!

— С такой высоты довольно легко упасть!

Мы расхохотались и так со смехом ввалились в кафешку. Легкая пикировка моих друзей была делом обычным и регулярно повторялась при их встречах, я же, как правило, выступала в роли рефери, в случае, если они особо рьяно сшибались лбами. Ребята огляделись, принюхались и удовлетворенно плюхнулись на мягкий диванчик за боковым столиком.

— Ну, что я вам говорила? — гордо спросила я, — прикольное местечко, а?

— Аврора, ты настоящее сокровище, — разулыбался Макс, а Жека, благосклонно отметив уютность и ароматность, ухватилась за меню, изучая ассортимент предлагаемых блюд.

— Мяса мне, мяса! — патетически выдала она, — ой, а его тут нету… Так, салатики… гм, кашки… А кто-нибудь знает, как варить гречку? — прикалывалась она.

— Я когда-то знала, как! — в тон ей отвечала я.

— Да, кажется её в воде варят! — глубокомысленно заметил Макс, изобразив «Мыслителя» Родена. Мы удивленно воззрились на него, переглянулись и опять расхохотались.

— Ну, дорогие мои, не знаю как вас, а меня сегодня что-то тянет на сладенькое! — сказала я, изучая меню, — буду вот этот шоколадный пирог с грецкими орехами. Выглядит он заманчиво!

— И я тоже хочу! И я! — присоединились они ко мне.

— А я люблю варенье из грецких орехов! — Жека мечтательно подняла глаза.

— Да, грецкие орехи вообще полезны!

— Точно! Они повышают импотенцию!

— Макс! — дружно завопили мы, — ну ты умора!

Мы продолжали веселиться, ожидая заказ, и я чувствовала себя также легко, как и раньше, как будто не случались со мной разные странности в последнее время, не маячила недальняя уже перспектива поиска новой работы во всей ее пугающей неизвестности.

— Аврора! — прошипела Жека самым своим заговорщицким шепотом и, сделав «страшные» глаза, кивнула куда-то вбок. — Ты только туда пока не смотри!

Я непонимающе смотрела на нее.

— Там такой парень сидит, просто умереть на месте! Не оборачивайся только! — продолжала она шептать осевшим вдруг голосом. — Ой, он смотрит прямо на нас… Ну, Макс! — возопила она, поскольку Макс резко повернулся в указанном направлении, воинственно высматривая, кто же там «смотрит».

Я, конечно же, тоже заинтригованная, повернула голову вслед за ним, напрочь игнорируя шипение подруги. Посетителей в кафе было довольно много — почти все столики были забиты, но его я увидела сразу. Незнакомец, виденный мною здесь же совсем недавно, и многократно виденный во снах, выглядел теперь совсем по-другому: со вкусом одетый в тонкий серебристый свитер, эффектно подчеркивавший прямые развернутые плечи и крепкий торс. Немного вьющиеся темные волосы свободно рассыпались, чуть не доходя до плеч, и эти лучистые глаза очень необычного цвета, как расплавленное золото, которые опять смотрят на меня.

Он встретился глазами с моим изучающим взглядом и улыбнулся, совсем так же, как и в прошлый раз, одними углами губ, очень осторожно. Я вздрогнула от холодного озноба, вдруг пробравшего меня, и, почувствовав, что заливаюсь краской, поспешно отвернулась.

— Видела, да? — возбужденно зашептала мне подруга, искоса бросая в сторону незнакомца завлекательные взгляды. — Ой, он, кажется… Ой, он идет сюда!!!

Я замерла на месте, буквально вросла в диванчик, боясь повернуть голову в ту сторону. Непонятные мне самой ощущения: тревожное предчувствие и страх, сбивали с толку. Зато мои друзья дружно уставились на незнакомца, подошедшего к нашему столику: Жека заинтересованно улыбалась во весь рот, Макс смотрел настороженно и несколько возмущенно.

— Извините меня, — очень приятный низкий баритон, — за нескромность…

Я обратила внимание на ошарашенные лица моих друзей от такого вступления и испуганно осмелилась взглянуть на него снизу вверх. Незнакомец стоял совсем рядом. Очень высокий, стройный, прекрасно сложенный, он улыбающимися глазами осматривал нас.

— Девушки столь очаровательны, что я осмелился подойти к вам в надежде познакомиться. Невзирая на вашего сопровождающего, — и он очень искренне улыбнулся персонально Максу.

— А… — совсем растерялся тот, а Жека тем временем от лица всех нас решительно ответила незнакомцу. — И мы рады познакомиться!

Я продолжала рассматривать его лицо, думая о том, что в жизни не часто встречаются столь интересные мужчины, разве только в кино, или на обложках глянцевых журналов, но в моих снах он производил пугающее впечатление. И мне было страшно и сейчас. Незнакомец, повернувшись ко мне и немного наклонившись, тихо сказал:

— Я хочу представиться — меня зовут Дэв, — и опять неуверенно мне улыбнулся.

Я сглотнула, желудок ухнул куда-то в пустоту, все окружающие звуки исчезли, словно по волшебству; в ушах, словно прибой, оглушительно пульсировало. Я забыла, что в таких случаях полагается что-то отвечать, и только продолжала смотреть на него, не имея сил оторвать взгляд. Кажется, в таких случаях говорят, как кролик на удава. Он, улыбаясь, смотрел на меня, и из какого-то дальнего далека донесся голос подруги:

— А это Аврора…

Мгновенно пробравшая дрожь, когда я услышала свое имя, так мило сообщенное моей подругой этому пугающему человеку, помогла отвести глаза. Уставившись на свои коленки, я слушала, как Жека продолжает знакомиться и обмениваться любезностями.

Ответы этого парня, со странным именем Дэв (интересно, вообще в первый раз слышу такое имя?), удивляли логичной завершенностью и отточенностью каждой фразы. Он изъяснялся невероятно изящно и грамотно: «как дипломат» — подумала я. Жека цвела и пахла, и веселилась напропалую, и даже Макс, кажется, оттаял. Ревниво поглядывая в мою сторону, он не замечал никакого интереса: я смотрела на стол; на вожделенный пирог с грецкими орехами, показавшийся мне сухим и черствым, хотя все его нахваливали; смотрела на посетителей кафе; а моментами пересекалась взглядами с моими друзьями. И только в одну сторону я смотреть боялась. Еще никогда в жизни, как мне казалось, обеденное время не тянулось столь бесконечно, я чувствовала себя столь же неловко и стесненно, сколь приятно, судя по всему, было Жеке.

— О, ну работа в бухгалтерии далеко не так скучна, как ее обычно представляют, на самом деле все это может быть интересным — если любишь работать с цифрами! Я вот почти каждый день должна бывать в банке, но если бы Аврора там не работала, это было бы очень скучно и рутинно. А так, мы можем вместе периодически обедать, и это самый большой плюс! — соловьем разливалась она, покачивая длинной ногой, заложенной на другую. Такая поза очень ей шла, особенно если она была одета в такую короткую юбку, как сегодня. Жека об этом прекрасно знала и беззастенчиво пользовалась, когда желала произвести впечатление.

— Несомненно, — приятный голос, с чуть заметными мурлыкающими нотками, — время, проведенное с близкими твоему сердцу людьми — самое лучшее. Стоит ценить каждую такую минуту. Но разве только совместные обеды? Тем более периодически… Как вы проводите свободное время, тоже вместе?

— В основном да! И… ну, время — по-разному. На выходных мы в основном выбираемся отдохнуть на природу, летом можно добавить пляж и ролики, зимой — лыжи или коньки. Вечеринки любим, о да! Ночные клубы иногда…

— Да, но мы выбираемся только своей тесной компанией! — многозначительно вставил Макс.

— Занимательно, значит, предпочитаете активный отдых и любите танцы?

— Очень, я очень люблю танцевать! — восторгалась моя наивная дуреха.

— Танец красивой девушки — услада для глаз мужчины. Я уверен, что у вас есть природные способности, — бархатный голос завораживал, и Жека таяла, как сливочное масло в лучах солнца, — или вы берете уроки танцев?

— Думаю, все дело в природных данных! — сообщила подруга, и я с отвращением посмотрела на нее, такую самодовольную, как чеширский кот.

— Сегодня, например, мы планировали выбраться в ночной клуб! Вы ведь знаете, какой сегодня день?!

Я, насторожившись, внимательнее прислушалась к их разговору.

— Думаю, да… Сегодня 31 октября 2008 года, пятница, — немного странно ответил он.

— Да, да, и сегодня ночь Хэллоуина! Это так увлекательно! Только представьте себе: все переоденутся в карнавальные костюмы, будут в масках, или раскрасятся, так что никого не узнать — так прикольно! Будут ведьмы, и вампиры, и черти, и кого только там не будет. Будет весело! Я в прошлом году была пчелкой!

— Хм, — весело хрюкнул Макс. — Вот эта вот девица была самой трудолюбивой пчелкой на вечеринке, всех припирала к стенке с вопросом «Жизнь или конфеты»! — и в итоге насобирала столько конфет, что весь остаток вечера потом мучилась, как все это утащить домой. Притом что поделиться ни с кем так и не сподвиглась, жадина!

— А ты был дурацким минитавром!

— Почему минитавром? — оскорбился Макс.

— А это такое карликовое чудище, которое так и не выросло, потому что в детстве курило! — гордо ответствовала подруга и, игнорируя реакцию Макса, продолжала, обращаясь к новому знакомому. — Это и правда будет здорово, я уверена, что повеселимся даже еще лучше, чем в прошлом году!

Я вскинула на беспутную подругу умоляющий взгляд: ну не надо, пожалуйста! Замолчи! Но она летела на всех парусах вперед, совершенно игнорируя мое состояние:

— Вы уже были в «Седьмом небе»? Это на Океанском проспекте. Мы сегодня идем именно туда. Говорят, будет хорошая музыка пригласили какого-то диджея из Голландии, я не помню кого именно… но, говорят, такой весельчак!

— Не имел удовольствия, я совсем недавно в вашем городе, и пока ничего тут не знаю…

— Тогда пойдем с нами! Я покажу, где это. Уверена, что понравится!

— Если вы приглашаете, и ваши друзья не возражают, — последовал ответ, на что Макс энергично покивал головой, показывая, что не возражает, а я промолчала, — я с удовольствием присоединюсь! Одно условие — я заеду за вами, куда вы скажете… если вы не против, конечно.

— О, это было бы здорово! Ну… отлично. Сейчас… — Жека полезла в сумочку и торопливо вырвав листок из блокнота, что-то на нем написала, затем протянула новому знакомому. — Мой телефон — созвонимся вечером, — она кокетливо улыбнулась и, когда мы уже стали подниматься из-за стола, добавила. — Да, и обязательное условие: вход только в карнавальных костюмах!

Мы торопливо понеслись обратно на работу, ежась от начавшего опять накрапывать изрядно уже надоевшего осеннего дождика, поскольку значительно опаздывали.

— Он мне совершенно не понравился! — на ходу заявила я.

— Это же здорово! — радовалась Жека, — зато он понравился мне!

— Угу, он мне показался неплохим парнем, весь из себя такой вежливый, — поддержал ее, как ни странно, Макс, и я замолчала, оставив все свои сомнения при себе. А что я им скажу — что в последнее время мне снятся кошмары с участием нашего нового знакомого?

* * *

День угасал. Вечерний свет серебрил массивные столы, гротескно подчеркивая кипы бумаги, мониторы, органайзеры и еще множество милых сердцу вещичек, от фоторамок до вразнобой и куда попало наклеенных стикеров, которые вечно захламляют рабочие места большинства сотрудников. На моем, например, столе, помимо документов, для удобства рассортированных на кучки по степени срочности их выполнения, живописно располагались корявый кустик привядшего гибискуса, фарфоровая статуэтка мельницы с приветом из Майорки. Монитор украшали разноцветные квадратики бумаги со всякими написанными там важностями и необходимостями, и игрушечные бабочки-магнитики. На ярко светившемся экране две цепочки из отпечатков чьих-то пяток на песке уводили вдоль линии прибоя к горизонту.

Я одиноко сидела в пустом кабинете, подперев щеку, и, глядя на прозрачно-голубые волны, украшенные белыми бурунчиками морской пены у самого берега, не торопилась включать освещение. На грани слышимости, совсем тихо, я слушала звуки любимой песни и подпевала ей: «Hopelessly I'll love you endlessly… I'll give you everything»[27]. Телефон я отключила, твердо решив про себя, что совсем никого не хочу видеть, никуда не хочу идти и ни за что не пойду, пусть хоть на аркане меня тащат.

— Аврор, не дури, — в открывшуюся дверь заглянула немного растрепанная голова Макса.

— Выбросить дypь из головы нетpyдно, но жалко! — уныло отозвалась я.

— Ну, в самом деле — давно же было решено: сегодня идем беситься, танцевать и сходить с ума! — он зашел в пустой гулкий кабинет и, включив освещение, уселся рядом со мной, разрушая хрупкое очарование вечера своей неугомонной энергией. Я посмотрела него: уже переоделся из офисного костюма в джинсы и развеселый полосатый джемпер, и даже волосы чем-то намазал, так что они задорно стоят дыбом и в них отчетливо выделяется пара красных смешных рожек.

— Это же так увлекательно! И уж тем более тебе стоит отвлечься!

— Ты что — в таком виде по улицам ходил?!

— А чего тут такого особенного — по-моему, очень даже ничего! — он задорно подмигнул, — на меня сейчас такая блондиночка засмотрелась! А я ведь даже еще костюм не надел!

Макс очень любил прихвастнуть своими победами над женским полом, и своей дикой популярностью, что нас всегда очень веселило, поскольку внешностью он, мягко говоря, не совсем удался: был невысокий, коренастый, ближе даже к «полноватый». Однако он никогда по этому поводу не комплексовал и был, что называется, душой нашей компании. После пяти минут общения с этим ходячим анекдотом, все изъяны стирались напрочь, а карие глаза, в которых сквозили задор и насмешливость, заряжали ответным весельем. Иногда он, впрочем, знакомил нас со своими пассиями, но ни с кем надолго не задерживался, предпочитая вести веселую холостяцкую жизнь, будучи постоянно рядом, постоянно другом, которому в любой момент можно поплакаться в жилетку.

— А что за костюм?

Он с заговорщицким видом развернул передо мной сверток, который до этого скомканным держал в руках: какая-то мантия, расшитая звездами и полумесяцами, отделанная пышными рюшечками по краю и подолу. Я прыснула от смеху.

— Не совсем понимаю, ты кого будешь изображать: чертика или волшебника-недоучку?

— Не-а, так было задумано, — самодовольно пояснил Макс. — Я сам придумал: сегодня я чертик, исполняющий желания!

— Ты замучаешься это объяснять!

— Конечно, это называется ловля на живца! Ты только представь, вот подходит ко мне прекрасная дева и спрашивает про мой костюм, а я ей начинаю рассказывать. Но тут ведь в двух словах не объяснишь — вот и начало разговора уже положено! Ну, как я? — он, гордясь своей выдумкой, накинул мантию на плечи и немного повертелся передо мной.

— По-моему глупо… и знаешь, может ее стоило бы погладить?

— Ладно, — оскорбился Макс, снимая мантию, — ничего ты не смыслишь в красоте и изяществе! Пошли уже, хватит кукситься.

И мы пошли. Я решила не думать о неизбежной, скорее всего, встрече. Желание было просто отдохнуть и расслабиться в веселой компании. В крайнем случае, буду держаться хвостиком рядом с Максом. Забежали ко мне домой: я покормила свое сокровище, возмущенно мяукавшее, по поводу чего такая суета, а мы не сидим, скажем, в обнимку перед телевизором, без посторонних конечно — он шикнул на Макса. Так, переодевание… Поскольку карнавального костюма не имелось в наличии, я влезла в короткое черное платье и высокие черные сапоги на шпильке. Недрогнувшей рукой вытряхнула из любовно составленной икебаны с искусственными цветками стрелиции несколько веточек, потом придумаю какую-нибудь другую композицию, и приспособила их себе вокруг шеи, словно изысканное ожерелье. Один цветок воткнула в высоко подобранные в хвост волосы, а еще, в кои-то веки решила накрасить губы ярко-красной помадой, в тон цветам.

— Ну, а как я? — подобно тому, как раньше спрашивал мой друг, вопросила я у него, выходя в зал, где он уже успел расположиться за ноутбуком и увлеченно раскладывал пасьянс. Он обернулся и, с ног до головы меня осмотрев, хрипло ответил: — Просто загляденье!

Я глупо засмущалась, ну почему у Макса иногда получается вогнать меня в краску? И, чтобы замять возникшую неловкость, деловито сказала: — Тогда выходим!

С Жекой мы договорились встретиться около аптеки, расположенной посередине между ее домом и моим, в 10 часов вчера. Поскольку мы пришли немного раньше намеченного, то Макс развлекал меня разными житейскими байками и анекдотами собственного сочинения. Я смеялась, зябко кутаясь в свой тонкий плащик, и от его великодушных предложений погреться в обнимку, отказывалась. В какой момент в сторону аптеки свернул тонированный черный автомобиль с хищной литой мордой, вытянутой, как у акулы и надменно изогнутыми фарами, я не заметила, но когда Макс вдруг замолчал и внимательно всматриваясь, даже вытянул вперед шею, я тоже оглянулась.

— Посмотри, какой красавец, Аврора, — присвистнул он. — Это же Инфинити ФХ50!

— Симпатичный, — подтвердила я, искренне не понимая причины, по которой он впал в экстаз.

— Да ты только подумай, это же эксклюзивный кроссовер, у него движка на пять литров! Он летает, как ракета!

Роскошный автомобиль, между тем, остановился рядом с нами, и мы замолчали, пытаясь что-либо рассмотреть за темными стеклами. Водительская дверца открылась с противоположной от нас стороны, и из салона появился давешний знакомый с таким чуждым и непонятным именем — Дэв. От его наряда мы дружно раскрыли рты, поскольку одет он был подобно дворянину семнадцатого-восемнадцатого века. Длинный темный плащ скрывал большую часть наряда, но было видно камзол, или как он там называется, и даже кружева. А из-под плаща виднелись сапоги из кожи тончайшей выделки (или я в этом ничего не понимаю), эдакого старомодного покроя с отворотами.

Желтые глаза, немного посмеиваясь, оглядели нас обоих, а затем он шутливо приподнял за край широкополую шляпу с пером, здороваясь с нами и преобаятельнейшим образом улыбаясь. Макс только пришел в себя, и открыл рот, дабы, судя по всему, ехидно прокомментировать подобное одеяние, и припомнив наверняка свое собственное — как послышался игривый голосок.

— Какие сегодня все пунктуальные! Привет еще раз, рада всех видеть! Не надо делать удивленных движений руками, — и нарисовалась Жека. Про ее наряд трудно было что-то сказать, поскольку она была одета в плащ в пол длиной.

— Прошу, — Дэв галантно распахнул перед нами заднюю дверь своего монстрообразного автомобиля и, поскольку Жека сразу подплыла к нему поближе, первую ее туда же и подсадил. Макс радостно кинулся следом и, лихо заскочив в салон, принялся крутить головой, восхищенно обозревая внутреннее убранство. Затем, вдруг обратив внимание, что я замешкалась и продолжаю стоять, сделал попытку выбраться обратно, но Дэв эффектно прихлопнул дверь прямо перед его носом. И перед моим.

— Аврора, думаю, что вам будет удобнее присесть со мной рядом, на переднем сидении, — он продолжал улыбаться, и, видя мою нерешительность, протянул руку, приглашая взяться за локоть. Я стояла столбом.

— Пройдемте же, ваши друзья ждут, — настойчиво повторил он, продолжая протягивать мне руку.

Пришлось преодолеть свое оцепенение и вынужденно последовать предложению, едва прикоснувшись пальцами к бархатистой материи его рукава. Мы прошествовали вокруг автомобиля, и он безукоризненно вежливо открыл дверь, предвосхищая мое намерение открыть ее самостоятельно. По-старомодному помочь мне забраться внутрь он не успел, я буквально вспорхнула по высокой ступеньке. Взгляд, обращенный на меня, был таким мрачным, что я как села, глядя прямо перед собой на дорогу, так и просидела все то время, пока мы добирались до ночного клуба. Он тоже молчал, и только мои друзья вразнобой руководили сзади, в каком направлении следует ехать. Уже на месте, едва я попыталась выскочить на свободу, дождавшись, пока он припаркуется, как он мистическим образом оказался около двери, протягивая мне ладонь — проигнорировать было невозможно. В следующее мгновение мне показалось, будто мощный разряд электрического тока прошел между нами.

Потрясение, шок, так что слезы внезапно навернулись на глаза, а сердце остановилось и замерло на мгновение. Это было мучительно, непередаваемо. Я не помнила, как надо дышать, меня надо было научить этому заново. Я споткнулась, и кубарем полетела бы вниз, если бы он меня не удержал. Руки были такие горячие, что я почувствовала их обжигающее прикосновение сквозь тонкую ткань. Едва сдерживаясь, и одновременно отталкивая эти руки, я отстранилась и увидела над собой золотые глаза: в них кружился океан тех же чувств, что испытывала я.

— Не бойся меня, Аврора! Умоляю — не бойся, — шепнул он мне, внезапно переходя на «ты». Вокруг стоял гомон разношерстной толпы, пробиравшейся ко входу в клуб, гремела музыка, слышался звонкий смех и рев продолжавших подъезжать автомобилей, но его я услышала.

А потом налетевшие друзья схватили меня в охапку и все завертелось! Полуобнаженные ведьмочки на входе, вручавшие всем значки в виде черепов с горящими глазами; шальной ведущий в костюме скелета, сначала объявлявший номера таинственным, а под конец уже хриплым сорванным голосом. Мотающиеся по залу белые привидения и зомби, в свисающих до пола якобы окровавленных тряпках. Весело скалящие зубы вампиры и вампирессы с темными кругами под глазами, в развевающихся мантиях или готичных черно-красных платьях. Оборотни, с масками волков на голове и, неотличимыми от настоящих, накладными хвостами и когтями. В толпе обнаружилось даже несколько Карлсонов, которые живут на крыше — они носились, гудя пропеллерами и расталкивая не успевших вовремя увернуться накладными животиками. Были пираты в самом популярном образе последнего времени — капитана Джека Воробья с подведенными глазами, которые так нравятся девушкам разного возраста. Развеселый Али Баба нежно прижимал к себе двух потрепанных ангелов со сбившимися набекрень нимбами, а Гарри Поттер выпивал на брудершафт с Кинг Конгом. Маркиз де Сад, парочка ниндзя и вездесущие ведьмочки затеяли водить хоровод и бегать паровозиком, вовлекая всех в веселую кутерьму. Словом кого там только не было!

На всю катушку гремели кельтские мелодии, наложенные на электронное звучание, так что закладывало уши, и объясняться можно было только языком жестов. К потолку возносились десятки, а то и сотни разноцветных воздушных шаров, а когда они лопались — на танцующих просыпалось конфетти и серпантин. С потолка свисали на длинных нитях настоящие тыквы с прорезанными страшными мордами, и горящим внутри светом. Удивительные гости и события на сцене беспрестанно сменяли друг друга, и действо периодически перемещалось в зал, увеличивая сумасшествие праздника: шоу-балет с танцем ведьм, демонический костюмированный стриптиз; конкурсы а-ля «Trik or trak» («Угощай или пожалеешь»). Кульминацией стал вывоз огромного торта в виде тыквенного фонарика, из которого, извергая огонь, выбрался симпатичный зеленый дракончик, станцевавший забавную джигу на потеху всем присутствующим.

Нашей компании существенно прибавилось — набралось около двенадцати человек знакомых, решивших тоже сегодня повеселиться. Жека, безусловно, блистала на общем фоне: сегодня она была воинствующей амазонкой, где-то для антуража даже раздобыв бутафорское копье, ее обнаженные плечи и на грани приличий прикрытая грудь, усыпанные блестками — обеспечивали ей полномасштабный фурор. Однако Дэв на нее не смотрел, чем вызывал немалое раздражение моей подруги. Он смотрел на меня, поневоле притягивая мои ответные взгляды на протяжении всего вечера, словно бы он был магнитом, словно он был центром водоворота. И весь вечер я была напряжена, как тонко натянутая струна. Я почему-то слышала все его реплики, адресованные нашим приятелям, хотя и старалась держаться от него подальше, и расстояние между нами зачастую было приличным, а вот обращения других ко мне пусть даже с минимального расстояния, даже если орали на ухо — расслышать удавалось не всегда — такой стоял дикий шум.

Наконец, когда все изрядно подустали: натанцевались, оглохли, выпили терпкого красного вина, вдоволь натолкались в общем бедламе, и напробовались торта и разнообразных конфет, кого-то осенила светлая идея немного отдохнуть и покурить кальян. После того, как Дэв (кто ж еще?) немного пообщался с администратором, а затем и с директором клуба, мы со всем возможным комфортом были препровождены по длинному коридору куда-то далеко вглубь заведения, где, наконец, попадали на мягкие низкие диванчики, блаженно вытянув ноги. Комнатка была уютной и круглой, а главное практически изолированной от шума: еле слышно доносились только удары басов. Персонал поспешно устанавливал для нас огромный кальян с несколькими трубками — только легкий, попросили мы, фруктовый. Нам также принесли подносы с дымящимся кофе, свежезаваренными черным и зеленым чаями, и куски того самого торта, на который многие грустно посмотрели, украдкой расстегивая верхние пуговички на тугих поясах.

По случаю Хэллоуина ребята стали рассказывать соответствующие анекдоты, вроде:

«Беседуют два вампира:

— Коллега, как вам нравится вон та длинноногая блондинка?

— Мне больше нравится толстяк, что рядом с ней. В нем крови литра на полтора больше»

Или:

«— Какая разница между феей и ведьмой?

— Год совместной жизни».

Ха-ха, дружно хохотали мы, даже если анекдоты были и не такими уж смешными, просто мы достигли той самой счастливой нирваны, когда веселит даже просто показанный палец. Впрочем, чуть позже, вдоволь насмеявшись, мы перешли на страшные истории, какие все во множестве знали еще в детстве, и сейчас все по очереди блистали красноречием, кто-то косноязычно, а у кого-то так действительно получалось захватывающе, и мы ахали и все вместе боялись. Ну, все же знают, что бояться вместе совсем не страшно, а очень даже увлекательно! А потом, еще не раз приложившись к красному вину, перешли на совсем уж душещипательные истории про любовь и печальные красивые легенды… И когда Дэв неожиданно взял слово, все прислушались, исподволь ожидая от него чего-то необычного и таинственного, столь же волнующего и интригующего, каковым и был он сам в наших глазах, словно явившийся вдруг принц из сказки.

— Как вы думаете, откуда пошло выражение «Кошка, которая гуляла сама по себе?», — хитро вопросил он, и, когда сразу половина собравшейся компании проблистала знанием творчества Киплинга, продолжил. — В общем-то, верно, однако эта фраза имеет куда более глубокий и древний контекст, с ней связана целая легенда. Очень старая, давно и тщательно забытая… лишь эхо ее отголосков порой доходит к нам в сказаниях поэтов. Но есть историки, и есть баснописцы, их пути никогда не сойдутся, я же расскажу вам легенду.

Проклятье из-за любви и проклятье на любовь — что может быть страшнее? — наш таинственный рассказчик грустно всем улыбнулся, по очереди обводя глазами всех в нашем тесно сплоченном кружке и притягивая, как магнитом, к себе всеобщие внимательные взгляды, продолжил повествование.

— Жила некогда прекрасная могущественная царица, и целая страна, простиравшая в те времена свое влияние на два континента, поклонялась ей как живой богине, отождествляя ее грацию, изящество и красоту с кошкой, древним символом процветания той страны. Властолюбие, алчность и надменность были ее советниками, о ее коварстве враги слагали легенды, друзья же для властителей непозволительная роскошь. Добро и зло в душе каждого идут рука об руку, как свет, неотделимый от тени, и светом жизни царицы был ее царственный возлюбленный, владыка другой державы. Смеясь, она говорила ему: «Я гуляю сама по себе, и делаю только то, что хочу», а он любовался ее смехом, собирая как драгоценные бриллианты нечастые встречи. И поистине слепы были люди, даже его собственные подданные, боявшиеся и ненавидевшие странного мудреца, за глаза называя его «драконом» за то, что он неутомимо расширял горизонты личной вселенной все новыми знаниями. Они называли это мракобесием, он презирал их невежество.

Слава мудреца, ведающего сокрытое, могучего колдуна, шутя играющего судьбами людскими, оказалась изменчивой, слепой от любви. Предательство царицы, которой наскучили его сияющие глаза по утрам, погрузило его в ночь, гораздо более черную, чем темница в его собственном замке, видеть которую ему было суждено еще многие, многие годы. А люди радовались, приняв своим повелителем «освободителя» от ненавистного чернокнижника, приятного всем обычной мужественной красотой, ценящего красивое оружие и красивых женщин, совсем не интересующегося пылящимися в огромных библиотеках древними манускриптами. Потом говорили, что дракон умер, проклиная род царицы — его собственный род, ибо у них был сын; умер, проклиная и род, занявший его трон, и только возненавидеть собственный народ он так и не смог. А быть может, он освободился и канул в безвестности — никто не знает, и некому помнить…

— Это еще не конец истории — лишь присказка, — улыбнулся Дэв своей особенной ободряющей улыбкой. — Проходили годы, годы слагались в столетия, и стали поговаривать, что проклятье действительно существует. Два проклятых рода так и не объединились, упрочив свою силу. Все их попытки установить сотрудничество неизменно оканчивались крахом, касалось ли это дел торговых, финансовых, управления государствами и своими собственными империями — стоило пересечься их интересам, и следовали столкновения. Постепенно две семьи стали держаться друг от друга подальше, сохраняя вооруженный нейтралитет. Никто не пытался преломить ход истории, не делал попыток побороть древнее зло, а возможно, не находилось достаточно веских причин, чтобы встать на этот путь, рискуя жизнью…

Но однажды, прошло уже столько времени, что сквозь пыль веков древняя легенда многим казалось не более чем печальной сказкой, встретились двое юных, принадлежащих к соперничающим родам и полюбили друг друга со всем пылом и безрассудством первой любви. Любви, похожей на бушующее пламя пожара, на взрыв сверхновой звезды. Любви, подобной цунами, сметающему все на своем пути, столь неодолимым и сильным было их взаимное влечение. Их встреча была немыслима, ибо всё и все были против, однако так было предопределено, и так случилось. Весь мир лежал у их ног, и вся бесконечная жизнь еще была впереди, но между ними стояла необъятная пропасть целых поколений вражды их семей, расколотая проклятьем.

Тайные свидания — украдкой, урывками, вырванные у злой судьбы мгновения счастья, а потом долгие месяцы ожидания. И только переписка позволяла им не сойти с ума вдали друг от друга, но благодаря именно письмам они познавали себя и своего избранника, уже не мысля далее прежней жизни, которая была до встречи, жизни без любви и света в ней. Но все тайное рано или поздно становится явным, и случилось так, что оба их Рода обо всем узнали, но ничего не смогли с этим поделать. Истинная любовь не бывает гибкой — заточение и изоляция только накаляют ее; она может стать манией, болезнью или помешательством, если разлука становится невыносимо долгой, и владыки семейств, скрепя сердца, вынуждены были помириться, дабы не потерять обоих наследников.

Уже назначена была свадьба и два рода, так долго избегавшие друг друга, стали приглядываться к бывшим соперникам. А отец девушки, соглашаясь на брачный союз влюбленных, поставил условие об усилении охраны молодых, все же помня и опасаясь старого драконьего проклятья. Все возможные меры были приняты со стороны обоих родов и не их вина, что они оказались не способны предусмотреть, в какой момент и куда ударит древнее зло — с судьбой бороться было бессмысленно. Стоило юному принцу коснуться невесты рукою мужа в их первую брачную ночь, стоило заветным и сладостным ласкам объединить их союз, как проклятье вступило в силу: ядовитая змея, затаившаяся в цветах, что во множестве украшали брачное ложе, укусила девушку, и она умерла на руках у возлюбленного…

Свет далеких звезд погас, и непроглядная тьма затопила сердца, и сошли с ума тогда все родные, потеряв сразу обоих, ибо принц… О, с ним сложнее всего, поскольку он не поверил в смерть любимой, не в физическую, с этим спорить было невозможно, но в духовную. Он не хотел жить с осознанием свершившегося, как многие другие до него, ибо жить ему стало и вовсе незачем. Он ушел искать ее, странствовать по белому свету, веря, что она еще возродится в человеческом теле и он узнает ее — ибо души наши возвращаются, перерождаясь в муках. Вот только… разбудить память сердца почти невозможно, немыслимо, и не сохранилось ни одного предания, показывающего, что это когда-либо у кого-то получалось.

Все молчали, пытаясь разобраться в собственных ощущениях, а что же это мы слышали сейчас? Напряжение странной повести схлынуло, оставляя лишь флёр рассеянного в воздухе волшебства, и кто-то из девушек, дрожа, задал вопрос, занимавший нас всех и совершенно сводивший с ума меня.

— И чем же это закончилось?

— У этой истории нет конца, — грустно ответил Дэв, опять пристально посмотрев на меня, словно ставил многоточие, — он еще не написан в книге судеб. И принц все так же ищет свою любимую, без надежды, что она узнает его, или вообще вспомнит саму себя…

И все перевернулось, встав на места: не на те, привычные, где все мои сложившиеся жизненные устои и само понимание жизни, до этого громоздились, обрастая пылью, а на самые верные и правильные, туда, где и должно было быть всегда.

Глава 3. Танцующие на вулкане

«Любовь — восхитительный цветок, но требуется отвага, чтобы подойти и сорвать его на краю ужасной пропасти».

Стендаль

Россия. г. Владивосток

Ноябрь и половина декабря пронеслись мимо, прокружив в вихре сальсы. Дни пролетали молниеносно, сливаясь в единое многоцветье, словно я внезапно оказалась в скоростном поезде и, не имея возможности сойти на знакомой станции, стремлюсь куда-то с ультразвуковой скоростью, куда-то в неизвестность. Это было немного пугающе, безусловно безрассудно и безответственно, но черт побери, если это не было увлекательно, волнующе и весело!

Стремительно и неудержимо, весь в радуге неоновой рекламы с объявлениями «Sale», хрустом почти ежедневно сыплющего снега, мандариновым запахом и заметной ноткой массовой истерии, надвигался Новый 2009 год. В магазины невозможно было зайти: народ толпился там, казалось с утра до вечера, с энтузиазмом сметая с прилавков все: забавные статуэтки быков и коров; всевозможных форм и расцветок восковые и гелевые свечи; брелки для ключей и разномастные календари; сверкающие елочные украшения и прихотливо перевивающиеся гирлянды. Впрочем, в вечерние часы «пик» заходить туда становилось тем более нежелательно: водоворот толпы затягивал и, невольно поддаваясь всеобщему ажиотажу, ты тоже обзаводился какими-нибудь милыми незначительными пустяками — будущими презентами. Шампанское и игристые вина скупались ящиками. Шоколад и конфеты в красочных упаковках становились самой ходовой валютой, поскольку все активно их друг другу дарили и передаривали, обмениваясь любезностями, заверениями в наилучших чувствах и пожеланиями удачи и процветания. Хотя и чувствовалось в этой подготовке к самому любимому народному празднику некоторая натянутость; и расходы подсчитывались более скрупулезно; из скудеющего бюджета выделялись куда как меньшие средства, по сравнению с прошлыми годами; и подарки выбирались чуть менее дорогостоящие, чем раньше, но все равно все с нетерпением ожидали прихода Праздника с большой буквы, ведь так хочется верить в чудеса и мечтать, что уж в новом то году жизнь непременно наладится, и все будет в сто, нет, в тысячу раз лучше.

После той памятной ночи мы с Дэвом стали встречаться, если можно так охарактеризовать наши робкие попытки узнать друг друга поближе. Каждый вечер он заезжал за мной на работу на своем акулообразном монстре, и мы ехали куда-нибудь в кафе, или выбирались в кино, или просто бродили по морской набережной при хорошей погоде, что бывало редко в зимние месяцы.

— Здесь холодное море, — говорил Дэв, наблюдая за свинцовыми неповоротливыми волнами, набегающими на мокрый темный песок, и худенькой фигуркой русалки недалеко от берега, любовно изваянной безвестным для меня мастером, казавшейся несчастной и очень замерзшей. — Здесь мало солнечных дней, но мне нравится этот холмистый прибрежный город, такой суетливый и взбалмошный, еще такой неустроенный, но красивый своей особенной красотой… Ты любишь его, — подметил он, — любишь слушать плеск волн на закате.

— Люблю, — соглашалась и не соглашалась я, — и Владивосток не всегда такой холодный: тем приятнее после долгого ожидания, после зимней стужи, вновь радоваться теплому лету, щекой ловить июньский бриз. А как красиво море, расцвеченное лучами солнца, всегда вечное, всегда разное — оно дарит жизнь моему городу и множеству своих невидимых обитателей.

Он улыбался мне в ответ, в лучистых глазах — озорные смешинки.

— Море бывает и бездушно-жестоким, — немного помолчав, добавила я, — с той же легкостью, словно играя, оно может забрать своё. Равно, как и не принадлежащее ему…

Белая пена в моей памяти валом захлестывала окружающий мир, но говорить об этом не хотелось. Не сейчас… никогда в будущем. Участливый взгляд, и никаких вопросов — он понимал.

Меня постоянно преследовало чувство «дежа вю»: я часто могла заранее предугадать, что он мне ответит, как он это сделает, с какой интонацией. Даже мимика лица была родной и знакомой — вот сейчас он криво усмехнется углом рта, глаза при этом сужаются, делаются хитрыми-хитрыми; теперь нахмурится и между бровей складывается вертикальная морщинка. Он мог задорно хохотать, словно мальчишка, весело ероша свои волосы, над моими неумелыми шутками (это друзья у меня приколисты с рождения, а я даже анекдоты толком не запоминаю). Мог улыбаться моей неуклюжести, когда я в очередной раз, невзначай так что-нибудь разбивала или врезалась в мебель, и я никогда не обижалась — это было невозможно, поскольку я сама провоцировала действительно комичные ситуации и смеялась вместе с ним. Ну а если мне было больно — он не смеялся, он всегда это чувствовал и находил слова утешения, мгновенно испарявшие все мое огорчение. И только одного он никогда не делал — не прикасался ко мне, даже случайно. Я, впрочем, тоже отлично помнила то, похожее на удар током ощущение от прикосновения его незащищенной одеждой руки и боялась почувствовать его повторно.

Нравился ли он мне — да, очень, его обаянию и уму невозможно было противостоять. Была ли я влюблена — совершенно определенно нет, хотя это и было странно. Моя импульсивная натура, склонная к безрассудству, раньше иногда меня подводила — и я не раз влюблялась по уши с первого взгляда: и в школе, и в университете, хотя это чувство всегда очень быстро проходило, стоило получше узнать человека и наступало разочарование. Наше более чем странное знакомство с Дэвом носило на себе отпечаток чего-то пугающего и недосказанного, чего-то такого, чему я затруднялась дать какое-либо определение. Но одновременно с этим я не уставала восхищаться им и с каждым днем все сильнее увлекалась.

— Ты очень чисто говоришь на нашем языке, практически без акцента, — сказала я ему, узнав, что он постоянно живет в Западной Европе, в Швейцарии, а в России находится по каким-то семейным делам.

— Да, я в общей сложности несколько лет провел в вашей стране: был и в Москве и в Петербурге, и в Новосибирске и еще во многих городах мне уже довелось побывать, пока я не оказался здесь…

— А Европа — какая она?

Дэв был необыкновенным и интереснейшим собеседником, обладающим обширными, прямо-таки энциклопедическими познаниями о культурах множества стран, их традициях и обычаях, о разнообразнейших стилях в архитектуре и искусстве. Об исторических событиях он вообще мог рассказывать часами, притом так описательно и вдохновенно, что возникало ощущение, будто ты сам принимал в них участие.

— О да, Европа… Можно так сказать, что я бывал во всех ее странах, — отвечая на мой вопрос, он чему-то задумался и улыбнулся, — правда, это бывало в разное время и кое-что могло измениться.

— Потрясающе! Как ты успел так много?!

— Семейный бизнес — мне приходилось много путешествовать, а еще, — он странно посмотрел на меня, — у меня было очень важное дело… которое я никак не мог решить. До последнего времени.

— А сейчас? Оно решено?

— Еще нет, не совсем, — ответил он, улыбнувшись теплыми золотистыми глазами, — Но я надеюсь…

— Расскажи мне об этих странах, где ты побывал! — взмолилась я, — это так увлекательно! Будь у меня возможность путешествовать — я бы объездила весь мир! Знаешь, обожаю смотреть Дискавери и подобные передачи!

— Ну, хорошо, — Дэв ненадолго задумался и начал рассказывать.

— Начну, пожалуй, с самых западных. Итак, Португалия — древняя морская страна, расположенная вдоль побережья Атлантики, а сами португальцы в большой мере ощущают себя нацией мореплавателей, думаю, ты помнишь Васко де Гама? На мой взгляд, самая красивая часть страны — северная, это область Минью, с ее зеленеющими и влажными холмами и скалистой береговой линией. А столица — Лиссабон, влюбляет в себя с первого взгляда, эдакий уютный и немного провинциальный город, при всей своей оживленности и космополитичности.

При упоминании знойной Испании, омываемой водами Атлантики с севера, и Средиземного моря — с юга, сразу вспоминаются бои быков, толпы на пляже, замки и мавританские дворцы, однако культура этой страны столь многогранна, что при поездке на север тебе может казаться, будто ты находишься в Ирландии, а с юга страна напоминает Марокко. Столица страны — Мадрид, расположена практически посередине и сочетает в себе характерные черты севера и юга. Его называют официальной культурной столицей Европы, поскольку этот современный город приятно удивляет средневековыми зданиями, узкими улочками и переулками, в музеях хранятся произведения испанского искусства: монархи приобретали выдающиеся коллекции живописи, которые составляют основу музейного собрания Прадо. Когда-то в Испании свирепствовала жесточайшая в Европе инквизиция, а сейчас — это страна музыкальных фестивалей и шикарной городской жизни. Впрочем, я там не бывал довольно давно.

Франция — одна из красивейших стран Европы, все ее области выглядят по-разному, учитывая архитектурные стили, изыски кулинарии и даже диалекты. В стране очень много достопримечательностей — от северных готических соборов, бульваров и музеев Парижа и до памятников древнеримской эпохи на юге. Мое личное предпочтение — прохладные гористые местности. Конечно же, во Франции — это Пиренеи, там причудливо смешаны разные народности: на языке басков общаются на западе, на провансальском наречии — на севере и по-каталонски на засушливом востоке. И почему-то мне кажется, что тебе по духу наиболее близкой показалась бы Ницца, да и все Лазурное побережье с его упоительной береговой линией, которую поэты сравнивают и с бедром обнаженной красавицы, чуть привставшей из средиземноморских вод, и с очертаниями скрипки, а эллины прозвали это место «Никкейя» — победа.

— Победа, — задумчиво повторила я, — как же сами французы, должно быть, любят этот город. Тоже город у моря, как и тот, в котором я выросла, но море совсем другое — прогретое лучами солнца, лазурное.

— Боже упаси назвать жителей Ниццы французами, — сделав серьезное лицо, сказал Дэв, — Посмотрят, как эллин эпохи Гомера на какого-нибудь случайно попавшего в Афины варвара, и поправят: «Мы — не французы, мы — nisoises!»

— Раз уж ты просила описать страны, то послушай дальше, — улыбнувшись моему смеху, продолжал он, и озорные бесенята плясали в глазах. — В Ирландии привлекают озера, заливы в дождливой туманной дымке, каменистые пустоши и дикие берега, а также общительное население и народная музыка. Это страна, в которой до сих пор верят в существование маленьких зеленых человечков и чудовищ; в которой центром общественной жизни являются пивные-пабы. Страна, в которой гордый и мятежный дух ее жителей сочетается с теплым гостеприимством. Я очень люблю бывать на полуострове Дингл — там потрясающе красиво — головокружительные скалы перемешаны с протяженными песчаными пляжами.

Я слушала его бархатный голос, затаив дыхание, а перед глазами разворачивались дальние видения: прекрасные старинные замки своими шпилями возносились ввысь, к синему-синему небу; колыхающиеся разнотравьем зеленые равнины обрывались поросшими лишайником скалами прямо в беснующееся далеко внизу свинцовое море; прозрачные озера в жемчужных ожерельях гор, покрытых ледниками; поныне величественные развалины древнеримских или кельтских сооружений… Поистине, Дэв был талантливым рассказчиком.

— А вот берега хмурого Альбиона мне не столь близки по духу, кроме, разве что Шотландии, маленькой несломленной страны, обладающей всего несколькими плодородными равнинами в цепи горных отрогов и сумевшей сохранить свою культуру в большом государстве. Впрочем, не только Шотландия, есть еще удивительно приятные места — это живущие своей особой жизнью университетские города. Ты знаешь, что в Оксфорде есть Дуб Чеширского Кота, и свой собственный Мост Вздохов? А с башни Карфакс открывается великолепная панорама города с его сказочными башнями, желтовато-коричневыми куполами колледжей и церквей. Оксфорд еще называют «городом романтических шпилей», хотя также верно было бы назвать его «городом студенческого буйства», поскольку по сохранившейся до наших дней традиции студенты несколько раз в год устраивают всеобщие попойки. После торжественной части начинается массовое веселье, когда большинство участников основательно напиваются и прыгают с моста в Темзу. Прыгают в любую погоду, в одежде, в том числе в смокингах и весело барахтаются в воде. Жителей Оксфорда очень развлекают такие мероприятия, поскольку студенческая братия почитает своим долгом обязательно декламировать творения классиков: от Вергилия до Байрона и особо отличившимся зрители аплодируют. Польщенные студенты раскланиваются в ответ, но… весьма своеобразно: поворачиваются спиной, снимают штаны и показывают голый зад, — смеялся Дэв.

— Хм, у меня странное чувство, — улыбнулась я ему. — Ты так рассказываешь про студентов… знаешь, с особой симпатией, что ли…

— Ну, пожалуй, я не удержался, — Дэв смотрел своими лучистыми глазами, и я улыбалась ему в ответ. — Я ведь учился там…

— Да ты что?! Это же здорово!

— Пожалуй, — согласился он, пожав плечами.

— Неужели у тебя есть ученая степень? С ума сойти!

— Угу, — буркнул Дэв, по всей видимости, не придавая этому убившему меня наповал факту, особого значения, — у меня две степени: доктора философии и мастера экономики управления — последнее было необходимо для семейного бизнеса.

Я замерла, раскрыв рот: — Вот это да!!!

— Да неважно, в общем-то, — небрежно махнул рукой мой странный приятель. — Давай лучше я расскажу тебе о стране, в которой родился, и в которой по-прежнему живет моя семья. Хотя, знаешь, мы все склонны к частым переездам, и бывало, что надолго уезжали и жили в других местах. Швейцария — удивительна: величественные Альпы с их плюшевыми склонами, заснеженными вершинами, бесчисленными озёрами, реками, лесами, водопадами и обилием цветов и цветущих кустарников, а еще аккуратные дома, чистые улицы и дворики, приветливые люди, бережно относящиеся к природе и друг к другу. Однако самые высокие горы — не Альпы, они находятся южнее, на границе с Италией, там, где возвышается пик Маттерхорн. Страна маленькая, но очень комфортная. Ее города: кокетливая Женева, чудесный Цюрих, город с итальянским шармом Лугано, красивейший Люцерн, шикарный курорт Монтрё с Шильонским замком — столь разнообразны, потому что здесь французский дух свободомыслия смешан с истинно немецкой практичностью и педантичностью, а буйные средиземноморские нравы юга страны привносят в этот букет терпкий и острый вкус пряностей. Из всех швейцарских городов Берн самый очаровательный — он расположен в излучине быстрой реки Ааре. Его тихие мощеные переулки с домами из песчаника мало изменились за пятьсот лет — занимательно, что город с населением, едва превышающем две сотни тысяч человек, является столицей одного из самых экономически развитых государств.

— Удивительно, — мне сдавило горло, — ты так рассказываешь, что я будто переношусь туда и вижу все наяву. Это как сон в осознанном состоянии — ты можешь поверить, что так бывает? Я действительно вижу это!

— Я верю тебе, Аврора, — медленно сказал Дэв, теплые медовые глаза мягко смотрели на меня, — возможно, я рассказываю тебе все это, пытаясь воскресить твою память?

— Не понимаю, — пролепетала я, удивленно на него посмотрев. Это был не совсем тот ответ, которого я ожидала, а впрочем, Дэв только и делал, что постоянно удивлял меня.

— Ты веришь в переселение душ?

Я в ответ только покачала головой, продолжая недоумевать, к чему он клонит.

— Многие религии учат тому, что душа бессмертна и может жить бесчисленное число раз, перерождаясь, — он внимательно смотрел на меня, золотистые глаза уже не улыбались, а были такими… уставшими, что захотелось прижать его к себе и успокоить, о чем бы он не переживал в данную минуту. Я даже потянулась к нему рукой, но потом остановилась и вслух сказала:

— Да, я слышала об этом. Но, знаешь, не слишком-то верю…

Дэв ничего не ответил. Он долго молчал, опустив глаза, а затем спросил:

— А ты могла бы поверить, что жила когда-то в одной из тех стран, о которых я тебе рассказывал. Что твой сон наяву — просто твои воспоминания, оживающие от моих рассказов? — он еще немного помолчал и, глядя на меня своими глубокими золотистыми глазами с расширенными зрачками, грустно добавил. — Ты могла бы поверить, что когда-то, возможно, знала меня?

Я смущенно улыбнулась, совершенно теряясь, и не зная, как реагировать на подобное заявление: обернуть все в шутку было сложно. Дэв продолжал смотреть на меня очень странным, испытующим взглядом.

— Н-не знаю. Это, пожалуй, слишком фантастично звучит…

— Да, пожалуй, — эхом отозвался он, и видно было, как через силу улыбнулся.

— А в Америке тебе доводилось бывать? — задала я первый пришедший в голову вопрос, чтобы растворить вязкую тишину.

— Нет, — задорно улыбнулся Дэв, — ни в Северной, ни в Южной — еще не бывал. До сих пор не возникало необходимости, но, думаю, что туда обязательно стоит съездить!

Так мы и общались, и я теперь с нетерпением ждала каждой новой встречи с этим замечательным человеком: он придавал мне новых сил, будто глоток бодрящего свежего воздуха. Он дарил мне возможность мечтать. И даже в компании друзей мне теперь было далеко не так интересно: с ними было весело — о да, но ни один из них не давал мне такую чарующую возможность черпать новые знания, будто из неиссякаемого источника, никто из них не мог заменить его ободряющую улыбку, так осиять золотистыми глазами, понимая без слов.

Дела на работе у меня обстояли неважно, если быть более точной в определениях — они обстояли неважно не только у меня, но и у большинства наших сотрудников, включая руководство. Ноябрь-декабрь изобиловали всевозможными внутренними проверками текущей деятельности банка, постепенно терявшей свою активность и переходившей в фазу медленного затухания. Целые делегации из головного офиса теперь повадились приезжать почти каждую неделю, что-то усердно копали и видимо накапывали — стоило только взглянуть на позеленевшее лицо директора или его замов, торопливо собиравшихся на «совещания» в закрытых кабинетах. Начальники отделов, в сопровождении запыхавшейся секретарши, согнувшейся под тяжестью каких-то загадочных папок, по несколько раз в день вызывались туда же, и на дороге им лучше не попадаться. Клиентов становилось все меньше, поскольку многие забирали свои вклады и продавали паи в инвестиционных фондах, уменьшая наши и без того заметно поколебавшиеся пассивы. Несмотря на изобретение разнообразнейших схем привлечения вкладчиков обратно — конкурсы и призы и, конечно, активная реклама — как угорелые носились только наши менеджеры по развитию бизнеса, а остальные сидели и скучали, объемы работы таяли на глазах.

Ближе к середине декабря поплыли слухи о новых сокращениях, и коллеги развлекались тем, что делали ставки: кого уволят, а кого — нет. И это было очень грустно. Хуже всего было, однако же, то, что такие вот дела творились во всех банковских организациях, и крупных, и не очень. Когда я, скрепя сердце, наконец, посвятила целый день составлению детального резюме, повествующего о всевозможных моих успехах и достижениях на трудовом фронте, а затем разнесла его в максимально возможное число банков (это я сделала в первых числах декабря) — не последовало ни одного предложения! А вот это уже было плохо. Совсем плохо.

И только ежедневные встречи с Дэвом приносили радость и утешение: честно говоря, на этом фоне напрочь меркло все остальное, и сложившаяся ситуация тревожила куда меньше, чем следовало бы.

Однажды вечером, когда ранние зимние сумерки уже укутывали город сиреневой дымкой, а легкий морозец заставлял бодро похрустывать ледяную крошку под ногами, хитро поглядывавший Дэв завез меня домой с предупреждением, чтобы я была готова к 9 часам — он собирался меня с кем-то знакомить. На все многочисленные вопросы последовал только загадочный ответ, что этот человек очень дорог для него, и все. Я терялась в догадках, но, тем не менее, собралась довольно быстро, поскольку мой гардероб не изобиловал множеством нарядов, так что и выбирать было особо не из чего. Шелковая синяя блузка с глубоким клиновидным вырезом, не совсем пуританская, но и не фривольная, а «в меру», по любимому определению моей бабули, и темная юбка-карандаш. Думаю, что для известного своей итальянской кухней ресторана, в который мы сегодня собирались наведаться — будет самое то.

Ровно в половине девятого Ярик понесся к двери, восторженно мяукая, и я пошла вслед за ним, точно зная, что сейчас раздастся звонок. Моментально установившимся доверительным отношениям между Дэвом и моим котом я поражалась лишь вначале — стоило их познакомить и Ярик отнесся к нему, как к родному. Более того, он даже общался с ним, так же как со мной! Это было тем более невероятно, что никогда и ни с кем мой кот еще не открывал всей правды о своей исключительной «болтливости» — в лучшем случае терпеливо и вежливо переносил порцию ласк, а затем с достоинством удалялся.

— Привет! Ты изумительна! — невероятно довольный Дэв выдал мне такую сияющую улыбку, что я на мгновение ослепла. В теплой кожаной куртке с пушистым воротником, с блестящими и немного спутанными от налипшего снега волосами, он возвышался в моей тесной маленькой прихожей, заполняя собой все свободное пространство. Кот, встав на задние лапы, передними опирался об его колено и пытался привлечь внимание, низким голосом о чем-то интимно ему рассказывая.

— Ну, скажешь все-таки, что меня ждет?

— Сюрприз! — посмеивался он надо мной, помогая одевать шубку. — Подожди немного, Аврора, и ты сама все узнаешь!

В небольшой зал ресторана мы вошли немного раньше назначенного времени, и я удивленно осмотрелась, впечатленная изящным интерьером, выполненным в неповторимом венецианском стиле. Стены с оригинальной мозаикой были украшены карнавальными масками, одну из стен украшало красивое панно с видом Венеции и довершал живописную картину «домашнего» интерьера ресторана волнообразный потолок, украшенный деревянными реечками. Тонкие нотки муската и ванили в воздухе помогали забыть на время о суете и проблемах — безусловно, очень и очень приятное место.

— Хочешь, я расскажу тебе об Италии? — Наклонившись ко мне, прошептал Дэв, расположившийся совсем рядом в уютном плетеном кресле.

— О, да! — так же заговорщицки ответила я. — Хочу про Венецию!

— Богатое средиземноморское государство, — вот так вкратце охарактеризовал Италию мой спутник. — Там почти ежедневно отмечают сотни местных праздников, царят культ семьи, уважение к традициям и ритуалам католической церкви, а ещё, — он тихо и задорно засмеялся: — огромное значение придают хорошей кухне! А Венеция — это жемчужина в сердце страны, своего процветания достигла в 15 веке, когда город являлся огромной морской империей, ныне, полагаю — это важнейший туристический объект. Ее настроение — это пурпур вина в венецианском стекле, свет от свечей, площади среди каналов, витражей, мозаик и восхитительных фонтанов. Пафос колоннад в тиши миртовых деревьев. Только представь, закрой глаза, Аврора: вот, в тени за углом раскинулась величественная площадь Сан-Марко, а дальше, среди остальных четырехсот мостов, виден известный всем «Мост Вздохов» Риальто.

Я опять грезила с открытыми глазами, внимая его рассказу.

— Волшебник! Как у тебя это получается?

— Это память сердца, Аврора! Ты не забываешь то, что любил когда-то. А Венецию невозможно не любить.

Ответить я не успела, да и, собственно, утверждение Дэва было скорее риторического характера, поэтому я сосредоточила внимание на распорядителе ресторана, подошедшем к нам в сопровождении очень высокого нескладного старика в элегантном светло-сером костюме, а Дэв поднялся, приветствуя незнакомца, и с улыбкой повернулся ко мне.

— Аврора, позволь представить тебе — лорд Бану фон Махес, мой двоюродный дядя.

Старик церемонно подошел ко мне, поклонившись, взял мою руку и осторожно прикоснулся краем губ к запястью. Сказать, что я обомлела — было мягко, очень мягко сказано. Я застыла в шоке: умеет же он меня поражать! Лорд. Лорд?! Дядя?!

И как, скажите не милость, простым смертным следует обращаться к лордам?

— Здравствуй, девочка, вот мы и познакомились! — старик сам обратился ко мне на чистейшем, без акцента, русском, прищурив проницательные желтовато-зеленые глаза, от углов глаз лучиками разбежались тонкие морщинки. — Uşás[28], - добавил он на незнакомом мне языке, продолжая изучать меня.

— Здравствуйте, — пролепетала я, все еще теряясь.

— Кхе-кхе, — прошелестел старик сиплым смехом, — не стесняйся, милая, давай уж по-простому, по-семейному, а? Мы тут совсем в неформальной обстановке и мне не хотелось бы докучать вам обоим еще и нелепыми правилами этикета. Лучше забудем об этом, ладно? — И он что-то еще сказал Дэву на странном мелодичном языке с большим количеством шипящих звуков.

Дэв весело рассмеялся вместе с ним, наблюдая за моей реакцией, а затем кивнул официанту, и нам подали меню. Я ухватилась за свою папку, словно утопающий за соломинку и низко опустила пылающее от смущения лицо. Текст перед глазами расплывался, а малознакомые названия блюд мне совершенно ни о чем не говорили, вместо этого в голову лезли разные мысли: так он, выходит, аристократ? Ну, то, что он обеспечен, я видела и раньше, и честно говоря, это очень смущало, потому что счет деньгам Дэв, похоже, не вел, тогда как я приучена была считать каждую копейку. Когда мы приходили в какое-нибудь кафе или ресторанчик — я всегда стеснялась заказывать что-то дорогое, и часто даже сопротивлялась походам в такие заведения, тогда Дэв искренне недоумевал — почему, а мне бывало просто неудобно.

Вот и сейчас, посмотрев, с какой задумчивостью я изучаю меню, и, решив, видимо, что я теряюсь, чему отдать свое гастрономическое предпочтение, Дэв опять наклонился ко мне.

— Аврора, рекомендую черное ризотто с каракатицей — классический изыск старой Италии, думаю, что тебе должно понравиться! А еще, возможно, салат из тунца — такой же неповторимый как дух Венеции, с пряным цикорием, горчинкой радиччио, огурчиками, гренками, оливковым маслом и бальзамиком.

— Да, я предпочту именно такой вариант, — восхищенно выдала я, подбирая слюнки, и стараясь не думать о стоимости блюд — он умудрялся искушать меня одними словами.

А лорд Бану, скептически разглядывавший меню, желчно ухмыльнулся.

— Девочка моя, тебе стоит побывать в Италии! Думаю, когда мой племянник свозит тебя туда — ты сможешь по-настоящему оценить качественный салат из тунца! Сомневаюсь, что здесь его смогут также достойно приготовить!

Я почувствовала, как меня опять бросило в жар от такого заявления, и беспомощно посмотрела на Дэва. Он выглядел чрезвычайно довольным, словно кот, подобравшийся к сметане, однако мое состояние понял и бросился на выручку.

— Э… maatula, попробуй ломтики тушеного ягненка, которые подаются с нежным шпинатом и соусом рагу, звучит очень заманчиво!

Лорд Бану хитро на него покосился, потом на меня, и, пошамкав, согласился.

— Ладно, ладно, уговорил старика! Попробую ягненка — хоть Европа, хоть Азия, а его сложно испортить. — А затем, улыбнувшись еще хитрее, добавил: — А насчет Италии подумайте — на Сицилии сейчас чудо как хорошо!

Дэв очень удачно отвлекся на подошедшего в этот момент сомелье, выбирая варианты белого вина к рыбным блюдам и красного — для дяди. А лорд Бану сосредоточил свое внимание не мне.

— Аврора, девочка, Дэв мне много о тебе рассказывал — ты ведь работаешь в финансовой сфере?

— Да, в банке… пока еще работаю, — хмуро ответила я.

— Что так?

— У нас сокращают персонал и я…

— Какое замечательное совпадение! — загадочно восхитился лорд Бану.

Я вопросительно посмотрела на него, пребывая в сомнении, как реагировать на такую реплику.

— Простите? Боюсь, что я еще не нашла вариант замены, так что…

— Кхе-кхе, — весело зашелестел странный старик, — ну, а я повторю — да, замечательно! Разве Дэв тебе не рассказывал, что наша семья издавна ведет свой бизнес именно в финансовых сферах? Я курирую европейское подразделение — и с радостью заберу тебя к себе! — он слегка наклонился над столом в моем направлении и очень внимательно посмотрел мне в глаза.

Я решила, что ослышалась, потом подумала, что это он так развлекается по доброте душевной. В любом случае никак не стоило воспринимать всерьез подобное заявление, сделанное практически незнакомым человеком при первой встрече.

— Дааа… у меня нет слов! Это неожиданное предложение, — очень вежливо согласилась я, начиная слегка сомневаться в его психическом равновесии.

Дэв в это время обратил внимание на наш более чем странный разговор:

— Аврора, прошу, не воспринимай как шутку заявление моего дяди, сделанное столь поспешно и неожиданно, — он свирепо взглянул на старого лорда Бану, смущенно заерзавшего в кресле напротив нас, словно нашкодивший мальчишка. При этом они так оживленно переглядывались между собой, что я подумала: если они продолжат в том же духе — то я потеряю доверие не только к этому лорду, но и к его племяннику.

— Если серьезно, — продолжал Дэв, — я говорил с дядей о подобном развитии событий. Возможно тебе понравится жить и работать в Женеве. Лорд Бану в нашей семье контролирует финансовые сделки в регионах Западной и Восточной Европы, России и странах Аравийского полуострова. Банковская специфика для тебя ближе всего и нам очень нужен специалист, владеющий опытом кредитных операций в России, хотя, конечно же, они похожи во всем мире, но везде есть некоторая региональные различия. В любом случае это твой свободный выбор, решать тебе. Хотя дядя, похоже, уже все для себя решил, ведь так?

— Дэв, мальчик мой, Аврора — то, что нам нужно! А чего долго ходить вокруг да около, я деловой человек и не люблю терять время! — лорд Бану улыбался, глядя на меня.

Я сидела в обалдевшем состоянии, начинавшем уже становиться для меня привычным, после знакомства с Дэвом и напряженно улыбаясь им обоим, не находила слов для ответа. Дэв с сомнением посмотрел на меня:

— Да, думаю, дядя тебя изрядно огорошил! Ладно, предложение в любом случае в силе, просто постарайся привыкнуть к этой мысли.

— Я очень скучал. Что нового, maatula? — продолжал Дэв, обращаясь к лорду Бану, и решив оставить меня на время в покое, а у самого веселые смешинки плясали в глазах.

Сомелье принес ведерки с вином, открыл его и начал разливать по бокалам — тогда я отвлеклась и стала увлеченно наблюдать за этим действом, пытаясь одновременно осмыслить последние свалившиеся на меня новости, и отвлеченно слушая разговор.

— Кхе-кхе, малыш! Мое семейство напрочь меня потеряло, ты ж помнишь, когда я немного задержался у тебя. Они даже собирались возвращаться обратно в Женеву без меня! Но я их застал практически в последний момент, и мы задержались еще на недельку — я освоил катание на серфинге, — гордо хвастал лорд Бану.

В этот момент я поперхнулась первым же глотком благородного мускатного вина, мгновенно представив лорда Бану, летящим на гребне волны в таких цветастых шортах, словно какой-нибудь пляжный мальчик, а мои спутники дружно расхохотались.

Лорд Бану звонко хлопнул рукой по столу, так, что многочисленные тарелки подпрыгнули и восторженно заявил Дэву:

— Ну, я счастлив, малыш! Вижу, все идет хорошо, а? — и он подмигнул нам обоим, а затем вдруг нахмурился, и тень омрачила его длинное лицо: — Регин с ума сходит, Дэв…

— Maatula!

— Знаю, ничего лишнего… Мы встречались с ним буквально позавчера — видел бы ты его! Он так сильно сдал. Может быть уже пора? — умоляюще сказал лорд Бану, а я насторожилась, прислушиваясь, такое изменение тональности разговора мне очень и очень не понравилось. Что-то стояло за всем этим.

— Скоро… уже скоро, — тоскливо ответил Дэв, весь как-то сгорбившись и напряженно глядя в никуда, а мы сидели и молчали, пока нам подавали на стол дымящиеся паром и благоухающие изумительными травами блюда с заказанными яствами.

И тут в зал ресторана танцующей летящей походкой вошла высокая женщина в длинной белоснежной шубе. Нигде не задерживаясь и не глядя по сторонам, она целеустремленно направилась к нашему столику. Следом за ней нерешительно пробирался портье; в зале к нему добавился еще и распорядитель — оба следовали на некотором расстоянии, восторженно уставившись на незнакомку и не осмеливаясь ее остановить. А посмотреть было на что! Абсолютно черные прямые волосы красавицы свободно ниспадали до самой талии, а на лице, поражающем своей совершенной красотой, более всего выделялись светло-зеленые глаза, подведенные черным карандашом, словно у египтянки, как их изображают на древних фресках. От быстрой ходьбы полы шубы с легким пушистым мехом свободно разлетались в стороны, открывая длиннющие стройные ноги в изящных белых сапогах. Поскольку я сидела лицом ко входу, то первой увидела незнакомку: она подходила, пристально глядя на меня, все ближе и ближе. А приблизившись, и совершенно игнорируя моих спутников, дружно издавших вдруг приглушенные возгласы, она наклонилась ко мне очень низко, так что ее лицо оказалась от моего не более, чем в десяти сантиметрах (я даже отшатнуться не успела!) и обожгла взглядом своих удлиненных кошачьих глаз.

— О, какая встреча, — нежным мурлыкающим голосом пропела она, — клан Лис будет, несомненно, очень рад!

— Элла! — рычащий, очень низкий и неожиданно опасный голос Дэва резко прервал ее. — Что ты несешь!

— Дэв! — красавица отвернулась, оставив меня в оцепенении, и гордо выпрямилась. — Вот я и нашла тебя, — она с чувством прижала руку к груди и с сарказмом наклонила голову в сторону старика. — Лорд Бану — вы представить себе не можете — как же мы вам признательны!!!

Она щелкнула пальцами официанту: — Еще один стул, живо! — и, скинув шубку на руки обомлевшему портье, величественно уселась рядом с нами: прямая гордая осанка, скрещенные на груди руки и злой взгляд прищуренных глаз, которые она не отводила от Дэва. Он, в свою очередь, точно так же сверлил взглядом её. Мы все молчали до тех пор, пока лорд Бану вдруг не прокашлялся и сказал, обращаясь исключительно ко мне:

— Думаю, что стоит представить нашу вновь прибывшую гостью, поскольку Аврора явно пребывает в недоумении. Познакомьтесь: Элла — Аврора. Элла — член нашей семьи, — вежливо продолжал старый хитрец, незаметно разряжая сгустившуюся грозовую атмосферу, — как и все мы, она — Махес, троюродная сестра нашего парня. И, по всей видимости, так же как и я, только что прибыла из Европы, или же, — поправился он, — прибыла вслед за мной, что более вероятно… Элла, девочка моя, почему только сейчас? Поиск для тебя — не слишком сложное занятие.

— О, munipuńgava[29] Бану! Меня смутила именно твоя реакция: ты предпринял очень много чего — но не на благо семьи, — красавица холодно посмотрела на старика, — и я выжидала — наблюдая за вами обоими. Теперь-то я понимаю! — она скользнула взглядом по мне и опять пристально уставилась на Дэва. — Но теперь и обстоятельства изменились — у меня прямой приказ сира Регина: Дэв, мы вылетаем в Берн завтра утром! И я вернусь kŗita-shaasana[30]! — в ее нежном голосе звучала сталь.

— Элла, — вздохнул мой друг, — не перегибай, очень тебя прошу! Не хочется начинать нашу долгожданную встречу со ссоры! — и в его голосе тоже был металл.

У меня возникло ощущение, как будто два опытных фехтовальщика невидимо сражаются друг с другом и их клинки звенят от мощных ударов, высекая искры. Они напряженно смотрели друг на друга, а лорд Бану опять счел нужным вмешаться и стал им обоим что-то объяснять на все том же странном языке. Оба напряженно слушали, и время от времени Элла что-то певуче отвечала лорду Бану, он кряхтел и улыбался ей, хотя глаза оставались пронзительными и холодными, а Дэв сидел молча все время и лишь раз неохотно что-то процедил сквозь зубы. Вслед за этим лорд Бану снова неожиданно перешел на русский.

— Дэв, — очень серьезно сказал он, — так нужно: езжай к отцу. Скажи ему то же, что и мне — он обязательно все поймет и… Элла, не суди пока что — первое впечатление обманчиво. Я останусь здесь — присмотрю за твоими делами, — улыбнулся старик, и ужин в тесном семейном кругу в тот вечер для нас закончился.

* * *

— Аврора, похоже, что мне действительно нужно уехать. Это ненадолго. — Дэв внимательно посмотрел на меня своими золотыми и очень грустными глазами, когда завез домой поздно вечером после несложившегося ужина в ресторане.

— И… послушай, это очень важно для меня, — продолжал он нерешительно. — Я не могу оставить тебя одну, без защиты, поэтому поблизости будут постоянно находиться мои доверенные лица.

Я внутренне напряглась: слишком много непривычного и непонятного окружало Дэва, как-то автоматически распространяясь и на меня.

— Как это понимать?

Он хитро улыбнулся, а ответил и вовсе загадочно.

— Думаю, что одного из них ты знаешь достаточно хорошо, со тоже вторым знакома, но гораздо в меньшей степени, чем мне бы хотелось.

Я удивленно воззрилась на него.

— Это о ком же речь? Я что-то пропустила?

— Ну, — протянул он, продолжая улыбаться, — один из тех, о ком я говорю — это мой дядя, а еще — Ярик, твой кот. Они вполне надежны, и обоим я абсолютно доверяю.

Я облегченно рассмеялась, оценив его легкий непринужденный юмор.

— Пожалуй, это ты загнул — мой кот! Конечно, пусть тоже меня защищает от множества опасностей, поджидающих в большом городе буквально на каждом шагу! Куда же я без него!

— Не смейся, погоди, — серьезно возразил мне Дэв. — Вот, скажем, вы с ним прекрасно общаетесь — я же вижу, но всегда ли ты понимаешь его?

— Надеюсь, что да, в основном.

— Да — когда он своими действиями сообщает тебе о чем то, но ведь при этом ты не знаешь, как он мыслит, и что он видит…

— Ну, конечно же, — с большим энтузиазмом воскликнула я, — было бы здорово понимать его в таком смысле, который ты вкладываешь в это! Но это нереально!

— Это реально, — сказал Дэв. — Думаю, ты слышала, что некоторые люди… избранные… в древности могли общаться с животными. Таких людей в разных странах и в разные времена называли волхвами, друидами, даже колдунами, или шаманами, суть в общем-то одна. Они развивали в себе это умение и могли понимать животных, читать их мысли, можно и так сказать, — его золотистые глаза задумчиво смотрели на меня.

— Что, вот так прямо общались с ними? — скептически уточнила я. — Ты приписываешь неразумным тварям возможность мыслить, так что ли? То есть они что же, могут вести с тобой диалог, стоит только научиться их языку?

— Нет, нет, конечно же! Тут совсем по-другому, — он прищурился, тщательно подбирая слова. — Но можно воспринимать их мыслеобразы… Они ведь действительно не думают, в нашем понимании этого. Но зато могут передавать свое восприятие действительности, формируя что-то вроде картинок. Да… и они могут быть окрашены какими-либо чувствами: радость, приветствие, желание что-нибудь скушать или страх. Это сложно описать.

— Ты так странно говоришь об этом, что можно подумать, что ты-то умеешь с ними «говорить», — поддела я его.

— Возможно, — улыбаясь, согласился он.

— Ну, тогда я тоже хочу научиться такому фокусу! — продолжала я в тон ему, тоже улыбаясь, и совершенно не воспринимая всерьез этот разговор.

— Я хочу показать тебе. Основное условие тут — наличие музыкального слуха, — сказал он.

— Ну, в детстве я несколько лет занималась в музыкальной школе, — с сомнением пожала я плечами, — толку то…

— Отнюдь, маленький скептик, у тебя есть этот дар! — золотистые глаза смеялись. — Ты, можно сказать, родилась с ним.

— Да? С чего ты это взял? — осторожно спросила я, до крайности заинтригованная.

— Аврора, ты позволишь? — он приподнял в мою сторону руку.

— Позволю что?

— Доверься мне! — он протянул ко мне обе руки и дотронулся самыми кончиками пальцев до моих висков. — Закрой ненадолго глаза…

Я послушно закрыла глаза, сосредоточившись на пульсирующем тепле, толчками распространяющемся по всему телу, начиная с головы. Это было очень приятно, словно уплываешь куда-то в эйфории, теряя ощущение рук и ног, и мне было жаль очнуться от этого, похожего на наркотическое опьянение, состояния, когда оно довольно быстро закончилось. Я открыла глаза, и разочарованно посмотрела на своего друга.

— Так быстро? Что ты сделал?

— Совсем не быстро! — рассмеялся он в ответ, — пожалуй, прошло около часа!

Я испуганно взглянула на часы, висевшие в коридоре и, удостоверившись в его правоте, смогла только удивленно повторить.

— Но как? Что ты такое сделал?

— Я «настроил» тебя. Знаешь, как настраивают фортепиано для игры, чтобы исключить фальшь, — ответил мне Дэв и удовлетворенно кивнул головой. — Уверен, что большего не потребуется — говорю же, ты родилась с этим даром! Позови Ярика, — предложил он.

Кот примчался мгновенно, стоило мне только подумать о нем и открыть рот для оклика. Он с ходу запрыгнул мне на колени и потянулся мордочкой к лицу: тоже мне — любитель поцеловаться. Внезапно в моей голове «вспыхнула» картинка: мое собственное лицо, глядящее сверху вниз, такое непривычно большое. А еще я ахнула, услышав его восприятие: «человек», «друг», «очень-очень люблю», «доверяю»! Так вот что это такое! Я сидела, машинально поглаживая кота рукой, и изумленно расширившимися глазами с восторгом смотрела на Дэва, а он посмеивался.

— Пожалуй, расскажу тебе даже еще больше. Ты теперь сможешь «общаться» не только с Яриком — скорее всего, что и с некоторыми другими животными. Нет, нет, — засмеялся он, — подожди, я же не знаю точно — с какими. Ты сама это узнаешь! Скажем так: с теми, которые пойдут на контакт, и ты почувствуешь это.

— А они «услышат» меня? Ярик «слышит»? — я входила во вкус.

— Да, конечно! Только постарайся четко сформулировать для него свою мысль: дать лаконичную и короткую команду или представь зрительно. Это крайне желательно — тогда поймет.

Я посмотрела на Ярика, мысленно представив себе его любимую игрушку-мячик — «Принеси!». Он принес, и послушно положил мячик мне на коленки.

Меня поймет художник, долго и мучительно прорабатывавший каждую деталь своего шедевра; меня поймет скульптор, вложивший свою душу в совершенство формы и отпускающий свое творение жить и удивлять. Меня поймут все те, кто усердно изучая иностранные языки или позабытые всеми тексты древних манускриптов, однажды вдруг чувствуют в своей душе музыку «осмысления». Это прозрение, когда исчезают барьеры и ты способен свободно воспарить, взлетая все выше и выше, на упругих крыльях, а не барахтаться у самой земли, изучая основы. Прекрасное и упоительное чувство — открыть для себя новое, неведомое, немыслимое для большинства людей, даже не предполагающих, что есть на свете такой дар, полученный мной вот так внезапно и неожиданно, без малейших усилий. Моему восторгу не было предела — я радостно схватила кота и закружилась с ним по комнате, хохоча от счастья и упоения открывающимися новыми возможностями, а Дэв весело посмеивался, наблюдая за мной.

— Чудесно, как же это чудесно! Восхитительно, Дэв! Это работает, действительно работает! Я просто не могу поверить, это же, — я запнулась, обдумывая свои ощущения, — это как новое чувство, как орган восприятия, вроде осязания, или обоняния… Все-таки, ты волшебник, ну признайся?!

— Нет, не волшебник, — рассмеялся он мне в ответ, — но кое в чем я признаюсь — просто я люблю тебя! — выразительные золотые глаза внимательно смотрели на меня.

Я застыла, оглушенная, продолжая прижимать Ярика к себе, как спасательный круг. Не могу сказать, чтобы это было совсем уж неожиданное заявление, ведь все в его поведении указывало на увлеченность моей скромной персоной, но… это, наверное, было слишком быстро для меня?

— Я люблю тебя с момента первой нашей встречи, — продолжал он, — я говорю об этом сейчас, потому что мне легче будет уехать с осознанием, что я уже сказал тебе самое важное. Иначе я не смогу и на день расстаться с тобой, это будет слишком мучительно…

Я молчала, не зная, что ему ответить. Он был уже дорог мне, заворожив ненавязчивым рыцарским отношением; мягким голосом, открывающим передо мной огромный непознанный мир. Просыпаясь утром, я ждала, когда вновь увижу эти сияющие глаза; а вечером я засыпала, полная светлых впечатлений от еще одного волшебного дня, расцвеченного им для меня. И все же было что-то, отравлявшее радость: пугающие воспоминания моих снов и тогда, заглядывая в эти желтые глаза, я будто вновь на мгновение погружалась в кошмар с зеркальными осколками.

— Я… Дэв, я… — попыталась я оформить свои неясные мысли в членораздельное предложение, но ничего не получалось. Я просто не знала, что сказать ему.

— Я говорю сейчас от всего сердца, — мягко прервал он мой лепет, — и не жду от тебя ответа, Аврора, не нужно. Просто ты должна знать. Это очень важно для меня.

— Хорошо, Дэв, — я вскинула на него глаза, неуверенно накручивая на палец прядь своих волос, — скажи мне кое-что, пожалуйста…

— Что? — он мягко улыбнулся в ответ, — я слишком тебя озадачил?

Шутит, это уже хорошо…

— Да, очень! — облегченно вздохнула я. — Но, мне кое-что не дает покоя — ты помнишь, Элла сказала про «клан лис»? Что это значит? — осмелилась я, наконец, задать вопрос, изрядно меня озадачивший.

Он замер, замер неподвижно, одним своим видом подтверждая все мои подозрения, что совсем неспроста та знойная красавица сказала мне про каких-то там лис, но что все это значит — у меня в голове не укладывалось. И это очень пугало и настораживало.

— Это пока неважно, Аврора, — бесцветным голосом ответил Дэв.

— Я имею право знать! О чем вообще речь?

— Ты обязательно все узнаешь, но не сейчас, не сегодня, — улыбнулся он четко очерченными губами, а глубокие медовые глаза, напротив, окатили меня волной грусти. — Я очень скоро вернусь, обещаю, что успею к Новому году — и все тебе объясню, хорошо? Больше всего на свете я хотел бы встретить праздник с тобой вместе.

— Хорошо, — откликнулась я на недосказанное.

Он уехал и время вдруг застыло для меня, будто могучая река, скованная ледяными оковами снега и льда, а мир вокруг показался таким пустым и бесцветным. Но ведь течение реки, пусть и невидимое, все так же неумолимо пробивает себе путь…

Где-то

— Есть новая информация! Вы должны знать, что он возвращается сегодня.

— Месть это блюдо, которое лучше подавать холодным…

— Столько бесплодных лет пустых, безнадежных ожиданий! Даже день, лишний день, подаренный им, будет пыткой для меня!

— Мне безразлично, когда… Но вам следует точно рассчитать момент. Просчеты…

— Злость, эманации этого чувства нужны мне сейчас сильнее всего! Всего лишь маленький флакон эманации злости и ненависти, и семья не воссоединится никогда. Лев на грани, он в ярости, нужно лишь немного подтолкнуть его.

— Будь по-вашему…

Глава 4. О ком грустить

«Человек — создание по меньшей мере недальновидное, особенно когда сам берется утверждать, что счастлив, или полагает, что может жить своим умом»

Д.Дефо

Швейцария. Кантон Берн. Тунское озеро

По серебристо-зеленой, запятнанной легкими привядшими тенями, траве лужайки ко мне стремглав несся сияющий ураган счастья: длинные темно-рыжие волосы развевались от быстрого бега, выразительные солнечные глаза широко распахнуты.

— Дэв! Дэв! Дэв! — ураган налетел и уткнулся в меня носом, изо всех сил обхватив руками, прижавшись хрупким тельцем, а я замер, с изумлением рассматривая такое родное и такое незнакомое.

Элла, словно тень, замерла рядом: ни звука, не шелохнется, и я остро почувствовал ее возмущение, волнами расходившееся вокруг. С ее точки зрения было совершенно неправильным то, что подбежавшее ко мне маленькое создание, которое видит меня в первый раз в своей такой длинной по человеческим меркам жизни, уже любит меня, невзирая ни на что, обожает, ждет и вот так встречает непутевого братца, наконец-то почтившего своим присутствием родные пенаты. Я радостно и облегченно рассмеялся, подхватывая маленькое сокровище на руки — напряжение, тисками сдавливавшее грудь на протяжении всей поездки сюда, немного отпустило.

— Здравствуй, малышка, давай знакомиться?

— Дэв, я так рада! Так рада! Ты вернулся наконец! — с восторгом повторяла девочка, обнимая меня за шею и прижавшись кудрявой головкой к моей щеке. От острой, невыносимой тоски опять заболело сердце и я, гладя сестренку по мягким рыжим волосам, подумал, что мама вот точно так же бросилась бы ко мне навстречу, обняла бы и целовала, а по щекам ее текли бы слезы радости. Если бы она была жива. Если бы все тогда сложилось по-другому… Я сильнее прижал ребенка к себе и немного развернул ее лицо: так похожа на маму: такие же красивые глаза с пушистыми темными ресницами, и ямочки от улыбки на щеках — она будет редкой красавицей, когда подрастет.

— Ананда! — я пробовал ее имя на вкус, и в душе что-то менялось, будто у меня появилась еще одна новая конечность, целая новая часть меня самого, как будто я увеличился вдруг. Я так долго думал, что я один, совсем один, ослабленный, отбившийся от стаи, и вдруг оказалось, что меня много больше, и я сильнее, а моя родная кровь щедро вливается мне в вены, увеличивая мою мощь в сотни, нет, в миллионы раз: — Родная моя! Сестренка!

Продолжая держать малышку на руках я пошел с ней по направлению ко входу в поместье, плечом раздвигая ветви буйно разросшейся вечнозеленой азалии. Мы торопились, срезая все возможные извивы дороги, пролегавшей от Берна, и кое-где Элла лихо проносилась на своем внедорожнике прямо по полям и лужайкам, пугая ухоженных коров и разрывая в клочья любовно выращенную живую изгородь, поэтому подъехали не к центральному входу, а откуда-то с заднего двора, сэкономив во времени около часа. И первой нас встретила Ананда.

Мы стремительно зашагали по длиннющей и просторной стеклянной оранжерее, утопающей в свежей зелени великого множества экзотических растений, через которую можно было пройти прямо в дом. Когда впереди замаячила худощавая невысокая фигура, торопливо шагавшая в том же направлении, что и мы, и не замечавшая ничего вокруг, я узнал нашего бессменного секретаря, нашего большого друга, драгоценного нашего умницу Мануэля. Стало не по себе при виде того, как он заметно постарел и сдал — чувства раскаяния и жалости и еще многие другие смешались в моей душе в густом коктейле. Что же тогда с отцом?!

— Мануэль, мы уже прибыли, — негромко окликнула его Элла, опередив мое намерение, и он быстро обернулся, слегка вздрогнув от неожиданности, темные глаза недоверчиво распахнулись при виде меня, замершего с ребенком на руках. В следующую секунду он уже неуверенно тронулся с места, и подобно Ананде перед этим, подошел и тоже обнял меня за свободное плечо. Открытое и обаятельное его лицо, с хроническими тенями под умными глазами со слегка опущенными вниз уголками, придававшими ему вид рыцаря печального образа, трогательно скривилось в непривычной для него улыбке.

— Мой принц — я счастлив, — прошептал он мне.

— Я дома, старина! Я ДОМА! — я обнял и его тоже, осторожно опустив девочку, но она осталась рядом, крепко держась за мою руку, не желая отпускать ни на минуту.

— Он ждет, мой принц. Приготовьтесь, — тяжело вздохнул Мануэль и проследовал вперед, указывая нам дорогу, — встреча будет, вероятно, тяжела для него.

Мы проследовали в такой знакомый жемчужный кабинет отца, где он любил проводить свое свободное время, любуясь на изумительный вид хрустального озера: спокойное умиротворенное созерцание легких волн успокаивало его и помогало размышлениям. Он и сейчас задумчиво сидел в кресле около огромного окна, сильные руки расслабленно опущены на подлокотники, на коленях лежит позабытая книга. Усталый родной взгляд желтых глаз не был свирепым, чего я опасался больше всего, в нем была вся тяжесть прожитых лет, его жизни во имя мира и для мира, но, видимо, без мира в душе.

— Pitár, — покаянно позвал я его, — мой iishvará.

Эта боль была немыслима, но я свыкся с болью за последние годы, просто она всегда имела разные оттенки, и сегодня я в полной мере испытывал новую ее разновидность. Я шагнул вперед, еще и еще, и опустился перед ним на колени. Отец продолжал сидеть и моча смотреть на меня. Вся моя свита застыла на пороге, не следуя за мной, словно невидимая граница пролегла в этот момент между ними и нами с отцом.

— Мой наследник, — наконец горько разомкнулись его губы, — если бы я когда-либо мог подумать, что ты сможешь так сильно уязвить меня — я бы проклял день, когда ты появился на свет…

— Pitár, прости… за всё. Просто прости и постарайся понять меня.

— Самая большая трата, какую только ты мог совершить — это столь бездарно тратить отпущенное тебе время! — казалось, что тяжелым взглядом он просверлит меня насквозь.

— Pitár, а что с твоей точки зрения является бездарным: поиск с целью обрести свою утраченную жизнь, свою душу, самого себя, наконец? К чему же мне было тратить время, столь бесценное — о да, ведь и нам отпущена, увы, не вечность! Тратить его на то, что ты считаешь таким важным, на власть и контроль, направленные на великие цели. Но зачем мне это, если я был опустошен, и сама жизнь лишилась для меня смысла? Как можно нести благо, когда ты лишен света?

— Ты был не одинок в своих утратах — тогда я потерял свою жену и твою мать, Дэв! — медленно начал выговаривать мне отец, постепенно распаляясь все больше и больше. — И все это случилось из-за тебя, из-за твоего безрассудства: ее подкосила не кровь, пролитая на твоей свадьбе, а твой Исход! Kas tvaań paapam akarayat[31]? Однако я остался, потому что так должно! Потому что все мы в этой жизни должны нести свое бремя и принимать свой svargapatha! И кому-то нужно было продолжать нести Свет в этот мир, заботиться о sarvabhuutahita[32]! И ты действительно думаешь, что это было для меня легко?! Ты малодушно удрал от проблем, но quod petis est nusquam[33], - прорычал отец и его лицо пошло волнами изменения: он еле удерживался на грани.

— Нет, iishvará, - пылко воскликнул я, — я смог вернуть утраченное, поверь! Hoc erat in fatis![34]

Он продолжал желчно смотреть на меня, не слыша, не понимая…

— Pitár! — с чувством продолжал я, всем сердцем желая обрести взаимопонимание — я действительно вернулся, вернулся к тебе в полной мере! Я смог обрести самого себя, я теперь так целен, так счастлив, что свет переполняет меня! Pitár! Я буду верным сыном, я помогу тебе во всем, я приму твою мудрость, потому что только теперь я чувствую себя способным на это. Услышь же меня — я раньше не смог бы стать твоей опорой, я был разбит вдребезги, я был ничем… но я прошел свое испытание, — я опустил голову перед ним.

— Ты говоришь, что примешь мою мудрость? — грозно рыча, начал было сир Регин, а потом вдруг мертвенно побледнел и, схватившись за грудь, замер и начал клониться набок, будто бы какой-то внутренний стержень вдруг выдернули из него.

Россия. г. Владивосток

Дни были невыносимы и тянулись неимоверно долго. Я придумывала для себя всевозможные занятия, лишь бы отвлечься: рассортировывала все кредитные досье, которые когда-либо заводила, составляла подробные их описи, упорядочила деловую переписку, которую вела на протяжении двух лет — работать мне оставалось уже совсем немного. Но по вечерам мне становилось настолько тоскливо и беспокойно, что, приходя домой, я включала свет во всех комнатах; громко включала телевизор, лишь бы работал, неважно совершенно, что там показывают; включала ноутбук и допоздна сидела в Интернете, читая его сообщения и все остальное. Дэв писал и звонил каждое утро, поздравляя с тем, что я проснулась: у меня за окном брезжил рассвет, у него же наступала глубокая беспросветная ночь. Тексты его сообщений становились все более мрачными, голос по телефону был совсем угрюмым и тоскливым. Он виделся мне сильным зверем, запертым в клетке, безысходно мечущимся там — почему-то так казалось.

Потом ко мне прямо на работу примчался лорд Бану. Весь запыхавшийся, в мятом костюме, видном из-под распахнутого на груди шикарного кожаного плаща, подбитого изнутри мехом енота: он ураганом ворвался к нам в кабинет, огорошив моих сотрудников, и, не обращая на них никакого внимания, отмахнувшись даже от вежливого предложения присесть на стул, быстро заговорил.

— Девочка моя, приветствую! Улетаю прямо сейчас, уже опаздываю на регистрацию. Но мой долг был непременно заскочить к тебе, предупредить. Дома проблемы, и похоже все только ухудшается. Я непременно должен попасть туда.

Я побледнела:

— Дэв?!

— Нет, нет, — подобно ветряной мельнице замахал руками лорд Бану. — Хуже, все хуже — Регин! Его отец! Что там творится вот конкретно сейчас — не представляю! Я не могу тут больше оставаться — прости меня, малышка! Не смогу приглядеть за тобой! Мог бы — полетел бы туда хоть на крыльях! Но вот не могу — несусь на самолет, прости меня, старика. Дэв меня убьет, конечно, но это потом. Все, береги себя, малышка, будь аккуратна! — и он стремительно вылетел из кабинета, словно фантом: только что был, и вот его уже нет, и только мои коллеги сидят с раскрытыми ртами.

В тот вечер я нехотя плелась домой после работы, еле волоча ноги: и что ждет меня там, и кто, кроме кота? Какие перспективы открывались передо мной? Мрачные. Скоро я останусь без работы, Дэв исчез столь же неожиданно, сколь и появился — а был ли мой сказочный принц, или только причудился?! Оживленные люди с раскрасневшимися от легкого морозца лицами быстро проходили мимо: кто-то торопился забежать по пути в магазин — прикупить подарки к празднику или, наверное, продукты для вечернего ужина, кто-то спешил к теплу семейного очага… А меня не ждал никто, никто в целом мире. И нет причин с радостным предвкушением выбирать подарки, нет причин изобретать меню — я сама и чаем обойдусь.

Кто-то подскочил ко мне сзади, сильно подтолкнув вперед, и я чуть не улетела по инерции на скользкой мостовой, если бы меня не успели ухватить за талию:

— Держись! — лихо проорал на ухо такой знакомый голос.

— Ну, Макс! — простонала я, разворачиваясь. — Ты что, задался целью сделать из меня заику?

— Ты чего такой ёжик? Я не понял? Привет, говорю! Привет!

— Ну привет, привет, — проворчала я, разворачиваясь и продолжая брести по направлению к своему дому.

— Ну ежик, ты чего такая хмурая?

— Да так… проблемы навалились. И что-то все в кучу, — мрачно ответствовала я.

— И не говори мне, что твои проблемы сложны! Будь они просты, не было бы проблем.

Я только хмыкнула в ответ.

— И где ты только набираешься таких мудростей, дорогой друг?

— Ну… никто не знает столько, сколько не знаю я!

— Макс — я домой…

— Так, может, и я на что сгожусь? — паясничал Макс, подхватывая меня за руку, и умильно заглядывая в лицо. — Пригласи меня в гости, о, милая дева, и тогда, наверно, я возьму тортик для поднятия настроения!

— Ладно, пошли, только у меня сейчас не смешное что-то настроение.

— Да не переживай! И своей смешною рожей сам себя и рассмешу! — выдал очередной «перл» мой друг, вслед за чем, преисполнившись, вероятно, угрызениями совести от своего буйного поведения и от моей постной мины, пошел рядом уже спокойно, преувеличенно озабоченно поглядывая на меня.

— Аврора, солнце мое, а может немножко легкого красного винца поможет тебе расслабиться? Знаешь — приятная романтическая обстановка, ты и я — наедине!

Я довольно ощутимо двинула его кулаком в бок, и Макс, картинно простонав, успокоился. В итоге мы все же взяли скромных размеров творожный торт и, придя ко мне домой, комфортно расположились на стульчиках в кухоньке, а кот восседал рядом с нами на третьем стуле, как полноправный хозяин квартиры.

— Ну, чего ты грустишь? Не переживай — все образуется. Если это по работе — так ты вообще можешь следующие три месяца балдеть, и ничего не делать! И потом еще пособие какое-то кажется полагается.

Я молчала, изучая свой кусок торта, есть который совсем не хотелось.

— Или… это из-за него, да? Поссорились, что ли? — после недолгой тишины, нарушаемой лишь звоном чайных ложек в кружках, неохотно спросил Макс.

— Мы не ссорились, нет, — я отрицательно покачала головой, с тоской подумав, что за все время нашего общения с Дэвом ни единого слова недопонимания я не слышала, наши души звучали в унисон. — Он уехал на какое-то время…

— Уехал, — хмыкнул Макс, — ну и ладно, я-то здесь! Я рядом.

— Ты рядом, — кивнула я ему, — это здорово.

— Чем он тебя так привлек? Хотя, он конечно прикольный и… богатый.

— Зачем ты так? — я расстроено посмотрела на него, и Макс стушевался.

— Я же прекрасно все видел — ты просто шарахалась от него вначале, что изменилось?

— Не что, а кто — пожалуй, я сама. Знаешь, я словно увидела свет. Вот жила себе до этого всю жизнь с наглухо закрытыми шторами, и лишь изредка сквозь них пробивались шальные солнечные зайчики, совершенно случайные, ненужные, нелепые… И исчезали даже еще быстрее, чем появлялись. А потом появился он: словно рассвет, когда все яснеет вокруг с каждым мгновением и ты вдруг просыпаешься, подбегаешь к окну — отдергиваешь ненавистные шторы в стороны и полной грудью начинаешь дышать этим светом и теплом.

Макс в ответ долго молчал, разглядывая меня так, словно в первый раз увидел.

— Значит, вот как это бывает, я и не знал, — он продолжал смотреть на меня, а затем внезапно процитировал:

«Э, братец, эта — сложный матерьял…» —

и я трусливо ускользал в несложность

и, может быть, великую возможность

любви неразделенной потерял.[35]

Торопливо допив чай, мой самый лучший друг, которого я, кажется, сейчас тоже теряла, поднялся и, весь сгорбившись, пошел одеваться.

— Макс! — позвала я, — я очень ценю тебя, очень люблю, но мне сейчас и правда плохо. Пойми.

— Знаешь, некоторым бывает еще хуже, — и он хлопнул дверью, оставив меня одну.

Это был кошмарный день, кошмарный вечер и, что вероятнее всего, мне предстояло провести кошмарную бессонную ночь, потому что, включив ноутбук и прочитав последнее сообщение от Дэва, я, наконец, просто расплакалась от безысходности. Я не позволяла себе этого ни разу, после смерти моих родителей, когда они погибли в страшной автокатастрофе, а я чудом осталась жива и, очнувшись в больнице, поняла, что осталась на этом свете без них. Дэв написал, что по семейным обстоятельствам не сможет в ближайшие дни приехать, и что Новый год мне предстоит встречать без него. Он вновь писал, что любит меня, и именно это странным образом задевало за живое… Кто он для меня?

Я несколько раз перечитала письмо, и окончательно уяснив себе его смысл, почувствовала себя легче: все обязательно еще наладится, все будет хорошо, а сейчас — просто временные неурядицы. Жизнь вообще непостоянна: сегодня полоса темная, завтра — светлая. Ну и что, что до праздников осталось всего шесть дней, ведь, как говорится, мы сами решаем, быть нам счастливыми, либо нет, а значит, я сделаю все, что в моих силах, чтобы не унывать и буду веселиться всем смертям назло, я войду в будущее с расправленными крыльями! Замечательный мой, ведь мы еще встретимся снова?

Я бесцельно послонялась по квартире, мучительно переживая и разлуку, и нечаянную ссору с другом, ну должен же он меня понять? Потом снова зависла в Интернете.

Кеншин, милый Кеншин, его новое сообщение меня отвлекло и вдохновило.

— «Аврора-тян, — писал он. — Зима у нас в Киото пока не то что бы очень холодная. Совсем нет. Температура пока держится положительная в районе 10–15 градусов С днем. Цветут у домов кактусы, а на деревьях появились самые зимние плоды — грейпрфрукты. Они, кстати, вполне сладкие, точнее, по крайней мере, не горькие.

Как ты планируешь провести праздничные дни — ведь в России отдыхают очень долго, что-то около десяти дней, правильно? Мне пришла мысль, что раз уж я никак не могу рассчитывать на то, чтобы ты приехала познакомиться с моей страной, то, возможно, ты будешь рада, если я приеду во Владивосток во второй половине января? Со мной очень хочет приехать мой друг — Акира, чтобы лично увидеть Евгению-сан — он очарован».

А что, если? Поддавшись мгновенно мелькнувшему озарению, я начала строчить сообщение:

— «Кеншин-сан, меня также посетила светлая идея: что я очень сильно хочу, просто мечтаю приехать. Дела у меня обстоят таким образом, что работать осталось считанные дни, однако по действующему нашему законодательству в последующие три месяца я буду получать пособие в размере своей обычной заработной платы. То есть у меня появляется свободное время, и есть средства, чтобы осуществить свою мечту — вот так благоприятно сложились обстоятельства.

Как ты отнесешься к моему визиту? Было бы совершенно чудесно попасть к вам на сам Новый год, но, скорее всего, уладить юридические формальности получится только после праздников. Удобно ли будет для тебя такое предложение? Мне бы очень хотелось, чтобы ты смог немного уделить мне времени и показать местные достопримечательности. Но я, конечно же, пойму, если у тебя не будет такой возможности… А затем, мы вместе могли бы вернуться во Владивосток. Как ты рассматриваешь мое предложение? Напиши, пожалуйста, побыстрее».

Я отправила сообщение и еще какое-то время продолжала сидеть в Интернете, переписываясь со знакомыми и читая последние новости, а затем вдруг, интуитивно, опять зашла в почтовый ящик — и там уже был ответ!

— «Аврора-тян! — текст изобиловал восклицательными знаками. — Потрясающе, я очень буду ждать твоего приезда! Постараемся все организовать побыстрее, мне очень хочется, чтобы ты успела еще до начала праздников! Прошу срочно, прямо завтра с утра отправить мне кое-какие отсканированные документы, я буду очень-очень ждать!»

И вот так совершенно неожиданным, спонтанным образом решился этот вопрос.

Все, еду, какие могут быть вопросы? Кеншин расстарался, до сих пор не представляю, каким образом ему это удалось, но уже спустя два дня одна из страниц в моем загранпаспорте украсилась визой с цветками сакуры и моей же фотографией, что меня немного озадачило: зачем, в самом загранпаспорте ведь уже есть одна.

Прямой авиаперелет в Японию из Владивостока был возможен только в Ниигату, оттуда мне предстояла пересадка на скоростной поезд и поездка в течение примерно 7 часов до Осаки, а там до Киото уже рукой подать. Поезда синкансен ходят часто, так что брать билеты заранее, по уверениям моего друга, не имело смысла, поэтому я собиралась сориентироваться на месте. Встречать наступающий Новый год мне предстояло уже в Киото, и в общей сложности, получалось, что я пробуду там десять дней, исключая дни, затраченные на дорогу. Я очень просила Кеншина забронировать хорошую и главное недорогую гостиницу, и он все организовал, сообщив, что никакой предоплаты не нужно, и он поместит меня там сразу по прибытии. Ну что ж, замечательно.

Дэву я решила ничего не сообщать до тех пор, пока не будет уже точной определенности, что я все-таки улетаю в Японию, и написала ему только 28 декабря, в день, когда получила визу и приобрела авиабилеты на утренний рейс 29 декабря. Он в тот вечер так и не ответил, возможно, отвлекли какие-то дела, и я спокойно отправилась спать с чувством выполненного долга.

Итак, надвигался час «икс» — мое долгожданное, вымечтанное и совершенно неожиданно почти уже начавшееся путешествие в Японию! Пасмурное хмурое утро грозило разродиться снегопадом, и я, наверное, уже в пятый раз перетряхивая чемодан на предмет тщательной проверки «не забыла ли чего туда положить?», нервно поглядывала в окно и переживала, что если вдруг поднимется ветер и начнется вьюга, то вылет скорее всего отменят. Погода для середины зимы стояла теплая — всего каких-то 6–7 градусов мороза, однако же снег шел довольно часто. Как мне казалось, даже чаще, чем в предыдущие годы, и это было в общем то даже здорово. Свежевыпавший снег, укрывавший на какое-то время весь город белоснежным покрывалом, делал все вокруг сказочно-хрупким, искрящимся и нарядным и становилось очень жаль, когда он все же таял, обнажая серые стены зданий и асфальт.

Мой кот вручен в надежные, большие руки соседки, цветы политы. Все, мосты сожжены, пора ехать! Я замерла в дверях перед выходом, вдруг вспомнив, что даже еще не открывала почту сегодня утром, однако внизу уже ожидало такси, и я легкомысленно махнула рукой — ладно, прочитаю его сообщение чуть позже, уже на месте.

Швейцария. Кантон Берн. Тунское озеро

Отец чувствовал себя не лучшим образом, и его спальная комната более всего напоминала теперь стационарный госпиталь, со всем необходимым самым современным медицинским оборудованием, поскольку ложиться в больницу он категорически, наотрез отказался. Большую часть времени он пребывал в бессознательном состоянии, и экстренно привезенные к нему двое доверенных врачей — известнейших нейрохирургов мира, устраивали консилиум у его кровати. Но, стоило ему прийти в себя, как он начинал бушевать и немедленно требовать моего присутствия, и успокаивался, только увидев меня рядом. В минуты просветления он сжимал мою руку и не хотел отпускать, пока опять не терял сознание.

Мануэль экстренно вводил меня в курс всех дел, во многом кардинально изменившихся за время моего более чем столетнего отсутствия, а во многом столь знакомых и привычных. Система высшего менеджмента, в общем-то, классична. Свободное время я теперь проводил, обложившись объемными папками со статистическими отчетами, изучая все направления семейного бизнеса, все-таки работать с бумагами мне пока что было ближе, чем за компьютером, хотя и со всеми техническими новинками мне также пришлось очень быстро осваиваться, поскольку их использование все значительно упрощало.

Жизнь изменилась — ее течение теперь было стремительно, как бурный поток. В былые времена мы были вынуждены содержать целый штат осведомителей и ищеек по всему миру, но свежие новости все равно не успевали поступать своевременно: задержки составляли от нескольких часов до нескольких недель при использовании птичьей почты, конных курьеров и так далее. Отсутствие своевременной информации усложняло решение многих вопросов в прошлом. А теперь, наоборот, становилось важным максимально быстрое реагирование, и умение сортировать огромный объем ежечасно поступающих данных.

В гостях у нас перебывали все родственники — все члены семьи Махес, по-разному реагировавшие на мое появление: с радостью, или с возмущением, большинство с непониманием, поскольку о результатах своих поисков я не торопился объявлять никому. Мой родной дядя — лорд Валентин, младший брат моего отца — благодушнейшее создание на свете, даже поспешил перебраться в наше поместье вместе со всем семейством, и все дни проводил за яхтингом со своими сыновьями. Леди Анна фон Махес — безутешная, на протяжении лет эдак ста семидесяти, вдова старшего брата отца, постоянно проживавшая в фамильном замке в пригороде Вены, также обосновалась у нас. Под любыми благовидными предлогами она норовила пробраться в комнату отца, и то стояла там, нервно сжимая тонкие пальцы, унизанные драгоценностями, то принималась обливать слезами его бесчувственные руки. Я немного слышал об этой старинной истории, что когда-то в юности она была очень увлечена моим отцом, но он выбрал мать, и леди Анна вскоре поспешно вышла замуж за моего дядю. Дядя умер намного быстрее, чем она успела насладиться семейным счастьем, и с тех пор она всегда была всем недовольна и обладала прескверным нравом, сколько я ее помнил. Однако, судя по всему, какие-то былые чувства еще теплились в ее сердце, и это было лучше, чем постоянное раздражительное состояние.

Двоюродный дядя — лорд Бану, находился в России, что несказанно меня успокаивало, поскольку среди общих волнений, связанных с болезнью отца и нашей с ним ссорой, навалившимися делами и скрытым недоброжелательством нашего Рода, сердце постоянно и более всего болело именно о ней, Авроре. Я переживал, что мы слишком мало были вместе, слишком рано расстались, и я совершенно ничего не успел ей рассказать и объяснить, кто она и что значит для меня. Однако, когда спустя несколько дней лорд Бану скоропалительно вернулся и вихрем, в обычной своей манере, не менявшейся несмотря на пожилые уже годы, прорвался к одру больного, я испытал такое глубокое разочарование, как никогда в жизни.

— Maatula, — возмущенно начал я, — как ты мог оставить ее! Я же доверил тебе самое…

— Малыш! — прервал он меня. — Я не мог поступить иначе, я просто обязан был приехать в такой момент. Пойми и ты меня, как я тебя когда-то! Я возвращаюсь в Россию сегодняшним ночным рейсом, не переживай, я сразу взял обратные билеты! — он похлопал меня по плечу.

Мой старый опекун, с детства воспитывавший меня, кому я мог доверять в большей степени? Только самому себе…

— Sú[36], maatula, как она там? — я страшно нервничал, хотя и прекрасно понимал, что в общем-то необъективен.

— Все хорошо, мой мальчик! Что может случиться за эти дни — завтра вечером я уже буду в этом ледяном городе, — и он зябко поежился.

Приезд лорда Бану пришелся на краткий момент отцовского просветления, и дядя попросил оставить их одних. О чем там шла речь — я мог только догадываться, но когда спустя час с лишним меня пригласили войти, отец лежал с легкой улыбкой на губах, а мой хитромудрый дядюшка устроился прямо на краю его постели. Восседал он прямо в верхней одежде, даже не раздевшись с дороги, и весь сиял, словно тщательно начищенное фамильное серебро.

— Дэв, — золотые глаза отца, глубоко ввалившиеся в глазницы и окруженные синеватыми тенями, смотрели с прежней силой. — Бану много чего мне рассказал… Того, о чем ты не говорил, понимаешь? Pectus es quod disertos facit[37] даже моего драгоценного старика — так почему же не ты говорил со мной, почему не нашел таких слов?

— Pitár, родной мой, — я бросился к нему, — я снова и снова готов повторять — прости меня! За все! Но только не за любовь… А найти слова для тебя мне было бы труднее, чем для всех остальных — я слишком виноват перед тобой.

— Ты изменился, мой сын. Стал мудрее. Нечто неправильное для меня совершенно не значит, что и для тебя это будет таким же, ты просто другой. Это неплохо, но мне сложно осознавать это теперь, когда столько лет я жил с обидой в сердце, — сир Махес вздохнул и надсадно продолжил. — Но я буду стараться принять это… таков мой svargapatha, я не сверну с него. А ты мой единственный сын, моя надежда.

— Рitár! Для меня ценно уже то, что ты пытаешься понять меня! И… я благодарен тебе за это. Я не знаю, что именно говорил maatula, но хочу, чтобы ты знал: я не стану объяснять свои беды злым роком, ведь тогда я подчиню себя ему. Я понимаю, что причинил тебе боль и принимаю всю ответственность за свой поступок…

— Я слышу тебя, aatmaja…

— И… pitár, я хочу, чтобы ты знал, что очень люблю вас, всех родных… Не проходило дня, чтобы я не вспоминал вас, не представлял в памяти ваши лица.

Отец улыбнулся в ответ.

— Ну что же, aatmaja, я хочу увидеть эту девочку. Сейчас она смертная, а их время летит так быстро — нам стоит соблюсти все правила и обязательно представить ее Клану Лис, старая бестия Ренар будет счастлив увидеть дочь. Но сначала увидеть ее хочу я! Привези ее!

— Я немедленно… — начал было я, но отец вновь прервал меня.

— Нет! Ты теперь будешь со мной! Бану в любом случае летит туда — он и привезет девочку! И позовите Мануэля — пусть немедленно организует все необходимые документы!

Проводив дядюшку, я вновь с головой ушел в работу, все эти дни после моего приезда поспать удавалось лишь урывками, по 3–4 часа в сутки, не более, столько всего мне необходимо было освоить. К тому же пришлось знакомиться и со многими влиятельными людьми: в сопровождении членов нашей семьи и Мануэля мы посещали светские приемы и рауты и меня всем представляли как наследника финансовой империи Махес. День после отъезда дяди у меня выдался настолько хлопотный в преддверии Нового года, что некогда было даже нормально пообедать, и я, перекусив на ходу, продолжал выслушивать многочисленных визитеров и улаживать те дела, которые невозможно было отложить на «после» праздников.

Долгожданный вечерний звонок по личной видеосвязи нашей семьи и я, нетерпеливо включив экран, увидел сильно расстроенное, враз постаревшее лицо лорда Бану. Сердце на мгновение замерло, а затем застучало в груди в бешеном темпе, прогоняя по артериям адреналин. Еще до того, как старик открыл рот, я был уверен: случилось что-то плохое.

— Малыш, — прокряхтел лорд Бану, коротко взглянув на меня мутными подслеповатыми глазами и сразу же опустив их. — Я уже на месте…

— Maatula, что случилось?!

— Я на месте, а ее нет…

— Как это понимать? То есть, как это нет? — не поверил я.

— Да вот так и понимать, — огорченно развел руками лорд Бану, — Я сам в полном шоке, малыш! Как можно было так умудриться — исчезнуть всего-то за три дня моего отсутствия? Дома ее нет, на работе тоже — с сегодняшнего дня. Сказали, что утром она вроде бы улетела отдыхать в Японию. Я связался с ее друзьями по всем тем телефонам, что ты мне оставил, и они подтвердили, что Аврора уехала недели на две в Японию, а как, куда точно, зачем — никто ничего не знает.

Я замер, переводя дыхание. Этот нежданный, негаданный отъезд ее — что это, зачем? Он внезапно рушил все хрупкое равновесие, установившееся в моей душе, ведь она даже не предупредила меня об этом! Я бросился к ближайшему компьютеру, оставив дядю бессильно моргать на экране, и с ужасом стал читать последнее сообщение, на которое весь день у меня не было времени, а теперь я не мог простить себе подобную беспечность.

— «Дорогой Дэв, — писала Аврора, — я искренне понимаю, как тебе сейчас сложно, надеюсь, что твои проблемы благополучно разрешатся. Я чувствую твое настроение. Ну, по крайней мере, отчасти, поскольку, конечно же, не знаю никаких подробностей». Я застонал сквозь сжатые зубы, болван, я ничего не рассказал ей, ничего не объяснил, самовлюбленный болван! Даже о болезни отца я ей не писал — не хотелось расстраивать, писал, что навалилось много дел, требующих моего постоянного присутствия! Как я мог быть таким близоруким!

«Понимаю, что невозможность встретить вместе праздничные дни связана для тебя с этими проблемами и очень хочу, чтобы в новогоднюю ночь ты вспомнил обо мне. Мне действительно очень грустно, тем более, что, поговорив с лордом Бану, я вижу, что твой приезд откладывается теперь на неопределенное время… Мне сильно не хватает твоих красивых рассказов, так трогающих сердце, не хватает твоего голоса, твоего присутствия. Ты избаловал меня — и я привыкла к твоему вниманию. Мне очень жаль даже временно лишиться этого. Однако я запретила себе грустить о нашей разлуке и намереваюсь так же весело, как надеюсь и ты, провести праздничные дни. Меня давно уже приглашали погостить в Японию, и теперь, пользуясь представившейся возможностью, я планирую провести там первую декаду января. Мой давний друг Кеншин помог все организовать, поэтому я вылетаю 29 декабря в Ниигату, а оттуда поездом до Киото. Пишу тебе в последний момент, знаю, что неожиданно, но это получилось столь же неожиданно и для меня самой. До последнего момента у меня не было точной уверенности, что я вообще туда поеду, поэтому я ничего и не писала тебе».

— Боги мои! — я сходил с ума, — да она даже не представляет, насколько опасной может стать эта ее поездка! Ее последнее перерождение, седьмое, если быть точным — она сейчас самый лакомый кусочек для всех темных… И ничего, совершенно ничего об этом не знает, даже не догадывается.

«Я обязательно свяжусь с тобой, сразу же по приезду. Меня уже предупредили, что наша сотовая связь там не действует, у них операторы работают на системах более нового поколения, поэтому позвоню с какого-нибудь стационарного телефона. Напиши мне! Аврора».

Я нервно заходил по комнате, вспомнил про дядю, бессильно и молча продолжавшего наблюдать за мной с экрана, да уж, сказать ему сейчас нечего: прошляпил дело, старый хитрец! Я рыкнул и в сердцах выключил его монитор, не утруждаясь извинениями — сам понимает, что виноват, и уж лучше я молча разъединю связь, чем буду изливать на него свое негодующее раздражение.

Ура, Япония!

Регистрацию на рейс «Владивосток-авиа» я прошла часа за полтора до вылета, который все же не отменили, поскольку снег так и не пошел. И вообще ничего больше не случилось — не сломался самолет, не закрыли аэропорт из-за каких-нибудь террористов, а я все не могла поверить, что все же делаю это — в первый раз в жизни самостоятельно лечу куда-то, да не куда-нибудь, а за рубеж. Ну, я собой гордилась!

Перелет на маленьком и некомфортном российском самолетике занял что-то около часа с небольшим, и вот, низкая туманная дымка приветствует меня в аэропорту Ниигаты, старого порта, находящегося на западном побережье острова Хонсю. Длинный серый коридор рукава и большой невероятно чистый зал паспортного контроля, забитый огромной толпой народа, я прошла на удивление быстро, только показала документы и вещи таможеннику, и он, вежливо улыбаясь, предложил мне следовать дальше. Я как раз пробиралась через огромную толпу встречающих с разнообразными табличками в руках, сосредоточившись на поиске указателей, с помощью которых я смогу попасть на автобусную станцию или к такси, когда меня громко и очень жизнерадостно окликнул знакомый голос.

— Аврора-тян! Рад приветствовать тебя в Стране восходящего солнца!

Чуть не подпрыгнув от неожиданности, я развернулась и смогла во всей красе лицезреть сияющего от радости Кеншина, безумно довольного произведенным на меня впечатлением от своего, безусловно эффектного, появления здесь, в аэропорту Ниигаты. Его миндалевидные, чуть вздернутые к вискам темные глаза весело щурились; прямые брови, будто силуэт птицы, распростершей крылья, взлетали вверх. Рядом с ним стоял какой-то незнакомый мне парень, ростом чуть ниже Кеншина, но намного выше меня, с забавным ершиком волос, тоже смотревший на меня с улыбкой.

— Кеншин-сан! Как ты здесь оказался?! То есть привет! Но как?!

— Я здесь по делам фирмы, и вот — решил сделать тебе сюрприз, совместив приятное с полезным, — радостно улыбаясь, говорил Кеншин. Он предупредительно подхватил мой чемодан и начал проталкиваться в сторону выхода. — Познакомься, это Акира — мой друг еще со школьных времен, — он весело подпихнул того свободной рукой.

— Авлола-сан, очень рад встрече! — картаво заявил его друг, не различая разницы между буквами «р» и «л». Я радостно приветствовала его, и немного поправила произношение «Аврора», понимая, что многие японцы не различают эти буквы, поскольку для них это один и тот же звук.

— Аврррорррра! — улыбаясь во весь рот, подтвердил Акира и я, махнув рукой, пристроилась за Кеншином, раздвигавшим колыхавшуюся вокруг нас толпу подобно ледоколу льдины где-нибудь в Арктике.

Так мы прошествовали до стоянки: впереди высоченный японец и сзади тоже, словно почетный эскорт, оберегающий меня от возможных столкновений. Раньше мне казалось, что рост Кеншина большая редкость, но нет, они оба не особо выделялись в проплывающем мимо нас потоке. Мы уверенно проследовали к отдельно припаркованному лимузину, из которого при нашем приближении выскочил пожилой человек и, низко кланяясь Кеншину персонально и нам, в том числе, сгрузил мой чемодан в багажник и помог нам устроиться. Знать их обычаи — одно, но воочию наблюдать, как наш водитель продолжает кланяться, задом пятясь к своей двери, было очень и очень непривычно, однако же, я решила не очень-то удивляться происходящему: буду смотреть и слушать в оба уха, и учиться — это всегда полезно.

— Кеншин-сан, поразительно — как ты меня разыграл! Ведь когда мы созванивались буквально накануне — ты даже слова не сказал, что встретишь меня! Doumo arigatou gozaimasu[38]!

— Do itashimashite[39], Аврора-тян! Я повторил бы этот номер и еще раз, представься такая возможность, лишь бы снова получить удовольствие посмотреть на твое удивленное лицо!

— Ах, вот как?! Ну, а на самом деле… у тебя дела здесь, именно в Ниигате? Как долго ты планируешь здесь задержаться?

— Да я их уже закончил.

— Ой, как замечательно! — не удержалась и восхитилась я, чем вызвала ответную удовлетворенную улыбку. — И каковы дальнейшие действия? Мы едем на станцию и отправляемся в Киото, или… у тебя другие планы?

— Ээээтоооо… Да, можно так. Хотя я планировал немного другой вариант.

— ???

— Пусть это будет пока секретом, хорошо? Я хочу познакомить тебя с моей страной, — открытое лицо Кеншина с выразительными чертами лица и пронзительными темными глазами с тяжелыми веками, выдававшими его принадлежность к Востоку, стало загадочным, словно у сфинкса, и я прекратила расспросы: пусть будет сюрприз.

Я радостно крутила головой, обозревая окрестности, впрочем, ехали мы совсем недолго, и вскоре уже оказались на станции синкансен — железнодорожной системе скоростных ширококолейных (по японским меркам) экспрессов. Сам поезд по дизайну более всего напоминал «Шаттл» и внутри было довольно таки удобно: расположившись на мягких сиденьях, мы следующие два, или чуть больше часа весело болтали и смеялись. Друг Кеншина вытащил фотографию Жеки и стал меня о ней расспрашивать. Евгения-сан, говорил он с придыханием, любуясь на фото, которое он, оказывается, везде носил с собой, хвастаясь друзьям, какая красивая девушка пишет ему. Кеншин постоянно вмешивался и расспрашивал меня — обо мне. Его интересовало все, что угодно: что у меня с работой, как продвигается изучение японского (который я немного позабросила в последнее время), как я поживала после его последнего приезда летом. Словом все то, о чем мы и так переписывались, и он в целом знал, но теперь его интересовали малейшие подробности. Я рассказывала ему обо всем, ну почти, за исключением нашего знакомства и встреч с Дэвом. Это было настолько личное, что выносить на обсуждение никак не хотелось: Кеншин, не более чем друг, а Дэв…

Как вскоре выяснилось, мы приехали в Токио и ребята радостно смеялись, довольные, что смогли шокировать меня еще больше, чем по приезду.

— Аврора-тян, — сказал мне Кеншин, сосредоточенно нахмурив брови, — я подумал, что невозможно не посетить столицу, первый раз приезжая в Японию! Мы здесь побудем еще весь завтрашний день, а утром, 31 декабря отбудем в Киото. Новый год встретим у меня дома, там я познакомлю тебя с моей семьей!

Он улыбался, когда говорил об этом и пытливо смотрел на мою реакцию очень серьезными, чуть приподнятыми вверх глазами, мне же стало не по себе: ведь все должно было бы быть совсем не так, совсем по-другому хотела бы я провести эти праздничные дни!

Стоило выйти из экспресса, и меня поразил культурный шок. Каждую секунду на разных уровнях, по какому-нибудь из путей с разной скоростью проезжали составы разных видов: от метро до электричек, и суперэкспрессов. Глаза просто не успевали следить за множеством одновременно перемещающихся объектов, как на железнодорожных путях, так и на перроне, поскольку количество людей просто поражало. Мужчины, деловито проходившие по своим делам, в абсолютном большинстве своем были закованы в одинаковые черные костюмы, галстуки и ботинки — эдакие стандартно-унифицированные суперсолдаты научно-технической революции. Черные костюмы в незначительной степени были разбавлены мини-женщинами на больших платформах, и неформалами всевозможных цветов и оттенков. Радовали полосатые пиджаки, стратегически разорванные чулки, правильно обрезанные галстуки, широкополые ирокезы, солнечные очки с дворниками на солнечных же батарейках и прочие замечательные прикиды.

Сам город показался мне однотонным, строгим, функциональным и техничным. Громады небоскребов, возносящиеся к самому небу; правильные квадратики мерцающей рекламы; множество огромных экранов, закрывающих целые фасады зданий; футуристичного вида высоченные башни — трубы мусоросжигательных заводов; фешенебельные магазины. Словом шумный город будущего в потоке машин и безумстве красок, кокетливо украшенный к новогодним праздникам. При этом отсутствовали как елки, так и сияющие гирлянды на деревьях и Санта-клаусы — они уже убраны после рождества, как мне объяснили. Вместо этого везде странные конструкции из сосны, бамбука, рисовой соломы и сливы. Новый год для японцев — празднование не середины, а конца зимы — и слива символизирует этот конец, а точнее начало весны.

Ребята завезли меня в отель, где я смогла оставить свои вещи и переодеться, поскольку погода оказалась немного теплее, чем я до этого рассчитывала, что-то около 10–12 градусов тепла. Чистый свежий воздух огромного города удивил, мне то казалось, что здесь обязательно должен быть смог и все ходят в респираторах! Ничуть не бывало! Время было вечернее, и я, решив, что Дэв уже проснулся — для него еще только наступало раннее утро, решилась позвонить из номера. Он ответил мгновенно, такой успокаивающий знакомый голос звучал чуть хрипловато и немного резче обычного:

— Аврора! Ты откуда звонишь?! Уже доехала?

— Да, я в Токио. Ты получил мое сообщение, правда? Здесь так здорово, просто потрясающе! Такие огромные здания везде, толпы народу, просто море, даже страшно входить в этот поток, так и кажется, что собьет с ног! Меня уже встретили, не волнуйся за меня и извини, что заранее не предупредила, — я чувствовала себя неуютно, поэтому тараторила, обхватив трубку обоими ладонями и сильно прижав ее к уху. Мне казалось, будто сквозь разделяющее нас расстояние, я так смогу лучше почувствовать его.

— Аврора, — голос был уставшим, очень-очень уставшим, и таким… переживающим, — будь осторожна, обещай мне! Человек, который тебя встретил — этот Кеншин — он надежен? Как давно ты его знаешь?

— Да уже довольно давно, еще с университетских времен. Ну, года четыре, наверное. Он несколько месяцев жил во Владивостоке, учился по обмену и мы познакомились в Японском центре: там его хорошо знают. Потом еще несколько раз приезжал — говорил, что это связано с его бизнесом. Он из хорошей семьи. И — да, я ему доверяю, — задумчиво ответила я.

— У тебя точно все в порядке?

— Да, да, я очень рада, что поехала! Знаешь, я бы с ума сошла — встречать Новый год в одиночестве, и друзья не в счет, тем более… ну, знаешь, Макс на меня дуется и Жека.

— Да, — мрачно ответил он, — я тоже рад, что ты поехала. Будь предельно осторожна и внимательна. Если тебе хоть что-то покажется странным — сразу же звони, днем ли, ночью, слышишь, сразу! Я приеду. Это важнее, чем тебе может показаться!

— Ты меня пугаешь… О чем ты?

— Просто пообещай мне это, Аврора.

— Обещаю, — послушно ответила я, приписывая его слова простому переживанию за меня.

— Хорошо, сейчас ты в Токио, но писала, что поедешь в Киото, это так?

— Да, едем туда послезавтра утром.

— Где ты остановишься в Киото? — продолжил уточнять Дэв.

— Кеншин, кажется, забронировал какую-то гостиницу, только я пока не знаю — какую, поскольку мы туда еще не добрались, — оправдывалась я, прекрасно понимая правоту его слов.

— Аврора, — он тяжело вздохнул, — неужели ты не обратила внимания, по крайней мере, на адрес, указанный в приглашении, которое представляют в Посольство наряду с другими обязательными документами? Не думаю, чтобы процедура оформления виз в Японию существенно отличалась от принятых международных норм.

— Нет, я же направила документы ему лично, а через день меня уже пригласили для оформления визы: я пришла и мне поставили штамп в загранпаспорт, никаких проблем вообще не возникло…

— Значит, у твоего друга очень редкие для рядового гражданина возможности, — последовал сухой ответ, — подумай об этом.

Я уже думала об этом, а также о том, что он приехал меня встречать, и еще о том, что наотрез отказался принять у меня деньги, потраченные на переезд в Токио. Даже за отель я еще не платила — меня просто сопроводили сюда, и Кеншин сам обо всем договаривался на рецепшн. Похоже, что друг у меня совсем не простой, но чем он занимается — я никогда не уточняла, он говорил об этом такими общими, обтекаемыми фразами, что было решительно непонятно, даже в какой сфере функционирует его семейный бизнес.

— Как его полное имя?

— Оймикадо Кеншин.

— Я не сталкивался с азиатскими странами раньше, не приходилось. Что ж, придется выяснить, кто такие эти Оймикадо из Киото. Будь постоянно на связи — хорошо? Я прошу тебя, пиши при любой возможности, хоть пару фраз, чтобы я знал, что ты в порядке. Звонить — будет слишком дорого для тебя, поэтому оставь мне свой телефон в отеле, в котором остановишься.

— Хорошо!

— Аврора, — он немного помедлил и, снова сказал то, чего я тайне так ждала. — Я очень люблю тебя! Очень сильно, пожалуйста, помни об этом.

— Дэв! — но мой язык так и не повернулся что-либо добавить к его имени.

— Я в любое время буду на связи. Будь осторожна! — в третий раз повторил он, еще немного помолчал, а я слушала его дыхание, и мы одновременно положили трубки.

В оставшуюся часть дня Кеншин устроил для меня небольшую обзорную экскурсию по Токио, Акиро нас уже не сопровождал. Мы снова разъезжали по городу на лимузине с водителем в придачу: Кеншин успокоил меня, заявив, что это машина его компании и ничего нам не будет стоить. Более всего запомнился район О-Дайба, искусственно созданный клочок суши из спрессованного мусора, рождающий более живое ощущение, чем самые зеленые, самые разукрашенные, самые старые районы Токио. Здесь могучие здания небоскребов находятся в удивительной гармонии с нежными формами белеющей в сумерках кромки воды, подступающей прямо к ногам, а сквозь пурпурные облака вечернего неба вдали проступают причудливые контуры городских массивов. Мы проехались на речном трамвайчике, огибая Радужный Мост, подъезжали вплотную к статуе Свободы и катались на колесе обозрения. Удовольствия — море.

Небольшой экскурсия получилась, потому что я очень устала, и, в завершение вечера, посидев немного в ресторанчик, Кеншин отвез меня обратно в отель отдыхать.

— Кеншин-сан, — нерешительно обратилась я к моему другу, не зная как начать разговор, чтобы не обидеть и не оскорбить его утонченную щепетильность. То, с какой радостью он все организовывал для моего удовольствия, о многом говорило, и тем более важным для меня становилось сохранение независимости и самодостаточности. — Я очень ценю, все, что ты делаешь для меня. Действительно очень ценю, но… моя скромная персона совсем не стоит этого. Я могу только догадываться — чего тебе стоило все так чудесно организовать, поэтому позволь мне самой за все платить — это важно для меня!

Он смущенно посмотрел на меня, полуприкрыв глаза тяжелыми веками.

— Аврора-тян, мне очень приятно заботиться о тебе, и мне очень жаль, что я заставил тебя почувствовать себя неловко. Прошу извинить меня. Деньги в данном случае не имеют никакого значения, потому что это ничего не стоит для меня. Ведь я делают приятно не только тебе, но и себе — я так давно не отдыхал, просто гуляя по городу. И мне еще столько хочется тебе показать.

Решительно невозможно было понять, о чем он сейчас думает: смущение, безупречная вежливость, а на самом деле? Мне показалось, что он расстроился, поэтому крайне неудобно было продолжить разговор в таком русле.

— Кеншин-сан, пожалуйста, позволь мне заплатить хотя бы за отель, — настойчиво убеждала я его, и видит бог — мне было очень тяжело это делать. Спокойствие пришло лишь после того, как я вручила ему деньги и, распрощавшись до утра, с чистой совестью отправилась спать.

Очень ранний подъем, ведь времени совсем мало, а столько чудесных местечек и достопримечательностей ждут внимания, одинокий завтрак в отеле и к условленному времени за мной заехал отдохнувший и посвежевший Кеншин. Зато я бодростью похвастать не могла: совершенно не выспалась.

Мы начали с посещения большого района Токио — Асакусы, знаменитого своими магазинами, кинотеатрами, ночными клубами, центрами развлечений, раскинувшегося на берегу реки Сумида. Забрели, конечно же, в храм Сэнсодзи, который чаще называют храмом Асакуса Каннон, и который я очень хотела увидеть. Каннон слывет богиней удачи и богатства, так что, считала я, преподнести ей символическое подношение будет не лишним. Затем побывали на знаменитой токийской телебашне — самом высоком искусственном сооружении в Японии, побывать на которой почитает своим долгом почти каждый вновь прибывши, вроде посещения Эйфелевой башни в Париже. Забравшись на вторую, более высокую смотровую площадку, мы наслаждались видами города в тумане облаков… То есть, в общем-то видно ничего не было, но меня захватило ощущение высоты и одиночества, поскольку кроме нас желающих залезать туда в пасмурную погоду не оказалось. В парке Императорского дворца — большом зелёном массиве посреди Токио, обнесённом каменным валом и рвом с водой, мы лишь бегло осмотрели окрестности, поскольку Кеншин убеждал меня, что в Киото намного более интересные сады. Однако же я отметила для себя обязательно побывать здесь еще раз, если мне представится такая возможность.

Мы галопом пронеслись по Гинзе — главной улице Токио, гигантской витрине, протянувшейся на 1200 метров, а затем на протяжении двух часов заседали в «жемчужине национальной архитектуры» — театре «Кабуки-дза», где мне, в общем-то, даже понравилось. Я честно пыталась проникнуться духом происходящего перед нами действа, однако высидеть там более четырех часов, а именно столько идет представление, было выше моих сил — и мы удрали.

— «Тот, кто развлекает, несёт земле мир, тот, кто правит, — порядок», — сказал про театр Кеншин, процитировав один из синтоистских постулатов. — Тайна мастерства в любом деле зависит от правильного соотношения инь-ян. Наше с тобой оживленное настроение — ян, Аврора-тян, могло бы быть уравновешено игрой инь, навевающей грусть, но просмотр комедии сегодня для нас с тобой — не более чем трата драгоценного времени.

Проголодавшись, я затащила Кеншина в приглянувшийся мне бар, посвященный теме «Битлз» в котором мы перепробовали коктейли по списку и наслушались битловских песен в исполнении японских солистов. И — кульминация богатого на впечатления дня — мы побывали в Диснейленде, посетив уникальный Disney-Sea, парк-на-воде. Ощущение, будто я попала в сказку, в маленький мир детства, когда хочется петь и танцевать, смеяться и плакать от радости, не покидало меня уже до позднего вечера, а проснувшись на следующее утро, я поняла, что наступил долгожданный последний день уходящего года.

Переезд на синкасене до Киото занял не более трех часов, поскольку мы всю дорогу летели с умопомрачительной скоростью более 300 километров в час, но скорость движения ощущалась только по молниеносно сменяющимся пейзажам за окном. Уже на подъезде к городу Кеншин несколько раз делал телефонные звонки со своей огромной раскладной трубки, больше похожей на блокнот и столь быстро что-то говорил, оживленно жестикулируя, что я не понимала и двух слов из десяти.

На огромном, футуристичного вида вокзале нас уже встречали. Двухметровый детина, оказавшийся нашим водителем, постоянно кланяясь нам обоим, легонько поднял чемоданы и сопроводил к лимузину: точной копии своих близнецов в Ниигате и Токио.

— Аврора-тян, я бы хотел пригласить тебя погостить в нашем семейном доме. — Кеншин сидел рядом со мной на заднем сиденье автомобиля и преувеличенно оптимистично улыбался. Мы в этот момент проезжали по просторным кварталам с прямоугольной сеткой улиц, застроенных в основном невысокими частными домами, и я так увлеклась их изучением, что вопрос застал врасплох.

— У нас на территории есть несколько гостевых домиков, — продолжал он, завладев моим вниманием, — и один из них уже подготовили к твоему приезду. Готова ли ты принять мое предложение?

Его внутренняя неуверенность, вдруг проступившая под маской спокойствия, горечью отозвалась в моем сердце, но ответила я категорично.

— Кеншин-сан, sumimasen[40], это невозможно для меня… То есть, я очень благодарна за приглашение, но принять его не могу. Я не только не хочу и не могу стеснять тебя и твою семью, но и для меня это будет неудобно…

Предложение оказалось для меня не только неожиданным, но и очень личным. Это была та тонкая грань доверия и дружбы, переступать которую не следовало ни в коем случае. Конечно, если бы я не захотела большего.

Кеншин продолжал мне вежливо улыбаться, и ничего нельзя было прочитать за его доброжелательной невозмутимостью.

— Конечно же, я понимаю. Я снова был невежлив, прости меня! Мне подумалось, что так было бы удобнее для тебя, но, похоже, я неправильно слушал тебя. Один мудрый человек как-то сказал «оказывай помощь только тому, кто не умеет внятно высказать свои заветные думы». Ты же высказалась вполне внятно…

— Благодарю за понимание, Кеншин-сан!

— Да, и у нас есть пословица «В дружбе тоже знай границу», — он продолжал улыбаться с серьезными глазами. Просто удивительно, как тонко он меня понял — я робко улыбнулась в ответ.

Мы подъехали к одному из небольших отелей, выдержанных в европейском стиле с нотками восточной сдержанности и элегантности. Особый утонченный уют создавал маленький садик, обладающий непременным атрибутом для релаксации: симметричным прудом с карпами, расположенным в задней части отеля. Я торжественно рассчиталась с администратором и меня мгновенно, и со всеми удобствами устроили в современном, нафаршированном многочисленными новинками научно-технического гения, номере. Кеншин оставил меня ненадолго, чтобы решить какие-то свои дела и привести себя в порядок. Этого времени мне как раз хватило для того, чтобы принять душ и, переодеться во все новое — меня предупредили, что надеть на себя новую одежду — это к дополнительной удаче в новом году. Я даже успела зайти в Интернет с ноутбука, являвшегося приятным дополнением к удобствам моего номера, и отправить Дэву сообщение, что удачно доехала до Киото и где именно разместилась.

Теперь я была готова к подробному знакомству с древней колыбелью империи начала солнца, я была готова проводить год минувший и встретить наступающий. Сегодня меня ждало мистическое обновление единственной ночи в году, когда прошлое встречается с будущим, и я радостно вышла навстречу Кеншину-сану.

Где-то

— И вновь я взываю к Вашей силе! — в отчаянии просил мягкий голос.

— Опрометчивый поступок — не первый, не последний… вы становитесь неинтересны.

— Все осложнилось, и рука дрогнула от вестей, сообщенных мальчишкой. Вы даже не в состоянии осознать, насколько я сожалею сейчас об этом!

— Какие же вести послужили спасением жизни, клонящейся к закату, или жизни, стоящей на тропе рассвета?

— Его сердце указало путь, смогло провести по тропам смерти, и он нашел девчонку!

— Ту самую? Любопытно, дело принимает новый оборот. Почему вы сразу не сообщили?

— Всегда неприятно признаваться в собственных ошибках… Но сейчас я ясно вижу возможность устранить их обоих — и тогда мы обезглавим сразу два Рода! Она одна сейчас и ничего не помнит. Если использовать ее как приманку, можно будет устранить и его.

— Где она?

— В Японии, Киото.

Глава 5. Тень кицунэ

Cave ne cadas[41]

Япония. Киото

Город, названный «Столицей мира и спокойствия» и на протяжении более чем тысячелетия являвшийся сердцем Японии, удивлял своим новогодним убранством: дома и учреждения, украшенные особым образом, чтобы изгнать зло и залучить добро в Новом году; во множестве вывешенные японские флаги; везде красуются лепешки с помпонами из мандаринов, так называемые кагами-мочи; не только дома, но и некоторые машины, увешаны хитро сплетенной рисовой соломой с золотыми нитями.

— Мы сейчас находимся в северо-восточной части города, у подножия горы Хигасияма, которая по духу ближе всего к идеальному образцу старой Японии, — объяснял мне Кеншин. — Район храмов здесь соседствует со старинным «веселым кварталом» гейш — Гионом. Восточный Киото нужно изучать, передвигаясь пешком.

И мы неспешно побрели по недлинной уютной улочке, мощенной булыжником, с крутыми подъемами и спусками. Я крутила головой, изучая уникальную архитектуру традиционных зданий и сувенирных лавок, и в какой-то момент отметила, как мало здесь народу, причем несколько раз нам попадались, как мужчины, так и женщины в национальной одежде — кимоно, которой я очень восхищалась.

— О, Аврора-тян, — смеялся Кеншин, — это сегодня день такой особенный. Все заканчивают приготовления к Новому году, а самое распространенное в это время занятие — посещение бани! Потому-то никого и нет.

— Какая замечательная традиция! Знаешь, она и нам близка. В России даже есть всеми любимый фильм, который обязательно показывают 31 декабря, называется «Ирония судьбы или с легким паром!». Да-да, не смейся, там самое интересное начинается как раз после посещения главным героем этой самой бани!

— Да? И что же с ним происходит?

— Он встречает свою любовь, — веселилась я, припомнив смешные подробности из фильма.

Кеншин согласно мне покивал головой, на восточный манер, качая ей в разные стороны, что еще больше меня рассмешило, и важно сказал.

— Тогда можно считать, что условие я выполнил!

Я весело хмыкнула в ответ, подумав: «В смысле, помылся?», но вслух сказала: — Остается только подождать любви!

— Да, Аврора-тян, ээээтоооо — Ashimoto no akarui uchi ni[42].

Я не вполне его поняла, но предпочла не заморачиваться, поскольку тем временем мы подошли к изумительной красоты зеленому оазису, и я восхищенно распахнула глаза, завидев впереди, сквозь просветы деревьев, серебристую деревянную постройку. Вглядываясь в это нереальное чудо, плавно выраставшее перед нами во всей красе, я медленно шла вперед, когда Кеншин поинтересовался.

— Ну как? Узнаешь?

— Не совсем, — тихо ответила я, любуясь на отблеск неярко-зимних солнечных лучей, вызывающих серебристое сияние на деревянной поверхности и тут меня осенило. — Это же…

— Да, да! — довольно улыбался Кеншин. — Я тебе как-то отправлял открытку с изображением Ginkaku-ji[43], ведь помнишь? Я очень люблю здесь бывать, мы теперь совсем уже недалеко от моего дома.

Окружающий павильон парк совершенно меня очаровал: элементы сухого сада, чайный домик, переходящие один в другой небольшие прудики с мостиками, извилистые дорожки, и звенящая тишина вокруг. Кроме нас здесь не было никого, ни одного человека, лишь слышались иногда переклички каких-то птах.

— Дай, я угадаю. Это «тропа философа»?! — мы набрели на аккуратную неширокую дорожку, мощенную квадратными камнями. Она протянулась вдоль обсаженного вишневыми деревьями канала, изящно петляя, следуя изгибам основания живописных гор Хигасияма (Восточных гор).

— Именно так, Аврора-тян, именно так. Здесь хорошо сейчас, потому что спокойно и тихо. Мне нравится тут бывать именно в это время года, когда совсем немноголюдно. А в сезоны цветения вишни и клена, люди со всего региона Кансай собираются, чтобы любоваться их красотой. Цветы не цветут постоянно, их жизнь быстротечна и длится всего несколько дней, и это кажется удивительным, необычайным, это восхищает: единство неизменного и изменчивого. С одной стороны, продолжается жизнь семени, с другой, каждый раз все цветёт по-новому…

— Вступая на эту тропу, видимо, сам немного становишься философом, — ответила я. — О цветах — это очень красиво…

— Не я подметил хрупкую красоту мгновения, это бусидо, из «Сокрытого в листве»…

Гуляя по тропе, мы незаметно приблизились к сумеркам. По пути нам встречалось еще несколько храмов, которые в это время уже начинали закрываться. Так, заглядывая в некоторые из них, мы добрались до ее окончания. Далее простирался очень интересный жилой район Киото: небольшие, но современные дома с ухоженными подъездами и парковками перемежались с богатыми особняками, окруженными высокими заборами, за которыми лаяли собаки. Эти дома не граничили друг с другом вплотную, как в городе, а обособленно располагались среди живописной холмистой местности. У многих ворот, словно статуи в музеях, недвижно замерли охранники: сплошь сильные молодые люди в одинаковых черных костюмах, в стильных очках и с крайне самоуверенными физиономиями. Ну вылитые «люди в черном».

В это время от одного из самых длинных местных ограждений, впечатляющего своей монолитностью и высотой, отделилось двое в неизменных черных костюмах, и рысцой направились в нашу сторону. Они замедлили шаг, лишь почти поравнявшись с нами, но кланяться начали еще издали, и выглядело это презабавно: кланяться, пытаясь одновременно бежать, наверное, было сложно и здесь чувствовалась изрядная сноровка.

— Кеншин-сама, оkaerinasai[44]. Вас уже ожидают! — и оба пристроились чуть позади нас, словно почетная служба эскорта. Да уж, решительно, все это становилось все более и более интересным: кто же ты такой, мой незнакомый друг?

Круг внушительной охраны у ворот, склонившейся при нашем появлении, пройден, и мы оказались внутри. Сказочный ландшафтный дизайн обширного внутреннего двора перенес меня в ту средневековую Японию, которая так знакома по прекрасным фильмам Курасавы, и которая представала передо мной до сих пор только в садах храмовых комплексов. Солидный трехэтажный каменный дом утопал в аккуратно подстриженной зелени, а по замысловато причесанной тропинке к нам торопливо шагала целая процессия во главе с пожилой женщиной в черном кимоно. Ее сопровождало еще несколько молчаливых женщин и две молодых, исключительно жизнерадостных девушки, примерно одного возраста, что-то около семнадцати-восемнадцати лет, пристально меня разглядывавших, и то и дело прыскавших в кулачки от смеха.

— Irrashaimase[45], Кеншин-сан! — церемонно обратилась женщина в черном кимоно, рассматривая его ясными умными глазами, и низко поклонившись.

— Tadaima[46], obaa-chan[47], - вежливо ответил Кеншин, также склонив перед ней голову. — Здравствуйте, oka-san[48], - поклонился он затем миниатюрной хрупкой женщине, изящной, будто выточенная из слоновой кости статуэтка, со столь же бледным фарфоровым лицом, в темно-голубом кимоно. Он по очереди приветствовал всех, вышедших встретить нас, и я узнала, что девушки были его младшими сестрами, а остальные, видимо, служанками в этом доме.

— Добро пожаловать в наш дом, — обратилась ко мне оbaa-chan. — Друг нашего старшего сына, и моего внука, всегда желанный гость!

— Познакомьтесь, это Аврора-тян, — представил меня Кеншин и девушки, осмелевшие быстрее других, а, возможно, это счастливая юность придавала безмятежность их поведению, улыбаясь, пытались тайком прикоснуться ко мне. — Аврора-тян, bishoujo[49], - щебетали они, увлекая меня за собой по тропинке.

— Отец ждет встречи, он также будет рад познакомиться, — негромко сказал мне Кеншин. — Нас ожидает чайная церемония.

Тропинка прихотливо извивалась по саду, проходя мимо миниатюрных деревьев бонсай и изысканно-уточенного пруда с золотистыми рыбками, видневшимися в его прозрачной глубине, к небольшому чайному домику «тясицу», освещенному светом старого фонаря.

Степенно прошествовав в окружении членов семейства Оймикадо к домику, мы задержавшись около камня-колодца — «цукубаи» в выдолбленном углублении, хранящем воду для омовения рук. Перед входом все разулись и низко склонились, каждый в свою очередь, проходя через маленькую дверь, высотой не более метра. Кеншин шепотом подсказывал мне, что, и в какой последовательности следует делать. Точное соблюдение его указаний позволяло мне, образно говоря, не ударить в грязь лицом.

Суровый на вид мужчина, с глубокими складками, избороздившими его лицо, приветствовал нас глубоким поклоном — то был полновластный хозяин дома, глава семьи. Хозяйкой и домоуправительницей, судя по всему, являлась не его супруга, а мать, словно маленький «серый кардинал» в черном кимоно успевавшая проследить и проконтролировать все и всех. Домочадцы замерли на татами в церемонных позах «сэйдза». Я тоже уселась на тонкую шелковую подушку, поджав под себя ноги и подумав, что, скорее всего, очень быстро устану, потому что так сидеть было неудобно и непривычно.

Господин Оймикадо оказался интересным собеседником, хотя и очень строгим. Он степенно расспрашивал меня о жизни в России и нашем отношении к жизни. Это было сложно, я отнюдь не философ, поэтому откровенно терялась, как объяснить, например, выражение «душа нараспашку», очень его заинтриговавшее. Кеншин самоотверженно бросался на помощь, за что я была ему особенно признательна, и мы вдвоем, насколько могли, старались раскрыть смысл некоторых наших пословиц и народных выражений. Отец Кеншина серьезно кивал в ответ головой, а затем изрекал что-нибудь вроде изречения древнего дзэнского мастера: «Ho-ho kore do: jo»[50], дающее возможность что-то переосмыслить, взглянуть на себя и на свою жизнь под неожиданным углом зрения.

Постепенно разговор наш стал и вовсе неспешным, а я стала проникаться истинным духом чайной комнаты. Сидя в тишине, в узком и тесном пространстве, начинаешь вдруг различать сумеречный свет, льющийся из маленького бокового окошка, слышать журчание воды и звук насыпаемого в чашку чайного порошка, и приходит чувство глубокого покоя.

Саму процедуру умело проводила истинная хозяйка дома — оbaa-chan, и было что-то поистине завораживающее в удивительно красивом танце искусных рук, их пластике, исполненной грации и непринуждённости. В жаровне потрескивал древесный уголь, мелодично бурлила вода в кипящем чайнике, и мы по очереди наслаждались бодрящим зеленым чаем, взбитым до пены. Я сидела, согретая всеобщим ненавязчивым вниманием, погруженная в чарующую атмосферу этой страны и размышляла о том, что в чае, как в зеркале, отразились многие аспекты японской культуры: дзэнская атмосфера строгости и простоты; идеи скромности и аскетизма в быту, мимолетности и быстротечности бытия.

Непосредственное празднование Нового года в семействе Оймикадо началось уже после окончания этого священнодейства, имевшего смыслом не столько знакомство, сколько достижение объединенности и взаимопонимания всех собравшихся, когда мы перебрались в огромный их дом, показавшийся мне внутри еще большим, чем снаружи.

Вечерняя трапеза, щедро сдобренная тонкой и длинной собой — лапшой из гречишной муки, символизирующей долголетие и благополучие всего семейства — в основном состояла из холодной новогодней пищи (о-сэти) извлекаемой из четырехэтажной лаковой коробки. Креветки и ломтики морского окуня, рулетики из омлета и вареные овощи, икра разных видов и сладкие каштаны, и множество салатов, были искусно и красиво расположены на длинном, очень низком столе, в сочетании с цветами и утварью. Все радостно приветствовали церемониальный напиток о-тосо, приготовленный на основе сакэ и целебных трав, и с таким энтузиазмом воздавали ему должное, что мы чуть не пропустили момент, когда следовало идти в храм.

К тому времени, когда мы туда добрались — вся территория была уже полным полна бодрого, смеющегося народа. Огромное количество таких же многочисленных семей толклось возле ярко горевших костров, везде наливали и угощали друг друга пивом и сакэ. Наш эскорт в черном, похожий на деловитых пингвинов, частично выдвинулся вперед и стал прокладывать дорогу, а мы следовали за ними, успевая бросать монетки на большое белое полотнище (чтобы умилостивить богов); дергать за канатики с подвешенными к ним большими погремушки; хлопать в ладони, и приветственно здороваться с многочисленными знакомыми. Ежеминутно подходили разные люди, уважительно желавшие всяческих благ семейству, и одновременно интересовавшиеся, а кто это тут у нас, и всем им меня представляли как друга семьи, так что, в конце концов, все новые лица у меня слились в один нескончаемый хоровод.

Наконец, около полуночи настоятель храма молитвой открыл церемонию Джоя-но-кане — новогодний звон колокола, и загремело 108 ударов, очищающих души всех слушающих от грехов, согласно буддийским верованиям, а все окружающие, все это огромное волнующееся человеческое море, вдруг принялись смеяться и поздравлять друг друга и весело кричать «Shinnen omedetou gozaimasu!»[51]. Затем все по очереди стали бить в колокол, и домочадцы Кеншина звонили одними из первых, и я тоже с надеждой дернула бито, загадав сокровенное желание.

Затем Кеншин потащил меня в храм.

— Купим Гомафуду! — объяснил он, таинственно сощурив глаза. Я понятия не имела, что же это такое, до тех пор, пока мы не подошли с поклоном к священнослужителю и нам не предложили вытянуть бумажки с какими-то надписями из большого кувшина, затем монах переписал этот текст каждому из нас на маленькие деревянные дощечки, спрятал в шелковые «кисетики» и вручил нам.

— Это пожелания в Новом году! Можно сказать предсказания! Хочешь — я прочту тебе твое, потому что самим их открывать и читать не рекомендуется: пожелание может улетучиться и не сбыться.

— Как интересно! Только… я боюсь предсказаний — а вдруг оно будет плохим?

— Не бойся, даже предсказание беды приносит благо, поскольку помогает тебе стойко и по-умному встретить грядущее. Знаешь, в Хакагуре красиво сказано об этом: «Попав под дождь, ты можешь извлечь из этого полезный урок. Если дождь начинается неожиданно, ты не хочешь намокнуть и поэтому бежишь по улице к своему дому. Но добежав до дома, ты замечаешь, что все равно промок. Если же ты с самого начала решишь не ускорять шаг, ты промокнешь, но зато не будешь суетиться. Так же нужно действовать в других схожих обстоятельствах»[52].

— Ладно, урок, значит, — вздохнула я. — Тогда прочитай мне…

«Хоть близок срок,

Когда взмахнувши рукавами,

Они увидятся, забыв про целый свет,

Но все же переплыть реку — надежды нет,

Доколе осень не настанет!»[53]

— прочитал Кеншин.

Я застыла, будто кто-то свыше, развлекаясь, нажал на стоп-кадр и не только я, но и все вокруг вдруг замерло, а перед внутренним взором засияли золотистые глаза, такие печальные, такие внимательные. Как же сильно мне их не хватало.

— Аврора-тян? — испуганно спросил Кеншин, выводя меня из транса. — Ты расстроена? Могу я чем-либо помочь?

— Все в порядке, я просто не понимаю пока полного смысла этого предсказания.

— Все должно идти своим чередом — со временем ты осознаешь, о чем оно, — он помолчал и задумчиво повторил про себя. — «Доколе осень не настанет…».

Мы двинулись обратно, к его семье, оба немного расстроенные, погруженные каждый в свое. Празднование еще было в самом разгаре, но поскольку заметно похолодало, то многие с энтузиазмом прикладывались к сакэ, и то тут¸ то там раздавались нестройные напевы, звенели смех и шутки. Некоторые семьи уже начали возвращаться по своим домам и небольшим ручейком помаленьку утекали с храмового подворья. Решили возвращаться и мы, а я попросила Кеншина, чтобы помог мне добраться до отеля.

— Аврора-сан! — обратился ко мне сам господин Оймикадо, услышав наш разговор. — Сейчас многие уже отправляются спать, совсем ненадолго, чтобы успеть встретить восходящую зарю. Поэтому приглашаю вас принять наше гостеприимство и воспользоваться гостевым домиком, в котором вы сможете пока отдохнуть. Если же вы уедете, то боюсь, можете пропустить первый рассвет.

— В городе совсем нет возможности насладиться рассветом, — присоединился к нему Кеншин, — там все настолько застроено — ты не получишь удовольствия!

Я ужасно смутилась, потому что совершенно не ожидала такого развития событий.

— К тому же у нас подготовлен сюрприз, — добавила одна из сестренок Кеншина и все свирепо на нее зыркнули, а она весело захихикала, прикрывая рот ладошкой.

Ну что же, философски подумала я, раз они так тщательно заранее спланировали, что мне предстоит у них задержаться и даже умудрились подготовить какой-то сюрприз, о котором, похоже, все вокруг прекрасно знают и радостно предвкушают, то мне остается лишь не сопротивляться.

Когда мы уже подходили к дому, двое из компании наших охранников, подобно незаметным и бесплотным теням везде сопровождавших нас, так что я про них почти забыла, вдруг сорвались в быстрый галоп и умчались к воротам. Стоило нам, в свою очередь, тоже пройти через ворота спустя какое-то время, как все пространство двора вдруг ярко и с шумом осветилось огнями десятков огненных цветов «ханаби», роскошными цветами взмывающих в темное небо: призрачно-белыми, мерцающими золотыми, оранжевыми, как пламя дракона. Сияющие чудесные цветы своими лепестками все расширялись, и расширялись, и вот уже целый букет расцвел в небе, а затем начинал таять россыпью мелких разноцветных звездочек, тянущих за собой при падении дымные хвосты. Одна из тающих звезд вдруг вновь начала шириться и превратилась в сказочную бабочку, всю сотканную из света, невесомую, эфемерную и невыразимо прекрасную.

По моим соображениям, ярко освещены от такой праздничной иллюминации должны были быть не только близлежащие дома. Сполохи, вероятно, могли видеть даже со стороны храмовых территорий, а грохот стоял, как от пушечной канонады, и запах пороха тоже в полном соответствии с антуражем. Можно только представить, какое количество сладко почивающих на своих футонах[54] японцев мы сейчас разбудили.

— Прекрасно, как это прекрасно! — восхищенно сказала я, когда все закончилось.

— Прекрасно — да, — задумчиво ответил Кеншин, все еще продолжающий стоять, подняв голову вверх. Там, сквозь равные облака и туман быстро уносимого ветерком дыма от ханаби, просматривалась неполная луна. — Это лишь миг, позволяющий любоваться красотой, за которым следует новый мгновенный сполох или темень забвения. Этот миг прекрасен.

— Кеншин-сан, ты действительно поэт! — искренне сказала я ему, и так оно и было — он не уставал удивлять меня своим философским настроем. И поскольку он заметно смутился, может быть у них не принята похвала прямо в лицо, добавила. — Спасибо за все, за чудесный праздник, за то, что позволил мне быть рядом с вами сегодня!

— Не стоит, мне приято открыть для тебя что-то новое.

— Все было чудесно, словно в сказке! Мне так хотелось бы, чтобы и мои близкие могли разделить со мной это удовольствие!

— Ээээтоооо… конечно же, — Кеншин посмотрел на меня и заулыбался. — Аврора-тян, думаю, что близким будет приятно услышать твой голос сегодня, ведь у вас уже наступил Новый год?

— Во Владивостоке — да.

— Ты можешь позвонить из своего гостевого домика, там уже все подготовили для тебя.

Я сделала несколько звонков. Во-первых, поздравила бабулю — моя родная, она, похоже, отмечала праздник совсем одна: сидела и смотрела новогодние музыкальные поздравления по телевизору. Она так сильно обрадовалась, услышав мой голос, что мне стало мучительно стыдно, что я вот тут веселюсь в свое удовольствие, укатив от нее за тридевять земель. Во-вторых, позвонила Жеке и Максу, они встречали праздник в разных компаниях: Жека на клубной вечеринке, где оглушительно гремящие танцевальные хиты напрочь заглушали наши попытки обменяться поздравлениями, а Макс скромно и благовоспитанно в компании родителей и близких родственников, но оба были рады услышать меня. Как ни странно, а я-то думала, что оба еще обижены на меня. Жека из-за внимания Дэва, Макс в общем то из-за того же, но по другому поводу. А еще… еще я позвонила ему, понимая, конечно же, что у него Новый год еще совсем не наступил и на дворе лишь ранний вечер, но я то уже жила в 2009 году! Вот пусть меня с этим и поздравляет!

— Привет! — осторожно выдохнула я в трубку.

— Привет! — я услышала, как Дэв улыбнулся и словно золотистые искорки весело заплясали в полумраке маленькой комнатки, основным убранством которой являлась прямо на полу разложенная постель, на которой я восседала, по-турецки скрестив ноги.

— Думаю, что тебя уже можно поздравлять?! — поинтересовался он и, услышав мое утвердительное хмыканье, продолжил. — Милая моя, свет утренней зари, я слышу по твоему голосу, что все хорошо, и очень рад за тебя! В древности верили, что наши мечты и надежды материальны: они улетают в безбрежную даль будущего, определяя твой жизненный путь, и сбываются, если верить в них искренно, со всем жаром сердца. Я хочу пожелать тебе свершения твоих истинных желаний, всего того, что ты хочешь больше всего в этом мире!

— «Тебя! Я больше всего на свете хочу быть рядом с тобой, теперь я это понимаю» — подумала я, а вслух сказала. — Спасибо! Ты творишь волшебство своими словами, это так… — запнулась я, пытаясь подобрать слова, передать ему все то, что переполняло меня, — так дорого мне.

— Мне тебя очень не хватает, — просто сказал он, и то были самые замечательные слова в целом мире. — Ну что, ты хочешь рассказать мне, как прошло празднование?

— Да оно здесь еще и не началось толком, — весело ответила я, — самый настоящий праздник начнется на рассвете! И меня придут будить уже в 5 часов утра.

— Интересно, они будут встречать утреннюю зарю, залучив себе ее богиню? — иносказательно выразился он, имея в виду мое имя, и засмеялся, вторя мне. — Вот молодцы! А что уже было в программе?

И я еще долго рассказывала ему обо всех впечатлениях, накопившихся у меня за столь короткое время, что я провела в этой удивительной стране, а уснув, все еще продолжала видеть праздничное шествие нарядно разодетых японцев к вершинам храмового комплекса.

Недолгий сон в микроскопическом, но очень уютном гостевом домике, взбодрил, хотя мне и показалось, будто я только закрыла глаза, как меня уже тихо окликнули.

— Госпожа! Госпожа, проснитесь, скоро рассвет!

Все семейство Оймикадо, от мала до велика, радостно повыскакивало в сад, в нетерпении ожидая первую утреннюю зарю Нового года. Небо было еще темно-синим, цвета индиго, но уже начинающим слегка бледнеть на востоке, расцветая нежными фиолетово-сиреневыми оттенками. Ночные перистые облака исчезли, открыв свободный обзор, и небо казалось чистым, бездонным, и только далеко на севере ясно видна была Полярная звезда, издревле указывавшая путь мореплавателям и путешественникам.

Минуты ожидания текли совершенно незаметно. Мы замерли в тишине, вглядываясь в далекую даль, где восходило юное новорожденное солнце, и только бодрящая утренняя прохлада изредка вынуждала кого-то зябко повести плечами. Небо светлело и светлело, розовым пожаром заливая весь горизонт на востоке, и вот уже заиграли первые сияющие золотые лучи, обняв весь мир вокруг, даря ему жизнь и окрашивая в яркие, будто умытые свежим дождем, цвета. Мы опять смеялись, и поздравляли друг друга с Новым годом, и хлопали в ладоши по синтоистскому ритуалу «касивадэ», а восходящее солнце заливало все вокруг нежно-прозрачным утренним светом, стирая туман и ночные тени, принося в души ожидание добра. Было что-то поистине мистическое в этом первом утреннем приветствии золотой звезды, согревающей нашу планету уже многие миллиарды лет, здесь, на самом краю земли, в стране, носящей название Восходящего солнца.

Все дарили друг другу разнообразные подарки, и я немного расстроилась, поскольку располагала только двумя. Рассчитывая в основном на Кеншина, я припасла для него охотничий нож с рукояткой из бивня мамонта, украшенной затейливой резьбой эвенков, а еще нейтральный презент — богато иллюстрированный атлас про уссурийских тигров, который я и вручила главе семейства — на всех. Подарки пришлись по сердцу, хотя я и ужасно переживала и мучилась, не зная точно ни вкусы, ни предпочтения. Я даже перерыла Интернет в поисках указаний, можно ли дарить японцам ножи, и не воспримут ли это как оскорбление, но ничего толкового не нашла, однако все сложилось как нельзя лучше. Кеншин восхищенно извлек нож из ножен и долго рассматривал, любуясь бликами огня на стальном лезвии с длинным узким желобом и фирменной гравировкой мастера, а родственники окружили его, прицокивая языками, после чего каждый ненадолго брал его в руки и замирал, изучая. А посмотреть на фотографии наших дальневосточных тигров подходили не только родственники, но и прислуга. Уважительно кивая головами, они разглядывали гордого гибкого зверя, запечатленного в естественной среде, поражаясь его красоте и могуществу: вот он пробирается сквозь снежную тайгу, глубоко увязая в сугробах, вот охотится на стадо оленей, а вот двое влюбленных нежно трутся носами. Я тоже смотрела на фотографии этих прекрасных животных, почти исчезнувших с лица планеты, ведь их осталось лишь чуть больше сотни, и думала о том, что самым страшным хищником все же является человек.

— Аврора-тян, — обратился ко мне Кеншин, а домочадцы одобрительно кивали головами, — я тоже хочу одарить тебя сегодня!

Он вручил мне небольшую коробочку, обернутую в белую бумагу и хитро перетянутую красными и белыми лентами. Я замерла, нерешительно держа подарок в руках: с одной стороны в Японии не принято сразу же разворачивать подарки, поскольку это могут счесть проявлением неумеренного любопытства или жадности, с другой стороны — свои подарки я вручила в открытых нарядных пакетах, без упаковок, так что их сразу же извлекли и изучили.

— Открывай, смелее, — подбодрил меня Кеншин и я, развернув упаковку, увидела восхитительную деревянную шкатулку, выполненную из какого-то темного дерева, искусной рукой резчика, превращенную в маленький, изысканный шедевр. Стоило открыть шкатулку и начала играть тихая, приятная музыка, а на внутренней стороне крышечки оказалось искусно вправленное в дерево зеркало, во всей красе отразившее мое смущенное лицо.

— Этой мелодии более четырехсот лет, Аврора-тян, а зеркало — это один из наших национальных символов. Если ты будешь, хотя бы изредка, заглядывать в него, то больше не будешь стареть, будешь всегда юной и прекрасной, и проживешь очень и очень долго. Это то, чего я желаю тебе, — негромко и очень проникновенно сказал Кеншин, и добавил. — Я тешу себя надеждой, что когда ты будешь смотреть в это зеркало, слушая старинную музыку моего народа — то будешь немного вспоминать и обо мне.

— Arigatou gozaimasu[55], Кеншин-сан! Это чудесный подарок! Я всегда буду с теплотой в сердце думать о тебе, о твоей замечательной семье. Это просто чудо! — ответила я, улыбаясь им всем, и задумавшись о скрытом контексте, который мой друг вкладывал в свои слова. Это непросто — интуитивно понимать, что он, возможно, хочет чего-то большего, но как заговорить об этом, не обидев его, не уязвив самолюбия? С другой стороны… ведь он мне друг? Значит, как другу можно намекнуть ему, что мое сердце занято, или не стоит? Так я мучилась и терзала саму себя этими переживаниями, ведь может быть, что все это не более чем иллюзия и просто результат традиционной восточной вежливости и внимательного дружелюбного отношения и не стоит думать об этом, а можно просто плыть по течению, подобно упавшему кленовому листу.

Продолжение раннего-раннего утра было не менее интересным, чем его начало, и я с энтузиазмом присоединилась к общему веселью. Слуги принесли деревянные ведра с родниковой водой, а оbaa-chan таинственным шепотом сделала своеобразный наговор на воду, звучавший в переводе примерно как «черпаем счастье, черпаем добродетель, заберем сейчас все богатство» и все этой водой умывались. Затем пили «чай счастья» «фукутя» с маринованной сливой и ели похлебку одзони из бобов с овощами, грибами, кусочками рыбы, креветок, цыпленка, добавляя моти. В течение дня в гостеприимном доме Оймикадо перебывало море народу: приходили их многочисленные знакомые, некоторые так целыми семьями, все с разнообразными подарками и хозяин дома всех приветливо принимал, для каждого находил доброе слово, всех одаривал в ответ, а за его плечами, в тени, замерли двое телохранителей. Я подумала, что семья Кеншина, несомненно, очень уважаема, и даже более того, все это напомнило мне сцену из Крестного отца, когда на свадьбе дочери все подходят и выражают дону свое почтение.

— Аврора-тян, — сказал Кеншин, когда время уже давно перевалило за вторую половину дня, и я начала чувствовать сильную усталость, — думаю, что мне пора уже отвезти тебя отдохнуть, конечно, если ты не захочешь еще раз воспользоваться гостевым домиком, нам было бы приятно оказать тебе гостеприимство.

— Спасибо, но, думаю, будет лучше все же мне поехать отдохнуть в отеле. Чувствую, что сегодня буду спать как младенец! К тому же у меня там вещи…

— Да, безусловно… Я подготовил для тебя еще один небольшой сюрприз — пусть он будет на сегодня последним, я вижу, что ты устала, все наши церемонии так непривычны для европейцев.

— Что за сюрприз?!

— Я хочу пригласить тебя на обед, или уже точнее на ужин в замечательный ресторанчик. Ты согласна?

— Хорошо, я с удовольствием приму приглашение! Пожалуй, я даже не знаю, чего хочу сильнее: то ли кушать, то ли спать, — засмеялась я в ответ, — хотя совсем еще недавно мне казалось, что я ни единого кусочка не смогу заставить себя съесть, даже под страхом смертной казни.

Маленький ресторанчик в Киото, выдержанный в традиционном японском стиле: мягкие бежевые, жемчужные и молочные тона интерьера, много дерева и шелка в светлом пространстве зала, где мы оказались уже спустя минут сорок, показался мне абсолютно пустым.

— Так и есть, — подтвердил Кеншин, — ведь сегодня первый праздничный день и по давней традиции в первые три дня после наступления Нового года все отдыхают. Это руководство пошло навстречу моей просьбе, и ресторан работает только для нас с тобой.

— Получается, мы отвлекли этих людей от празднования? — покаянно спросила я.

Кеншин важно вышагивал чуть впереди меня вслед за хозяином этого заведения, просеменившим, постоянно кланяясь, к отдельной кабинке, отгороженной от основного зала, тонкой ширмой из соломы, но на мое замечание обернулся, немного недовольно нахмурившись.

— Для них честь — оказать услугу моей семье. Поэтому не думай об этом таким образом, пожалуйста.

Значит и в его каменном напускном спокойствии может быть пробита брешь?

Не прошло и десяти минут, как к нам подкатили сервировочный столик и стали выгружать с него множество миниатюрных, словно игрушечных, чашечек, заполненных разнообразнейшими соусами, нарезкой каких-то листьев и кучей еще других совершенно непонятных для меня кулинарных изысков. Я с ужасом наблюдала за все возраставшей грудой кукольного фарфора, теряясь в его функциональном предназначении, а Кеншин только посмеивался над моей реакцией, комментируя некоторые из продолжавших поступать продуктов: это жареный тофу, а это соевый соус — как не узнала?; вот это тоже соус, он называется «пондзу», и для его приготовления используется соевый соус, лимонный сок, уксус и хлопья сушеной скумбрии; а это адзуки-мэси, тоже не узнала? Это же просто рис, перемешанный и сваренный с красными бобами, а вот то блюдо — абура-агэ, ну-ну, догадалась что там?

Женщина, колдовавшая над нашим столом совершенно незаметно, и словно бесплотный дух являвшаяся то с оной стороны стола, то с другой, поставила перед нами плоское квадратное блюдо с сашими — тонко нарезанными перламутровыми ломтиками сырой рыбы, искусно выложенными лепестками в виде танцующего журавля. Затем она отступила в сторону и неподвижно замерла.

Кеншин выжидательно посмотрел на меня, довольно улыбаясь, и жестом предложил попробовать. Я смело взяла палочки для еды, приготовившись оценить это блюдо, и уже потянулась было к рыбе, но в этот момент почему-то взглянула на застывшее рядом привидение. Боковым зрением мне будто что-то почудилось, какое-то неуловимое ее движение, словно бы она заинтересованно чуть подалась вперед, наблюдая за мной. Меня смутил очень пристальный взгляд сильно вытянутых к вискам черных глаз, ее зрачки как будто немного светились. Вздрогнув от мгновенно пришедшего ощущения опасности, я замерла с протянутыми палочками, глядя прямо на нее. Тогда женщина, продолжая неотрывно смотреть на меня каким-то жутким голодным взглядом, вдруг стремительным слитным движением подалась вперед и низко наклонившись, заглянула мне в лицо, так что я даже не успела отшатнуться.

— Yokatta![56] — сказала она мне. — Я чую твою породу! Kawaii[57], - и, я могла поклясться в этом, облизнулась!

Я обмерла от страха, словно только что рядом со мной повеяло ледяным дыханием смерти, а она, тем временем, мгновенно развернулась и бросилась к выходу из кабинки. Невысокая и худенькая, неопределенного возраста, что-то около сорока, пожалуй, с проворными цепкими движениями. Ее лицо мне рассмотреть определенно не удалось — оно было таким невыразительным, незапоминающимся, и стерлось из памяти сразу, стоило отвести глаза.

Кеншин подскочил, как ужаленный, не успевая, однако за женщиной, и кинулся следом за ней. Однако вернулся он довольно быстро и смущенно уселся назад на свое место.

— Очень странно, очень, — он огорченно покачал головой. — Сколько раз доводилось здесь бывать, но я никогда не встречал ее, а у меня отличная память на лица.

Он помолчал, глубоко задумавшись, а затем продолжил: — Я подумал, что это, видимо, новенькая из персонала, совсем не обучена вежливости, раз ведет себя столь неподобающим образом. Но я ее не догнал — она будто растворилась в коридоре. А управляющий очень удивился — он еще никого к нам не посылал, потому что заказ не готов…

Мы дружно и с подозрением уставились на вполне материальные мини-чашечки, обильно уставлявшие наш стол, а также на очень красиво оформленное блюдо с рыбой. Секундная тишина, а затем Кеншин вдруг поперхнулся.

— Bikurishita[58]! Аврора-тян, я так хотел удивить тебя! — выдал он мне осипшим голосом, глядя покрасневшими глазами, после того как прокашлялся. — Я заказал лакомство — это ведь легенда японской кухни — фугу, — он опустил глаза на блюдо, с тоской рассматривая его.

Я в полном недоумении продолжала смотреть на него, в памяти очень смутно крутились какие-то упоминания об этом блюде — ну и что, что фугу?

— Аврора-тян, прости меня! Это… предмет ужаса, любопытства и восхищения. Она ядовита, очень. По своему действию этот яд превосходит знаменитый кураре и цианид. В одной рыбке яда хватит на то, чтобы убить 30–40 человек. Эффективного противоядия от отравления фугу не существует до сих пор… Я так хотел удивить тебя, прости! — он смотрел на меня несчастными глазами.

Я в ужасе посмотрела на стол, в голове зазвучал родной, встревоженный голос: «Будь осторожна! Будь осторожна!» — это и следует считать той странностью, о которой он упоминал?

— Нам нужно срочно уезжать отсюда! — Кеншин не выглядел в этот момент ни испуганным, ни особо потрясенным. Все движения четко выверенные, спокойные, даже какие-то плавно-текучие. — Прости меня, но одну оставить тебя в отеле я не могу! У нашей семьи есть враги, и мне пока остается только предполагать, что это было. В любом случае следует быть осторожными.

В сопровождении бесконечно извинявшегося хозяина ресторана, мы вышли к автомобилю, так и не поужинав, само собой. Мне стало как-то спокойнее при виде двух подтянутых гвардейцев в черном, расположившихся на передних сиденьях. В отеле мне даже выйти из лимузина не позволили: молодчики в сопровождении администратора быстро вернулись с моими вещами, и вскоре мы уже снова находились в большом доме семьи Оймикадо.

Кеншин быстро рассказывал старшим родным все обстоятельства нашего неудачного ужина, причем отец несколько раз переспрашивал его, очевидно, уточняя все детали, а я опять далеко не все успевала понять: все ж таки слаб мой японский, ох, слаб! Вот его бабушка переспросила что-то, и Кеншин, оглянувшись на меня, повторил ей странную фразу, которую выплюнула мне в лицо та женщина. Хозяйка дома некоторое время задумчиво смотрела на меня, видимо что-то прикидывая.

— Слишком уж странно выглядит все это, не как неграмотно спланированное покушение, тут что-то другое, — медленно сказала она. — Значит, это была женщина. Настолько неприметная, что вы оба не запомнили ее, даже Кеншин не рассмотрел… А твои ощущения, Аврора-сан? Ты почувствовала что-нибудь?

Меня знобило, хотя в доме было тепло — не отпускало воспоминание о страшном голодном взгляде. Мерещилось, что кто-то продолжает наблюдать за мной из теней, из-за углов, и даже высокая кирпичная стена не была препятствием, а казалась хлипкой и призрачной защитой. От чего?! Я как могла, постаралась описать свои чувства.

Оbaa-chan неожиданно легко и упруго для своего возраста поднялась с татами и подошла ко мне поближе.

— Прошу прощения, Аврора-сан, у меня появились некоторые мысли, но это кажется невероятным. Мне нужно удостовериться, прости, я совсем плоха глазами…

Она присела очень близко ко мне и, протянув к моему лицу темные руки, со скрученными от старости венами, придержала его ненадолго, внимательно вглядываясь в мои глаза, а затем, с медитативной японской задумчивостью сказала.

— Я подумала об этом и теперь вижу, что права.

Все с немым вопросом смотрели на старую, очень старую и очень мудрую женщину.

— Я вижу в глазах знак золотой хризантемы — kiba[59], - добавила она.

Я ничего не поняла и беспомощно осмотрелась, с удивлением отмечая сильное волнение на лицах всех троих: болезненное, радостное, изумленное, все эти чувства вдруг вскипели передо мной, словно лава, перехлестнувшая кратер вулкана. Ни следа не осталось от их вежливой традиционной невозмутимости: я никогда еще не наблюдала столь разных лиц, одинаково изумленных и ошарашенных, будто дети. И испуганных…

— Что это? — только и оставалось мне, что спросить.

— О, Аврора-тян, ээээтоооо… — ответил мне Кеншин и задумался, подбирая слова. — По древним легендам знак золотой хризантемы был в глазах первых императоров нашей страны, ведь их род произошел от богини солнца Аматэрасу. То были необычайные люди с золотыми глазами, самые могущественные полководцы, самые сильные соперники, самые мудрые правители, обладавшие необъяснимыми способностями, их острый ум поражал врагов блеском стального клинка…

— Она gaikokujin[60]! — возмущенно перебил его отец, и, категорично сверля меня тяжелым взглядом истинного самурая, добавил. — Этого не может быть!

— Нет, — покачала головой хозяйка дома Оймикадо, — может. Потому что она hyoeyu[61]. Для возрожденных не имеет значения, где появиться на свет — они приходят в этот мир… и уходят, когда минет седьмой раз. Седьмой! — многозначительно посмотрела она на отца с сыном, — а это значит, что они еще придут за ней!

Все замерли, недвижные, безгласные, не осмеливаясь даже смотреть на меня.

— Кто придет?! — спросила я, в голове просто не укладывалось все происходящее.

— Думаю, что это были kitsune[62]! — тихо и ясно ответила мне оbaa-chan.

И вновь догадки и сомнения, мучительная неизвестность происходящего вселяли тревогу в мою заледеневшую, будто деревце на стылом ветру, душу, в ожидании чего-то неизбежного, злого. Я уже во второй раз слышала о лисах от совершенно разных людей из разных стран. Разве это нельзя называть странным?

— Ты их породы, со светом звезд в глазах, поэтому должна кое-что узнать, — тихо начала рассказ мудрая хозяйка дома оbaa-chan. — По всем вашим описаниям выходит, что это были все-таки кицуне, хотя могли быть и другие. Мы называем их Истинными. Они есть везде, во всем мире. В нашей стране это могут быть не только кицуне, но еще и многие другие оборотни (хэнгэёкай): енотовидные собаки и кошки, собаки и обезьяны, журавли и крысы и прочее…

— Оборотни?! — я вздрогнула. Что за чертовщина вообще происходит? Вот сидят вокруг меня трое взрослы людей, вроде бы вполне вменяемых, по крайней мере, еще вчера и сегодня с утра мне так казалось, и рассуждают о каких-то сказочных созданиях. — Нет, вы что, серьезно?

— Очень серьезно, Аврора-тян! «Затмения солнца и луны, появление кометы или облака, которое развевается подобно флагу, снег в пятом месяце и молния в двенадцатом — все это случается каждые пятьдесят или сто лет. Все это имеет место в соответствии с круговоротом инь и ян. То, что солнце восходит на востоке и заходит на западе, также показалось бы таинственным, если бы это не случалось каждый день»[63], - ответил мне Кеншин. Он странным образом успокаивал меня, поскольку говорил очень искренно и, по всей видимости, абсолютно верил в тот бред, который несла его досточтимая бабушка, которая в этот момент сочла нужным продолжить.

— Мы издревле верим в кицуне, им поклоняются и ненавидят, ими восхищаются и опасаются встреч с этими созданиями. Около храмов богини Инари, божества-покровителя рисовых полей и предпринимательства, можно увидеть множество изваяний лис, они считаются ее посланниками. И это их светлая сторона, однако, есть и темная: они служат еще и Дакини, а это Зло в чистом виде. Это лисы-вампиры, и в древности им приносили человеческие жертвы.

— Я ничего не понимаю, — призналась я, — богиня солнца, богиня Инари, какие-то Дакини, как это все может быть взаимосвязано? И причем тут я? Я обычный человек, самый обычный, тем более для вас я иностранка…

Глава семейства хмыкнул, но промолчал. Кеншин сидел в напряженной позе, но отвечать не спешил, а смотрел на бабушку, так что более-менее вразумительный ответ я опять же услышала от нее.

— Такие как ты могут появиться в любом месте на земле, потому что в вас воплощены они, Истинные, сансара которых подходит к концу, вас можно узнать по знаку солнца.

— Такие, как я? Какой знак? — с ужасом вопросила я, рассудок отчаянно цеплялся за остатки здравомыслия, упорно не желая уплывать в загадочную страну волшебных историй.

— Ты ведь видела в зеркале свои глаза?! — ответила мне хозяйка, — в них живут солнечные цветы. Не сомневайся, просто поверь, это именно знак, и если тебе встречались люди с такими глазами — они такие же, как ты. Но это очень редко встречается… Истинные живут очень и очень долго по нашим меркам, но не бесконечно, и они смертны, так же, как люди. Понимаешь, что я хочу тебе сказать? В тебе заканчивается путь кого-то из Истинных.

— Но как вы можете говорить о таких вещах? — возмущенно спросила я. — Это не более чем легенды, старые сказки, которыми пугают детей!

— Я посвящена и обязана хранить это знание, но сейчас раскрываю перед тобой семейные секреты не только потому, что вижу на тебе их знак. Ты друг моего внука, мы приняли тебя в нашей семье, и если Кицуне интересуются тобой, наш долг — помочь. — Старуха говорила, тяжело дыша, будто таща на себе непосильную тяжесть, или поднимаясь высоко в гору.

— Ты многого не понимаешь, не осознаешь, — терпеливо продолжала она, иногда путаясь в словах, вставляя такие, которые я совсем не знала. — Между тем именно от Истинных ведут свое происхождение древнейшие и самые уважаемые семьи моей страны, а самая сильная кровь в императорской семье, они и поныне владеют многими знаниями и обладают возможностями, недоступными большинству людей.

— И… ваша семья тоже? — мой знакомый и привычный мир рушился, кувыркаясь с ног на голову, сказки становились реальностью, и как же сложно было заставить себя поверить в это! Особенно, учитывая, что люди, окружающие меня, действительно верили!

— Наша семья является одной из самых древних в стране. Мы возводим свое генеалогическое древо ко второму веку нашей эры! — с величавым и пафосным достоинством, знаменующим апофеоз племенной японской аристократии, произнес уважаемый глава семейства, а передо мной вдруг стали складываться в единую, цельную картину все ранее разрозненные кусочки мозаики: богатство, власть, избранность, уважение всех окружающих к этой семье. А я то грешным делом подумала, что может быть они даже связаны со знаменитой якудза! Все оказалось намного, намного хуже… И как Кеншин мог так со мной поступить?! Как он мог быть таким милым и любезным и вот так запросто уезжать в чужую страну, в чужой незнакомый город, и тем более приглашать к себе друзей? Да его, как минимум должен везде сопровождать батальон вооруженных бравых солдатиков, сдувающих с него пылинки! Или это просто был бунт с его стороны?

— Ты понимаешь меня, вести происхождение от них, и быть перерожденной — разные вещи, — между тем продолжала объяснения хозяйка дома. — Они будут охотиться на тебя, ты нужна им — в тебе еще сохранилась их изначальная сила, не разбавленная многими и многими поколениями человеческой крови, поэтому они сделают все, чтобы получить тебя. Теперь ты просто изгнанник, не помнящий кто ты и откуда — и на тебя объявлена охота.

Мы замолчали, а мне только и оставалось, что стараться дышать поглубже, чтобы успокоиться и привести расшалившиеся нервы в порядок. В памяти мучительно саднили еще какие-то воспоминания, будто бы я сейчас упускаю из виду что-то очень и очень важное, но сосредоточиться не получалось. Старуха продолжала как-то очень грустно, с выражением прямо таки вселенской скорби смотреть на меня, напрочь нарушая сейчас незыблемое правило японского этикета: не смотреть пристально на собеседника. Хотя… в последнее время на меня и так сваливалось очень много открытий, и все правила летели в тартарары.

— Аврора-сан, — снова обратилась она ко мне, — я… должна сказать тебе совсем неприятную вещь и мое старое сердце просто разрывается от горя, но тебе лучше знать об этом. Такие как ты, не живут долго… Ты — костёр на ветру. Чем сильнее ветер, тем ярче пламя и короче жизнь.

Ну просто замечательно, просто чудесно — в первый же день Нового года получать столь приятственные предсказания из уст замечтавшейся старой пифии, при полной поддержке вот этих двух суровых японских мужчин, внимательно внимающих ее рассказу и в унисон покачивающих головами.

— Почему ты не хочешь принять очевидное, — спросила меня старуха. — Я вижу в тебе неверие и неприятие. «Если ты не можешь проследить свой путь прямо, с открытыми глазами, с умом, свободным от путаных мыслей, ты не избежишь ошибок»[64]. Подумай-ка лучше, бывало ли с тобой раньше подобное?

Бывало, да. Я вдруг вспомнила свой всепоглощающий ужас, когда стая ворон набросилась на меня, одинокую, беззащитную, в золотом лесу безвозвратно ушедшей осени. Кто спас меня тогда?

А потом как наяву передо мной появился Дэв, его золотые всепонимающие глаза, лукавая улыбка, его странные, удивившие меня тогда слова: «А ты могла бы поверить, что жила когда-то в одной из тех стран, о которых я тебе рассказывал. Что твой сон наяву — просто твои воспоминания, оживающие от моих рассказов?» Что же он знал обо мне, и что знала о лисах та сногсшибательная красавица, принесшая нам разлуку? Его золотые глаза… Желтые?!

Я вскочила с места, внезапно и сразу, безоговорочно поверив во весь этот абсурд.

— Простите, мне срочно нужно позвонить! — и опрометью бросилась бежать в гостевой домик.

* * *

В полумраке комнаты осталось сидеть двое мужчин и старая, старая женщина в неизменном черном кимоно.

— Бедная девочка, — вздохнула старуха, — такие ужасные вести, но ей необходимо было знать. Не в добрый час, Кеншин, ты принял решение узнать мир — вот куда это привело тебя… И всех нас.

— Ёкаи[65] не посмеют сунуться в наш дом! — заметил его господин Оймикадо. — Однако же «истинная храбрость заключается в том, чтобы жить, когда правомерно жить, и умереть, когда правомерно умереть»[66]. Их следует остерегаться, пока у нас гостит эта девушка. И поскольку они охотятся на нее — наш долг уберечь и охранить.

— Я смогу уберечь ее, — решительно сказал Кеншин. — Будет справедливо, если именно я сделаю это — она мой гость, и она дорога мне.

— Сын мой, прошу тебя ни на миг не забывать о своих обязанностях, — строго сказал ему глава семьи. — Твой истинный долг перед предками состоит в уважении традиций, и я надеюсь, что говоря «она дорога мне», ты имеешь в виду не более чем дружескую привязанность! Нечто большее было бы недопустимым, ты давно знаешь наш выбор: твоя будущая невеста должна быть только из почтенной семьи, одобренной нами! И положение нашей семьи таково, что ты можешь выбрать любую девушку благородной крови.

— Я помню о своем долге, отец, — горько сказал Кеншин, — и уважаю правило «ствола и ветвей», а глупое сердце можно спрятать под замок.

— Сын, не смей говорить со мной в таком тоне! Ты и так слишком многое позволил себе, потакая неразумным желаниям юности, когда отправился путешествовать по миру! Ты называешь это обучением и познанием нового, но я вижу, что на самом деле это заразило тебя опасным духом свободомыслия и своенравия.

— Но, отец, как же я не могу считать ее равной себе, когда вижу, что она в тысячи раз лучше этих разукрашенных пустоголовых кукол, к которым ты меня сватаешь. В ней есть достоинство во внешнем виде, в спокойствии, в краткости слов, в глубоком постижении и ясном понимании. Все достоинства проявляются на поверхности.

— Мы никогда больше не вернемся к этому разговору, ты никогда не свяжешь свою жизнь с gaijin[67]! Я сказал!

— Хорошо, отец… Я выполню долг, во всех смыслах. И я должен, прежде всего, охранить беззащитного, помочь слабому, и если я сейчас уклонюсь от выполнения этой миссии, я опорочу честь семьи и свое имя.

— Мой сын, пускаясь в путь тропою воина, ведомый преданностью и долгом, ты делаешь свое тело мишенью, — горько сказал хозяин семьи Оймикадо, — но я не буду отговаривать тебя. Я лишь прошу тебя чтить память наших предков!

— Вы оба не представляете во всей полноте, что значит сила оборотней, — покачала головой старуха. — Я уверена, что это темные заинтересовались девушкой. Лисы-вампиры. Именно они наиболее опасны, они хитры и владеют миром иллюзий. Кеншин не сможет сопротивляться их чарам, поскольку еще слишком молод. Здесь выбор невелик, как я вижу: либо ей предстоит все оставшиеся дни провести в нашем доме, и эти стены уберегут ее, либо второй вариант — постоянно быть на виду, в окружении большого числа людей. Лисы крайне осторожны и никогда не захотят привлечь внимание. Но как ей быть дальше, когда она вернется к себе на родину?!

— Мы не можем рисковать нашей семьей, — сухо отметил хозяин семьи Оймикадо. — Оставить ее здесь, значит привлечь их к нашему дому, к нашей семье. А может они тогда и нашей кровью заинтересуются?!

— Нет, мне нравится вторая идея, — с энтузиазмом воскликнул Кеншин, — я увезу ее отсюда, и она постоянно будет в окружении большого числа людей! А лисы даже не успеют проследить, куда мы уедем. Только организовать все нужно будет очень быстро. Я как раз планировал показать Авроре все окрестности Киото, а теперь, пожалуй, приглашу друзей и соберу большую компанию, которая сможет повеселиться вместе с нами, даже не подозревая, что тем самым помогают мне! Огромное спасибо тебе, бабушка, — и он низко поклонился старой женщине. — А что будет дальше — посмотрим…

Швейцария. Кантон Берн. Тунское озеро

Дела постепенно налаживались: отцу с каждым днем становилось все лучше, он уже начал вставать и мы подолгу гуляли с ним по садовым дорожкам, по оранжерее, с ее приторными ароматами цветущих растений, по полям для гольфа. Мы о многом говорили, и в моей памяти постепенно восполнялся огромный пустующий пробел длинною в 126 долгих лет, затянувших меня в омут безвременья. Столько изменений, столько открытий, столько нововведений привнес 20 век: экономика и политика, литература и искусство, науки и медицина — менялось все, и мне по-прежнему постоянно не хватало времени, чтобы в полной мере наверстать упущенное, даже несмотря на мои колоссальные возможности и емкую память.

Новогодняя ночь выдалась поистине праздничной, оставшись в памяти мельканием счастливых родных лиц; вспышками разноцветных огней фейерверка над озером; суматошным купанием, которое мы устроили с братьями, сумасшедше носясь по побережью, вздымая фонтаны сверкающих брызг своими гибкими пушистыми телами. И только отсутствие рядом со мной Авроры делало мою радость от упоения бытием неполной, половинчатой, будто часть моей души так и не вернулась сюда.

Когда, наконец, раздался долгожданный звонок, я понял, что затаив дыхание, ждал этого момента на протяжении всего утра, предвкушая, что она скажет мне приятного.

— Дэв! — услышал я любимый мелодичный голос. — Нам срочно нужно поговорить!

— Аврора, как я рад тебя слышать! Ты чем-то взволнована? Что случилось?

— Я… даже не знаю, как начать, все это очень странно, — неуверенно ответила она, и я весь внутренне напрягся, приготовившись услышать плохие новости. В том, что новости будут именно плохими, я не сомневался, поскольку настолько был «настроен» на нее, что ее состояние сейчас полностью передавалось и мне. Она собралась с духом и продолжила. — Дэв, сначала я хочу поздравить тебя с Новым годом! Наконец-то он пришел и к вам!

— Спасибо, — ответил я, ощущая, как нарастает напряжение: что-то было не так. — Милая моя, что случилось?

— Нет, подожди, сначала я хотела поздравить тебя, я так ждала этой минуты! Я… так хотела бы быть рядом с тобой сегодня, — нерешительно сказала она.

— Это и есть мое самое сильное желание, Аврора! Чтобы ты хотела быть со мной! — нетерпеливо воскликнул я, радость от ее слов мгновенно переполнила меня, вытеснив на мгновение тревогу. — Поверь, это самый драгоценный подарок, самое лучшее поздравление!

— Дэв, я… — она опять замолчала, а потом умоляюще прошептала в трубку. — Я так хочу, чтобы ты был рядом сейчас, мне плохо без тебя, мне так страшно.

Я задохнулся на мгновение от жутких предчувствий, а она нервно продолжила.

— Я так хотела поздравить тебя и сказать, что у меня все хорошо, и как мы чудесно встретили рассвет сегодня, и сколько всего было! Я так хотела расспросить тебя, как ты провел эту ночь. Я столько хотела пожелать тебе! Но вот все слова потерялись отчего-то, я только безумно хочу, чтобы ты сейчас был рядом!

— Аврора, что случилось?!

— Дэв, — она почти рыдала в трубку, — Дэв! На меня охотятся, так мне сказали, какие-то оборотни, лисы, они зовут их кицуне. Это такой бред, такой бред, я не хотела верить! Дэв, они говорят про какие-то перерождения! Я ничего не понимаю, я скоро сойду с ума здесь! И мне так страшно, так страшно, Дэв!

Я остолбенел от ужаса: этого не должно было случиться, но случилось. В полной мере сбывались все мои самые страшные предчувствия. Все шло не так!

— Кто рассказал тебе все это, Аврора? И кто на тебя охотится?!

— Семья Оймикадо, они все в этом уверены, понимаешь? Мы сегодня пошли в ресторан, а там какая-то женщина… то есть я заметила, что она пристально меня разгадывает, как раз когда я собиралась попробовать эту их ужасную ядовитую рыбу. Я не знала, что она ядовита, мне Кеншин потом сказал, — сумбурно объясняла мне Аврора. — Так вот я заметила ее внимание и тогда она сказала мне, что чует «мою породу»! Я не вынесу этого всего, мне постоянно кажется, что это какой-то дикий сон, фантастичный, страшный, что вот я скоро проснусь! Та женщина… она облизнулась, это не мое больное воображение, так и было! Клянусь. Мне теперь везде тени мерещатся.

— Что было дальше?!

— Мы спешно вернулись к ним домой, я сейчас у них, забрали все вещи из отеля. Дэв, это бабушка Кеншина мне все рассказывала, а остальные сидели с таким видом, будто так оно и есть! Она рассматривала мои глаза, сказала что в них знак… Стала говорить про древних королей, про истинных, в которых они тут все верят! Про то, что я из них, из истинных… А потом я вдруг вспомнила твои странные рассказы, и еще, то что Элла говорила, а ты, помнишь, ты отказался мне ответить! Что вообще происходит, что происходит, ты можешь мне объяснить сейчас? — ее голос звенел в моих ушах, в моей голове, заполняя беспредельным отчаянием: все мои хрупкие замки, возведенные на песке, рушились в одночасье.

— Не плачь, любовь моя, я очень скоро буду рядом с тобой, я немедленно вылетаю!

— Дэв, это правда?! Ты ведь знаешь?!

— Да, Аврора, все правда, я должен был тебе рассказать, но думал, что еще не пришло время, — с отчаянием открылся я.

Потрясенное молчание было мне ответом.

— Аврора, я понимаю, ты сейчас напугана, и хорошо, что рядом есть люди, которые могут помочь тебе, потому что они правы: на тебя действительно охотятся. Тебя нашли те, кто издавна живет в этой стране. Могли найти и в любом другом месте, и не обязательно это были бы лисы, ты ведь помнишь, что было в Приморье?

— А что было в Приморье? — тихо переспросила она.

— Когда на тебя напали вороны, в тот раз тебя тоже нашли они, темные.

Опять молчание, потом она сказала срывающимися голосом: — Я никогда не говорила тебе о том случае, — и я мгновенно понял, какой допустил промах в стремлении успокоить ее, потому что сам сейчас сходил с ума от беспокойства.

— Тебе тоже от меня что-то нужно?! Ты много знаешь, но ничего не считал нужным говорить мне? Ты тоже из тех, кто охотится, так, да?! — сорвалась она, спазмы от слез сбивали дыхание, мешали ей говорить. — Я ведь верила тебе, я только о тебе думала, как ты мог так поступить?! — и она бросила трубку.

Сначала я продолжал стоять, сжимая ненужный теперь телефон в руках, и слушая длинные гудки, весь мой мир рушился, дробился в пыль, неопровержимо, неумолимо, безнадежно; а затем решительно включил видеофон семейной связи и, когда передо мной замерцало изображение вызываемого абонента, яростно и непреклонно заявил.

— Элла, ты уже оказала одну неоценимую услугу, а теперь собирайся, поможешь исправить ее последствия — поедешь со мной в Японию!

Глава 6. Верхом на северном ветре

«На свете нет ничего более длинного, ибо оно мера вечности, и нет ничего более короткого, ибо его не хватает на исполнение наших намерений; нет ничего медленнее для ожидающего, ничего более быстрого для вкушающего наслаждение; оно достигает бесконечности в великом и бесконечно длится в малом; все совершается во времени».

Вольтер

Япония. Киото

Сон, блаженный, целительный сон, из которого так не хотелось мне выплывать, улетал прочь, безвозвратно прогнанный тихим зовом.

— Госпожа, вы еще спите? Госпожа…

Я подняла одурманенную голову от подушки: уже совсем светло, и в окно льются ясные лучи неяркого зимнего солнца — сколько же я проспала? События вчерашнего вечера вспоминались размыто и обрывками, как в тумане, где все неясно, зыбко и призрачно. Вспоминалось, что я не хотела никого видеть, что сильно устала, какие-то странные разговоры, Дэв… сердце заныло, и мучительное чувство одиночества вдруг обрушилось на меня. Не хочу о нем думать, вообще не хочу сегодня думать. Голова раскалывалась от боли в висках, будто накануне я преизрядно приложилась к горячительным напиткам. Да, пожалуй…

— Госпожа, — опять тихо позвал молодой женский голосок из-за тонкой перегородки, — хозяева приглашают вас на обед. Простите, я не смогла разбудить вас утром, и они завтракали без вас. Простите меня.

— Arigato, я сейчас приду.

— Простите, госпожа, мне приказали разбудить вас немного раньше, чтобы вы успели привести себя в порядок.

— А… хорошо.

— Госпожа, я приготовила для вас ванну, позвольте показать вам, — тонкая раздвижная перегородка отъехала в сторону и в образовавшуюся щель проскользнула тоненькая фигурка в домашнем кимоно. Я прошла вслед за ней по узкому крытому коридорчику и оказалась в небольшой комнате, с солидных размеров деревянной ванной, доверху наполненной прозрачной горячей водой, так что вверх поднимался очень ароматный пар.

— Хинокибуро, госпожа, прошу вас, — показала она рукой, — а вот душ! Разрешите помочь вам раздеться!

— Не стоит, спасибо! — смутилась я, почувствовав, что краснею. — Может, мне лучше остаться одной?

— Нельзя, — всплеснула руками девушка, — я должна везде сопровождать вас в доме, так мне приказали! Сегодня я даже спала у вашей двери!

— Что за глупости? — возмутилась я и решила настоять на своем. — Извини, мне действительно желательно побыть одной!

— Хорошо, госпожа, я буду вас ждать сразу за дверью, если что — зовите!

— Ну, хорошо, — смущенно проворчала я, принимаясь умываться.

Семейство Оймикадо в полном составе уже восседало в огромной столовой. Что радовало — стол сегодня стоял нормального размера и высоты. Когда моя сопровождающая скромно отступила в сторону, приглашая меня проследовать дальше, я увидела доброжелательные ласковые улыбки, будто бы ничего страшного вчера не случилось. Впрочем, о вчерашнем знали только трое, и улыбка Кеншина при виде меня была, пожалуй, самой сияющей, за что я была ему очень признательна. Значит, не злится на меня, не обиделся, что я так поспешно сбежала вчера, а потом завалилась спать и проспала до самого обеда. Взгляд хозяйки дома был очень добрым и понимающим, а в глазах самого господина Оймикадо прочитать ничего было нельзя, он будто бы вежливо смотрел сквозь меня.

— Аврора-тян, — обратился ко мне Кеншин, после всех утренних приветствий. — Я подумал, что нам стоит продолжить твое знакомство с нашей страной, как ты на это смотришь? — он не упоминал пока о событиях вчерашнего вечера, и я тоже решила молчать.

На продолжение наших путешествий я смотрела положительно, поскольку мне решительно не хотелось проводить остальные дни своего отпуска под пристальными понимающими взглядами его отца и бабушки, в окружении человечков в черном. Я чувствовала себя здесь теперь крайне неуютно.

— Замечательно, — радовался Кеншин, — но делать это будет веселее в большой компании, поэтому я пригласил кое-кого из своих друзей. Они уже скоро прибудут: сегодня мы едем в рёкан!

— Что такое «рёкан»? — поинтересовалась я.

— Эээээто, японская гостиница, знаешь, такая традиционная. В той, которую я забронировал, есть онсены — горячие источники, уверен, что тебе понравится!

— Звучит заманчиво! — тут меня осенило — Но, Кеншин-сан… ой, можно я потом кое-что спрошу?

— Конечно, — заинтересовано ответил Кеншин, а я прикусила себе язык, обратив внимание, что заинтересовались все домочадцы.

Ближе к окончанию обеда со двора послышались голоса и смех, и вот слуги уже сопровождают к нам веселую компанию: четверо юношей и две девушки, среди которых я с радостью увидела уже знакомого мне и так понравившегося Акиру. Кто-то из друзей Кеншина примчался на первом же утреннем синкансене из Токио, кто-то находился в Киото, или приехал из Осаки, и теперь все дружно приветствовали друг друга и обменивались новостями. Заметно было, что вновь прибывших тут очень хорошо знают и любят, а сестры Кеншина с веселыми возгласами понеслись в свои комнаты переодеваться в дорогу. Одна из девушек, пожалуй, самая симпатичная среди всех, с короткой деловой стрижкой, посматривала на меня крайне недружелюбно, и мне показалось, что она имеет виды на Кеншина.

Посреди суматохи, вызванной сборами, общих приветствий и беготни взбудораженной прислуги, Кеншин пригласил меня отойти в сторонку от весело гомонящей компании.

— Аврора-тян, мне казалось, что ты хотела поговорить?

— А… — я расцвела пунцовым цветом, но потом выдавила из себя, — ты знаешь, нам придется заехать в магазин, эээ, в котором можно купить купальник. Ну, я же не могла предположить, что зимой выпадет случай покупаться!

Кеншин коварно ухмыльнулся, будто матерый обольститель, а потом просто расхохотался.

— О, Аврора-тян, я не объяснил тебе особенности купания в онсенах, прости. Там есть женская и мужская половины и можно купаться в том виде, в каком захочешь!

Я возмущенно надулась, а он продолжил. — Ну, а на тот случай, если девушки захотят насладиться обществом мужской компании, мои сестры давно набрали целую кучу разных купальников, в том числе и для тебя! Поездка в рёкан была запланирована уже давно, просто число человек увеличилось, ну и для тебя это был сюрприз!

— Еще один сюрприз в прямо-таки нескончаемой веренице сюрпризов! — вздохнула я.

— Аврора-тян, — он вдруг стал очень серьезным и заботливо посмотрел на меня. — Мы считаем, что тебе действительно угрожает сейчас опасность, и я буду держаться рядом. И именно поэтому я пригласил своих друзей, чтобы вокруг нас было, как можно больше людей.

Я несчастными глазами посмотрела на Кеншина, и он мгновенно понял, насколько мне неприятно возвращаться ко вчерашнему разговору.

— Я понимаю, — сказал он, — тебе не хочется вспоминать об этом, но то, что случилось в ресторане — не иллюзия. Ты должна быть осторожна. К сожалению, я не везде смогу тебя сопровождать, Аврора-тян, поэтому oto-san[68] распорядился, чтобы с тобой поехала Ами, наша служанка. Ты уже познакомилась с ней утром, я думаю.

— Ну зачем это нужно? Это так…

— Непривычно? Странно? — дополнил Кеншин. — Naruhodo[69]. Если тебе неудобно, просто скажи ей, и она не будет докучать. Только пусть она всегда будет рядом с тобой, хорошо? Мне так будет спокойнее.

— Кеншин-сан, спасибо за заботу, — у меня сдавило горло от горячей признательности.

— Это мой долг, — просто ответил он, — поступать как должно… всегда.

Мы очень эффектно выехали длинным кортежем, причем в нескольких автомобилях на передних сиденьях рядом с водителями сидели неизменные человечки в черном, к присутствию которых я незаметно начала привыкать. Наше путешествие началось по пригороду Киото, с его игрушечными старинными домиками, храмами и садами. Затем, на умопомрачительной скорости около часа мы неслись по прямому, как полет стрелы, черному шоссе, обрамленному нежной зеленью простирающихся вокруг полей. Наконец, местность стала более холмистой и появились стремительно приближавшиеся отроги гор, туманно-синих издали, и изумрудно-зеленых с серыми проплешинами при ближайшем рассмотрении. Некоторые, более высокие вершины сияли на солнце кокетливыми белыми шапками. Долгий подъем по узкой серпантинообразной трассе возносил нас к вершине пологой горы, всего лишь одной из первых в длинном разноцветье горной гряды, убегавшей в дальнюю даль, постепенно сливаясь с зубчатыми вершинами на горизонте. Казалось, будто исполинский дракон заснул здесь вечным сном в стародавние времена, и горы лишь гребень, проходящий вдоль его гигантской спины. «Путь гор» вспомнила я одно из толкований древнего имени этой страны — Ямато.

Склоны были густо усеяны огромными валунами, беспорядочно застывшими среди буйно растущей травы, благоденствующей на старых насыпях шлака и окаменевшей лавы — фантастическое, футуристичное зрелище, будто тщательно оформленные декорации для съемок сиквелла «Звездных войн». Ансамбль из деревянных строений очень естественно вписывался в эту красоту, ничуть не нарушая ее величественной гармонии, и мы радостно выскочили из машин, всей грудью вдыхая чистый, слегка разреженный горный воздух — то был конец нашего пути — знаменитый японский рёкан.

Номера в небольшом деревянном доме, полностью стилизованном под старину, куда каждого из нас, приветливо кланяясь в пол, сопроводили несколько женщин из числа персонала гостиницы, были такими… пустынными: посреди комнаты одиноко стоял лишь низкий столик. Пока я пыталась сообразить, где же в маленьком одноместном номере спрятан шкаф, о том, что кровати нет в принципе, и на ночь мне придется располагаться на футоне — я уже знала, появилась горничная, которая принесла немного местной закуски и зеленый чай. Охотно ответив на все мои вопросы и поинтересовавшись, не желаю ли я еще чего-нибудь, она исчезла, а буквально спустя минуту мне в дверь снова постучали.

— Аврора-сан! — одна из сестер Кеншина, Кадзуми, очень приятная, смешливая девушка, робко заглянула ко мне в комнату, держа какой-то сверток в руках. — Я решила сразу принести вам купальники, тут несколько на выбор. Сейчас приглашаю вас присоединиться к нам на женской половине офуро, туда можно вообще не одеваться, ну… как вам будет удобно, то есть, — смутилась она, опустив глаза в пол.

— Arigato, Кадзуми-сан, а что одеть сверху?

— Оденьте юката, вот он лежит, посмотрите, — и девушка развернула передо мной замечательной красоты хлопковое кимоно с вышитыми вручную цветами, так что я задохнулась от восторга.

— Очень красиво! В этом можно ходить прямо по территории отеля?

— Да, конечно! Это очень удобно!

Оказалось, что перед принятием ванны нужно помыться в отгороженном помещении, сидя на деревянных решетках на полу. Девушки хохотали, визжали, брызгая друг на друга водой, разлетавшейся маленькими фонтанчиками от их смуглых обнаженных тел, и только я, целомудренно одетая в купальник, чувствовала себя и непривычно и неуютно в практически незнакомой компании. Впрочем, сестренки Кеншина быстро разрядили обстановку, одинаково весело общаясь и со мной и с другими девушками, устраивая перекрестный огонь из вопросов и шуток.

Бассейн, куда мы затем проследовали, впечатлял своим живописным и экзотическим видом, с устроенными прямо на стенах искусственными скалами и маленьким водопадом, с прозрачной проточной водой горячего источника — онсена, этого щедрого дара вулканической природы Японского архипелага. Воздух был напоен смешанными запахами: минеральной воды, кедрового дерева, легким, почти неуловимым ароматом каких-то мелких, незнакомых мне цветов, густо покрывавших корявые ветки, стоящие в керамических низких вазах по всему помещению.

Я счастливо соскользнула в бассейн и расслабилась в очень теплой, градусов наверное 45, воде, пушистые пузырьки воздуха весело поднимались вверх, щекоча кожу. Вот где можно по-настоящему отдохнуть душой и телом!

День пролетел незаметно. Сказочный, фантастический день, большую часть которого мы провалялись, просто нежась в минеральной воде. Причем наибольшее впечатление на меня, неискушенную по части развлечений и путешествий, произвели термальные бассейны, каскадом расположенные на склоне горы прямо на открытом воздухе, так называемые «ротенбуро». Именно там, где наши взоры не были ограничены стенами и заборами, а, наоборот, открывались великолепные виды на склоны каменных исполинов и зеленеющие долины, я в полной мере смогла насладиться таким отдыхом. Невероятным и удивительно приятным было сочетание прохладного зимнего воздуха и горячей воды, в которой мы восседали всей компанией, вместе с парнями, укутанные в облачка пара. Еще были ванны с кофе, с сакэ, с красным вином, с зеленым чаем, с древесным углем, с розой, лавандой и лимоном, были каменистые специальные массажные тропки между ними, мостики, джакузи, горячие и холодные водопады, массажирующие капельки, и многое, многое другое. Так хорошо, так весело мне было, что даже тяжелые мысли о вчерашних открытиях и неприятный осадок от разговора с Дэвом не мучили меня, я просто запретила себе на какое-то время даже думать об этом, потому что… Потому что самым страшным было понимание, что он не говорил мне всей правды.

Чуть ниже рёкана, вниз по склону, кое-где росли невысокие, причудливо изогнутые сосны. Не знаю уж, дело то рук матери природы или японского рвения вкупе с обостренным чувством красоты, но они несказанно очаровали меня, тем более что там жили абсолютно ручные белки. Уже поздним вечером, после ужина, когда грустная поволока сумерек скрывала уходящий день, мы прогулялись по территории, запасшись зернами и сухофруктами, поскольку нас предупредили, что зверьки их обожают. Все веселились и комментировали их забавные ужимки, когда белки выпрашивали себе добавку, а одна из них, осмелев, даже запрыгнула мне на руку, и уютно устроившись на раскрытой ладони, грызла сушеный виноград, изучая меня черными бусинками глаз. Белка была смешная, и казалась очень толстой, благодаря взъерошенной и пушистой серой шубке. Эдакий упитанный монах в серой сутане с набитыми едой щеками. Я рассмеялась, а в моей голове вспыхнула картинка: симпатичное человеческое лицо, доверие, симпатия? Ух ты! И тебе привет, маленький друг!

* * *

— Посмотри, сестра, тут есть возможность славно повеселиться! Перерожденная в последнем своем воплощении — самая вкусная жизненная сила из всех возможных, но ее трогать запрещено. Однако и кроме нее здесь есть кое-что достойное внимания.

— Что же тебя привлекло?

— Разве ты не видишь? Основная масса — занятны и не более, ни сильных стремлений, ни интересов, в них не горят страсти, они не способны даже на сильные переживания — такие будут спокойно плыть по течению. Но рядом с перерожденной, посмотри, какой чудный человеческий мальчик — его сжигает внутренний огонь, терзают противоречия. Как вкусно должно быть…

— Пожалуй, я соглашусь с тобой — очень занятный экземпляр. Душа этого юноши еще молода и не сможет отличить тонкую грань между иллюзией и реальностью, так что… Однако, постой… я вижу в нем подготовку воина, он предупрежден. Нам нужно быть осторожнее! И их много. Тут нужна хитрость!

— Мужество, стойкость, готовность жертвовать собой — соблазнительно. Так, так, подберем антонимы: слабодушие, предательство… Как же интересно будет сломить его, поиграть! Мои лапки чешутся от предвкушения!

— Моя любимая бестия! Да-да, поиграй! Мы давно, очень давно не шалили…

* * *

Прозрачный льдистый воздух гор открывал всю немыслимую глубину ночного неба, расцвеченного сиянием звезд, призрачно-белых, даже голубоватых, завораживающих своей далекой, недоступной красотой. Все давно спали, утомленные долгой дорогой и буйным весельем вечера, и лишь один человек бесшумно скользил в звездном свете по каменистому саду рёкана, словно исполняя неведомый танец. Плавные взмахи сильных рук — взблески двух тонких полос металла лишь изредка мерцали в призрачном свете. Осторожные, точно выверенные шаги — человек кружился по самому краю маленького пруда, по узким, вертикально поставленным каменным плитам, и в чернильно-черной воде отражалась его гибкая тень.

— Кеншин-сан, — нежный голос вывел его из медитативной сосредоточенности, и он остановился, оставив танец незавершенным. — Я помешала?! Прости меня.

— Ну что ты, Аврора-тян, — человек улыбнулся в темноте ночи и подошел к светловолосой девушке, окликнувшей его, — я просто тренировался. А почему ты не спишь?

— Не спится, — зябко пожала она плечами. — Я пыталась уснуть, но мне приснился какой-то кошмар, так что я сразу проснулась… А теперь совсем не могу уснуть. Я решила полюбоваться на звезды, знаешь, это успокаивает.

— Да, это так, — согласился Кеншин. — Ты замерзла? — он подхватил свою куртку, лежавшую на скамейке, и накинул ей на плечи. — Так лучше?

— Да, спасибо! А как же ты?

— Мне жарко, — засмеялся Кеншин, — надеюсь, тебя не смущает, что я раздет по пояс.

— О, да! То есть, наверно, нет… — смутилась девушка, и лукаво добавила, — а ведь до сегодняшнего дня я не имела удовольствия видеть тебя полуобнаженным… И, знаешь, мне это нравится!

Теперь смутился Кеншин, продолжая, вдруг оробев, стоять около нее и рассматривать отблески звезд в ее глазах.

Только не смейся, пожалуйста, — со смехом продолжила она, — но у меня появилась идея еще лучше! — девушка стояла совсем рядом, такая хрупкая, уязвимая.

— Что ты придумала?

— Давай пойдем в бассейн с горячей водой, — предложила девушка, — я хочу еще немного насладиться этим теплом, мне так понравилось. Только я хочу в «ротэнбуро», там можно продолжать любоваться звездами!

И он радостно последовал вслед за ней, влекомый неодолимой силой, манившей его к этой высокой светлой девушке, похожей на тонкую березку, деревце, так любимое в далекой России. Одновременно запрещая себе надеяться и мечтать, и в то же время страстно желая свершения своих несбыточных надежд. Они поднялись по извилистой тропе наверх, на холм, туда, где в стылом ночном воздухе над горячими источниками вихрился белый пар.

— Ты первый! — предложила девушка, наблюдая за Кеншином. Тогда он проследовал к одной из чаш, расположенных выше других, более обособленно, и, раздевшись до нижнего белья, погрузился в бурлящую теплую воду.

Отсюда ему прекрасно было видно стройную фигурку, четко выделявшуюся на фоне темного неба с нереально крупными, яркими звездами.

— Кеншин, — опять мелодично позвала она, — ты ждешь меня?

— Да, — заворожено ответил он.

— Ты хочешь быть со мной сегодня?

Он расширенными глазами посмотрел на свершение своих грез, на свой сон наяву и повторил:

— Да! Аврора, Kimi-wa boku-no kokoro-wo nusunda![70]

Девушка медленно, очень медленно раздевалась, позволяя ему в полной мере насладиться этим видом. Вот освобождены плечи, струящая ткань сползает с груди, небрежно отброшены остатки одеяния и она входит в воду. По мере того, как она аккуратными шажками спускалась в бассейн, ее белоснежное тело постепенно таяло в мареве пара, оставляя недосказанным и тайным самое сокровенное.

— Я хочу украсть твое сердце, — медленно повторила она вслед за Кеншином, подходя к нему вплотную, в ее глазах отражался белый свет бассейна, лишая разума и сопротивления.

Он вдруг отодвинулся, простонав.

— Аврора, так нельзя! Это такое искушение, я не могу!

— Почему, мой любимый? — она снова придвинулась, еще ближе.

— Я люблю тебя, давно! — страстно заговорил Кеншин, прижав девушку к себе, целуя ее светлые волосы. — Я знаю, знаю, что всегда был для тебя не более, чем друг, но… Больше всего на свете я бы хотел назвать тебя свой женой, только тебя, и всегда быть рядом! Но я не волен над собой — мне никогда не позволят связать свою жизнь с твоей… А обидеть тебя я никогда не смогу, поэтому… Лучше для нас не допускать большего. Лучше нам остаться друзьями. Мой долг…

— Ты просишь у меня того, чего я не желаю, мой любимый, — она приложила руку к его губам, запрещая говорить дальше. И он стал целовать эту руку, даже не вслушиваясь в смысл ее слов, сознавая только, что не может более сдерживать себя и страстное влечение, словно плотина, прорывается в нем полноводной рекой, мощно и безудержно, сметая все понятия о долге и ответственности перед старшими… Не существовало завтра, было только сейчас, рядом с ней.

— Я хочу большего, Кеншин! — медленно и напевно говорила она. — Я хочу, чтобы ты был моим. Я подарю тебе целое царство, и ты всегда будешь рядом со мной! До тех пор, пока я этого хочу! — звездный свет отражался в ее золотых глазах на запрокинутой к небу голове, мерцал в пышных прядях длинных волос, сиял на ровных ослепительно белых зубах.

Япония. Окрестности Киото

Две пары глаз: золотые и светло-зеленые сверкнули в слабом утреннем свете новорожденного солнца у открытой двери дома, и старая женщина в черном кимоно испугано попятилась от них, схватившись за грудь. Заспанная охрана у ворот мгновенно выставила оружие, не понимая, откуда они неожиданно возникли посреди двора.

— Стойте, мы не причиним вам вреда! Нам нужно поговорить, это срочно! — высокий парень с гривой спутанных темных волос успокаивающе поднял руки вверх. Рядом с ним замерла дивной красоты девушка с густыми и гладкими иссиня-черными волосами, тяжелой волной ниспадавшими до самой талии. Старуха в ответ что-то залопотала, скрестив руки перед собой.

— Вот же… — выругался парень, — сдается мне, что она отгоняет демонов!

— А эти недотепы сейчас, того и гляди, палить начнут из своих больших пушек! — спокойно заметила девушка, презрительно сощурив глаза и небрежно улыбаясь здоровенным верзилам.

— Подождите! Вы ведь знаете Аврору, Аврору Борисову! Она здесь? Do you speak English?[71] — с надеждой спрашивал длинноволосый парень, — Deutsch[72]? Parlez-vous français?[73] Вот черт! Да это бесполезно, тут не знают ни один из европейских языков! А мы с тобой не знаем японский! Эх, Мануэля бы нашего сюда, с его бесценным даром «читать» в сердцах…

— Вот так ситуация, — заметила девушка. — И где мы в такую рань найдем переводчика?! Да еще и праздники эти… Поискать посольство, турфирмы? Смотри-ка, а тебе не кажется, что эта леди отлично понимает кто мы такие. Ты только посмотри на ее реакцию.

— Ведь это дом семьи Оймикадо, правильно?! Вы — Ой-ми-ка-до? — по словам, очень четко проговорил он старой женщине.

Она перестала пятиться и творить перед собой странные знаки в воздухе и замерла, внимательно прислушиваясь к его словам.

— Отлично, — обрадовался высокий парень и повторил. — Оймикадо — вы, — и он жестом указал на женщину, на что она утвердительно кивнула в ответ.

— Я — Дэв, — он широко улыбнулся, прижимая ладонь к сердцу, а затем несколько раз указал на свой рот, затем на уши, затем еще раз и еще. Старуха, все это время напряженно изучавшая их цепким, умным взглядом, будто бы осознав, что ей пытаются показать, хлопнула в ладоши, что-то отрывисто приказывая примчавшимся на зов служанкам, изумленно уставившимся на новоявленных гостей.

Нерешительно протянув руку, старая женщина притронулась к открытой коже запястья юноши тяжелым, явно очень старинным серебряным браслетом, одновременно отрицательно покачав головой молодчикам в черных костюмах, маячивших за спинами пришельцев. Когда же ничего видимого не произошло, она отступила назад в дом через порог, продолжая тревожно рассматривать незнакомцев, а затем жестом пригласила их проследовать за собой. Стоило им шагнуть вслед за ней через порог, и женщина облегченно вздохнула, указав им на дверь, сплошь испещренную с внутренней стороны непонятными символами. Около двери, в холле, замерло еще трое, держащих гостей на прицеле черных дул короткоствольных автоматов.

— Хитроумно, — заметил Дэв. — Это, скорее всего про нее говорила Аврора, что она бабушка ее приятеля и действительно в курсе, кто мы такие! Очень надеюсь, что скоро сможем пообщаться, понимая друг друга… В противном случае, сестренка, побежишь ты сейчас на поиски толмача.

Элла ограничилась убийственным взглядом в ответ.

Хозяйка дома, между тем, аккуратно прикоснулась к его плечу, приглашая следовать вслед за ней дальше, в прохладную гостиную, крытую соломенными матами. Напряженное ожидание последующего получаса, когда все: и хозяйка, и гости, и охрана, замерли недвижными изваяниями, пристально изучая друг друга, было прервано шумом голосов. Вскоре появившиеся люди в черном ввели в комнату потрепанного и испуганно-жалкого маленького человечка в полосатой пижаме. Женщина в черном кимоно, низко поклонившись ему, что-то сказала с извиняющейся интонацией, и он обратил свой испуганный взор на пару высоких европейцев.

— Do… you speak… English? — заикаясь и отчаянно искажая простые слова сильным акцентом, человечек задал первый вопрос и Дэв радостно откликнулся, кивнув старухе, после чего завязался бурный диалог, оживленный с обеих сторон жестикуляцией и выразительной мимикой.

— Я представляю семью Оймикадо, наш господин — мой сын в отъезде сегодня. Кто вы такие? Что вам нужно от нашей семьи? — спрашивала старая женщина, и переводчик торопливо переводил, запинаясь и путаясь в словах, но в целом было понятно.

— Мы ищем девушку — ее зовут Аврора, она из России и, насколько мне известно, остановилась в вашем доме по приглашению ее друга — Кеншина, это так?

— Да, это так. Кеншин-сан — мой внук, и девушка — почетный гость в нашем доме. Но вы не ответили на мой вопрос — кто вы такие? Я вижу вашу суть, но раз вы смогли пройти сквозь защиту этого дома, значит…

— Да, уважаемая, мы именно те, за кого вы нас приняли и мы на стороне Света. Аврора рассказала мне о вашем с ней разговоре и о тех сведениях, которые вы сообщили.

Дэв выразительно повел глазами вокруг, указывая на молчаливых охранников и переводчика, и старуха согласно кивнула ему в ответ, понимая то, о чем он хотел умолчать.

— Так что, я могу говорить с вами открыто. Мы на вашей стороне и хотим помочь. Меня зовут Дэв, а это — Элла, — вновь представил он девушку. — Я знаком с Авророй давно, очень давно. Думаю, вы сможете понять, насколько давно… Но я ничего ей не сообщал, хотел сделать это чуть позже. В силу последних обстоятельств вы опередили меня, и теперь я должен найти ее, чтобы обеспечить защиту. Я предупредил ее, что немедленно выезжаю, когда мы разговаривали в последний раз. Это было чуть больше суток назад.

Хозяйка дома кивнула.

— Да, раз вы уже знаете… Мы решили, что здесь опасно, поэтому Кеншин пригласил большую компанию своих друзей и они уехали на несколько дней в горы, это около двухсот километров от Киото. Кеншин сможет ей помочь, он посвящен, хотя пока и не обладает всеми необходимыми навыками, мало опыта.

— Это опасно, уважаемая, им следовало оставаться здесь, в доме.

— Там много людей.

— Нет, этого недостаточно. И я что-то чувствую… — Дэв вдруг замолчал, прислушиваясь к своим ощущениям, а потом тревожно вскинул голову. — Вы могли бы связаться сейчас с внуком?

— Хорошо, — кивнула старая женщина и вытащила раскладной мобильный телефон. — Хотя они, наверное, еще спят…

Она вновь и вновь набирала номер, слушая монотонные гудки, и, наконец, закрыв трубку, огорченно развела руками. — Что ж, мой внук, скорее всего, спит и не слышит.

— Нет! — прервал ее Дэв, настороженно вслушиваясь во что-то, слышимое лишь ему. — Что-то происходит, прямо сейчас что-то происходит… Тьма сгущается…

В этот момент зазвонил телефон и старуха, испуганно глядя на Дэва, приложила трубку к уху.

— Кеншин! Кеншин-сан! — ахнула она и быстро залопотала на японском. Высокие парень с девушкой напряженно прислушивались к разговору, особенно когда ответил мужской голос.

— Переводи! — рявкнула Элла несчастному взъерошенному переводчику, бросаясь к нему. — Переводи, немедленно!

— Но я не слышу! — чуть не плача, взмолился тот. — А госпожа только спросила: «все ли в порядке и почему он так долго не отвечал». Клянусь — это все, что я слышал и понял, — маленький человечек заметно трясся от страха.

Мужской голос продолжал что-то говорить, а старуха слушала его, сжав губы в тонкую линию и глядя в пустоту расширившимися глазами.

— Скажите ему, что мы приехали за Авророй, — попросил Дэв, прикасаясь к ее руке, и переводчик дрожащим голосом перевел короткую фразу.

Она понимающе прикрыла глаза и задала нужный вопрос. Мужчина коротко что-то ответил и положил трубку. Все молчали, выжидательно глядя на старую женщину в черном кимоно. Молчала и она, тяжело задумавшись и продолжая сживать в руке все еще раскрытый телефон, из которого доносились гудки оборванной связи.

Когда она вновь заговорила глухим, изменившимся голосом, в просторной гостиной ощутимо сгустилась предгрозовая атмосфера.

— Он начал мне рассказывать, как они весело проводят время, и как он счастлив, тут я вполне могу ему поверить, такой голос у него обычно бывает, когда он звонит нам откуда-нибудь из-за границы, особенно из этой России, — тяжело говорила старуха. В ее старческих выцветших глазах блестели слезы, и полосатый переводчик, невольно ей сопереживая, тоже начал говорить с придыханием, переходя на трагический шепот. — А затем он сказал, что теперь намерен заботиться о ней всегда. Всегда будет с ней рядом, и ни вы, приезжие, и никто из семьи не остановит его… Он забылся, — она низко опустила голову. — Что скажет его отец! Это прозвучало так, как будто… как будто… Немыслимо!

Высокий парень застыл молча, и черноволосая красавица, коротко взглянув на него, взяла его за руку, словно бы поддерживая, но он вдруг отрицательно покачал головой:

— Нет, все это более чем странно… Разве вы не видите? Я знаю Аврору, она может сейчас быть напугана, расстроена, но не может быть, чтобы она забыла меня… так быстро. Что-то во всем этом не складывается. Я просто уверен, что что-то здесь не так. Если она выбрала другого, что ж, я пойму, но я должен услышать это от нее.

Старуха долго смотрела на него, затем решительно хлопнула в ладоши, энергично для своего возраста поднимаясь с колен.

— Это похоже на блуждание в темноте — ничего определённого не разберёшь, только потеряешься в тумане, поэтому мы должны осветить свою дорогу, понять, что происходит, чтобы знать, как действовать дальше. Мы едем к ним!

* * *

— Разве бывает в небе две луны? — удивилась я, открыв глаза.

Сдвоенные луны нависали прямо надо мной, огромные, в полнеба, и на каждой можно было рассмотреть лунных зайцев, стряпающих рисовые лепешки. Бескрайнее, светлое, лазурно-голубое небо необъятным куполом простиралось вдаль, сливаясь с синими-синими горами на самой грани горизонта. Звенящая тишина и колыхание пышной зеленой травы, легкими волнами пробегающее от малейшего дуновения свежего ветерка, приносящего изумительные ароматы луговых цветов. Пушистый колосок какого-то злака щекотал мне локоть, и, когда я сорвала его, и лениво озираясь вокруг, задумчиво надкусила тонкий стебель, то почувствовала на губах вкус клубничного сока. Задорные облака мило подмигивали мне, быстро проплывая мимо, кружась завихрениями, ежесекундно принимавшими разные формы, так что я залюбовалась задаваемыми ими шарадами, но вот одно из них показало мне нос, и я решила обидеться. Какой чудной сон.

Я была где-то во «вне». Вне пространства, вне зимы, даже, наверное, вне себя, потому что последнее, что я помнила, это открывающаяся дверь моей комнаты в рёкане поздним вечером, распахнувшаяся, как пасть темной, уводящей в никуда пещеры в прямоугольной упаковке из светлого полированного дерева, и я абсолютно не беспокоилась об этом.

Любое направление было правильным, во все стороны одинаково простиралась бесконечная волнистая равнина, и мне было все равно куда идти, было неважно, зачем идти, просто не хотелось оставаться на месте. Какое чудесное место, возможно, здесь я увижу еще что-нибудь столь же замечательное, как вот эти бирюзовые васильки, склоняющие головки к моим ногам, пока я прохожу мимо?

— Да, увидишь, ты увидишь многое, многое, многое, — хором прошелестели цветы и взлетели синими каплями вверх, расправляя прозрачные крылья. — Пойдем с нами, с нами, с нами, мы все покажем тебе! — и прекрасные бабочки запорхали вокруг меня, заключая в благоуханное облако.

Шаг, другой — и исполненные важности горы вдруг стремительно стали вырастать из дали, увеличиваясь и разрастаясь вверх и вширь неправдоподобно ровными гранями своих склонов, сверкающих в дневном лунном свете мельчайшими вкраплениями слюдяных искр. Я чувствовала себя монументальной великаншей, своей поступью попирающей гигантские расстояния, несущейся по бесконечной равнине из разнотравья, оседлав северный ветер, а бабочки-цветы указывали мне путь.

— Просто ходить неинтересно, — решила я, — мешает сила тяготения!

Мои спутники эхом подтвердили логичность моего умозаключения: — Мешает, мешает, мешает. Тогда летим!

Летать было намного приятнее, стоило слегка пружинящими ногами оттолкнуться от земли и теплые упругие потоки воздуха нежно подхватывали тебя и несли вдаль, напевая колыбельные, так что голова кружилась то ли от ветра, бьющего в лицо, то ли от усталости, и глаза начинали слипаться. Я, было, перевернулась на спину и поплыла на невесомом облаке, слегка покачиваясь, будто в гамаке, и раскинув в стороны руки, но цветы заволновались.

— Не спи, не спи, не спи! Смотри!

Тогда я послушно развернулась, проплывая над горным ущельем, по самому дну которого змеился бурлящий ручеек, а вслед за бегущей водой по камням, брел, спотыкаясь, высокий, смуглый юноша с блуждающей счастливой улыбкой на губах и темными тенями вокруг глаз.

— Кеншин… Кеншин?! Ты ли это? Ты зачем в моем сне? — безразлично изумилась я, приземляясь позади него на один из больших гранитных валунов. — Какой ты уставший.

— О! Koibito[74], - он обернулся на мой голос и тут же радостно бросился ко мне, легко подхватив и сняв с камня, будто бы я была не более чем одуванчиковой пушинкой. Он так и продолжал стоять, прижав меня к своему телу, показавшемуся мне таким холодным, словно оледеневшим, и не торопился опускать на землю, тогда я возмутилась и стала аккуратно высвобождаться, ведь здесь я была сильной, очень сильной.

— Отпусти же меня! Тебе не кажется, что это немножко чересчур?

Лицо Кеншина мгновенно изменилось, отразив недоумение и обиду, и он немного отступил от меня, продолжая держать за руки.

— Разве ты не рада меня видеть? Я подумал, что потерял тебя, здесь в горах… Но услышал твой голос, ты звала меня, и я решил, что ты хочешь поиграть со мной, — и он опять попытался обнять меня.

Я возмущенно выскользнула, оттолкнув его и одним упругим прыжком вновь взлетая вверх на камень.

— Ты что? Что ты здесь делаешь? Уходи! Это мой сон! — и маленькие цветы-бабочки заволновались вокруг меня пушистой васильковой завесой.

Он не видел ничего, кроме меня, смотрел такими несчастными и обиженными глазами.

— Аврора, как ты можешь быть такой… — начал было он, но фразу не закончил, а сказал другое. — Мы с тобой, похоже, заблудились, я должен вывести тебя обратно к рёкану. Ведь нас уже ищут, скорее всего! Пойдем! Если ты так хочешь, я все забуду! Вот, слышишь, я говорю — ничего не было, только пойдем со мной!

— Я никуда с тобой не пойду! — капризно заявила я, легко перепархивая метров на сто вверх по ущелью. — Мне это не нужно! — но он как на привязи пошел вслед за мной.

— Аврора, подожди, куда ты! Ты опять играешь, остановись! — звал он, и я продолжала отлетать от него все дальше и дальше, разозлившись на столь настырное преследование.

— Мы заблудимся еще больше, подожди! Аврора! Прости, я прошу тебя! Я не притронусь к тебе, никогда, пока ты этого не захочешь, только пойдем со мной, мы должны вернуться, слышишь?!

Я взлетела уже на самый верх, легко балансируя на самом краю сыпучего обрыва, и наблюдала, как он упорно пытается карабкаться вслед за мной, срываясь на грудах булыжников, обдирая себе в кровь руки и ломая ногти. Мне было нисколько не жаль его, ведь грустить было не о чем, не о чем беспокоиться и переживать, ничего не стоило больше ждать. И надеяться, и мечтать тоже больше было не нужно, ведь я уже в стране фантазий и грез, и глупая фантазия по имени Кеншин только напрасно тревожит мой покой. Я развернулась и безмятежно полетела дальше, следуя вдоль агатово-черных блестящих горных склонов с вкраплениями слюдяных зеркалец, в сопровождении облака говорящих цветов.

* * *

Машины стремительно мчались на север, на предельной скорости, выжимая все имеющиеся возможности из раздраженно ревущих двигателей, но на узком кривом серпантине горной дороги продвижение пришлось замедлить. Я напряженно вцепился в ручку на двери машины, сжав ее так сильно, что она деформировалась по форме моих пальцев, впечатавшихся в пластик. Я был готов в любую секунду перетечь в другую форму и мчаться на поиски.

— Подожди, — уговаривала меня Элла, крепко сжав другую руку. — Дэв, не сходи с ума! А если там все в порядке — ты только напугаешь всех, и Аврору тем более! Думаешь, ей приятно будет увидеть, как ты перевоплощаешься у нее на глазах? Не нужно, подожди же!

Я молчал, стиснув зубы, и только пристально вглядывался в каждый новый поворот, когда же, ну когда же, наконец?! Холодная пустота в груди все ширилась и росла по мере приближения к цели нашего путешествия, я практически был уверен, что ее здесь уже нет…

Когда вдали показались низкие деревянные строения, полукругом расположившиеся вдоль вершины пологой горы, и навстречу к нам от ворот выбежали несколько маленьких фигурок людей, растерянно машущих руками, я не выдержал, и с силой рванув дверь в сторону от себя, на ходу выскочил из автомобиля. Отбросив покореженную, с корнем вырванную, такую нелепую для меня преграду, в сторону, я гигантскими скачками понесся по направлению к гостинице и человечки в страхе замерли, не смея задерживать мое продвижение. За краткие мгновения, понадобившиеся автомобилям, чтобы затормозить, а людям из них выйти, я успел кругом обежать территорию отеля и убедиться, что ее запах здесь был, но слабый, уже выветрившийся. Не сегодняшний… На негнущихся ногах я подошел к Элле, и она без слов поняла меня.

Вокруг старой женщины в черном кимоно подобострастно простерлись ниц те самые люди в черных костюмах, так спешившие нам навстречу. Она стояла, застыв, внимательным взглядом изучая и сам отель и окрестности, а люди что-то сбивчиво ей рассказывали и постоянно кланялись, так что было понятно, что они умоляют простить их.

— Переводи, — сделала она знак нашему маленькому переводчику в мятой полосатой пижаме, философски вздохнувшему и снова поневоле ставшему исполнять свои лингвистические обязанности. — Кеншин-сан вместе с европейской девушкой ушли гулять сегодня рано утром в горы, это было часа полтора назад, — сказала нам старуха, повторяя рассказ несостоявшихся нянек.

— Они ушли только вдвоем, и он категорически запретил кому-либо сопровождать их, — ее лицо было крайне недовольным, но и не более. Она даже не подозревала, что дела наши обстоят намного хуже.

— Я думаю, — добавила она, — нам следует расспросить его друзей, — и я согласно кивнул.

— Он ушел гулять в горы с кем угодно, но только не с Авророй, — вздохнул я. — Я не чую ее след со вчерашнего вечера.

Сначала ее глаза в негодовании расширились, когда она услышала перевод, затем понимание исказило ее черты, и старуха бодрой рысцой понеслась вперед по направлению к отелю. Маленькая компания обнаружилась за завтраком в гостиной рёкана, а еще трое заспанных друзей Кеншина спешно присоединились к нам, сопровождаемые предупредительными людьми в черном, настоятельно сопровождавшими их к месту общего сбора. Когда старуха принялась их расспрашивать, в основном следовали удивленные ответы, и по выражению лиц легко было определить их благое неведение относительно нахождения и Кеншина, и Авроры. Лишь одна девушка с короткой стрижкой как-то подозрительно замялась, но промолчала. Я подошел к ней.

— Вы что-то заметили? Вы видели кого-нибудь из них сегодня утром?

— Да, — враждебно изучая мое лицо, с вызовом ответила мне девица, извиняющийся тон маленького переводчика совсем не скрашивал ее злость. — Я видела утром их обоих, вот только они не видели никого и ничего вокруг! Они были так заняты друг другом! — и она возмущенно перевела глаза на старуху. — Я хочу сейчас же уехать! И обо всем расскажу родителям!

Та успокаивающим голосом о чем-то заговорила с девушкой, и переводчик явно замялся, не переводя далее, да, впрочем, меня это уже не волновало, все и так было понятно: Авроры здесь не было. Я чувствовал на всех этих людях легкий флер сонного волшебства, а девушка очевидно, как наиболее заинтересованное лицо, и из-за своей злости в наименьшей степени поддалась ему, поэтому и увидела их утром.

— Они все видели Аврору, которая не была ею, — задумчиво сказала Элла. — Кому же такое под силу? Все-таки лисы? И здесь тоже?

— Думаю, да, хотя я и не могу знать точно всех способностей тех, кто осел в этой стране.

— Нужно провести разведку местности. Дэв, иди, осмотри ее комнату, а я пока пробегусь!

Я замер у порога комнаты, отведенной для Авроры, найдя ее по одному только родному запаху, и ощущая, что она совершенно определенно вошла внутрь, а вот обратно не выходила. Стоило открыть дверь и в проеме засверкали мерцающие, истаивающие прямо на глазах пылинки — след недавно открывавшегося портала, уводившего вдаль, на север, еще на многие километры. Я рыкнул и, перевоплощаясь прямо в прыжке, стремительно понесся к ближайшему выходу — последние крупицы магии таяли и бледнели, и следовало воспользоваться этими угасающими следами как можно быстрее.

Черная пантера присоединилась ко мне могучим прыжком и мы, плечом к плечу, двумя быстрыми молниями понеслись вслед за Полярной звездой, отчетливо видимой нашими глазами, по каменистому горному склону вниз, чтобы в следующее мгновение взлететь еще выше, к следующим вершинам гигантской горной гряды.

* * *

Старая, старая хрупкая женщина замерла, бессильно привалившись спиной к дверному косяку в воротах заднего двора рёкана, провожая взглядом в тумане набегающих слез, две гибкие тени: серебристо-серую и черную, чуть видные на склоне соседней горы, а в следующий миг уже скрывшиеся за камнями.

— Всё в этом мире иллюзорно, — чуть слышно шептала она им вслед, — жизнь в нём дана людям на время и подлежит возвращению… Но лучше бы вы забрали меня. А мой Кеншин еще совсем молод — зачем он вам?

Маленький нож легко пересек запястье и темная, густая кровь редкими каплями неохотно начала стекать по опустившейся руке, впитываясь в стылую землю.

— Я прошу помощи, светлые духи гор, моно[75], прошу услышать мой зов, спасти чистых сердцем…

* * *

Цветы умоляли меня не лететь туда, но любопытство — вечный порок женщин и ищущих, привело меня к громадному старинному замку. Его многоярусные башни, полускрытые за пеленой облаков, возносились ввысь на самой вершине горы, имеющей ассиметричную, неправильную форму, будто криво изогнутый ятаган, устремленный к небу самым острием. Ритмическая легкость сооружения в сочетании с белизной стен пленяла, притупляя внимание, и я не заметила, как рядом появились очень красивые, будто феи из сказки, черноволосые девушки, окружившие меня танцующим хороводом, ласково улыбаясь и напевая чарующую мелодию без слов. Их прекрасные белоснежные лица и гибкие тела, танцующие в пустоте, слабо мерцали и струились, будто бы я смотрела на них сквозь марево раскаленного воздуха.

— Я тоже хочу пушистый хвост, — пожаловалась я им, и девушки рассмеялись, обнимая меня и заключая в танцующий круг.

— Ты пришла к нам, сестра! Ты такая же, как мы, ты почти такая же, — они восторженно прикасались ко мне и пели. — Ты скоро будешь совсем настоящая, ты сможешь распустить свой хвост и играть с нами! Хозяин ждет тебя, идем же!

Золотые, с восточным разрезом, глаза девушек ярко сияли, околдовывая, и что-то напоминая мне из прошлого, только я никак не могла вспомнить, что или кого… Завертело, закружило, и мы понеслись над землей, легко отталкиваясь ногами, взмывая вверх и паря, словно легкие и невесомые, облетевшие листья в осеннем хороводе, все ближе и ближе к гигантским створчатым воротам. Мои васильковые цветы тоже было полетели вслед за мной, но на них зло зашипели, и они растерянно отстали, и лишь один цветок я спрятала в закрытой ладони, оберегая от чужих взглядов, и он благодарно затих там.

Посреди древнего и ветхого, запустелого двора замка, некогда вымощенного белоснежными плитами известняка, сейчас полуразрушенными, с буйно проросшей сквозь многочисленные трещины травой, сидел белый лис с девятью хвостами и важно смотрел на нас умными человеческими глазами.

— Это вы тут самый главный? — немного подумав, спросила я.

— Самый, самый главный, — заулыбался девятихвостый старик, ибо передо мной уже не было лиса, а сидел на старом, полусгнившем деревянном кресле с покосившимися хлипкими ножками старый, старый дед с жидкой бороденкой и дыбом стоящими лохматыми бровями. За его спиной, словно живущие самостоятельной жизнью, извивались девять пушистых лисьих хвостов. Белых.

— И вы ждали меня?!

— Я давно ждал тебя, давно искал…

— Зачем? — недоумевала я, — зачем меня искать, я ведь сама пришла к вам.

Дед расхохотался, резво поднимаясь со стула и снова молниеносно сменяя обличье, теперь передо мной стоял высокий, стройный юноша, немного старше меня, выразительное мужественное лицо, красивые глаза с тяжелыми веками.

— Кеншин? Это ты или не ты?

Юноша подошел ко мне близко-близко, и я непроизвольно сделала шаг назад, избегая малейшего его прикосновения.

— Ах, не то, совсем даже не то, — недовольно заметил старик, оказываясь перед самым моим носом и его выцветшие бледные глаза вдруг пристально уставились на меня, все увеличиваясь и увеличиваясь, нависнув надо мной, словно две белые луны в небе. Или я все еще безмятежно лежу на зеленом лугу прошедшего дня?

— Покажи-ка мне, о ком ты думаешь, я же чую, — слышала я дребезжащий старческий голос, но видела перед собой лишь безбрежное небо. — Такие души, как у тебя — редкость, ты отмечена любовью, ты и проклята ею… Ты уже встречалась со своей памятью в этой жизни?

Небо отодвинулось, луны погасли, передо мной снова сидел старый белый лис и хрипло смеялся, вывалив набок язык.

— Ох-хо-хо, давно, очень давно я так не веселился! Хо-хо! Как много тут сплетено узлов, даже разглядеть сложно, а уж, чтобы распутать… — непонятно заметил он.

Я бестревожно продолжала смотреть на него, мое время кончалось, и мне было все равно.

— Shŗigaalas sińhas[76], - с отвращением выплюнул он слова чуждого мне языка, — какая долгожданная встреча! Ренар, старый плут, вот наши пути и пересеклись. Хо-хо-хо, они будут искать тебя. Нет, уже ищут. Да, да, тогда рокировка, какую замечательную рокировку я проведу! Evam astu iti, anyathaa yuddhaaya gacçhati[77], - он рассуждал сам с собой, абсолютно не беспокоясь, пойму ли я его слова и как их восприму, продолжая внимательно, оценивающе меня разглядывать. — И тогда, по моим расчетам, любой из следующих ходов каждого из них, каждого! неизбежно приведет как минимум к шаху… Хо-хо-хо! Ну, какой же я умница! — радовался лис, и девушки, незаметно подлетевшие к нему, ластясь, тихо смеялись вместе с ним.

— Я должен просчитать все возможности, а ты будь пока нашей гостьей, наслаждайся отдыхом, — он захихикал и когда луны опять надвинулись на меня, неуклонно склоняя ко сну, я бессильно опустилась наземь.

Глава 7. Возвращаясь к истокам

— Куда-нибудь ты обязательно попадешь, — сказал Кот. — Нужно только достаточно долго идти.

Льюис Кэрролл.

Япония. Окрестности Киото

Моя серебристо-дымчатая длинная шерсть служила прекрасным камуфляжем здесь, в серых ледяных горах, где все живое затаилось до более теплых времен и лишь чахлые кустики жухлой прошлогодней травы и корявые кусты изредка украшали каменистые пустоши. Моя спутница — черная пантера, напротив, смотрелась до безобразия вызывающей кляксой, видимой зорким глазам, скорее всего, на десятки километров. К тому же она беспрестанно ругалась, ругалась с тех пор, как мы потеряли след, все более угасавший на протяжении бессонной нескончаемой ночи, заполненной сумасшедшим бегом. Заря нового дня безжалостно освещала абсолютно безлюдные голые скалы, запорошённые прошедшим ночью снегопадом. Ни единого следа, ни облачка живого дыхания, лишь дымка пара над бурлящими гейзерами, встречающимися тут в великом множестве. И тщетными начинали казаться бесплодные попытки приблизиться к цели, но я упорно тащил и тащил ее за собой все дальше и выше, вглубь замерзшей каменной страны.

— Что ты надеешься найти здесь, принц? — зло показывая мне кончики клыков, рычала Элла. — Твоя uşás попала в мир иллюзий, нам не подвластный. Мы не можем сейчас продолжать следовать их тропами, они слишком извилисты, и так сплетены, что ты сам не заметишь, как мы уйдем в другие миры! Что мы тогда сможем сделать, даже вдвоем? Дэв, ты вообще склонен слушать меня?! — она резко остановилась, взрыв тяжелыми лапами гравий, и я был вынужден остановиться также. — Нам следует вернуться — поискать другие следы. Возможно, нам даже стоит поискать следы юноши, это будет тем вернее, что он, вероятнее всего, все еще с лисами. Ты же знаешь, его не отпустят теперь, пока не выпьют всю жизнь, по капле.

— Она не с ним! — резко ответил я. — Ее следы растаяли, но что-то зовет меня вперед, этого не увидишь глазами, не почуешь носом, Элла! Перестань уже быть такой рационалисткой, я ведь смог найти ее там, в России. Смогу и сейчас! — и я сделал прыжок вперед, приглашая ее следовать за мной дальше.

— Да, и сколько же времени тебе понадобилось на это?! — Элла встала намертво и с места трогаться явно не собиралась. — Ты подумай, подумай, — ядовито продолжала она, — бег времени в нашем с тобой случае имеет значение, и мы должны именно сейчас сделать правильный выбор. Можно до бесконечности носиться здесь, подобно двум ненормальным, осознавая, что ежеминутно, ежечасно ее могут перехватить на воздушных тропах, и где это случится — мы предсказать не можем, или, по крайней мере, мы можем спасти чью-то жизнь, и есть шанс, что тот путь вернее приведет нас к твоей любимой.

Я бесился и сходил с ума, я готов был нестись во всех направлениях, и, боги мои, если бы только у меня была возможность и умение сделать это, я не медлил бы и мгновения. Но истина звучала в ее словах, противная слуху, такая навязчивая и неумолимая: выбор, всегда есть выбор, между эфемерной ничтожной надеждой, и нашим долгом перед Светом. Боги мои, за что вы так со мной поступаете? Моя kanyaa-ratna[78] где-то рядом, но я не вижу дороги, даже малейшей, слабо видной тропинки, способной привести к ней… Сила земли щедро вливалась в меня, наполняя бескрайним могуществом, я мог мановением руки сейчас обрушить эти горы, крушить и ломать их в безудержной слепой ярости, но не мог приблизить желаемое, ибо у всех наших родов совсем разные способности. Но одна лишь сила никогда не была панацеей против изворотливости, запутанных хитросплетений и коварных уловок. Здесь требовался ум, и холодный расчет — и я, дрожа от напряжения, успокаивал бурю в душе, значит «идем на вы». Ну, хорошо же…

Обратный путь был еще тяжелее: все мое существо стремилось вслед за сердцем, туда, назад, противясь моему движению. Потому по следу человеческого юноши уверенно вела Элла, подчиняясь своему безупречному нюху, своему дару поиска. Черной тенью скользила она по дну ущелий и над глубокими пропастями, меж гигантских, будто неведомым великаном когда-то брошенных, да так беспорядочно и застывших, скал. Я бессильно тащился вслед за ней: несся, взмывая то ввысь, то ныряя вниз, не чувствуя усталости и напряжения — каленая стрела, выпущенная из лука, летящая по инерции, мечтающая спустя мгновение трепетать не в разлинованном центре мишени, а в сердце врага.

И я далеко не сразу заметил темный крест, стелющийся по земле, несущийся на той же скорости, что и мы, и зримый только мне: пантера решительно летела вперед, не замечая таких мелочей. Небо же было чистым. Он то обгонял нас ненадолго, то оказывался между нами, и когда мы выскочили на берег узкого бурливого горного ручья, то увидели впереди пикирующую с неба крупную нескладную птицу, быстро опускавшуюся на страшно изуродованный мертвый выворотень, невесть сколько лет пролежавший там, уродливо раскорячив сухие корни. Вид грязно-серого, сильно потрепанного журавля не внушал доверия, но за ним стояла сила, пробежать мимо которой мы не могли.

— Капля жизни позвала меня, а зачем? Вы не знаете, случайно? — круглые птичьи глаза смотрели на нас, и мы растерянно переглянулись: журавль говорил на нашем истинном языке. Да он и был одним из нас: немыслимо старый, давно сбившийся со счета лет.

— Приветствуем тебя, мудрый! — вежливо склонил я голову, Элла ограничилась скупым кивком, нетерпеливо переступая с лапы на лапу.

Странный наш собеседник сначала застрекотал в ответ, откинув назад голову, и широко разевая клюв, но затем, словно бы опомнившись, ответил: — Изящные слова не верны, я не более чем самый глупый из живущих. Я — ветер, я — туман над рекой. Так что же, — нетерпеливо взмахнул он взъерошенными крыльями. — Где?!

— О чем речь? Кто звал вас? — предельно вежливо рыкнула сестренка, и, судя по ледяному тону, еле сдерживая злость перед нашей внезапной и совершенно ненужной, по ее мнению, задержкой.

— Звали, — расстроено признался журавль, — да, помню, что звали. А кто, зачем — ну хоть убейте — не помню! — Его наивные, выцветшие от времени, совершенно прозрачные глаза недоуменно скользили с нее, на меня, и обратно. — Вы знаете?

— Какое несчастье, — с непередаваемым сарказмом заметила пантера, оскалив клыки, я же продолжал с улыбкой наблюдать за их странным диалогом. Элла, Элла, неужели же ты не видишь? Что застлало твои глаза, что ты готова, презрительно и небрежно фыркнув, бежать дальше? Случайно встреченный Древний казался мне отчего-то огромным, словно горы, окружавшие нас, и мне трудно было бороться с этим наваждением.

— Ну, может вы и вспомните, — продолжала она, оглядываясь на меня и выразительно показывая глазами: выживший из ума старик — что с него взять? — а нам надо идти дальше.

Случайно переведя глаза с надменной морды сестренки на нашего собеседника, я заметил, как он пристально смотрит на нее, чуть склонив голову набок. На мгновение мне померещилось что-то такое… давно знакомое, что ли? Какая-то мысль мелькнула, и исчезла, так и не оформившись, потому что журавль вдруг заговорил.

— «Несчастье является опорой счастья. О счастье! В нем заключено несчастье. Кто знает их границы? Они не имеют постоянства»[79].

Он легко покачивался на поваленном дереве на одной длинной ноге, поджав другую под себя, словно обдуваемый невидимым ветром, и взгляд его бесцельно блуждал по округе.

— О, мудрый! Мы ищем две человеческие жизни — им грозит то, что хуже смерти! — сказал я ему, утопая в прозрачных глазах и словно в зеркале, видя свои слабости и колебания, свое отчаяние и мучительное желание предпочесть одну из тех жизней, о которых я сказал, обобщив. — Прошу, помоги! И прости за слабость…

Журавль опять радостно заклекотал, раскрыл свои серые, неряшливые крылья и натужно забил ими по воздуху. Взлетев совсем ненамного, он завис над нами, а в следующее мгновение вдруг перевернулся вверх тормашкам перед нашими изумленными мордами, и серьезно спросил:

— Ну как, вы действительно думаете, что я нарушаю все мыслимые законы физики?

Диковинная птица лениво взмахивала крыльями снизу вверх, болтая несуразными ногами в воздухе и хитро поглядывала на нас насмешливым круглым глазом. Я весело хмыкнул в ответ: право же, чарующее зрелище, когда еще мне выпадет случай полюбоваться черной пантерой, обалдело усевшейся на пятую точку, открыв рот.

— Вас удерживает только ваш разум, — заметил журавль, — что мешает вам перевернуть все с ног на голову? Кто думает, что постиг все, тот ничего не знает… Вам нужна сила — так будьте самыми бессильными среди слабых, нужна мудрость — будьте самыми глупыми из ныне живущих. Как только вы начнете мыслить от обратного — вы увидите другую сторону, и возможно, сможете обрести искомое.

— Я найду ее? — взмолился я. — Успею ли?!

— «Только что распустившееся растение нежно и слабо. Засохшее растение твердо и не гибко. Отсюда ясно, что нежное и слабое живет»[80], - туманный ответ обрадовал: она жива, вот что самое главное! Только бы успеть, не опоздать, иначе… иначе все будет бесполезно.

— Как?! — коротко спросил я, не было смысла разъяснять ему, что я имею в виду, он и без слов понял бы меня, этот Древний, не имеющий возраста, не имеющий никаких внешних отличий, с самыми чистыми глазами в мире — зеркалами чужих душ.

— Поверь, просто поверь. Между детьми звезд на самом деле нет различий, — словно волной всколыхнулось перед ослепшими на мгновение глазами марево, и перед нами появился прозрачно-радужный дракон. Исполинский колосс, возвысившийся над нами, подобно еще одной скале, монолитный, но непередаваемо хрупкий, словно стеклянный, и камни просвечивали сквозь его броню. — Ты действительно думаешь, что твой путь в Свете? Солнце освобождается от ночи и, закончив день, вновь уходит в ночь, тьма и есть непроявленный свет. Сними свою старую кожу, и ты победишь смерть…

— Действительно… почему бы и нет? — и я оттолкнулся всеми четырьмя лапами от земли: слаженно развернулись могучие крылья, взбивая ледяной воздух, унося вверх по спирали от скал, ручья и круглых желтых глаз.

— Ищи самое прекрасное и хрупкое, быстротечное и могучее, но побыстрее… Ты найдешь их, — прогремело громом над горами, — Ты найдешь и свое проклятье, ты отдашь свою любовь добровольно, и не будешь знать покоя, бросаясь то в одну сторону, а то в другую. И все напрасно… Глаза слепы. Искать надо сердцем.

Дракона не стало, он исчез, будто привиделся нам, но я все так же продолжал парить на оперенных крыльях в прозрачной выси, а Элла безмолвно замерла на месте, задрав ко мне морду, слишком практичная, слишком твердо стоящая на своих жизненных устоях и на бренной матушке-земле, чтобы столь же свободно взмыть в небо. Небо, беспредельное, необозримое небо расстилалось подо мной, надо мной, везде, и горы уже растаяли в белой пене облаков, подобно дымке, простирающейся далеко-далеко внизу. Я мог бы взлетать так бесконечно, мне мечталось быть ближе, еще ближе к самой теплой звезде, издревле зовущей таких, как я, и издревле недоступной, ибо мы разучились летать между звезд… Но моя истинная звезда была где-то там, затерянная на земле, прекрасней солнца для меня и сердце звало меня к ней.

Я стал медленно снижаться, вглядываясь в сумрачный скалистый пейзаж, ища хотя бы отблески движения, способный различить мельчайшую былинку на огромных расстояниях. Чуть заметное глазу, слабо мерцающее, направление пути ясно виделось мне теперь. Направление, сотканное из скромных синих цветов, еле слышно зовущих меня за собой.

— Сестренка! Ты поняла, как изменить свое восприятие? — спросил я Эллу, едва приземлившись.

— Мой принц! Ты видишь мне недоступное, увы, — расстроено ответила она. — Я ничего не поняла в странных словах этого чудака, а когда я пытаюсь понять их суть, у меня мозги начинают плавиться… И я совсем не уловила, каким образом ты смог развернуть крылья, Дэв. Как?!

— Не знаю, — признался я, — решительно не знаю, как это получилось, но я почувствовал какой-то сдвиг в себе, словно стало легче дышать.

И вновь выбор, и, видят боги, помощь не была бы лишней, но… эти тропы не для нее, а где-то в этих горах есть еще один человек, отчаянно нуждающийся в помощи. В нашей помощи.

— Дальше я пойду один, — сказал я. — Спаси парня, Элла. Сестренка, он был хорошим другом для моей любимой, он искренне хотел помочь, это всегда должно воздаваться по заслугам. Найди его, здесь поможет только твой дар. А меня зовут иные пути…

Золотисто-зеленые глаза в черном контуре век серьезно смотрели на меня.

— Да, я понимаю. Мой выбор сейчас в этом, ведь я не смогу сопровождать тебя на небесных путях, у меня нет твоей силы, и нет веры, — и она склонила передо мной голову. — Но я буду рядом, буду ждать, когда ты позовешь, если понадобиться помощь.

— Хорошо, — кивнул я ей в ответ. — Я вернусь туда, откуда мы вернулись, ты помнишь те места? Жди меня там, когда закончишь.

— Да, принц.

— Быстрее, быстрее, быстрее, — застонали, закружились цветы. — Летим, летим, летим с нами!

Мы вихрем мчались над стремительно темнеющим облачным покровом — полет наперегонки со смертью, когда лишь призрачная, почти отвернувшаяся мечта, еще звала за собой, безнадежно ускользая во времени, и чуть видимая луна все ярче проступала в вечернем небе цвета индиго.

* * *

Сначала щекотало ладонь, потом шаловливые, чуть заметные прикосновения пробежались по руке вверх и переместились на самую нежную, незащищенную кожу шеи, протанцевали по линии скул и под ушами. Ну, а я с детства боялась щекотки и с визгом удирала даже при попытках протянуть ко мне руки с подобным намерением, и бабушка всегда говорила, что это служит приметой того, что я очень ревнивая. Не знаю, не приходилось испытывать это чувство, мне просто некого было ревновать и, соответственно, не к кому. При наглой попытке пощекотать мой нос я чихнула и проснулась, мгновенно открыв глаза, и отмахиваясь от невидимки. Впрочем, было настолько темно, что глаза можно было и не открывать, в любом случае, не было ничего видно, и я по возможности попыталась ощупать то, на чем лежала. Было холодно и ужасно неудобно, все тело затекло в скрюченном положении, неудивительно, ведь, судя по всему, я лежала на каких-то гладко стесанных камнях. Снова нежное прикосновение к щеке, и я, машинально прикрыв это место ладошкой, ощутила трепыхание маленького, невесомого существа.

— Ты остался со мной? Спасибо! — от всего сердца поблагодарила я синий цветок, мой василек-базилик. — Ты знаешь, где мы?

— Мы не там, не там, там нас нет, — грустно прошелестел тонкий голосок. — Отсюда не уйти, не уйти, не уйти…

— Ну что за пессимизм я слышу? Всегда есть выход!

— Здесь его нет, нет, нет… Ты в плену снов — это Белый сделал, сделал, сделал…

— Хотя бы попытаться-то мы можем? Я не умею просто сидеть и ждать неизвестно чего, безвольно опустив руки — это неправильно.

— Вспоминай, вспоминай, вспоминай, пока есть время… Это даст тебе силы, силы…

— Хорошо, я буду молчаливой галлюцинацией… А о чем нужно вспоминать?

— Вспоминай свои сны, сны, сны, слушай сердце…

Я послушно закрыла глаза и постаралась увидеть свои давние сны, в которых я всегда искала кого-то, звала, срывая голос, отталкивая от себя призрачные вихрящиеся образы незнакомых теней в зеркале. Хотя… почему не знакомых?

Как странно, неужели же я раньше не узнавала эту юную брюнетку с коротко стриженными волосами, прихотливой волной обрамляющими высокую линию скул? Единственную дочь европейского магната, родившуюся в год Пражской весны, студенческой революции в Париже и создания Deep Purple и Nazareth? Неодолимая сила, швыряющая ее автомобиль в разверстые объятия пропасти, только сжатые руки и отчаянно-безнадежные глаза юноши, который был тогда рядом с ней, случайный друг, неловкий несостоявшийся любовник.

Открытое бесхитростное лицо девочки-украинки, гордой дочери казацких степей Придонья, летящей на гнедом жеребце по серебряному полю ковыля, а в следующее мгновение — всего лишь миг — и конь спотыкается… Удивительный, навечно бесконечный день, открывший ей, что она стала девушкой.

Широко распахнутые глаза глубокого чайного цвета с яркими солнышками в них на одухотворенном лице еврейской девушки, родившейся во всем миром проклинаемый год, пережившей беспросветный мрак гетто и лагерей лишь для того, чтобы уйти на своей собственной свадьбе… Что же это мне напоминало?

За каждой из этих теней, таких знакомых, таких родных мне, что сопереживание прожитым ими коротким жизням морем отчаяния захлестнуло мой разум, за каждой из них стояла смерть.

Память кружилась россыпью розовых лепестков на ветру, стремительно увядающих, но прекрасных особой, хрупкой красотой ускользающего мгновения; лепестков, осыпающихся на воду, и набегающая волна вольно подхватывала их, смешивая с хлопьями пены, переворачивая, захлестывая всей массой. Я тону вместе с ними, я начинаю тонуть в своих снах и вижу уже наш автомобиль, наш, самое близкое из всех воспоминаний, где только что мы весело смеялись над папиными рассказами, но резкий поворот и заклинивший руль, и вода, лавиной врывающаяся в открытые окна, последние крики мамы. В тот день я по секрету сказала ей о чем-то девичьем. Как же похоже! Море пощадило меня тогда, отказавшись взять мою жизнь, удовлетворилось неравным разменом: моя, короткая, бессознательная, в ярких красках ушедшего детства и их — два мощных факела, умных и таких талантливых.

Кажется, я плакала в своем полусне, полуяви, и мой невидимый маленький друг утешал меня, как мог, напевая колыбельную. Кого-то зовет, быть может, синяя птица мечты, мои же мечты и надежды хрупки и хрустальны, как лепестки моего василька.

Новые лица, короткая жизнь, нежданная смерть, все смешалось, когда я, наконец-то, о боги! Смогла заглянуть в себя — первую. Я была непривычной: сильной, могучей, и такой слабой, я владела туманами и грезами тогда, я была ярко пламенеющим цветком — еще нераспустившимся бутоном. Наивная лисёнка с пушистым рыжим хвостом и глазами из расплавленного золота, я была огненно-рыжей, совсем еще молодой девушкой с озорной россыпью веснушек, разбегавшихся по тонким крыльям носа. И меня любили, меня так сильно любили! И тогда, и сейчас — любили, потому что я — это пока еще я, оставшаяся неизменной, сохранившей саму себя в скитаниях и изгнании, уже вплотную приблизившаяся к порогу вечности.

Память услужливо подсказывала слова столь недавней беседы, столь безумно далекой: «Мы называем их Истинными. Они есть везде… многие другие оборотни». И затем зазвучал родной, такой любимый голос: «Ты помнишь, что было в Приморье?» И что же там было? Мой принц, серебристый барс, спасший мою жизнь. Как жестоко я ошиблась.

— Дэв! — беззвучно кричала я в темноте и пустоте, в безвременье, очнувшись от своих страхов, вырываясь из пут морока, темной пеленой забытья застилавшего мои глаза семь бесконечно коротких жизней. — Дэв, — рыдала я, и ничто в мире не могло меня утешить. — Где же ты, где? Tvayi rakşitari (sati) mama bhayań na asti[81], - губы шевелились, отпуская на свободу незнакомые мне слова, а пробудившаяся память услужливо подсказывала перевод.

* * *

Неяркое зимнее солнце давно прошло сквозь зенит и тени стали заметно длиннее. Горный воздух холодил озябшие, бесчувственные ладони и непокрытую голову, но юноша упорно брел, спотыкаясь на каменистых оползнях, постоянно высматривая кого-то, кого уже перестал звать сорванным и охрипшим голосом.

— Ten wa mizukara tasukaru mono о tasuku[82], - упрямо, сквозь зубы, говорил он, заставляя себя передвигать замерзшие ноги. Глубоко ввалившиеся глаза неестественно блестели на смуглом осунувшемся лице, а дыхание с хрипом вырывалось из горла, унося тепло маленькими облачками пара.

Наконец, поднявшись на очередной холм, он увидел впереди светловолосую девушку, неподвижно сидевшую на поваленном стволе некогда могучего дерева, чьи старые корни сейчас бессильно топорщились в воздухе, высохшие и давно мертвые.

— Аврора-тян! — позвал он и неуверенно, очень тихо добавил. — Suki da[83]…

Тонкая девушка с длинными светлыми волосами мгновенно обернулась, будто бы ожидала, что он позовет ее, и сияющая улыбка осветила ее бледное лицо.

— Любимый мой! Прости, что оставила тебя одного! — она медленно и очень изящно, плавной походкой танцовщицы, пошла к нему навстречу.

— Я не понимаю, — настороженно сказал он, двигаясь, между тем, словно завороженный, к ней навстречу. — То ты удивляешься при нашей встрече и ведешь себя так холодно и неприступно, то вот, мне кажется, ты уже рада вновь видеть меня, — и он с чувством обнял девушку, всем телом прильнувшую к нему.

— Милый мой, просто я напугана! Я хотела немного, совсем немного подразнить тебя, но вот сама потерялась, заблудилась без тебя! — она умоляющими глазами посмотрела на него снизу вверх, и юноша мгновенно растаял, сразу же забыв о бесцельном дневном блуждании в ее поисках.

— Теперь ты рядом, — продолжала она, — и все будет хорошо! Теперь я ничего, совсем ничего не боюсь, ты ведь сможешь защитить меня? — лукаво спросила она.

— Конечно, я с тобой. Только не убегай больше, нам нужно найти дорогу…

— Нет, нет… Я теперь не оставлю тебя, я хочу быть с тобой рядом, хотя бы еще мгновение, еще одно лишнее мгновение, украденное у вечности, — девушка ласково гладила его обеими руками, прижимаясь как можно теснее, согревая жаром гибкого тела.

— Ведь сама жизнь, не более чем мгновение, она так быстротечна и… прекрасна! — маняще целуя в губы, покусывая их, она повлекла его за собой на ледяные острые камни. По его подбородку и груди стекали алые горячие струйки, пропитывая теплую ткань куртки, орошая землю стуком чуть слышно уходящей жизни, но перед ним звучала музыка других стихий, когда их тела сплетались в единое целое, сияло мерцание золотых глаз, и он не видел и не желал слышать более ничего.

* * *

На фоне пурпурно-алого пылающего запада, последними бликами заходящего солнца расцветившего сумрачное небо, уже почти полностью скрытое во тьме, отчетливо прорисовывались каллиграфически ровные очертания стен древнего замка и цветы ветроворотом закружились вокруг меня.

— Опасно, опасно, опасно!

Я кивнул, соглашаясь, и отмечая про себя, что в конечном итоге мы вновь оказались там же, откуда мы с Эллой не так давно вернулись. Стало быть, я вел в правильном направлении, но вот смогли бы мы увидеть этот замок — вопрос.

Не было ни высоких зубчатых стен с бойницами, ни глубоких рвов и пропастей — замок монолитно врастал в белую скалу, являя вместе с ней единое целое. Его одинаково квадратные башни с четырехскатными кровлями возносились вверх на десятки ярусов, громоздясь одна на другую. Замок был совсем рядом теперь, но хода мне туда не было, потому что десятки огненных лис застыли недвижно в воздухе, ощерившись клыками, отравляя горечью мое сердце — неужели придется драться с ними, так похожими на мою лисенку, сверкнувшую на небосклоне моей жизни много лет назад, и ставшей с тех пор ее смыслом? Разум холодно отрезвлял, напоминая, что эти — совсем другие.

Лисы заступили мне дорогу.

— Незваным гостям нет хода в наш мир!

— У вас есть кое-кто, за кем я пришел! И мне плевать, званным я пришел, либо нет, — вздыбив верхнюю губу, зарычал я в ответ.

— Этот кто-то принадлежит тебе?! — удивились лисы, полукругом окружая меня.

— Да, я заявляю свои права!

— Уходи прочь, она принадлежит нам, она нашей породы, — и лисы угрожающе придвинулись ко мне, шипя и плюясь сгустками черного пламени.

И что мне оставалось, кроме как, развернув крылья, броситься на них, презрев численное превосходство. Многолетняя боль, отрава от несправедливого предопределения судьбы, раздирающая изнутри, точившая исподволь, всей накопившейся мощью выплеснулась наружу. Я отпустил свою злость на свободу, кромсая, сминая податливые хребты клыками и с отвращением выплевывая черную кровь, сшибая на лету ударами сильных лап, полосуя золотистые шкуры стальными когтями. Само время, казалось, застыло в месиве ожесточенной схватки, и бледная луна стала багряной, а моя сила не убывала, невзирая на кровь, струящуюся из множества ран, невзирая на навалившуюся усталость…

Давно рассеян строй защитников, но, казалось, будто упругая стена незримо отталкивала меня при попытках приблизиться к цитадели темных, а на грани клубившейся мглы, белым маревом соткалась фигура исполинского Белого лиса с девятью змеящимися хвостами. И он хохотал старческим дребезжащим смехом, наблюдая за моими бесплодными попытками приблизиться к нему.

— Какая мощь, право, ты меня удивил! Ты не хочешь легко сдаваться, а, кошачий принц?

— Я заявляю свои права, — хрипел я. — По всем законам, она — моя, и у тебя нет здесь власти!

— Ты ошибаешься, принц, сейчас она изгнанница и добровольно пришла к нам, — прозрачные глаза надвигались на меня, пытались гипнотизировать, но чары бессильно разрывались, повисая обрывками пут, слабые против моей ярости и зова сердца.

— Отдай мне девушку, Лис, вы обманом увели ее на тропы иллюзий. Ее время течет не как наше — ты понимаешь, что наделал?! Ей не вернуться теперь к нормальному человеческому существованию, ей никогда больше не мыслить, как человек.

— Твои силы на исходе, и некому здесь помочь тебе, принц! Однако я добр, я так добр, что самому противно. Мне в основном скучно, за тысячелетия моего существования мне нечасто выпадал шанс так поразвлечься, — старый лис опять гадко захихикал. — Поэтому я предлагаю тебе сыграть со мной: выиграешь — заберешь девушку, проиграешь — она останется с нами. Она наша — ты знаешь это, в ней наша сущность. Ты находишь это справедливым, принц?

— Лис, ты все равно не останешься внакладе. Зачем она тебе? Она ведь человек сейчас.

— А вот это не твое дело, — отрезал девятихвостый и деловито спросил. — Так что же, играем? Даю честное слово, что ни один из нас не причинит ей вреда. Если ты хочешь сам забрать ее, тогда соглашайся на мои условия.

Пелена перед глазами, тяжкая пелена, скрывающая ясность мыслей, ворочавшихся гранитными булыжниками в моей голове. Если она останется здесь — маловероятно, что мы когда-нибудь будем вместе, они не отдадут мне ее еще раз. Но, по крайней мере, она будет жива. Ее жизнь, вот что самое ценное для меня, ее солнце должно сиять… Я просто буду знать, что оно ярко светит где-то в этом мире, и все звезды будут улыбаться мне.

— Я согласен, Лис.

— Вот и хорошо, вот и ладушки, — лис оживленно потер лапы почти как человек, усевшись вертикально, а я досадливо поморщился: как же тяжело думать, о боги мои. Туманное марево незаметно просачивалось, тяжким гнетом придавливая к земле.

— Это совсем просто, принц, я не буду изощряться, придумывая особо каверзные загадки, — лис ласково улыбался хищной пастью. — Я же вижу — ты устал. Вот смотри, я беру два одинаковых листка бумаги: на одном написано «победа», а на другом — «проигрыш». Выбирай, и если ты вытащишь слово «победа» — я уступлю тебе, и ты заберешь свою raaja-kanyaa[84].

Он протягивал мне два одинаково свернутых листка бумаги. Так просто… так опасно просто.

— Что же ты задумался, принц? Нерешительность — плохое качество для воина, — хихикал девятихвостый, и тогда я протянул свою человеческую руку и, не глядя, взял первый попавшийся из этих листков. Ведь выбор в данном случае совсем не имел значения, выбора просто не было: лис знал об этом, так же как и я. Что делать, если оба варианта заведомо проигрышные для меня, ведь слова «победа» там просто нет. Не в его это интересах. Марево тумана, что я делаю, боги мои?

Как разрубить запутанный узел, если твой клинок затупился в сражении? «Искать надо сердцем», вспомнились слова хрустального дракона. Тогда остается только действовать от противного, и я засунул лист бумаги в рот, начав решительно его жевать, наблюдая, как разочарованно вытягивается хищная облезлая морда.

— Покажи мне оставшийся лист, — улыбнувшись ему от всей души, попросил я. — Что там написано?

— Мальчишка! — загрохотало камнепадом по склонам гор.

— Мальчишка! — взъярился ветер в ущелье.

— Ты вздумал тягаться со мной?! Со мной!!! — белый монстр навис, готовый поразить огненным призрачным клинком и я уже не успевал перевоплотиться обратно, в гибкую машину убийства, вынужденный встречать неумолимо надвигавшуюся смерть слабой человеческой плотью.

Я вскинул руки над собой в охранном жесте, и все оставшиеся силы направил на сдерживание этой неудержимой силы, грозившей захлестнуть меня, раздавить, растоптать. Я будто легендарный атлант держал на своих плечах всю тяжесть небесного свода, но все же веселье переполняло меня. Стонали и рвались мышцы, трещали кости, и ноги утопали в скальной породе, погружаясь все глубже и глубже, а я хохотал ему в ответ.

— Покажи мне оставшийся лист, старик! — кричал я ему. — Ибо мы оба знаем, что ты проиграл! Ты проиграл! — торжествовал я в последнем усилии. — Проиграл!

Белый лис ярился и все еще пытался опустить занесенный и бессильно замерший в воздухе меч, и силы мои были уже на исходе. Лишь мгновение, это совсем не страшно, но глаза я не закрою, ни за что на свете.

Лишь мгновение, и на том месте, где высился надо мной белый девятихвостый лис, взметнулась громада — хрустальный дракон закрыл собой неизмеримое черное небо, сметая прочь душную завесу, точившую силы. Откуда он появился, я уже не видел остекленевшими глазами — передо мной расстилались иные дали. Лишь мгновение — и я готов был освободиться от выкручивающей все мое существо боли разлуки, боли от невозможности просто быть рядом.

И только когда свежий воздух потоком хлынул в иссохшие легкие, я пришел в себя. Глубокая ночь, а я и не заметил, лишь одиноко сияет вечный спутник Земли, освещая древние руины, у подножия которых я стоял по колено в скале. Легко склонилась костистая голова, прозрачные глаза изучающе смотрят на меня.

— «Тот, кто знает людей — благоразумен; знающий себя — просвещен; побеждающий людей — силен; побеждающий самого себя — могуществен»[85], - тихо сказал дракон. — Иди, пути открыты.

— Спасибо тебе, — искренне, от всего сердца благодарный, я склонил перед ним голову. — Я теперь навеки твой должник!

— Горы слышат, — заметил он в ответ. — Возможно, когда-нибудь я попрошу тебя об обещанной услуге.

И вот его уже нет, лишь слабо заметные искринки соткались на миг в воздухе, и легко растаяли.

— Я обещаю! — в никуда, и будто бы никому сказал я, поднимая голову, и через силу заставляя себя выбраться на твердую поверхность на подгибающихся ногах. Но я знал, что слова мои услышаны, что они останутся неизменными до скончания времен, ибо нет в этом мире клятвы сильнее, чем добровольно данное обещание…

Уже не Япония

Я внезапно очнулась от тяжкого забытья со снами, разбередившими мою память, со звучанием чужого, но такого знакомого языка, и с ужасом попыталась осознать, где я нахожусь. Лисы, незримые тропы, говорящие цветы — какая-то фантасмагория… Из тьмы смутно проступали очертания полуразрушенных стен, нестройными зубцами громоздившихся вокруг. В призрачном лунном свете едва заметное синеватое сияние танцующей звездочкой кружилось возле меня. Сердце вздрогнуло — мой василек-базилик! Так что же было сном?!

Странное чувство, будто бы меня звали по имени, отчаянно звали, точно так, как я сама кричала в недавнем кошмаре. Дэв! Где-то там, далеко внизу он отчаянно рвался ко мне, или это мне только мерещилось? Но я откликнулась, пошла на этот зов, сначала неуверенно переступая в темноте, затем все быстрее, и быстрее. Я уже бежала, так быстро, как не бегала еще никогда в своей жизни, легкой лисьей поступью перелетая развалины, замедленно, будто глубоко под водой, преодолевая сопротивление десятков атмосфер. Каждый сделанный шаг, когда я, взмывая ввысь, планировала на новые участки выветренных скал, давался с огромным трудом, сам воздух становился вязким и плотным, но я бежала, и бежала, потерявшись в пространстве и времени.

В какой же именно миг пришло осознание, что неимоверными усилиями я сломя голову несусь куда угодно, но только не к нему навстречу? Когда ночь сменилась сияющим днем, или когда я поняла, что подо мной простерлись невероятные, безумные дали, отдалившие меня на многие тысячи километров от того, к кому отчаянно рвалась душа. Резкий поворот, и я пытаюсь бежать обратно, но тело противится, властно управляемое чужой волей, раздираемое изнутри противоборствующими приказами, когда я, томительно сжав зубы, заставляю себя сдвинуть стопу, еще чуть-чуть, и еще…

Необозримая синева далеко внизу надвинулась, затопляя белоснежной купелью облаков и иссиня-голубая гладь спокойной воды смешалась с небом. На меня водопадом обрушились звуки и запахи, щедро сдобренные нестерпимо ярким солнцем и соленым морским ветром. Засияла гигантская излучина побережья, усеянного аккуратными шахматными квадратиками кирпично-желтых, словно игрушечных домиков и старинных зданий в обрамлении пышно зеленеющих пальм. Мелькнула узкая каменистая набережная, и я очнулась от грез в пустынном длинном коридоре, анфиладой примыкающих друг к другу комнат уходящем вдаль, и заканчивающимся единственными здесь закрытыми дверями. Кичливо пышный: золото с белым, золото с красным, интерьер подавлял своей показной, сюрреалистичной роскошью. И ни одной живой души кругом…

Меня колотил озноб, казалось, будто я вынырнула из затяжного кошмарного сна, взбаламученные воспоминания о котором оседали медленно и неспокойно, уязвляя своей ирреальностью. Панический ужас постепенно смешивался с тревожным «узнаванием», пока я шла по гулкому коридору неизвестно куда, и эхо разносило отзвуки шагов в роскоши пустынного дворца.

Огромные, трехметровой высоты, створки дубовых дверей распахнулись неожиданно легко, словно по волшебству. В самом конце огромного зала я увидела хрупкую фигурку очень старого человека, приветствовавшего меня радушной улыбкой, словно бы он давно, очень давно, недвижно сидел здесь и ожидал моего визита.

Я подходила все ближе и ближе, и вот уже явственно становились видны темные пигментные пятна, уродовавшие его лицо и руки, морщины мыслителя на лбу и смешливые в углах глаз, тусклые седые пряди волос. Он продолжал улыбаться и, казалось, что он искренне рад меня видеть. Это было странно, но я уже ничему не удивлялась. От углов рта вверх тянулись два одинаковых, еле заметных шрама, сливающихся со старческой бугристой кожей. Я пригляделась получше, и ледяная, как булатная сталь, остротой своей взрезающая зыбкую действительность, мысль поразила меня: то была не улыбка, то был страшный оскал когда-то изуродованного лица, нестираемый навеки. Боже мой, ведь этот человек, даже рыдая, собирая осколки разбитого сердца, всегда будет смотреть на этот мир с улыбкой. Страшнее этого я не видела ничего в жизни.

— Ты вся дрожишь, человеческое дитя? — обратился он ко мне очень низким благозвучным голосом. — А, между тем, можешь поверить — ты почти единственная в этом мире, кому не стоит бояться меня!

— Но как?! Я же только что… — я не могла договорить, спазмы перехватывали дыхание, хотелось рыдать, но слез не было. Поражаясь сама себе, я продолжала всматриваться в жуткого старика, и что-то в нем странно тревожило меня. Какая-то почти осязаемая мысль настойчиво просилась на волю; какой-то вопрос, угрожающий окончательно свести меня с ума, требовал, что его задали.

— Но я помню Вас, — вдруг сама себе ответила я, подходя ближе и беря пергаментно-сухую руку в обе ладони, прижимая ее к горячечному лбу. — Я помню теперь… отец.

Сердце билось неровными толчками, мешая сделать вздох. Слишком много для его хрупкой смертной оболочки, слишком много воспоминаний, давно забытых стремлений, разрывающих меня между тем, что я только что потеряла и между тем, что я обрела.

Он пристально, изучающее смотрел мне прямо в глаза, будто пытаясь рассмотреть в них что-то давно забытое, безвозвратно ушедшее от него. Искал и не находил. Разочарованно выхватил он руку.

— Ты должна понимать кое-что, дитя. Ты не плоть от плоти моей, не моя кровь. Судьба любит сыграть с нами шутку, опрокидывая предположения, заставая врасплох. В тебе потерялся дух моего единственного ребенка, я признаю это. Но не зови меня своим отцом, это будет в корне неверно.

Слепой ужас перед тем, что происходило сейчас со мной, сотрясал меня ледяным ознобом. Я в полной растерянности смотрела на него, я вела войну с собственной памятью, проигрывая ее, а он улыбался мне своей страшной улыбкой.

— Ты вернулась ко мне, чему я рад, признаюсь. Я очень и очень рад видеть тебя…

— Так объясните же, как я здесь оказалась?! Где я? Не понимаю, не понимаю! — отчаянно хотелось схватить и трясти его за плечи, требуя моментальных ответов. — Почему я помню Вас? Почему я все это помню?! — я уже кричала, срывая голос, вымещая на него всю свою боль, все непонимание такого простого и самого сложного вопроса «Почему именно я?»

— Начнем с того, что ты сейчас во Франции, — абсолютно спокойным, деловым тоном ответил мне старик, и я безвольно опустилась на ледяной мрамор пола, внезапно почувствовав полное опустошение. Только горячие слезы теперь свободно текли по щекам. — Я удивлен, что ты этого не помнишь. Если быть более точным в своих определениях — то это место люди называют сейчас Ницца, кажется так.

— Боже мой, боже! — я в отчаянье закрыла глаза ладонями, сдавив их изо всех сил, чтобы ни единая слезинка не убежала из этой тюрьмы, чтобы не показывать и дальше свою слабость.

— Во хмелю экстаза нас подхватывает ветер, дитя, — продолжал он методично объяснять мне, продолжая сидеть все в той же позе, что и до моего прихода, не сдвинувшись и на сантиметр. — Ты столь сильно стремилась к чему-то, или к кому-то, что мне было необычайно легко переместить тебя. Мне оставалось лишь немного подкорректировать направление, когда тебя отпустили.

— Меня отпустили?! — всхлипнула я, — не понимаю.

— Конечно же, тебя отпустили, не сама же ты ушла от Белого, — зло ответил Ренар, и такая неприкрытая ненависть сквозила в его словах, что я нерешительно выглянула из-за своего эфемерного заслона. Не время биться в истерике, совсем не время. И пусть я не вполне понимаю происходящее со мной, но и прятаться не стану. Лишь неудержимые слезы, единожды проложив дорожки, теперь свободно сбегали по лицу. А старик продолжал говорить.

— Видишь ли, дитя, я чую деяния всех лисьих, всех! Этот род издревле подвластен моей силе, но этот Белый… — Ренар зло выругался, — он другой, я совсем не вижу его. И тебя я почувствовал, только когда он ослабил на мгновение контроль, или отпустил, что более вероятно. Никогда не стоит недооценивать соперника, никогда, запомни это! Хвала всем богам, что кроме Девятихвостого, тебя окружали и другие лисы, и я наконец-то учуял твое присутствие. И сразу забрал к себе, моя девочка.

Он задумался ненадолго, скользя безумными остекленевшими глазами по пустому залу, а в следующее мгновение расхохотался своим словам.

— Ха-ха, сразу забрал к себе! Столько лет… Столько лет, дитя мое, я ждал, что настанет этот момент. Есть сотни лисьих в этом мире, я просто взбешен, что путь ни одного из этих остолопов ни разу не пересекся с твоим! За столько лет! Но ничего — теперь все изменится.

Я испуганно смотрела на него: одинокий властитель без свиты, в пустынном, бог знает сколько лет пустынном замке; иссохшая тень среди роскоши и богатства, восставшая из небытия. Сердце подсказывало, что когда-то эти глаза смотрели на меня с надеждой и любовью, и так отчаянно хотелось мне вновь зажечь в них это чувство. Но глаза были мертвы, мертвы давно, и непоправимо. А мой человеческий разум, вся память моей короткой жизни бессильно кричала от ужаса, спрятавшись где-то в самом дальнем уголке меня самой: беги, беги без оглядки, спасайся — здесь не ждет тебя ничего хорошего.

— И что же теперь изменится? — охрипшим голосом спросила я, уже понимая, что для меня все изменилось безвозвратно.

— Человеческое дитя, — и вновь эта жуткая, усыпляющая бдительность улыбка. — Волею судеб тебе предначертано быть моей наследницей, моим последователем и тебе не дано отказаться от этого… Скажу больше, я помогу твоему ātman[86] вырваться из цикла сансары — перерождений, ибо только тогда сольются воедино и дух, и тело. Я оставлю за тобой право выбирать себе пару по сердцу, но не ранее, чем ты пройдешь круг перерождения полностью, когда ты и мой истинный ребенок будете единым целым. А до тех пор тебе предстоит многое узнать и осознать.

— А как же право выбора? — отчаяние от безысходности бодрило, обжигая, словно глоток многолетнего коньяка, и я задавала вопросы, прекрасно понимая, что здесь и сейчас кончается все человеческое для меня; что этому существу совершенно все равно, содрогаюсь ли я рыданиях у его ног, либо смеюсь в ответ. Холод мертвого жилья, пустота его глаз разрывали меня на части, с корнем вырывая все эмоции, заставляя лишь отстраненно задавать сейчас вопросы, душа всхлипы в груди. — Почему со мной все это происходит? Почему никого даже не интересует, что я не хочу возвращаться в прошлое, слишком много в нем боли! Почему вы так упорно пытаетесь меня убедить: в том, что я, это как бы я, но все же не ваша дочь. Вы сознательно отделяете меня от нее, но как это возможно? Тогда весь наш разговор не имеет смысла, потому что вы не желаете принять данность: невозможно заставить повернуть время вспять, и у меня теперь другая жизнь!

— А выбора у тебя действительно нет, и это уже не изменить, — все так же зло и надменно, улыбаясь при этом, ответил Ренар. — Твоя душа вспомнила себя. Ты ведь чувствуешь силу в себе? Это пробуждаются твои истинные способности и могущество — от самой себя ведь не уйдешь, дитя. Твоя сущность постоянно, с самого рождения напоминала о себе — тебе легко давались знания, изучения языков, настолько легко, как будто они «вспоминались» — я прав? А на каком языке я сейчас говорю с тобой, как ты думаешь?

Я в ужасе смотрела на него, осознавая, что все сказанное — правда. Но было ли мне легче от этого? Неопределенные противоречия терзали меня, все человеческое исступленно отторгало новое, непознанное, стремительно заполняющее мою жизнь, и кардинально все меняющее. Страх перед неизвестностью, и мучительное желание приобщиться к древнему волшебному миру. Но как же я боялась доверять ему, не человеку, но существу, лишенному душевных порывов, оледеневшему в своем одиночестве.

— Не смотри, что сейчас здесь так пустынно, дитя, — будто читая мои мысли, ответил он, оживленно потирая сухие пергаментные руки. — Я давно выгнал всех бездельников. Но теперь эти древние стены оживут, совсем скоро. Я немедленно соберу весь клан — тебе будет веселее! Ты теперь будешь со мной.

— Нет! — в ужасе закричала я. — Как вы смеете решать за меня?! Как вы смеете такое говорить! Я ни за что не останусь здесь, я немедленно вернусь домой!

Ренар раскатисто хохотал в ответ звучным, мощным смехом, и стены старинного замка дрожью отзывались на этот звук.

— Как ты меня насмешила, дитя! Захочет уйти! — он даже в ладоши прихлопнул в восторге.

— Ха-ха-ха! — он вновь хлопнул в ладоши, и в зале материализовалось несколько человек.

— Ха-ха-ха! — еще хлопок, и еще — и являлись все новые и новые люди. Великое множество людей, заполнявших пустую громаду зала, оживленно переговаривающихся между собой, склоняющихся в приветственных поклонах по направлению к нам с Ренаром.

— Ты никуда отсюда не уйдешь, дитя! — смеялся надо мной старик. — Ты не уйдешь от самой себя, никогда больше не оставишь меня одного! Никогда!!!

Старинный зал на глазах преображался, освещаемый огнями тысяч свечей, отражавшихся в зеркальном полотне каменных мозаичных плит пола, легким шелестом платьев и смокингов, приглушенными разговорами. Меня окружали лисы, одни лишь только желтоглазые люди-лисы, и я была одинока, как никогда.

Глава 8. Жребий брошен

«Что есть истина?

В религии — это чудом сохранившаяся точка зрения.

В науке — это сенсация.

В искусстве — чье-то вчерашнее настроение».

Оскар Уайлд

Япония. Киото

Бесконечно тянулась ночь, в течение которой я медленно брел к рассвету. Нет, не бесконечно — она бесследно ускользала сыпучим песком утекающего времени. Боль от ран не так сильно терзала меня, как рвущееся из груди сердце. Предначертанное приближалось, так и не проявляя неизвестность — слишком много здесь было переменных, слишком много…

Большая черная кошка летящей вуалью стелилась над скальными склонами, приближаясь ко мне все ближе и ближе, и вот она уже совсем рядом — тревожно изучает мою помятую, исполосованную когтями морду, и тяжело вваливающиеся при дыхании бока.

— Ну что, Дэв?! Что?!

— Меня переиграли, — бесцветным голосом ответил я, — играючи обвели вокруг пальца, как сопливого наивного малыша…

Она молча застыла рядом, прижав точеную голову к моей щеке, точно так же, как всегда поступала, желая меня успокоить, еще в далеком детстве. Небольшая разница в сорок лет казалась тогда невероятно огромной и давала ей возможность относиться ко мне покровительственно. Все давно изменилось, но сейчас мне странным образом была приятна такая дружеская поддержка.

— Я не представляю, где она теперь может находиться! Я совсем не чувствую ее здесь, Элла.

— Дэв, — она отстранилась и беспокойно заглянула мне в глаза, — а ведь я тоже не справилась. Я не нашла мальчика, прости меня.

— О, andhakaara[87], - зло зарычал я, и обрывки эха, насмешливо кривляясь, загрохотали в ущелье. — Элла, все идет не так! Все, чего я добиваюсь, рушится! Этот человек неминуемо погибнет, если мы его не найдем, а Аврора…

— Рассказывай, — потребовала она в ответ, напряженно всматриваясь в меня. — Дэв, рассказывай, что произошло!

— Я столкнулся с чем-то очень странным, чему до сих пор не могу подобрать определения… Действительно странным, понимаешь, меня преследует ощущение неправильности. Вот только в чем оно состоит — я не могу понять. Хозяин кицуне здесь — Белый лис… Девятихвостый.

— Девятихвостый, говоришь?! — задумалась Элла, а затем испуганно посмотрела на меня. — Я слышала о таком, и это значит… Ого! Какую же мощь он мог накопить за тысячелетия?!

— Древний, выживший из ума, — поморщился я, обнажая клыки. — Единственной радостью в этой жизни для него осталась Игра, все способности получать другие удовольствия он давно пережил… Ты знаешь, он показался мне таким чуждым этому месту, и этим его подопечным лисам…

— Много их было? — спросила Элла, имея в виду лис.

— Нет, совсем слабая группа. Не более пары десятков… Но вот мощь Белого я бы не выдержал — мне вовремя помогли. И знаешь кто? Наш недавний знакомый — дракон. Это он помог мне. Действительно, удивительная здесь страна, горы хранят множество секретов, а какая сила сконцентрирована — ты чувствуешь это?

Пантера задумчиво кивнула в ответ.

— Здесь щедро разлита первозданная сила, питающая множество сущностей. Неудивительно, что мы повстречали сразу двоих настолько древних. Вот только не находишь ли ты странным, что они проявили столь дружный интерес?

Я утвердительно склонил голову.

— Случайности не случайны, и это не может не настораживать. Однако помощь была крайне своевременной, поверь, так что мне оставалось лишь с благодарностью принять ее… А затем, когда казалось, что не более, чем миг отделяет от долгожданной встречи — все исчезло. Вот только что Аврора была там, и вдруг — пустота, — и вновь в слепой ярости я выпустил когти, сокрушая скальную породу.

— Дэв, Дэв, успокойся — сейчас не время сходить с ума! — черная пантера изящным прыжком вскочила на крупный валун и, свернувшись кольцом, опустила морду вниз, пристально глядя на меня.

— Ты не понимаешь! — зарычал я в ответ. — Ты просто не в состоянии понять, Элла, что я чувствую сейчас! Потому что ты никогда и никого не любила в этой жизни! А я чую ее, всегда чуял, что она еще есть где-то в этом мире… что еще не ушла. И сейчас я ощущаю тьму вокруг нее, тьму, забирающую последний свет ее жизни… в то время как я застрял здесь, не зная что делать и куда бежать…

Она тяжело посмотрела на меня в ответ.

— Да, ты прав — я никого и никогда не любила, и мне трудно тебя понять… Но от того, что ты сейчас бесишься и вымещаешь свою злость на мне — не изменится ничего!

Я помолчал, силой успокаивая разливающуюся по венам желчь, гася порывы ярости и гнева, бурлящие в моей крови.

— Прости, сестренка… Время уходит, его совсем уже не осталось, а я в тупике…

— Дэв, сейчас надо спокойно и хладнокровно определиться, как действовать дальше. У тебя есть какие-нибудь соображения, где она теперь может быть?

— Да где угодно! — взревел я в бешенстве. — Я не представляю, кто или что оказалось способно увести ее от меня! И куда — я тоже не представляю! Зато я точно, совершенно точно знаю, что счет идет уже не на дни, Элла! На часы!

Пантера текуче спрыгнула с камня, и снизу вверх заглянула мне в глаза.

— Дэв, я думаю, есть небольшой шанс, и это единственное, что приходит мне в голову, поскольку никаких зацепок у нас с тобой нет…

Я больными глазами смотрел на нее и молчал, ожидая продолжения. Опустошение, полное, беспросветное, словно после пронесшейся пустынной бури, поглощало меня, мешая увидеть искру надежды.

— Дэв, Дэв, нам важнее всего сейчас добыть информацию, ты согласен? Хоть что-то, хотя бы попытаться…

— Время — недопустимая для нас роскошь, но… ты права, — сдержанно признал я. — Если бы только существовала такая возможность. Что ты предлагаешь?

— Есть у меня один старинный источник, — протянула она. — Не уверена, знает ли он хоть что-то, но если она все еще у лис — он подскажет.

— Источник, связанный с лисами?! — я удивился настолько, что мгновенно подобрался. — Ты таишь много секретов, моя красавица… Но лисы?! А мне-то казалось, что я был единственным возмутителем векового спокойствия нашего Рода.

Элла странно замялась и отвела глаза.

— Ну, знаешь, Дэв… мне в свое время пришлось приложить немало усилий в попытках отыскать твой след… Вот только я совсем не хочу рассказывать тебе эту историю. Пообещай мне, — она зло сверкнула зазолотившимися глазами, — не слишком сильно удивляться тому, что ты увидишь или услышишь…

— Обещаю, сестренка. Куда же тогда лежит наш путь?

— На Аравийский полуостров, — хищная саблезубая улыбка была мне ответом.

Я вскинул голову. Цель, хоть какая-то цель замаячила в безбрежной тьме, и я готов был мчаться за мелькнувшей надеждой хоть на край света. Мчаться, обгоняя ускользающее время; мчаться, наперекор судьбе. Не сдаваться, ни за что…

— Дэв! — опять позвала Элла, и я задержал прыжок. — Дэв, а что делать с мальчиком?!

— Боги мои! — мы смотрели друг на друга, внезапно растерявшись, не зная, в какую сторону нестись и что предпринять. Всегда есть выбор… Так просто, и так немыслимо сложно, ибо вот она развилка дорог и нужно именно сейчас и здесь определиться, куда идти дальше. Так просто — свет или тень. Моя человечность, моя ответственность — все то, отчего я ушел когда-то, оставив отца одного, в погоне за ускользающей мечтой — именно здесь, в ледяных горах далекой страны вставали передо мной во весь гигантский рост. И я малодушно сознавал, каков будет мой выбор — мое будущее, моя надежда.

Элла молча смотрела на меня своими прозрачными золотисто-зелеными глазами, которые очень многое мне говорили. Она молчала, ни в чем не обвиняя меня, но я отвернулся, проклиная себя в душе за то, как сейчас поступлю.

— Ты обещала мне шанс, сестренка, и я не упущу его. А без тебя у меня не будет и этой возможности… Мы вернемся. Мы обязательно сюда вернемся…

Где-то

— Я умоляю Вас, умоляю… в последний раз. Помогите же мне!

Молчание.

— Услышьте меня, умоляю!

Молчание.

— Мальчишка жив, и у меня есть информация, куда он направляется! — истеричные ноты, прорезавшиеся в обычно мягком, обволакивающем голосе, металлическим взвизгом резали слух.

Ответом была лишь мертвая тишина…

Франция. Ницца

— Весь сегодняшний день без остатка принадлежит тебе, а вечер я заберу себе, — сказал Ренар перед тем, как меня увлекли за собой элегантные красавицы, разодетые в шелка и кружева, благоухающие утонченными ароматами изысканных духов. — И приходи ко мне в любой момент, если захочешь получить ответы на свои вопросы. Я буду ждать, дитя.

Мое сопротивление не принималось, мои слова никто не слышал — бездушные пустые лица, сверкающие расплавленным золотом глаза, искусные руки, насильно переодевавшие меня в какие-то старинные одежды и вплетавшие мне в волосы приторно пахнущие белые цветы. Я тонула, захлебываясь в их пристальном внимании, я продолжала сходить с ума, не зная, что делать, куда идти, как быть…

Я пыталась бежать от них — бежать было некуда, а лисы все также сопровождали меня, вежливо держась чуть в отдалении. Я билась, словно о ледяную плиту, за которой маячил такой родной, такой знакомый человеческий мир, но не имела ни малейшей возможности преодолеть эту преграду. Я вольна была идти куда пожелаю и одиноко брела по улицам прекрасного города на берегу лазурного моря, с горечью вспоминая рассказы Дэва, казавшиеся такими близкими тогда… Невероятно давно — всего лишь месяц назад. Что видели эти улицы на своем веку? Какие люди жили здесь, какие великие и малые события совершались на них? Казалось, что от них остались только едва уловимые тени, сливающиеся с серыми камнями домов. Живые, настоящие люди, из плоти и крови, не желтоглазые, мне не встречались, будто бы все умерли в одночасье, что само по себе было немыслимым. Я все также находилась где то «вне» и мнимая свобода не давала сделать даже глоток свежего воздуха.

Сломленная, вернулась я к Ренару. Пустота обветшавшего старинного зала преобразилась, сменившись пышно декорированным, роскошным интерьером. Горели витые свечи, хрусталь великолепных люстр слепил глаза, радужным светом играя на позолоте стен, отражаясь в каплях росы на лепестках огромного множества белоснежных роз, расставленных в букетах по всему периметру. Посередине стоял невероятно длинный обеденный стол, накрытый на двоих персон.

Ренар небрежно кивнул многочисленной свите, и мы остались с ним наедине. Я, словно зачарованная, наблюдала, как сам собой отодвинулся массивный стул, приглашая меня присесть рядом с отцом; как по воздуху подлетела темная бутылка старого шампанского и, аккуратно наполнив наши бокалы прозрачной влагой, удалилась в ведерко со льдом.

— Что вы расскажете мне? — спросила я у Ренара, усаживаясь на свое место, и стул сам задвинулся.

— А что ты хочешь узнать, дитя? — весело откликнулся старик, левитируя на ближайшее ко мне пустое блюдо крутобокую сочную грушу, и заставляя ее раскрыться диковинным ароматным цветком.

— Кто вы?

— Ты начинаешь с очень правильных вопросов, — заметил он с видимым удовольствием. — Хорошо! Мы — бродяги по своей сути. Мы дети звезд, и пришли сюда во времена, когда человечество еще только училось быть людьми. Жизнь и разум столь редки во Вселенной, что сама Loká[88] своей властью призвала нас нести Веды, учить жить в согласии с Природным Законом. V'eda, запомни это, Аврора, — священное знание богов — это Риг (Книга гимнов), Атхарва (Веда заклинаний), Йаджур (Веда жертвоприношений) и Сама (Веда мелодий), были и последующие, но эти — основа, переданная изустно на языке сознания Мритю Локи.

— На языке сознания «мертвой планеты»? Не понимаю…

— Продолжительность жизни людей столь мала по сравнению с нашей, что первые, говорившие с loká, называли Землю именно так. На этой планете все умирают быстро, и наделенные разумом не успевают познать мудрость — это печалило нас поначалу. Да, но лишь до тех пор, пока не пришло ясное понимание, что люди способны накапливать, аккумулировать знания, используя силу Рода. В Роде объединяется всё: добро, зло, любовь, ненависть, жизнь, смерть, созидание, разрушение — всё.

Он тяжело вздохнул и продолжил рассказ.

— Когда-то мы учились внимать Мритю Локе, она не только стала нашим приютом, она — все человечество. Это было безумно давно, так давно, что страшно представить мириады дней, все дальше уводящих нас по сложным тропам цивилизаций. Нашей прародиной здесь мы звали Север — «Арийана Вейо», «Арьянам Вайя», что значит «арийский простор» и весь год был поделен на один лишь день, и одну ночь…

— Значит, Земля теперь ваш дом… уже давно, — сказала я.

— Не вполне, дитя, не более, чем приют, так будет точнее… Это самое печальное, и самое сложное. Наш народ так и не смог в полной мере влиться в круговорот мироздания. Мы все-таки гости, не хозяева, хотя и мним себя богами, но… Сансара людских жизней бесконечна, и может даже привести избранных к освобождению, к слиянию с чистым духом — с самой Loká, а наша — наша течет параллельно, только если все идет своим чередом, понимаешь, дитя? Наш срок жизни огромен, по сравнению с человеческим, и когда мы проживаем отмеренное нам в полной мере, то наши души возвращаются вновь, чистые, словно слезы младенца. Но, если в силу каких-либо обстоятельств, жизнь наша оказывается прерванной, тогда душа теряется и… воплощается уже в людях, а не в нас. Так, как это когда-то произошло и с тобой, девочка. И число таких воплощений ограничено.

— А что потом?!

— Бесконечность всех вселенных, великое ничто ждет нас, ведь мы дети звезд, к ним мы и уходим. Оттуда нет возврата, нет ни прошлого, ни будущего, ничего… Вот поэтому нас остается все меньше и меньше, ведь многие умирают задолго до срока, и все меньше ожидающих душ может воплотиться. А когда-то нас было много, тех, кто пришел на Север, у нас была своя огромная страна. Затем мы отправились странствовать, вечно странствовать по этим землям, зажигать в душах Свет, и уже никогда не возвращались назад, — он замолчал, глубоко о чем-то задумавшись, меня же мучила неутолимая жажда все новых знаний.

— Почему Свет? Ведь есть и тьма…

— Теперь ты задаешь коварные вопросы, дитя, — Ренар немного нахмурился. — Ты постепенно поймешь сама, что это значит. Ведь каждый делает собственный выбор: жить достойно и правдиво и, скорее всего, умереть в нищете; либо вкушать плоды богатства и праздности, попирая ногами слабых, презирая слезы убогих, лжесвидетельствуя и предавая. Но, подумай, как часто бывает в жизни так, чтобы человек прилежно следовал только одному из предложенных вариантов? Все неоднозначно, и худой человек способен к добрым поступкам, поэтому нельзя категорично делить мир на светлую и темную стороны. Нельзя отличить «добрых» от «злых», потому что где та мера, тот объективный критерий той или другой оценки? Никто никогда не скажет о себе, что он служит мировому «злу».

— Но ведь есть темные Древние.

— Есть издревле довлеющие к насилию и жестокости. Те, кто искажает истины, пожиная богатую дань людских жизней, и мы зовем их «темными»… Есть целые поколения темных, сменяющие друг друга. Но и опять же, если в душе одного из таких даст росток доброта ли, любовь ли — и он изменится, принимая отличный путь — «добрым» или «злым» следует считать его? Судить по тем деяниям, что он совершал ранее, или по тем, что, что стал свершать сейчас и еще сделает в будущем? Кто судья?

— А вы, сир Ренар, по какому пути идете вы?

— Дитя, да ты никак провоцируешь меня? — расхохотался старик. — Я всегда играю на своей собственной стороне, я между… Мой путь — тонкая грань, тень между светом и тьмой, тьмой и светом. Это вполне устраивает меня!

Теперь замолчала я, и надолго, обдумывая вновь услышанное. Аперитив сменился горячими закусками и сразу несколько блюд кружились вокруг меня, пытаясь привлечь внимание дурманящими запахами прованских трав и трюфелей. Я ткнула пальцем наугад, мне было все равно. Легким шелестом осыпался песок в огромных суточных часах, и мои мысли вот точно также мягко перетекали, основательно осваиваясь на новых местах.

— Почему мы такие разные? Я имею в виду, что мы лисы, но есть ведь и другие, — я замялась, а Ренар подозрительно уставился на меня, но не стал делать никаких едких замечаний, а милостиво снизошел до очередного ответа.

— Есть и многие другие. Мы можем быть теми из тотемных тварей: земных, небесных, подводных, кем захотим, в общем-то. На заре времен, на этой планете водились драконы — некоторые до сих пор любят именно этот облик, — он заметил мое ошарашенное лицо и продолжал. — Точнее, мы могли бы быть теми, кем захотим, но по прошествии времени наши далекие предки все больше утрачивали гибкость в превращениях, поскольку это сложно. Ты поймешь, когда будешь оборачиваться после обряда. Нужно доскональное понимание самой сущности выбранного зверя, максимальное соответствие его натуре и повадкам, а еще знание устройства всех органов, всех мышц и малейших косточек его тела, чтобы чувствовать его, как свое родное, понимаешь? Есть и еще кое-что — тебя должна признать и стихия — земля ли, вода, ветер или огонь, и здесь тоже множество градаций. Вот, например, та же вода может быть морской или речной, озерной либо ключевой, омывающей корни гор и незримо парящей в атмосфере…

— Это очень… причудливо, запутано. Неужели я смогу понять это?

— Желанный срок скоро наступит, дитя. По праву рождения легче всего тебе будет становиться лисой. Однако, если тебе будет покровительствовать и другая стихия, кроме земли, ты сможешь попробовать быть и кем-то другим. Сейчас большая редкость, когда возможно оборотничество в более, чем одну сущность… однако такие примеры есть, нет в этом мире ничего невозможного. Сильнейшие из нас могут по желанию становиться разными выбранными тварями.

— А как… — я нервно сплела пальцы, и он сам угадал следующий вопрос.

— Мы можем выбирать себе в пару любого. Любого из наших, любого из людей — дело личного вкуса, ведь в спутнике ценишь личность, прежде всего. Ценишь самого человека, даже если его тотем всего лишь хорек, к примеру, или он вовсе лишен магических способностей и украсит твою жизнь лишь на мгновение длиною в несколько десятков лет. Наши дети имеют право выбора, кем быть в будущем, с какой семьей им жить, какой тотем предпочесть, а может быть и так, что они выберут нечто новое для себя, бывает и такое… И только наши браки с людьми практически не дают последующим потомкам способности оборачиваться и долгой жизни, одаривая их, между тем, рядом полезных качеств: силой, хорошей регенерацией, иногда магическим даром. Бывают, конечно, редчайшие исключения, о которых люди до сих пор помнят старинные сказки и былины. Сильнее всего, пожалуй, в этом проявляется генофонд волков, недаром существует столько историй об оборотнях — волколаках, лугару, вервольфах, и целые поколения людей — их дальних наследников подвержены ликантропии. Это страшное наследие, потому что они крайне опасны, совершенно не контролируя свои животные инстинкты к убийству и насилию. Люди настолько странные создания, почему-то считающие жестокость полезным качеством, что издавна наблюдая скорость, реакцию, повышенную чувствительность при восприятии окружающей среды у больных ликантропией, старались еще и искусственно достигать подобного состояния, ломая психику будущих воинов. Они прозывались берсеркерами…

— Как непросто, — вздохнула я, — непросто воспринимать давно знакомые вещи с другого ракурса, так, словно бы раньше я видела лишь кусочки, пазлы, вполне довольствуясь этим, и только сейчас начинаю видеть всю эту мозаичную картину в целом…

Ренар заливисто рассмеялся, и я улыбнулась ему в ответ. Страх перед изуродованным лицом ушел, позволяя мне видеть в собеседнике, в моем отце, пытливый гибкий ум, ум исследователя и философа, и даже, наверное, поэта в душе. Он, безусловно, был чрезвычайно опасен, тщеславен, и столь сильно чем-то уязвлен когда-то, что во всех его высказываниях проскальзывала ядовитая желчь, не умаляя, впрочем, их значимости и остроумности.

— Хорошо, дитя, очень хорошо. Чем больше ты будешь осознавать уже сейчас — тем легче тебе будет воспринимать действительность в дальнейшем, поскольку возврата к тебе прежней уже нет. Ты, словно феникс, восстанешь из пепла, поэтому спрашивай сейчас, спрашивай.

Следующий вопрос уже вертелся у меня на языке, тепло согревая воспоминаниями о чудесных рассказах о непознанных землях.

— Почему вы обосновались во Франции? И как вообще разделяются земли по зонам влияния между такими, как Вы?

— Такими, как мы, — поправил он меня. — Франция? Уютная, теплая страна, она приглянулась мне на заре тысячелетия своей фатальной незащищенностью — в те времена ее грабили все, кому не лень, и своим потенциалом. Мы — бродяги, я уже говорил тебе об этом, и обычно задерживаемся на одном месте не более двух-трех наших поколений, что по времени соответствует от одной до трех тысяч человеческих лет. Бывают, опять же и исключения… Смена места происходит обычно в ходе исторических миграций населения, либо по взаимной договоренности родов. Я имею в виду, конечно же, значимых родов, имеющих определенный вес в сообществе ариев, как нашего, например, или родов Драго, Анзудов, Махесов, Медведей и Вульфов, имеющих семьи, разбросанные по всему миру.

— На заре тысячелетия, с ума сойти, — сказала я. — Когда я была в Японии, мне рассказывали, что их императорская династия ведет корни от Истинных. И кицуне, похоже, давно живут там. Значит, между ними есть родственные связи?

— Такое бывает, дитя, бывает… Странами легче управлять, когда в их главе стоит твоя родная кровь, почитающая твои советы божественным предопределением. Это даже бывает приятно.

— А здесь, во Франции? — спросила я, — я когда-то читала, что первых королей здесь называли «колдунами» или «чудотворцами», ибо они обладали, как говорят легенды, чудесной силой исцелять только наложением рук, у них был дар ясновидения и экстрасенсорного общения с животными и силами окружающей их природы. Это было наследием Лис?

— Нет, нет, — поморщился Ренар, с интересом, впрочем, выслушав мою версию. — Мы пришли сюда позже, а начальная династия, Меровинги, происходили от Медведей, которым все было мало тогда, хотели подмять под себя как можно больше территорий… И со временем им это даже удалось, какое-то время их империя простиралась от берегов Днестра до Черного и Каспийских морей на западе, до берегов, омываемых водами Тихого океана далеко на востоке. Жадность, она до добра не доводит, — поучительным тоном выдал он сентенцию, — и они не сумели удержать власть в руках, вот только недавно себе вернули ее остатки и теперь рычат на всех, до кого могут дотянуться…

Но здесь, в государстве франков, их кровь угасла много раньше, чем решил вмешаться наш род, так что в этом отношении мы не переходили им дорогу… Хотя Медведи до сих пор считают это нашими происками, наводит их на такие мысли некий символ, видите ли, — и в сухих длинных пальцах Ренара возник изумительной красоты цветок с фарфоровыми нежными лепестками, повеяло сильным дурманящим ароматом. — Досадно, что и говорить…

А дальше? Власть над страной, сосредоточенная лишь в руках мажордомов, банально, не правда ли? Так бывает сплошь и рядом, но так нагло, кричаще… кому же это понравится? Поэтому в жилах первого из Карлов стараниями моего отца текла уже кровь Лис. Я же всегда довольствовался малым, жил скромно и достойно, ибо отсутствие скромности лишь признак недостатка ума. Всего лишь эта страна и маленький город-государство в придачу.

С наследниками Капетингов также пришлось поработать, и да, все бы хорошо, но в те времена мы часто сталкивались с кошками и дела шли наперекосяк. Так появились проклятые короли… А, впрочем, не будем об этом.

— Нет, — почему-то его краткая оговорка больно резанула мне сердце, — я не вполне понимаю почему… Почему дела шли наперекосяк из-за… Махесов?

— Именно из-за них, — пристально посмотрел мне в глаза старик. — Махес — проклятье нашего рода! Наследники Бастет постоянно ведут нечестную игру, именно они разлучили меня с тобой на столько лет, и мне горько слышать, что ты уже успела их вспомнить.

Я испуганно смотрела на него, не вполне понимая, о чем он ведет речь. Регин нахмурился еще больше, продолжая всматриваться в меня: блекло-желтые глаза смотрели зло, оценивающе.

— Многое ли ты помнишь, дитя?

— Нет, совсем нет, — призналась я, — все очень смутно, будто в тумане, хотя я и помню теперь, какие жизни прожила. Когда я стараюсь хоть что-то увидеть поподробнее — приходится делать усилия, и все равно подробности ускользают.

— Верно, — кивнул он мне, — тебе лучше и не пытаться вспоминать что-либо отчетливо, ведь память всех твоих прошлых жизней будет наслаиваться одна на другую, и ценой, как минимум, станет страшная головная боль… Но скажи мне, дитя, видишь ли ты себя первую, что ты помнишь о том времени?

Я задумалась, прислушиваясь к себе. С момента озарения, пролившегося светом на тайные закоулки моей памяти, лишь воспоминания о самых ярких фигурах моей жизни я могла уловить. Но никаких деталей, ничего конкретного…

— Вижу только основное: Вас, и еще… — я не решалась сказать ему, но он сам ответил вместо меня.

— Конечно же, ты помнишь этого utkŗşţavedana[89], - он с отвращением произнес последнее слово и замолчал на время, разглядывая мозаичный узор плит на полу. Словно холодный стылый ветер гор все еще преследовал меня: показалось на мгновение, будто он сквозняком пронесся по пустому залу, по моим воспоминаниям: страшная боль, отраженная в желтых глазах, когда я смотрю на него в последний раз. Тогда, много-много лет назад.

— Почему ты не можешь выбросить его из головы? Я думал, ты все забудешь, и будет легче, — его изуродованные губы жалко скривились, слабо соотносясь со звучным тембром низкого голоса.

— Но я помню! — возразила я, не допуская к себе обиду и отчаяние.

— Да, — согласился Ренар, — я вижу, что ты помнишь. И даже больше, чем следовало бы. Чистый, девственный лист пергамента — вот самый благоприятный материал, дитя. Но раз уж цепь последних событий привела к тому, что твоя память пробудилась — мой долг открыть твои глаза, дабы ты с радостью приняла то, что уготовано…

— Он пришел за мной, — неожиданно для самой себя сказала я, наблюдая, как в ужасе расширяются старые выцветшие глаза. — Я помню не только прошлое. Он нашел меня сейчас, нашел еще до того, как я попала к кицуне… Он многое рассказывал мне: о разных странах и о Франции тоже. Он говорил тогда: «возможно, я рассказываю тебе все это, пытаясь воскресить твою память», я помню теперь — он пытался помочь! И в логове этого жуткого Белого лиса мне тоже казалось, что он пришел… Это к нему я так бежала. Мне казалось, что мой принц где-то совсем рядом, стоит только протянуть руку. А оказалась в итоге здесь…

Ренар странным, безумным взглядом смотрел на меня. Так, словно я только что нанесла ему страшный удар. Но что же может быть страшного в том, что меня нашел мой любимый? Я недоуменно притихла, потому что он продолжал молчать. Когда же он, наконец, заговорил, голос его был страшен.

— Дитя, а что ты знаешь о старом драконьем проклятии?

— В самом начале нашего знакомства, Дэв рассказывал странную легенду, — вспомнила я полузабытое, слышанное казалось в ином, еще счастливом мире, — о любви и предательстве, и еще о двух могучих родах, разделенных древним злом, которое они сами же и причинили Дракону…

Я вдруг запнулась и недоуменно посмотрела на Ренара.

— Боже, так это было сказание о нас всех?! То были лисы и кошки… И это то самое, отчего я умерла когда-то? — как жутко и неправдоподобно было говорить об этом.

— Именно так, дитя, именно так… — грустно сказал Ренар. — И раз уж рок почти добрался до тебя в этой жизни, я вижу только одно решение — мне следует поспешить и провести ритуал как можно быстрее… Я сделаю все, что в моих силах, дитя, я сделаю все, что потребуется, но спасу тебя в этот раз. Проклятье скоро не будет властно над твоей душой, ибо я освобожу ее навеки. Только ничего не бойся, только всегда доверяй мне.

Оман. Маскат

Последующая дорога обратно до Киото показалась мне вечностью: пока мы добежали до обезлюдевшего рёкана; пока, уже обратившись в людей, стремглав пронеслись по шоссе с плашмя лежащей стрелкой спидометра по направлению к аэропорту; пока получили разрешение на взлет. И лишь когда наш реактивный Citation X плавно взмыл в небо, управляемый чуткой рукой Эллы, я позволил себе немного расслабиться: в предстоящие шесть часов делать все равно было нечего.

— Справишься? — виновато спросил я, имея в виду дальний перелет после бессонной ночи, и Элла презрительно фыркнула в ответ, надменно оттопырив нижнюю губу.

— Шутишь? Мне доводилось не спать в засадах по неделе, я же не слабый человек, в конце концов!

— Сестренка, не заботы ради, но пользы для: проведи мне экспресс-курс обучения вождению самолета, раз уж выдалась такая возможность.

— Хорошо, сам напросился — согласилась она, и фыркнула. — Но не раньше, чем ты примешь душ и переоденешься! Ты посмотри на себя: вылитый бандит с большой дороги!

— Concedo[90], шеф, — мои губы непроизвольно растянулись в улыбке, и я отстраненно удивился, что еще не забыл, как это делается. Склонившись в галантном шутовском поклоне, я краем глаза заглянул в зеркало, удивившись свирепой пиратской физиономии: грязной, в кровоподтеках, исцарапанной, и с подбитым глазом, мелькнувшей в нем.

Полет навстречу бесконечной ночи стремительно уносил нас на запад. И всю ночь Элла не давала мне времени ни на мгновение уйти в себя — она дотошно объясняла основы аэродинамики, навигации и самолетостроения, придирчиво переспрашивая, как я усвоил основные понятия. Столкнувшись лбами над планшетом, мы чертили схемы управления и выписывали формулы, снимали показания датчиков и проводили вычисления курса.

Под крыльями самолета пронеслись чернеющее далеко внизу Желтое море и бесцветная Китайская равнина; величественные, слабо сверкающие в лунном свете ледники отрогов Тибета, где нас изрядно растрясло над воздушными ямами; чуть забрезжили пески пустыни Тар и канули в ночи, перерастая в южную оконечность Иранского нагорья; засеребрились волны Аравийского моря, и, в неярком свете нарождающейся зари, мы прибыли в Маскат.

— Добро пожаловать, мой принц, — хмуро улыбнулась Элла, лихо выруливая самолет на микроскопическую посадочную полосу на самом краю летного поля, — в древнюю землю меди «Маган», в страну, где правила легендарная Царица Савская, откуда отправлялся в плавание сказочный Синдбад-мореход. Мы прибыли в султанат Оман.

Я немного приободрился, воспрянув духом. Маяк надежды светил все ярче и ровнее и я был уверен, что мы действуем сейчас в правильном направлении. Обо всем остальном я запрещал себе думать.

— Пустыня? — лаконично уточнил я, собирая воедино свои скудные географические познания об этом регионе. — Руб-эль-Хали?

— Эти места также называют «Мазун», — ответила Элла, — что значит «страна облаков и проливных дождей». Во всяком случае, вдоль побережья Индийского океана это отнюдь не пустыня, а цветущий плодородный оазис.

— Ну, хотя бы что-то приятное. Терпеть не могу жару и раскаленный песок.

— Но нам-то с тобой нужно именно в пустыню. Я на месте сориентируюсь, куда нам двигаться дальше. Могу утешить лишь тем, что сейчас зима. — Лицо моей коварной родственницы было серьезным и невозмутимым, но в глазах, когда она искоса взглянула на меня, плясали смешинки. — Дневная температура не должна превышать 30 градусов тепла.

— Что же тогда здесь творится летом? — обреченно вопросил я, соглашаясь с необходимостью тащиться-таки по песчаным дюнам под палящим солнцем.

— В июле-августе жара может доходить и до 50 градусов, так что считай, нам повезло.

Столицей страны, красиво обрамляющей бухту, над которой возвышались две португальские крепости VI-го века, и утопающей в знойной тени пальм и платанов, любоваться было некогда, и сразу после получения оманских виз в аэропорту Сиб, радушно организованных за энную мзду, мы направились обзаводиться подходящей одеждой и транспортом.

Многочисленные старинные форты, дворцы и башни, построенные во многих архитектурных стилях, отмечали вехи истории, когда за эту землю велись кровопролитные сражения, и страна переходила из рук в руки: от племен ямани к Сасанидам, к бедуинам, под власть Арабского халифата, к Аббасидам, португальцам и персам.

За краткий момент времени, прошедшего между парковкой нашего такси около типичного арабского базара с узкими переходами и крытыми галереями, где можно приобрести практически все, и нахождением ближайшей лавки, предлагающей широкий ассортимент разнообразной мужской и женской одежды, пришлось столкнуться с повышенным вниманием всего мужского населения к моей спутнице.

— Здесь очень жесткие обычаи, — озабоченно хмуря брови и нахлобучивая на себя то ли плащ, то ли халат с капюшоном, поясняла Элла. — Публичные взаимоотношения между женщинами и мужчинами ограничены настолько, что женщинам запрещено открывать лицо и появляться на людях без сопровождения мужчины-родственника, запрещено первым заговаривать с мужчинами, свободно высказывать свои мысли! А в сердце страны до сих пор царят патриархальные отношения кочевых бедуинских племен, так что придется мне малость принарядиться.

— Знаешь, наряд тебе очень даже к лицу, — задумчиво изрек я, разглядывая необъятную черную хламиду, скрывшую раздраженную подругу от любопытных взоров. — А то я уже задавался вопросом, как буду один принимать бой с толпой восхищенных поклонников, получивших редкую возможность хоть ненадолго лицезреть эдакое диво.

Преобразившись, мы направились искать достойные средства передвижения по пустыне.

— Кстати, и до сих пор кое-кто из них следит за нами, — заметил я.

— Их нравы, их отношение к женщинам — ужасно! — возмущалась Элла, лавируя по узкой улочке рынка рядом со мной, между многочисленными торговцами и праздношатающимися покупателями, так и норовящими заглянуть ей под капюшон. — С развитием цивилизации приходит понимание необходимости свободы личности, — все больше воодушевлялась она, энергично уклоняясь от наиболее озабоченных арабов, — здесь же многовековой уклад низводит женщин до уровня рабынь, бессловесных, забитых созданий! Разве это справедливо?

— Или может быть, стоило бы продать тебя подороже какому-нибудь шейху? Он бы умчал тебя в знойную даль на верблюде, и ветер пустыни развевал бы твою чадру, а ты развлекала бы его разговорами о равенстве и братстве?

Ну вот, я уже могу шутить… Элла ограничилась убийственным взглядом из глубин своих черных одежд.

— Мир вообще-то несправедливо устроен, — продолжал я, — и основной корень проблемы здесь в сознании людей. Они привыкли жить именно так, и не только потому, что мужчин здесь устраивает такой уклад, а потому, что женщины покорно соглашаются играть свою роль, Элла. Они воспитаны слепцами и привыкли доверять своим поводырям, и этого не изменить одними проповедями, или оказанием разовой помощи отдельным несчастным созданиям. Нет — это вопрос развития общества, а общество состоит из индивидуумов, которых неимоверно сложно заставить прозреть; освободить их, научив его властвовать над собой! Знания — именно они расширяют личные горизонты каждого. Цивилизация — вот что принесет знания к каждому очагу, заставит людей новыми глазами взглянуть на сложившийся быт, что-то поменять, улучшить, так?

— И скольким людским цивилизациям помогали подняться наши предки? — спросила Элла. — Где они теперь, Дэв?! Альтруистов — единицы, благие идеи обрастают паутиной, они не способны верить, верить в то, что лежит на поверхности, что очевидно, о чем говорит с ними сама земля! Нет, они придумывают все новые догматы, искажая и те искры истины, которые были открыты мудрейшим, потому что жестоки по своей натуре! Вспомни хотя бы их пророков, зарницей мелькнувших на горизонте человеческой глупости за последние пару тысяч лет: Иисус, Конфуций, Будда, Заратустра, и многие другие — они вновь и вновь несли в мир те самые знания, утраченные ранее, восстановленные по жалким крупицам! Драгоценный жемчуг, собранный в пыли! Но все их учения почему-то упорно превращаются людьми в разные верования, и вот они уже не объединяют, как должны были бы, они разобщают. И вновь войны, насилие и жестокость под знаменем веры. Грустно. И каждый раз заново, каждый раз, все настолько циклично.

— Но ведь мы здесь, — просто сказал я и взял ее за руку. — Для этого мы и есть здесь, в этом мире, объединяя пространство и время, чтобы по возможности исправлять все к лучшему, очищать лик земли, подобно трудолюбивым садовникам, выкорчевывая концепции-вампиры. И пусть все повторяется, все ж таки это не уроборос, это спираль развития…

Оглушительный гомон базара перекрыли в положенное время пронзительные вопли муэдзинов со шпилей минаретов, высоко плывущих в знойном мареве раскаленного воздуха.

— Ибадисты, — пояснила Элла в ответ на мой удивленный взгляд, когда окружающая нас толпа народа рассосалась в единое мгновение, еще до начала намаза, а оставшиеся на улице расстелили коврики и простерлись ниц. Такого дружного рвения мне не доводилось видать в Османской империи, нынешней Турции, в которой доводилось бывать по делам семьи. — Они называют себя «истинными мусульманами» и отличаются фанатизмом и нетерпимостью к иноверцам.

В итоге мы обзавелись двумя бойкими верблюдами беговой породы и далее шествовали маленьким караваном, пробираясь к окраинам города, мерно покачиваясь над лохматыми горбами.

— О страны, о нравы! — негодовала Элла, неловко громоздясь в седле. Словно в кокон, завернутая в безразмерное черное одеяние, нахлобученное поверх платья и штанов, она изливала свою горечь безучастным беленым стенам маленьких домиков, проплывающим мимо. Из-под черного платка и маски-бирки, скрывающих все лицо, видны были только злые глаза.

Дромадеры, прислушиваясь к ее стенаниям, задумчиво поворачивали уши как антенны, время от времени мотая лбастыми головами, словно бы соглашаясь, и продолжали степенно печатать разлапистые шаги сначала по дымящемуся от зноя асфальту города, затем по утрамбованному гравию горного перевала Хаджара, и, наконец, по песку.

Постоянных рек в Омане нет. Все реки имеют лишь периодический сток, в основном зимой, так что нам везло и в этом. Путешествие тянулось от одного мутно-желтого пересыхающего русла тощей речушки, влачащей тонны песка и суглинка в своих водах, к другому, мимо чахлых куп смоковниц и фиговых пальм, по гравиевым равнинам и сыпучим барханам. Глаза слезились от жгучего ветра вперемешку с песком. Везде лишь песок, песок, песок… Песчаные волны вырастали в песчаные моря, бесконечные желтые океаны, и уставший от однообразия взгляд отчаянно радовался малейшим проблескам движения: вот юркнула маленькая любопытная ящерка, мелькнула и мгновенно зарылась в песок; в далеком поднебесье парил орел.

Длинный день, вечер и начало ночи в колеблющемся мареве под чутким руководством моей наперсницы вели нас к одному из оазисов. Когда вдали завиднелось кочевье, верблюды радостно поддали ходу, и практически сразу же нам навстречу лихо вылетели несколько всадников, в светлых диждашах и непременных муссаарах — обвязанных вокруг головы платках. Мелодичный гортанный язык, которым к нам обратились, мне был незнаком, хотя и проскальзывали в нем некоторые арабские слова, и мужчины изрядно удивились, когда вместо меня с ними заговорило мумиеобразное создание из-за моей спины. Выслушав мою спутницу, они вдруг стали очень и очень вежливы, и мы были торжественно препровождены в одинокий шатер на самой границе поселения и песков, в котором пришлось провести еще некоторое время почти в гордом одиночестве, наслаждаясь сухими ячменными лепешками, просяной кашей и пловом с бараниной. Почти, если не считать ненавязчивого сервиса со стороны молчаливых, татуированных в синий цвет женщин, и повышенного внимания почтенного вислоухого пса, ворчливо комментировавшего каждый шаг в шатре.

Прошла еще пара часов томительного ожидания и, наконец, полог шатра откинулся, впуская, на сей раз, сухощавого мелковатого мужчину в темном убрусе. На остроносом смуглом лице, обрамленном короткой белой бородой, разительно выделялись бегающие желтые глаза, мгновенно усмотревшие нас в темноте шатра, и я внутренне подобрался, почуяв лисью сущность.

— Ассалам алейкум! — радушно улыбаясь, воздел он руки в приветственном жесте, и, мгновенно изучив меня с ног до головы насмешливыми желтыми глазами, легко перешел с арабского на санскрит. — Нет, нет, прошу не путать! Не лис, нет, нет. Шакал, с вашего позволения, уважаемый, — и он расплылся в лучезарной, немного щербатой улыбке, с энтузиазмом пожимая мне руку.

— Прошу извинить за долгое ожидание, — он, улыбаясь, продолжал быстро тараторить, — какое благоприятное стечение обстоятельств — я ведь только что, представьте, вернулся с охоты, и теперь угощу вас сладким мясом газелей, таким нежным, что оно само тает во рту! Я уже распорядился приготовить его! Какая неожиданность, уважаемые, какая неожиданность, повстречать в столь поздний час посланцев такого уважаемого рода, здесь, в моей удаленной от мира берлоге. Со всем почтением… — он вдруг запнулся и подался немного вперед, вглядываясь в темноте в лицо Эллы, с которого она с вымученной улыбкой сняла маску.

— Валейкум салам, Ал-Каззаб! Да будут ваши годы плодотворными, да увенчаются все ваши деяния: нынешние и грядущие успехом; да вспомнят о вас потомки лишь добрым словом и с уважением. Позвольте представить, — она кивком головы указала на меня, лишь немного замешкавшись, — Дэниела Мореса — моего родственника, прошу любить и жаловать.

— Инша'Аллах, Элла-хатун! — Ал-Каззаб рассматривал ее восхищенными глазами, весь подавшись вперед, но легкую заминку отнюдь не пропустил, бросив на меня косой взгляд «Дэниел, так Дэниел, да хотя бы хамелеон рогатый, ему то, что с того?», и с упоением продолжал. — Мне больно даже помыслить, сколь давно вы не почитали наш скромный край своим посещением. Ай-яй-яй, как приятно моему сердцу, что столь дивный цветок, упал наконец в наш выветренный временем оазис, мои уставшие глаза наполняются слезами от лицезрения такой красоты и увлажняют мое очерствевшее сердце!

Он величественным жестом обвел шатер.

— Как приятно, как приятно, что вы навестили меня! Какой счастливый сегодня день! Намного, в миллионы миллионов раз лучший, чем вчера! Такие гости, вах, такие гости — прошу вас проследовать в мой скромный серай, приют бродяги песков! — и он пригласил нас следовать за ним, ни на миг не упуская из виду Эллу, так что мне оставалось только хмыкнуть, и следовать за гостеприимным хозяином.

— Ах, Ал-Каззаб, — преувеличенно бодро отвечала она, нервно спотыкаясь, пока мы шагали по направлению к поистине гигантскому полосатому шатру в центре кочевья, — как сладки для моего слуха такие речи, проливающие исцеляющий бальзам, ибо нет ничего приятнее в этом мире, чем посетить места, с которыми связано столько приятных воспоминаний! — Плечи Эллы слегка передернулись и шакал заулыбался еще искреннее, благоухая улыбками, как душистый клевер.

Тьма прохладной ночи была расцвечена казавшимися нереально крупными звездами и светом полыхающих костров в космах плотного черного дыма. У костров сидело множество мужчин в пестрых вазрахах, перевитых патронными лентами, и сопровождало нас подозрительными взглядами. Я тяжело вздохнул, вспомнив относительно нашего недавнего спора с Эллой суры Корана «Сражайтесь с теми, кто не верует в Аллаха…», «А когда вы встретите тех, которые не уверовали, то — удар мечом по шее». Вот она — действительность. Или все ж таки уроборос?

В богатом убранстве внутри шатра, сплошь завешанном изумительной красоты коврами, чьи изысканные узоры загадочно сплетались в приглушенном свете светильников, украшенных длинными нитями из разноцветного бисера и чеканными пластинками, сразу выделялась расстеленная на топчане белоснежная шкура барса, барса-альбиноса, от вида которой меня передернуло. Внимательные глаза отметили и это. Ал-Каззаб уселся, подмяв под себя белый мех, скрестил ноги, и, положив руку на короткий широкий кинжал джамбию — непременную принадлежность оманской мужской одежды, вопросительно изогнул бровь, лаская хитрыми глазами пухлые губы Эллы.

— Мы, химйариты, свято чтим законы гостеприимства! Прошу вас гостить в моем доме, столь долго, сколько пожелаете, уважаемые! — он щелкнул пальцами и вокруг нас засновали неслышимые призраки женщин в темных покрывалах, возжигающие курильницы с ладаном, накрывающие длинный стол, принесшие поднос с неизменным арабским кофе «кахва» и сладости.

Следуя древним законам вежливости, последующая беседа была посвящена обоюдному выяснению здоровья многочисленной родни Ал-Каззаба, в ходе которой и Элла, и шакал показывали чудеса остроумия и красноречия, а я неоткровенно скучал. Наш хозяин сам счел необходимым прекратить неиссякающий источник словоблудия только когда принесли изжаренное мясо пресловутых газелей, и мы с энтузиазмом воздали должное искусству его поваров, после чего уже можно было перейти, наконец, собственно к делу.

— Позволено ли мне будет узнать о необходимости, приведшей к свету моего очага столь важных гостей, о уважаемые? — шакал с видимым удовольствием втягивал подвижными ноздрями аромат свежезаваренного кофе, чашечку с которым он держал перед собой, наблюдая за нами сквозь клубы пара.

— Новости, Ал-Каззаб, мы готовы покупать слухи, — ответил я, выжидательно глядя на него.

— Благоразумие в беседе важней, чем красноречие, — заметил в ответ шакал, — информация может быть равно полезна, как для вас, так и для меня, а ее стоимость определяется ровно той ценой, которую вы согласны за нее платить. При взаимной симпатии, разумеется, — он ухмыльнулся, чуть показав редкие, пожелтевшие от табака зубы.

— Нас интересуют новости, касающиеся любых изменений в европейском клане Лис. Они пребывают в разрозненном состоянии уже довольно давно, их одиночные группы разбрелись по разным странам, а Ренар безвылазно сидит в одном из своих замков, не подавая даже признаков какой-либо деятельности. Но нам стало известно, что ситуация должна поменяться в ближайшие дни…

Ал-Каззаб смотрел на меня, не отрываясь, чуть склонив голову набок, и за пеленой хитрых глаз, ощутимо щелкали цифры. Наконец, здравый смысл перевесил: вполне отдавая себе отчет в наших с Эллой возможностях, он нехотя кивнул.

— Да, понимаю… о, велеречивый раис, — вновь мелькание цифр в глазах и торопливое. — У меня есть кое-что любопытное для вас… совершенно свежее.

— Во сколько вы оцените наше любопытство?

— Не одному только Аллаху известно, сколько кораблей покоится на дне Аравийского моря…

Шакал напрягся и заискивающими глазами посмотрел на Эллу. Этот странный взгляд, от которого она вся скривилась, нехорошим предчувствием отозвался во мне: «неужели же он знает о некоторых интересных способностях моей подруги?».

— Я укажу место, — пустым голосом подтвердила Элла.

— Сейчас, сейчас, уважаемые! Это будет честный размен! — Ал-Каззаб мгновенно извлек откуда-то потрепанную карту побережья. — Такие новости стоят того, чтобы старый бедный кочевник узнал, где именно покоится, например, один из португальских галеонов, груженых серебром, вывозимым из рудников нашей благословенной страны.

— Ваше гостеприимство, ваша доброта находят такую горячую признательность в наших сердцах, что нам просто придется очень щедро отблагодарить вас в ответ на совсем незначительную услугу, — ядовито сказала Элла и, брезгливо поджав губы, проткнула острым ноготком крохотную точечку на синем фоне с крохотными завитками рифовых отмелей.

— Ай-яй, о, прекрасная роза — услада моих очей, о могучий раис, храбростью своей затмевающий небеса, — расплылся в довольной ухмылке шакал, — ваше слово крепче алмаза, я точно знаю! Я так доверяю вам! Нижайше благодарю, уважаемые, а теперь извольте послушать, что я вам могу рассказать. Все случившееся нагрянуло, подобно песчаной буре, и не далее, как вчера вечером, сразу двое откололись от моей семьи: двое воинов, примкнувших ко мне около ста лет назад, двое славных лисов, ибо они посчитали нужным откликнуться на зов Ренара. О, мое сердце скорбит о такой утрате, но не в моих правилах было бы мешать им уйти. Вольному воля. Старый паяц бросил клич, собирая всех в Ниццу, и отверженные потянулись к нему из самых заброшенных и глухих уголков. Грядут изменения, потому что, говорят, он обрел свою дочь. Перерожденную, подумать только! Лисы рады до беспамятства, только и разговоров сейчас об этом.

Мы молча переглянулись, и также молча поднялись на ноги, Элла с видимым отвращением, двумя пальцами прихватила опостылевшие ей головную накидку и маску. Разговор был окончен.

— Благодарим, о уважаемый, за всемерную помощь, — она имела неосторожность улыбнуться, и шакал энергично подхватился с места, неожиданно устремляясь к ней.

— О, благоухающая роза, примите же, наконец, мое предложение! Умоляю, осветите мой дом! — в хитрых глазах отчетливо проступило отчаяние, да такое, что он готов был бежать за ней пешком до самого Маската.

Элла покачала головой в ответ, прищурив зазолотившиеся от злости глаза.

— Вы прекрасно знаете, Ал-Каззаб, что никогда не сможете удержать меня силой, а по своей воле я никогда не захочу быть с вами! Довольствуйтесь тем, что есть. Возможно, нам еще смогут понадобиться ваши услуги, и тогда я укажу новые клады, но сделаю это, только если сама того захочу! Надеюсь, вы помните прошлый урок и не станете нас задерживать.

Шакал сгорбился и нехотя плюхнулся назад на роскошный мех топчана, все же не отводя от нее восхищенных глаз, алчный огонек в них потух.

— Прекрасный цветок, я сам подарил бы все драгоценности пустыни в обмен на ваше сердце, и это было бы самое меньшее, что я мог бы сделать для вас, Элла-ханум! Но пока я жив, я буду надеяться.

— Понимайте, как знаете, Ал-Каззаб, — нетерпеливо пожала плечами Элла.

— Я отпускаю вас с миром, мое слово твердо и нерушимо! — с горечью ответил шакал. — Я верю, что вы еще вернетесь, Элла-ханум.

Она уже исчезла за пологом, а я немного замешкался у выхода и обернулся.

— А доводилось ли вам, любезный Ал-Каззаб, слышать о некоем Древнем, судя по всему, немного дольше обычного задержавшегося на этом свете? Лисьей породы, — уточнил я. — О девятихвостом белом лисе.

Лицо шакала стало непроницаемым, столь ярко горевшие только что чувства и эмоции скрылись, как улитка в раковину. Прямой вопрос насторожил его, и, не захотев отвечать, он лишь лениво махнул рукой.

— Следуй своим путем, раис, не слушай старые легенды. А если встретишь легенду, постарайся не задолжать все свое состояние, жизнь, душу, и нательное белье в придачу. Прощай.

Вооруженные охранники сопроводили нас к окраине кочевья. Угрюмые мужчины мрачно осматривали нас с головы до ног, когда мы вновь проходили мимо многочисленных костров, и сплевывали на землю за нашими спинами. Элла шла напряженная, словно туго натянутая струна, да и я был на грани, готовый перевоплотиться в любой момент, если только представится такой повод. Наступала полночь и полная луна заливала окрестности призрачным белесым светом.

Я вскинул глаза к небу, надеясь увидеть звезды, но мне вдруг показалось, что оно чернеет, наливаясь бездонной, чернильной тьмой и куполом опрокидывается на землю. Сумеречное время между концом одного дня и еще не началом следующего, показалось мне страшной ловушкой, заключившей сердце в тиски темноты и отчаяния. Что-то менялось — незримое и неопровержимое, творилось нечто в ее судьбе, и в моей… Ледяной ветер пустыни взъерошил мои волосы, и я вскинул голову, подставляя ему пылающее лицо…

— Дэв, Дэв! — отчаянно звала меня Элла, тряся за плечо. — Дэв, скорее в седло! — и я увидел, возвращаясь из марева видения в реальный мир, что нас держат на прицеле, опасливо меня разглядывая.

— Время… — прохрипел я. — Время кончилось.

И мы стремительно помчались во тьме песчаной ночи, наперегонки с вечностью, распахнувшей черную дыру в моей душе. Света не было, луна совсем исчезла за пеленой облаков и очертания барханов терялись в сумраке, но дромадеры бежали ходко и уверенно.

Глава 9. Пурушамедха

«Всякое отречение свершается ради большей, еще не познанной радости. Одни отрекаются, чтобы испытать радость исполненного долга, другие — ради радости покоя, третьи отрекаются во имя радости Господней, четвертые — во имя радости самоистязания, твое же отречение пусть станет переходом, ведущим к свободе и безмятежному экстазу запредельного».

Ауробиндо Шри

Оман. Маскат

Распахнувшаяся навстречу дверь самолета застала нас обоих врасплох, в проеме возникла совершенно неожиданная и неуместная здесь фигура. В какой-то момент мне показалось, что она испуганно отшатнется обратно. Большие глаза отсвечивали в полумраке кабины лихорадочным желтым блеском, чуть заметно фосфоресцируя.

— Леди Анна?!

— Тетушка?!

— Я… здесь, — почему то растерялась она на мгновение, но затем собралась. — Это вы?! Как хорошо, что я застала вас здесь!

Я взволнованно насторожился. — Что случилось?! Что-то с отцом?!

— Нет, нет, монсир, — поспешно ответила леди Анна фон Махес. Увядшая, но все еще очень красивая женщина стояла передо мной, нервно сжимая и разжимая кулаки, и забыв, видимо, что загораживает нам проход. — Регин… iishvará, с ним все в порядке. Просто я была здесь неподалеку, в Абу-Даби, по делам семьи, и… узнав, что по счастливой случайности вы решили посетить Оман, решила воспользоваться случаем и полететь обратно вместе с вами.

— Уважаемая тетушка, признаться, мы удивлены, поскольку совершенно не ожидали вашего прибытия. И мы здесь случайно, пролетом так сказать, поэтому вполне закономерно говорить именно о счастливом случае, воссоединившем нашу семью вдали от дома, — я твердой рукой задал ей движение внутрь салона, затаскивая следом наш с Эллой скромный багаж. — Проходите же, прошу вас, если вы намерены лететь с нами — то мы вылетаем немедленно.

— Интересно, а кого она думала здесь увидеть, если не нас? — тихо, только для моих ушей проворчала позади меня Элла, — И как, черт побери, она могла «случайно» узнать — где мы? Только запрос на центральный процессор мог дать такую информацию, а доступ…

Будто в ответ на ее шепот, донесся приглушенный голос леди Анны из салона самолета.

— Мохан связался со мной и предупредил, что вы здесь. Никто, кроме сира Регина изначально не знал, где вы находитесь и по какому поводу, но два дня назад, iishvará попросил Мануэля провести сканирование местоположения всех самолетов клана, и Мохан был рядом с ним, когда обнаружилось, что вы находитесь здесь.

Элла фыркнула и гордо прошествовала в салон, но не по направлению к пилотской кабине, а прямиком в ванную. Со всего ходу уткнувшись в меня носом, она даже не стала удивляться, каким образом я вдруг материализовался прямо перед ней, если был сзади, зато сразу воинственно открыла рот, приготовившись смести любую преграду на пути к вожделенному душу.

— Сначала взлетим! — я взял ее за руки и мягко увлек по нужному мне направлению. О, женщины — всегда эмоции. — Я не смогу сам поднять самолет, Элла, у меня совершенно нет опыта. Иначе бы не просил тебя! Это всё — дальше поведу сам, обещаю!

Невнятный угрюмый ответ я не посчитал нужным комментировать. Усадив страшно нервничающую тетушку в кресло, прошел в рубку, с облегчением рухнув в кресло второго пилота. Сестренка лихо включила двигатели и, не утруждая себя их разогревом, с ходу начала выводить самолет на взлетную полосу. Заревели мощные турбины, прогоняя воздух; в сплошные полосы слились сигнальные огни, окаймляющие узкую черную ленту асфальта; чутко вздрогнул стальной корпус, легко взмывая в выцветшую синь неба.

— Всё! — объявила она, — меня ни для кого нет! Курс выстраивай сам, прекрасно справишься — я не сомневаюсь в своем талантливом ученике. Да, и… случись хоть очередная столетняя война — меня здесь нет! — Элла наградила меня долгим взглядом, дабы я в полной мере мог убедиться в непреклонности ее намерений, и царственным шагом удалилась принимать долгожданный душ.

Введя нужные координаты, я связался с диспетчером и, выведя самолет на необходимую высоту, переключил управление на «автопилот». Теперь можно было бы немного и отдохнуть, но закрывая глаза в попытке расслабиться, я думал только о ней, о моей kanyaa-ratna. Все мысли были полны тревожными предчувствиями грядущих неприятностей. Немного забывшись, я тут же вскидывался, проверяя многочисленные показания приборов, и вновь погружался в себя, пытаясь прозреть тьму будущего. Прошло около трех часов, в течение которых одинокое бдение наедине с тяжелыми мыслями, лишь еще больше утомило меня. Элла пока не появлялась — скорее всего, она уснула, и мне не хотелось ее тревожить.

В какой-то благословенный момент я, видимо, все же задремал, поскольку тихий, неожиданно раздавшийся голос, заставил меня буквально подскочить в кресле. Мышцы тела автоматически сжались, готовые к трансформации, видимо сказывалось накопившееся напряжение всех последних дней, заполненных бесконечными метаниями.

— Как скоро мы будем в Берне, Дэв? — в рубке появилось сумрачное лицо, с недовольством пытающееся что-либо рассмотреть в плотной пелене облаков.

Я отрицательно покачал головой, незаметно для нее заставляя себя успокоиться.

— Нет, дорогая тетушка, мы не будем залетать в Берн — сначала побываем в Ницце. — Взгляд на экран пульта управления показал, что мы уже летим над Средиземным морем, а значит, спал я не более получаса.

— Как? — поразилась она, — но ведь мы же летим домой?

— Извините, тетушка, я не могу завезти вас сначала в Швейцарию, а затем возвращаться, дабы решить свои дела, — резковато ответил я, изучая показания датчиков состояния двигателей и расхода топлива. Но ведь я не приглашал ее к нам присоединиться? — По вашему желанию, вы сможете по прибытии в Ниццу либо проследовать на другой ближайший самолет в Берн, либо подождать нас с Эллой, но во втором случае я не смогу гарантировать какое-либо точное время вылета. Боюсь, что мне придется несколько задержаться, — и вновь задумавшись о предстоящем, я отвлекся, упустив из виду, что она все еще продолжает стоять рядом со мной.

— Значит, мы не скоро еще будем в Берне, — потерянно констатировала леди Анна фон Махес, а затем вошла в рубку, закрыв за собой дверь. Щелкнул внутренний замок, и я недоуменно оглянулся. Словно бы приняв какое-то внутреннее решение, она вдруг успокоилась, ожесточившись одновременно, вокруг крыльев носа залегли глубокие надменные складки, глаза строго прищурены.

— Дэв, тогда… свяжись с домом. Мне нужно срочно поговорить с сиром Регином.

Возможно, я чего-то не понимал, или же она считала необходимым умалчивать о чем-то, но во мне стало нарастать предчувствие неотвратимой беды. Почти как тогда, при разговоре с Авророй, когда я понимал, что все стремительно катится под откос, даже если пока еще наши слова друг другу казались такими дружелюбными. Поставить в известность отца о последних событиях, определенно, следовало уже давным-давно, тем более что в последний раз мы выходили на связь еще при вылете из Японии, но мне отчаянно не хотелось, чтобы при этом присутствовали посторонние. Тем более леди Анна фон Махес. Тем более…

— Хорошо, — кивнул я головой, вводя комбинацию цифр в код доступа к сеансу эксклюзивной спутниковой видеосвязи нашей семьи. Противную сторону надо выслушать, как бы она ни была противна.

Отец ответил мгновенно. Лично. Стало быть, ждал вестей. Я сжал зубы, отметив себе не допускать больше таких просчетов по отношению к нему — не имею права, просто не имею.

— Pitár, svaagat[91]! У нас все в порядке.

— Дэв! — лучистый взгляд согрел заботой, и я с грустью подметил, что седые волосы почти полностью скрыли его огненную шевелюру. — Где вы сейчас находитесь?!

— Над Средиземным морем, широта 35, долгота… пролетаем в районе Крита, — короткий, по существу вопрос, короткий ответ, хотя сказать хочется так много! Хочется выплеснуть все из себя, поделиться, точно зная, что он поддержит. Но и в далеком детстве я не считал возможным для себя поступать так, и решал все сам. Просто я всегда знал, что могущественный и всевластный отец рядом, всегда рядом.

— Iishvará, мы скоро планируем быть дома, но вначале необходимо заехать во Францию — мы напали на след. Я все объясню позже, — предупредил я его, слегка отодвигаясь от экрана и позволяя ему увидеть, что в рубке кроме меня находится еще и леди Анна. Отец удивился, я отчетливо видел это по слегка вздрогнувшим крыльям носа, чуть более углубившимся морщинкам в углах глаз, хотя стороннему наблюдателю уловить какие-либо эмоции на его бесстрастном лице было бы сложно.

— Анна?! Какими судьбами?

Она смотрела на него, чуть приоткрыв губы, и мне все более не нравился этот отчаянный взгляд, жадно вбирающий в себя все, что когда-либо было дорого. Я по-прежнему сидел пристегнутый в кресле пилота, а она замерла чуть позади меня, в проходе между дверью и креслами, не приближаясь к экрану.

— Регин… Регин, — она перекатывала его имя на языке, смакуя, наслаждаясь вкусом, и отец заледенел. — Ты помнишь весну 1602 года? Одинокие цветущие каштаны, затерянные в каменных лабиринтах узких улиц и по берегам мутных каналов Амстела? Ты был так уверен в себе тогда — вы только что организовали Ост-Индскую компанию, и ты самонадеянно думал, что тебе позволено все в этом мире. Даже вскружить голову моей наивной младшей сестре.

— А ты уже тогда не была наивной, верно, Анна? К чему этот разговор сейчас, чего ты хочешь. Как ты оказалась вместе с моим сыном?

— Регин — ты не доверяешь мне, никогда не доверял… А между тем, ты мог бы быть столь счастлив сейчас, как и все эти годы, на протяжении которых ты предпочитал страдать в одиночестве, заставляя страдать и меня!

Отец зло прервал ее.

— Прекрати истерику, Анна, сейчас не время, и не место! И ты ошибаешься — я не страдал ни единой секунды, я был безмерно счастлив. После ее ухода мне было одиноко, но я не страдал и тогда, напротив — я был счастлив, потому что твоя сестра подарила мне самое дорогое в этом мире. Она подарила мне чудесных детей, вложив в них свою душу, свое любящее сердце, все то, чего никогда не было у тебя.

— Прекрасно, — прошипела леди Анна, поднимая вперед руку с зажатым в нем пультом, так, чтобы его могли увидеть и я, и отец, — ты сделал свой выбор, а я сделала свой! Я ненавижу тебя, Регин!

Стоило мне шевельнулся, пытаясь незаметно отстегнуть ремни, чтобы приблизиться к ней, как она сразу же отступила назад, предупреждая мои действия, и показав мне палец, намертво утопленный в красную кнопку, прошипела.

— Не двигайся! Не смей двигаться, отродье! Стоит мне разжать руку — и всё кончится…

— Анна, — отец стоял перед монитором весь побелевший, и только глаза жили своей жизнью на этом замершем каменном лице, — paapam akaroH[92].

— Я ненавидела, — продолжала она, и лицо ее было страшным в этот миг — лицо давно мертвого человека, — когда ты выбрал эту дурочку, ненавидела, когда мне пришлось принять ухаживания твоего мерзкого брата, лишь бы иметь возможность быть ближе к тебе, но тебе всегда было плевать на это! Ты не оценил моей жертвы, ты радовался за него! Как же люто я ненавидела тебя! Как я любила тебя! Я все ждала, когда же ты взглянешь на меня другими глазами, когда? А твой первенец должен был бы стать моим ребенком, моим! И за это я ненавижу тебя больше всего! Тебя ничто не берет, Регин, ничем тебя не проймешь, так я отберу у тебя твою гордость, твою надежду.

Слушая ее срывающийся голос, я замер, вцепившись изо всех сил в подлокотники кресла.

— Не смей так говорить, — яростно зарычал ей в ответ отец, — не смей, Анна!

— Как я хотела бы, чтобы это произошло у тебя на глазах, Регин! Прямо перед тобой, но ты все и так увидишь: нововведения этой цивилизации очень удобны! — жутко смеялась она, растягивая резиновые губы. Глаза были мертвые, ничего не выражающие. Как этот человек мог находиться рядом с нами на протяжении стольких лет — и мы ничего не видели. Отец молчал — он смотрел на нее, будто в первый раз увидев: стройная, все еще красивая… страшная. Потерянная во мраке душа, ей не будет возврата в этот мир. Никогда… Ей было все равно.

— Я расскажу тебе кое-что, Регин! Я хочу, чтобы ты знал, как славно я отомстила за твою черствость и бессердечность, за твое безразличие, за твое презрение! Это я, я! Я принесла змей!!!

Перед моими глазами все поплыло. Радужными потёками смывая акварельную зарисовку реальности, возник полумрак среди миллионов цветов, среди мерцающих огоньков свечей, моя любимая в кольце моих рук и бросок темной скрученной тени. А в следующее мгновение она уже бьется в моих объятьях, навсегда покидая меня. Лишь мгновение, навеки замершее в моих глазах.

— Ты повязан своей любовью, отродье, и никогда не взглянешь на других женщин, — исступленно закричала мне леди Анна. Пряди волос выбились из строгой прически, извиваясь, подобно змеям, уподобляя ее сказочной медузе-горгоне. — Никогда! Я знаю, что ты нашел ее, но вы не будете вместе! Ваш проклятый род, наконец, угаснет на тебе, я знаю, я знаю — он все еще помнит!!!

Я стремительно плавился, исчезал в мареве перевоплощения, не слыша возгласа отца с экрана, не видя, что она отпускает палец с кнопки. Все это уже не имело для меня значения. В первый раз в жизни я чувствовал столь сильное, всепоглощающее отвращение к живому существу, в первый раз в жизни мне действительно захотелось кого-то убить. И ее последние слова мгновением позже загрохотали в моей голове, намертво впечатываясь в память.

— Ты не сможешь коснуться той, которую так любишь! Никогда! Будь ты проклят, как и твой отец!

Оглушительные взрывы, следующие один за другим. Искореженная кабина раскрывается, словно бутон диковинного стального цветка, развороченный внутренним давлением. Стремительные потоки воздуха врываются внутрь, заставляя взлетать тела и предметы, и ослепительно алая кровь, фонтаном взметнувшаяся надо мной, орошает развернувшиеся крылья горячим дождем. Не моя кровь, и пролитая не по моей вине: между стекленеющими глазами торчал черный осколок металла.

— Элла! — и я с быстротою молнии устремляюсь сквозь беспорядочно мечущиеся в небе обломки, сквозь бушующее пламя пожара, сквозь слепящие черные клубы дыма, уродливыми кометными хвостами расчертившие лазурное небо.

Греция. Крит

Старый Яни почти весь день провел в неспокойном, волнующемся море, но лишь ближе к вечеру в его облезлой лодке появилось хоть какое-то подобие улова: несколько мелких серебристых рыбин и пара юных осьминогов, запутавшихся в сетях. Черные, будто тутовые ягоды, внимательные глаза его цеплялись за вскидывающиеся гребни волн, легко поднимающих утлую лохань, прикидывая, настолько ли испортилась погода, чтобы уже возвращаться, или можно еще немного поискать удачи. В пасмурном небе, кристальная синь которого ранним утром уверенно обещала хороший день, встревожено вились чайки, а западная сторона обрастала темными тучами. Яни бессильно погрозил обманным небесам кулаком и взялся за весла — следовало возвращаться, и поскорее. Неважно, что скромного улова едва хватит на ужин его семье, и на продажу ничего не останется, а значит, завтра вновь придется рисковать и выходить в море при любой погоде; значит, вновь придется выслушивать ворчание жены…

Яни натужно ворочал безмерно отяжелевшими веслами, озабоченно поглядывая вправо, туда, где уже в полнеба ширилась сумрачная завеса, и доносились раскаты грома. И даже огненные всполохи уже мерещились. Так быстро? Эх, стар он становится, совсем стар, не чует даже скорости продвижения непогоды. Это может быть опасно. В какой-то миг ему показалось, что одна из сумасшедших чаек, напуганная надвигающейся грозой, летит прямо на его лодку. Но то была не чайка… Надвигалось что-то неизмеримо большее. Старик раскрыл рот, позабыв грести, когда рассмотрел, что из тьмы вырастает силуэт человека. Широко раскрытые крылья рассекали мокрый воздух низко, над самыми мечущимися волнами, так и норовящими слизнуть его.

Темные, мозолистые пальцы истово сжали простой медный крестик на морщинистой шее, глаза наполнились слезами, с недоверием и восторгом следя за приближающейся фигурой. Так не бывает, так просто не бывает!

— Святой Тит! Святой Николай! — молился Яни, задыхаясь от нахлынувших чувств. — Благословен будь, о господи, и не оставь раба твоего! Ты дозволил мне увидеть ангела!

Сильные серебристые крылья натужно забили над его головой, обдав солеными брызгами, запахом свежей крови и грозы, так что длинные, в подпалинах от постоянного курения, усы Яни взметнулись вверх. Тяжелое тело рухнуло в древнюю, знававшую лучшие времена, лодчонку, едва не перевернув ее своим весом. Двойным весом, поскольку в руках ангел держал бесчувственную девушку. На прекрасное, запрокинутое к небу лицо с закрытыми глазами, падали первые капли дождя, и плавно скатывались, сверкая на темных волосах драгоценными бриллиантами.

Швейцария. Кантон Берн. Тунское озеро.

— Мой мальчик, ты очнулся, наконец! — я приоткрыл глаза, слепо щурясь от яркого солнечного света. Отец сидел рядом, сжимая мою ладонь в руках. — Дэв, Дэв, как ты?!

— Бывало лучше, — поморщился я, с трудом поднимая голову от подушки. В висках запульсировала застарелая головная боль и, стоило мне только пошевелиться, как навалилась одуряющая слабость и тошнота. Мгновением позже пришло осознание всего случившегося, и я рывком уселся в кровати, стараясь не поддаваться волне боли, пронзившей все тело.

— Pitár, как я здесь оказался? — тревожно спросил я. — Сколько времени прошло?!

— Не волнуйся, мой мальчик — все хорошо! Ты сумел спасти Эллу и, хотя она еще не пришла в себя, но непременно поправится. Вас подобрали рыбаки…

— Pitár, какой день сегодня?!! Сколько я был без сознания?

— Дэв, — отец успокаивающе сдавил мою руку в тисках нежнейшего пожатия, — ты поправляешься на глазах. Сегодня 8 число, а ты уже…

— Что?! — взревел я, прерывая его на полуслове. — Прошло два дня после катастрофы, отец?! Andhakaara[93]!

— Чего я не знаю, aatmaja[94]?! — требовательно спросил отец, помогая мне встать.

Я застонал сквозь зубы и выпрямился. Тело слушалось с трудом — кажется, некоторые кости еще не срослись, как следует. Но все это было сущей ерундой по сравнению с зияющей пустотой в моем сердце. Я не чувствовал ничего, совсем ничего, и самая жизнь утекала из меня по каплям, незримо…

— Pitár, мы должны немедленно ехать во Францию, я бы уже давно был там, если бы…

— Аврора? Да, ты говорил тогда, что вы напали на след. Так она все же у Ренара?

— Да, это мы выяснили… Но… я считаю, что ей грозит смертельная опасность. Если только уже не поздно… — я опустил голову, запрещая себе даже думать о таком исходе.

Отец помолчал, что-то обдумывая, затем я услышал его непривычно мягкий голос.

— Дэв, мальчик мой, я знаю, что если ты что-то решил, значит ты в этом уверен, значит ты выполнишь задуманное, чтобы ни стояло на твоем пути… Таков уж ты есть. Но в этот раз я буду с тобой — это не обсуждается! А для начала… для начала мы попробуем разговорить Регина, а не лезть очертя голову к нему в логово.

Спустя полчаса Мануэль уже докладывал: — Iishvará, сеанс связи установлен. Представители Лис сообщили, что разговор состоится через пятнадцать минут, — свет вечернего январского солнца отражался в волнах вечно спокойного озера, подчеркивая нервные, угловатые движения маленького сухощавого человека, озабоченно поглядывавшего в мою сторону.

— Хорошо, Мануэль, идем, — сир Регин легко и пружинисто поднялся на ноги, весь воплощенная мощь и власть. Я встал рядом, плечом к плечу. Та еще парочка, что отец, что сын только с больничной койки.

— Aatmaja, — сир Регин положил руку мне на плечо, заглядывая в лицо, — все будет хорошо! Я так счастлив, что ты, наконец, со мной, что с тобой все в порядке, мой мальчик.

— Я не уверен, что все будет хорошо, — хмуро ответил я. — Я слышу звучание ускользающих минут… Я не могу это изменить, не могу помешать… Это сводит с ума, а я плетусь здесь, как побитый скулящий пес, в наивной надежде услышать хоть что-то доброе от человека, издавна ненавидящего нас.

Путь был недолгий, но шли мы неспешно, примериваясь к ритму разговора.

— Это политика, мой мальчик — никогда не нападай, не будучи уверенным в своей правоте и в том, что это действо принесет тебе пользу. Но есть и хорошее во всем этом: ты спас Эллу, а зло само себя погубило, открывшись, и больше не сможет причинить нам вред. Мохан оказался совершенно не причем, ты знаешь, просто игрушка в руках сумасшедшей…

— Iishvará, самое страшное совершено уже давно. И боюсь, что Анна фон Махес была не одна… Зло, древнее зло действовало ее руками. Она — не более чем разменная пешка, а спонтанность ее побуждений и поступков не давала вам увидеть это на протяжении стольких лет. Меня же здесь не было… Что действительно страшно, так это то, что происходило с моей Амитой. Проклятье настигло нас в первую брачную ночь, и жизни всех ее перерождений были ограничены взрослением, или появлением других мужчин в ее судьбе. Поэтому я и не мог отыскать ее так долго, что никогда не успевал вовремя… Аврора — последняя, круг прервется, если она погибнет сейчас, и я не знаю теперь, смогу ли рисковать ее жизнью, навязывая свое общество. Только теперь я осознал, что балансировал на самой грани смерти, ее смерти, даже просто проводя с ней время.

— Дэв, — сир Регин тяжело вздохнул, — я прекрасно понимаю, что скажу тебе сейчас не очень приятную вещь, и быть может, скажу не вовремя, но все же… Я помогу тебе, чем только смогу, чтобы спасти эту девочку, потому что ты мой сын. Мой единственный сын, моя надежда, мое будущее. Но, если ты прав сейчас в своих рассуждениях, то быть с ней вместе ты, скорее всего, не сможешь… Твоя любовь стала для тебя манией. Если всем сердцем устремиться к одному, можно ли освободиться от утрат? Ведь есть и другие женщины в этом мире, их не обязательно любить, для того, чтобы быть с ними. Пусть будут наследники, хотя и неофициальные, но пусть будут…

— Отец, я не слепой и не бесчувственный. Я не исповедую строгую мораль и прекрасно понимаю, что абсолютное большинство отношений снисходительны к разнообразию. Чаще всего односторонне, осторожно, так, чтобы вторая половина никогда и ничего не знала. И бывает так, что новая связь затмевает предыдущую — люди мечутся в поисках любви, обретая взамен лишь влюбленность. Кто-то самовыражается таким образом… Но мне это не нужно, я не хочу даже смотреть на других женщин. Если это голос проклятья, то я радостно приветствую его.

— Сын, ты говоришь страшные вещи! Возможно, еще не время говорить об этом, и сейчас нам следует собраться перед важным разговором, но тебе следует задуматься над…

— Нет, — я прервал отца, — пойми же, это сильнее меня. Один мудрец сказал когда-то «осуществляй то, чего еще нет, управляй тем, что еще не противится»[95]. Я вижу свой путь в освобождении, я найду способ изменить, нейтрализовать зло… или не буду ни с кем. Мне только важно знать, что с ней все будет в порядке, а я не чувствую спокойствия, пока она у Ренара. Ее будущее тает во тьме, я ничего не вижу. Я даже сейчас ее не вижу, понимаешь, отец, хотя всегда, все эти годы чуял, что она есть в этом мире… Не понимаю, что происходит…

В молчании подошли мы к лифту; в молчании ожидали, пока Мануэль введет коды доступа, и чуткие датчики считают биопараметры входящих; в молчании спустились в подземные залы поместья.

— Памятное место, — заметил я, входя вслед за отцом и его секретарем в малахитовый зал совещаний, — когда не бываю здесь какое-то время, то даже успеваю забыть мрачную меланхолию, которую издавна нагоняет на меня зелень этих стен.

Сир Регин уселся в одно из кресел и, развернувшись спиной к круглому черному столу, щелкнул пультом. Одна из каменных стен плавно уплыла вверх, обнажив ячеистую поверхность множества экранов, одновременно показывающих беспрестанно сменяющие друг друга изображения: людей, знакомых и незнакомых совершенно, приближенные виды зданий, общие виды городов, интерьеры офисов и дворцов, виды сельских местностей, какие-то военные базы и многое, многое другое. По мановению руки владыки, разрозненная сеть превратилась в монолитную поверхность гигантского черного экрана, пошел отсчет последних секунд.

— Скажи, отец, — прозвучал в тишине мой спокойный голос, — что-то было между тобой и…

Сир Регин молчал, опустив голову — то был ответ.

— В моей жизни было много женщин, — наконец сказал он, — но твоя мать — единственная, к кому мне всегда хотелось возвращаться… Грехи отцов…

Чернота экрана вспыхнула, словно в негативе проявляя блеск дворцовой залы, где посреди буйства красок и великолепия интерьера, стоял черный, строгой формы, каменный стул. Нет, трон. Трон для хрупкого одинокого человечка с приклеенной улыбкой. Вот он вскинул правую руку, приветствуя нас, и отраженный свет гигантских зеркал в его резиденции задрожал на тонких и тусклых прядях волос, в давно выцветших безразличных глазах.

— Регин! Мой старый и не друг, и не враг, а так… Не стану говорить «здравствуй», мне чихать на твое преуспевание, но все же с интересом выслушаю тебя.

— Ну, а я приветствую тебя, старый лис! Как погляжу, ты все еще благоденствуешь, — почти дружелюбно сказал сир Махес.

— Уж не твоими стараниями, будь уверен, — ворчливо отозвался Ренар. — Что тебе нужно?

— Нам нужна твоя дочь, Ренар. И мы располагаем сведениями, что она находится у тебя. Могу тебе напомнить, что vivaahá[96] наших детей официально признано главами всех родов, а vidhi[97] соединения их судеб не имеет обратной силы. Поэтому настоятельно рекомендую тебе задуматься над последствиями. Мы планируем нанести визит.

— Понятия не имею, о чем ты говоришь, — зло прищурился колдун лис, — и уж, конечно же, я не собираюсь докладывать тебе о своей дочери.

— Нам точно известно, где вы оба сейчас находитесь. В Ницце, — ровным голосом уточнил сир Регин.

— И все-то вы знаете, все-то вынюхиваете, вечно суете свой нос не в свои дела. Тебе-то что до того, где именно я нахожусь?! Моей дочери давно нет — она мертва, о чем ты прекрасно осведомлен. А я все еще живу, и должен терпеть твои гнусные подозрения?!

— Не подозрения, Ренар — истину. Моему сыну удалось после многолетних поисков найти девушку, в которой нашла воплощение душа твоей дочери — Амиты. Девушку зовут Аврора, и мы отследили ее перемещение во Францию, в Ниццу — в ваш родовой замок.

— Ну, Регин, прекрати, — лениво махнул рукой страшный старик, — ты ничего не сможешь доказать.

— Ошибаешься, мы сможем представить все необходимые доказательства, — не сдержался я и выступил вперед. Серебристые крылья взметнулись за моей спиной и взгляды двух сильных мира сего застыли на них, словно пригвожденные: взгляд отца с гордостью и любовью, взгляд старого колдуна лиса — с удивлением и злостью.

— Понятно, — сквозь зубы процедил Ренар, — так бы сразу и сказали, дражайшие мои государи Махесы, что научились-таки ходить по тонким тропам. Сколько тысячелетий вам понадобилось, чтобы научиться делать такие простые вещи, которые у нас умеет каждый ребенок? Поздравляю, поздравляю, сынок, — кривляясь, захлопал он в ладоши. — Что ж, а если я скажу вам, что она у меня, что вы предпримете? Постараетесь увести ее силой? А вдруг она сама не захочет, что тогда?

— Я приму любое ее решение, продиктованное свободной волей, — ответил я старому колдуну. — Я не стану предъявлять права, если она сама того не захочет. Но я должен увидеть ее, мне необходимо поговорить с ней лично, это главное условие!

— Ну, конечно же, конечно, — радушно взмахнул пергаментными руками Ренар, — вот только сначала, если вы не против, я бы хотел подарить своему ребенку долголетие ариев.

— И ты по доброй воле отдашь ей Звезду жизни Амиты? — спросил лорд Махес.

— Да, это же моя девочка!

— И когда ты запланировал провести ритуал? — спокойно спросил отец.

— А потом вы отпустите ее? — одновременно с отцом спросил я.

Ренар отрывисто захихикал, насмехаясь над моей горячностью и, словно птица, чуть склонив голову набок, сказал, очевидно наслаждаясь своим остроумием.

— И кому же из вас мне отвечать, а?! А если я вообще не хочу ничего вам говорить — что вы мне сделаете? Ха-хаа… Регин, да не сверли ты меня таким свирепым взглядом — на меня это не действует, знаешь ли… Не стоило бы вам так настырно лезть в мои дела, о, мои несостоявшиеся родственнички!

— Прости, что заподозрил в тебе благородство, Лис, — сир Регин, молчавший некоторое время, пристально смотрел на хрупкого человечка в черном кресле, который вдруг в восторге захохотал сильным, раскатистым эхом, откинувшись на спинку кресла, как нельзя более довольный. — Что ты задумал на этот раз? Ты, выживший из ума чародей?! Не вороши прошлое, Регин, я предвижу, что это может очень плохо кончиться!

— Ха, он предвидит! Думать всегда полезно, sińha[98]… А если еще и делать это с умом. Это я — отец, не забывайся. Из-за вас я потерял свою девочку и столько лет прозябал в неведении об ее судьбе! Я первый заинтересован в ее здравии и благополучии. Или ты совсем уже свихнулся на своем бдении в деле Света?

Регин, Регин… эта твоя гипертрофированная вера в высшую справедливость, в добро, в мир во всем мире, в конце концов — как наивно по-детски, как трогательно. Устами людей, глаголют, случается, интереснейшие истины. Так, например, читал ли ты Сервантеса, Регин? Бесконечные бои с ветряными мельницами, заступничество за сирых и убогих, во все времена требующих лишь хлеба да зрелищ. Тех самых сирых и убогих, о коих ты так вдохновенно радеешь, и которые продадут тебя за гроши, тебя, такого сильного, мудрого, влиятельного… Такого наивного чудака по сути, увенчанного медным тазиком для бритья…

— Не стоит судить так цинично о побуждениях и делах людей, — спокойно ответил сир Регин, — Единожды обжегшись, ты мстительно продолжаешь преследовать дальних потомков тех, кто изуродовал тебя когда-то… Но прав ли ты, подозревая жестокость во всех, без исключения? Ты надменно самоустранился, балансируя на самой грани ненависти и вел себя как тот самый балаганный клоун, маску которого надели на тебя. Своими каверзами и хитростью ты не единожды давал этим самым людям поводы насмехаться над собой, и они смеялись, сочиняя непристойные книжки — вот чего ты добился! Что принесла тебе жизнь, лишенная солнца, когда ты не видишь света, даже если он бьет тебе прямо в глаза? Преуспел ли ты в своем промысле?

— Да, — оскалился старый колдун лис, — жестокие людишки на потеху сделали меня паяцем в моем далеком детстве, истребив всю мою семью. Мне не за что любить их. Но даже ненавидеть я их не могу — разве они равны мне? Мне нравится насмехаться над ними, морочить их, высмеивать их глупость, тщеславие, жадность и зависть — что с того? Кто скажет мне, что так делать нельзя? Кто запретит мне это? Уж не ты ли?!

— Мне нет дела до твоего svargapatha[99], Ренар. Если ты хочешь его изломать — это твое право, но я проконтролирую, чтобы ты не испортил судьбы моего сына и твоей дочери, ибо они связаны. И не в нашей власти теперь разъединить их.

— Напомню тебе еще раз: это я — отец! На сегодня считаю разговор оконченным — ждите окончания ритуала, тогда сможете поговорить с моей девочкой.

— Окончания?! — в шоке от услышанного переспросил я. — Ты сказал «окончания»?!

Ренар злобно посмотрел на меня, досадуя на собственную оплошность.

— Ты вырастил умного щенка… Что ж, вы утомили меня! — и экран погас.

Последнее из человеческого…

Спустя еще пару часов мы с отцом прибыли в Ниццу. Нас сопровождало двадцать пять доверенных человек из личной охраны — сильнейших в роду воинов, чьими тотемами были тигры и львы.

Нас ждали. Почетный эскорт все ширился, сопровождая нас по дороге к замку, и казалось, что во всем городе нет других людей, кроме желтоглазых лис. Фосфоресцирующие глаза светились впереди, и позади нас; с любопытством выглядывали из проезжавших мимо автомобилей; гуляющие по морской набережной случайные прохожие оборачивались на наш кортеж, и мы видели желтые глаза; глаза светились из-за витрин магазинов, из спа-салонов, с увитых геранями вычурных балконов. Город был наводнен лисами.

Отец ехал, стиснув зубы, с каменным застывшим лицом, не глядя по сторонам, хотя отмечал абсолютно все. Ради меня, все это ради меня… Безумец, презревший опасность, ради несбыточной мечты. Зачем я с упорством отчаяния тащу их в логово лис? Мир покачнулся и уже катится под откос — я знаю. Мне лучше бы уйти и оставить ее в покое — пусть живет вольно, не обремененная проклятием. Вот только… я удостоверюсь вначале, что у нее действительно все хорошо.

Я не сводил глаз с медленно ползущей стрелки часов на своем запястье на протяжении всего следования к замку Лис; я читал бег времени в облаках в безбрежной выси, пока мы подходили к воротам; я следил за движением секунд в белых зрачках сопровождающих, когда мы безумно медленно шли по темным переходам, спускаясь все ниже и ниже, к самым сокровенным глубинам древнего фундамента.

Лисий поток, и мы, зажатые в самом сердце его, вливались в первозданную тьму, освещенную светом тысяч факелов — недра скалы таили в себе чудовищную бездну, расстилавшуюся на многие километры сетями прихотливых каменных тоннелей и пещер. Глаза, на мгновение ослепшие от внезапного перехода от тьмы к ослепительному свету, видели многие сотни людей-лис, почти полностью заполнявших пространство гигантской пещеры, и лишь в середине виднелась пустая площадка, над которой возвышался тщательно сооруженный каменный алтарь.

Я пристально всматривался в два столба с перекладинами, установленные на алтаре, но свет слепил меня, сводил с ума, искажая и преломляя реальность… Потому что этого просто не могло быть. Страшно закричал отец, попытавшись броситься вперед, и десятки лис навалились на него и наших телохранителей, сковывая их движение, парализуя их на месте, а я по-прежнему не мог увидеть, не мог осознать, что же именно я вижу.

Два столба и распятые на них два тела. Две девушки… Гром и молнии грохотали и искрились в моей голове, сходили с орбит планеты, и пересыхали реки и океаны, потому что это было невозможно, немыслимо, непредставимо!

Это было правдой, ибо на одном столбе висела Аврора, и стальные кольца цепей до синевы впивались в слабые, бессильно вывернутые руки, а на другом… На другом была та девушка, которую я полюбил когда-то, которую я назвал своей женой и которую потерял 126 лет назад… Одна была еще жива, хотя и без сознания, и грудь чуть заметно вздымалась под тонким белым одеянием; другая была мертва, мертва давным-давно, но какие-то жуткие чары еще сохраняли ее юность и красоту в том же виде, в каком я помнил ее.

— Весна была жертвенным маслом, лето — дровами, осень — жертвенным даром, — словно в глубоком сне, в беспробудном кошмаре доносился до меня сильный голос. Колдун, это жуткий колдун, это ее отец… Ренар стоял между столбами, сжимая руки обеих девушек, мертвой и живой, живой и мертвой… И еще двенадцать жрецов в белых одеждах, стояли вокруг столбов, ожидая урочного часа.

Как он мог скрыть такое? Как посмел он, ломая свой svargapatha, совершить такое со своим собственным ребенком?! Ни один темный не додумался бы сотворить такое зло. Ренар смог.

— Все мотивы, цели, надежды и побуждения пусть будут сожжены, — напевно декламировал он, и, не имея сил больше слушать это, сходя с ума от ужаса, я закричал, как раненный зверь, вырываясь из цепких пут и не имея возможности пошевелить и пальцем.

— Зачем?! Почему ты так поступаешь, Лис? Зачем ты делаешь это со своей дочерью, опомнись!

— Зачем, говоришь ты?! — зло ощерился колдун в ответ, поворачиваясь ко мне всем телом, — и об этом спрашиваешь меня ты? Щенок, не удержавший в руках драгоценный дар, мальчишка, слепо отнявший у меня самое дорогое в жизни! Посмотри на мою девочку, мою настоящую девочку — ты ведь хорошо помнишь ее, да, щенок?! А теперь представь, каково это — день за днем, год за годом видеть ее недвижную, безгласную, бесчувственную, пока ее душа где-то потерялась, заблудилась в этих жалких человеческих телах. А ведь моя девочка так любила жизнь, так радовалась лету, так красиво смеялась — ты ведь помнишь это, да?! Я знаю, что помнишь, иначе не отправился бы искать ее, и только за это я прощаю тебя, мальчишка! Сегодня я верну моего истинного ребенка к жизни, я верну утраченное, — зло бормотал он, вновь отворачиваясь от меня.

— Опомнись, Лис! Невозможно повернуть время вспять, невозможно заставить душу вернуться в мертвое тело. Амита умерла, как же ты не примешь этого, безумец?! Ее душа вернулась к тебе в другом теле, так имей же силы принять ее такой, какой она стала!

— Нет! — засвистел-застонал ветер над моей головой, ледяной ветер полуночи, ветер, которому неоткуда было взяться в душном беспределье жертвенной пещеры. — Да свершится пурушамедха[100]!

Жрецы взялись за руки, и зазвучал древний речитатив Риг-Веды: «Из небытия (асат) выведи меня в бытие (cam), из тьмы выведи меня на свет, из смерти выведи меня в бессмертие!»

Мы пытались биться, не имея возможности перевоплотиться — лисы висели на плечах, на руках, держали ноги, сковывали незримыми чарами, так что даже опытные, многократно проверенные воины, могли лишь судорожно дергаться, стряхивая весь этот вал, подминающий под себя, чтобы в следующие мгновения вновь утонуть в их множестве. Не было сил вытащить оружие, и мы рвали их зубами и когтями, но даже частичная трансформация была мучительна и малодейственна. Однако и спокойно наблюдать за творящимся ужасом было немыслимо.

«Из этой жертвы, полностью принесенной,

Гимны и напевы родились,

Стихотворные размеры родились из нее,

Ритуальные формулы из нее родились»,

— разносилось вокруг многоголосое пение, и жизнь моей принцессы истекала, как последние капли воды из разбитого сосуда…

Пурушамедха — жестокое наследие наших предков… Сколько дней тянется это? Будучи ранен копьем и провисев на Мировом Древе в течение девяти ночей, Один принес себя «в жертву самому себе», чтобы достичь мудрости и овладеть магией… Для Авроры истекал третий день, я точно знал теперь это, я почуял начало конца в пустыне…

«Отныне ты разорвешь все узы, которые связывают тебя отношениями!

Ты не дочь отныне, и не невеста!

Ты станешь подобна птице, кормящей семь своих птенцов кровью собственного сердца.

У тебя нет собственной обители, где бы ты могла укрыться.

Твое сердце — это роза, ароматом источающая вселенскую любовь, и оно несёт крест всех существ. Отдай страдающим свою кровь, как вино, и своё сердце, как хлеб, освободись от уз этого мира!» — страшный голос пылал в голове, заполняя ее всю без остатка, и скупые слезы бессилия текли по щекам.

Я рвался из последних сил, и такой ужас отчаяния ширился во мне, перехлестывая границы моей сущности, что крылья смогли, наконец, развернуться и раздвинули заслон лис, сокрушая их, как восставшее неукротимое цунами, напавшее на берег. Вдруг, и сразу, они сделались беззащитны передо мной, и уже не могли удержать мой натиск, когда я взлетел над ними к вековому мраку, тенями расползавшемуся под сталагмитовыми сводами. Но уже было поздно…

«Из небытия выведи меня в бытие, из тьмы выведи меня на свет, из смерти выведи меня в бессмертие!» — тихо повторил сильный голос, и я вдруг осознал, что все это время, на самой грани слышимости я не терял ее присутствия, я слышал биение ее сердца… А теперь оно замолчало.

Неслышно, корчась в муках сгорающей заживо души, рушился мой мир. В одночасье рушились все прожитые годы, поддержанные надеждой на новую встречу, все мечты… все будущее. Казалось, вот только что, оно, это будущее, смеясь, манило к себе, обещая воспарить радугой, но пролилось текучей водой сквозь раскрытые пальцы ладони, оставив нестираемый след. И «завтра» для меня не стало.

Я рухнул к подножию столба и рядом со мной упал на колени Ренар, налитыми кровью глазами глядя на давно мертвую девушку, ища в ней проблески жизни и не находя их. Время кончалось, но не видно было долгожданной улыбки и того, особенного смеха, который так любил он, обезумевший от горя отец. Жалкие секунды таяли в безвременье, отмеривая нам грядущую вечность без радости, без счастья, без любви… И только тогда старый колдун в ужасе застонал, осознавая, что он только что свершил своими собственными руками. Тогда он заплакал давно пересохшими глазами. Секунды кончались, и не оставалось уже ничего. Ничего…

— Звезда жизни, — тихо сказал безумец, — звезда жизни моей девочки давно погасла, я не сохранил ее.

Я бессильно сидел с ним рядом, закрыв лицо руками. Гробовая тишина воцарилась теперь, ни единого вздоха не было слышно, да я и не хотел слышать их… И его я слышать не хотел.

— Dhaarmika[101] — «жизнь за жизнь», — шептал он все тише и тише. — Я слишком люблю мою девочку, я не могу позволить ей уйти, раствориться в бесконечности. Моя жизнь — тысячелетие, её — танец мотылька от одного костра к другому… И последний костер, жертвенный, опаливший её дотла, я зажег самолично.

Он с силой оторвал мои руки от лица, и заглянул мне в глаза своими, лучистыми, просветлевшими, такими похожими на прекрасные глаза той, кого я так любил когда-то.

— Ты присмотришь за ней, чтобы ни случилось? Поклянись мне в этом!

— Клянусь, — безразлично ответил я. Если ему так будет легче…

Старый лис, на протяжении многих столетий изводивший своих недругов; незримый властитель христианских земель, веселившийся и развлекавшийся, сталкивая людей в войнах захватнических и религиозных, насмехаясь над их глупостью и завистью, назло всем остальным кланам; мудрец, несломленный обстоятельствами всей своей нелегкой жизни, с трудом поднялся надо мной на подгибающиеся ноги. В мановение ока он выхватил длинный серпообразный нож и вскрыл себе горло, и когда все в ужасе замерли, не имея сил даже дышать, он сделал последний шаг к распростертому на цепях телу, и прижался к нему. Обняв девушку, он медленно оседал, оставляя широкий алый след на белоснежном платье, и все — его подданные лисы, я, отец и наша свита, заворожено смотрели, как он пытается говорить ей что-то, захлебываясь своей кровью…

Тишина, мертвенная тишина парализовала всех, и лишь глаза великого множества ариев, собравшихся здесь, жили своей жизнью, с ужасом и недоверием всматриваясь в силуэты на жертвенной пирамиде.

И только мгновение спустя все заговорили.

Мгновение спустя все бросились к нам наверх, отталкивая окаменевших жрецов.

Мгновение спустя отец уже был рядом со мной, насильно поднимая с камней. Все пришло в движение, стоял невообразимый шум: женщины кричали и плакали, те, кто был сзади, напирали, пытаясь прорваться вперед; а те, кто окружил бездыханное тело поверженного повелителя, стояли стеной, чтобы не допускать никого к расплывающемуся кровавому пятну.

И в этом страшном шуме мне внезапно послышалось невероятное, немыслимое…

Тук-тук, — услышал я, и вновь, — тук-тук…

Я оглянулся, извернувшись в удерживающих меня дружеских руках.

— Тук-тук, — и я бросился назад, сметая прочь хлипкий строй лис, и, не слушая яростные вопли, звучащие со всех сторон.

— Тук-тук, — и я, оскальзываясь в крови, приподнимаю невесомое тело на руках, прижимаясь к груди, и слушая, как бьется там, замершее было, сердце.

Я пальцами разгибал стальные звенья, освобождая ее руки из тисков; я растирал ей виски, бережно уложив себе на колени, а лисы бесновались и сходили с ума, протягивая ко мне руки с выставленными когтями, и лишь два десятка моих защитников удерживало их от немедленной расправы. А потом наступила мертвая тишина, как секвенция недавних мгновений, потому что Аврора открыла глаза. Удивительные серые глаза — в тени густых темных ресниц ярко золотились многолучевые солнышки, согревая меня теплом и любовью. Она слабо улыбнулась мне, а маленькие солнца в глазах сияли все ярче и ярче, затопляя всю радужку растопленным золотом.

Улыбка промелькнула и исчезла, словно радуга после дождя, одарив меня мгновением счастья, и взгляд ярко-желтых уже глаз стал бесстрастным и спокойным, но я ничего не понимал, не хотел понимать, продолжая бережно сжимать ее в объятиях.

Слегка повернув голову, она долгим взглядом посмотрела на замерших ариев — беспризорных отныне людей-лис, изучая их, словно оценивая. Вот она сделала попытку приподняться и я, начав помогать ей в этом, наткнулся на холодный предупредительный взгляд. Она поднялась сама, молча, и замерла — хрупкая девушка в окровавленном белом платье перед лицом смятенной толпы оборотней, чужих ей по рождению, близких ей по духу. Она просто стояла и бестрепетно смотрела, вбирая в себя свечение их глаз, их надежды и чаяния, их ужас и злость. Она уже любила их, словно заботливая мать своих детей, и лисы почувствовали изменение, единодушно склоняя перед ней головы, опускаясь перед ней на колени.

Вот она вскинула руки, и одежда ее изменилась, превращаясь в роскошное бирюзовое платье, гладкое и облегающее ее стройную фигуру, как вторая кожа. Ледяное прекрасное лицо и пышные светлые волосы водопадом до пояса — перед нами стояла не жертва, но Властительница, наделенная знаниями и колдовской мощью своего отца, воскресшая к жизни… Но, уже не как человек, ибо ничего доброго и человеческого я не видел в ее спокойном, отрешенном взгляде, безразлично скользившему по моему лицу. Перед нами гордо и непреклонно стояла единовластная глава клана Лис. Вот и всё… и не за что больше бороться. Звезды, и пустыня в них — ее сердце заледенело, едва успев вспомнить самое себя. И что ждет нас дальше?

Эпилог

— Мальчишка! — сам себе говорил безумно старый Белый лис, любуясь на свое отражение в зеркально гладких водах мелкого горного озерца. — Ну, каков наглец, какой пройдоха! Обжулил меня? Эх, стар я становлюсь, стар и немощен! — и он хихикал, вывалив набок язык, а из озера ему во всю пасть улыбался гигантский хрустальный дракон.

И смеялись бесконечно мудрые бесцветные глаза:

— «Долг без любви не радует (печалит). Истина без любви делает человека критичным (зависимым от критики). Воспитание без любви порождает противоречия. Порядок без любви делает человека мелочным. Предметные знания без любви делают человека всегда правым. Обладание без любви делает человека скупым. Вера без любви делает человека фанатиком. Горе тем, кто скуп на любовь. Зачем жить, если не для того, чтобы любить?»[102] Пусть мальчик идет по пути любви, тем более интересно будет наблюдать за ним… Я вспомню о нем, когда придет срок, я всего лишь попрошу у него отдать мне долг, обещанный по собственной воле и по своему желанию.

* * *

Беспечные кипенно-белые облака едва заметно плыли за окном, даря целительный покой.

Слабые полупрозрачные руки, недвижно лежащие поверх одеяла, чуть заметно дрогнули; затрепетали ресницы над ввалившимися темными глазами; запищал датчик, на котором пиками заплясали зеленые волны.

— Где она? — позвал чуть слышный голос, и старая женщина в черном кимоно, стремительно отойдя от окна, взяла безвольные ладони в свои.

— Kinishi nai[103], Кеншин, — ласково гладила она длинные пальцы. — Вернее было бы спросить «где ты сам»? Ты в безопасности теперь. И постарайся забыть все, что случилось…

— И все же — я в больнице теперь?! Тогда — где она? Что произошло?!

Женщина поджала губы, и, немного помолчав, сказала.

— Это была магия… Ты познал темную сторону синто, и совершил все возможные ошибки, несмотря на свою подготовку… мой внук. И мы никак не могли найти тебя — ты был на другой стороне мира… Тебя отыскали в последний момент, когда мы уже думали, что потеряли тебя… Ты потерял много крови, но теперь все будет хорошо.

— O-yurushi kudasai[104], - прошептали синеватые губы, — я очень виноват. Я не понял сначала, а потом… потом запретил себе понимать. — Он помолчал немного, а потом спросил. — Кто нашел меня? Кто смог пройти туда?

— Нам помогли, Кеншин… Тебе помогли… Тот желтоглазый gaijin, Дэв, что приезжал за девушкой-hyoeyu — он вернулся, чтобы помочь и действительно помог… И мы будем благодарны ему до скончания веков. А она ушла от нас навсегда, хотя и мнится моим старым глазам, что вы еще можете встретиться, вот только к добру ли будет такая встреча?

В ответ на умоляющий вопросительный взгляд она продолжала.

— Она ушла к ним, к Истинным, и, похоже, что мы зря опасались за ее жизнь — они не причинили ей вреда, в отличие от тебя, — тяжелый судорожный вздох, и она опустила глаза.

— Кто он? — Кеншин вздрогнул, непроизвольно сжимая кулаки.

— Один из них, как ты понимаешь, хотя и не такой… Его тропа ведет за ней уже очень давно, так давно, что прошлое теряется во тьме прошедших лет. Этот желтоглазый gaijin очень любит ее, — старая женщина в черном кимоно задумчиво подняла глаза вдаль, глядя на облака. — Очень… Такого сильного чувства мне никогда не довелось испытать, но может быть это и к лучшему. Эта страсть выжигает без остатка, забирая половину души, мечущейся от разлуки, и счастливой только от близости любимого…

— Оbaa-chan… не стоит.

— В танце двух связанных сердец нет места третьему, Кеншин. Тебе следует принять это, потому что их судьбы оказались сплетены задолго до твоего явления в этот мир. Я говорю это, чтобы излечить тебя сейчас, пока еще не слишком поздно…

Он молчал в ответ.

* * *

Я стремительно шла по облакам: притворно пунцовеющим нежным румянцем от первых поцелуев утренней зари; по молочно белым облакам, пронизанным светом жаркого полудня; по вечерним облакам, расцвеченных радугой заката. Последние долги короткой человеческой жизни, долги, перед теми, кого я любила когда-то…

Я вымолила это прощание у самой себя. Хоть на краткое мгновение стать прежней, хоть на единое мгновение взглянуть на недальнее прошлое по-человечески.

Долг первый, очень грустный.

Серые сумерки обезличивали очертания маленького поселения, притаившегося в глуши приморской тайги, и покосившаяся от времени калитка на заборе, у маленького дома на обочине, беспризорно болталась в проржавевших петлях. Маленькая сухонькая старушка сидела за микроскопическим обшарпанным столиком в кухоньке, опустив голову на руки, а на плите пел одинокую песню позабытый чайник. Подойти, обнять, прижать к себе — я хотела немного, но от моих объятий бессильно склонилась набок седая голова с навеки застывшим взглядом любимых глаз, упали руки… Вот и все, такова плата. Лишь бесконечный свист чайника навеки застрял в памяти…

Долг второй, неоконченный.

Мерцающие фонари, выстроившиеся вдоль вишневого ручья, подмигивали мне, будто добрые друзья, игриво убегая цепочкой огоньков в темнеющий вечер. Он шел мне навстречу: уверенно, не ускоряя шаг. Шел так твердо, словно наверняка знал, что встретит меня здесь и сегодня. И я это знала. Мой добрый друг — бледное лицо и бесконечно добрые глаза сфинкса.

— Konban wa[105], - улыбнулась я ему.

— Добрый вечер, Аврора, — эхом ответил он на моем родном языке, — я знал, что ты вернешься ко мне.

Я покачала головой:

— Я ненадолго, Кеншин. Только сказать «sayonara»[106].

— И это я знал… — он помолчал, и грустно добавил: — А еще я точно знаю, что когда-нибудь ты вспомнишь свои слова, и изменишь «sayonara» на «ja na»[107].

Мы тихо брели от одного светлого круга, таинственно подсвечивающего прихотливо изогнутые ветви вишен, к другому. Свет и тень, и снова свет.

— Ты оставила у меня свои вещи, — заботливо сказал Кеншин, — и мой подарок… — он извлек из внутреннего кармана куртки маленькую резную шкатулку.

Я неловко взяла ее в руки, чувствуя ладонями тепло дерева, согретого на его груди. Что мне с ней делать? Что делать с ним, с его странной привязанностью, которая непостижимым для меня образом теперь сияет в его глазах. Там, где раньше чуть теплилась.

— Прощай, Кеншин, — я сжала теплую коробочку в руках, — я должна идти. Я должна.

Он вдруг наклонился ко мне, и мир вспыхнул радугой, когда я непроизвольно отшатнулась и полетела куда-то сквозь пространство, еще не умея в полной мере контролировать свою силу… Еще чувствуя вкус его поцелуя на своих губах

Долг третий, дружбы.

Казенная синяя краска подъезда, местами осыпавшаяся штукатурка, похабные надписи на стенах — самая обычная штампованная пятиэтажка, ликом своим способная изуродовать самый прекрасный город в мире, самую чудесную и родную, самую суровую и нескладную страну, которую я нежно любила когда-то. Я и сейчас люблю ее необъятные просторы и вольный ветер, настежь открытых, непостижимых для других культур, людей. Когда-нибудь я обязательно вернусь сюда, когда-нибудь… Ибо, чтобы что-то менять к лучшему, надо это любить, любить прежде всего.

В освещенном квадрате распахнутой двери — взлохмаченная голова моего друга. Глаза, радостно расширяются, и он бросается обнимать меня:

— Аврора! Ну где же ты была?! Мы с ума сходили! Я сходил с ума…

— Привет, Макс! — я улыбнулась, по-братски чмокнув в небритую щеку: — Ты всегда был мне замечательным другом, ты всегда им останешься. Я вернулась, чтобы проститься, потому что должна уехать… Меня пригласили на работу в Европе, и я вернулась совсем ненадолго. У меня все хорошо теперь, и скажу тебе больше: у тебя тоже все будет хорошо, я точно знаю.

За его плечом скромно замерла худенькая симпатичная девушка, недоуменно хлопающая ресницами.

— Да, у тебя все будет теперь хорошо, — удовлетворенно заметила я.

Долг четвертый, нарицательный.

Закрытый ночной клуб, сбивающие с ног ритмы музыки и змеей извивающаяся стройная девушка в миниатюрном облегающем платье среди массы молодежи, кичливо старающейся перещеголять друг друга прическами, одеждой, выходками, эпатажем…

— Привет, Жека! — я делаю шаг навстречу.

— Привет! — на шаг отступает она, — а я не сомневалась, что ты хорошо устроишься. Так хорошо, что даже забудешь своих друзей. Ну, удачи тебе, подруга.

— И тебе удачи, охотница! — лукавой лисьей улыбкой улыбаюсь я ей.

Долг пятый, приручено-ответственный.

Небольшая уютная квартирка: засохшие цветы, пустой полосатый диван, забытая игрушка-мячик на полу… Я грохочу в соседнюю дверь так, что сдираю в кровь кулаки; я все давлю и давлю на пуговку звонка, будто она в чем-то виновата; я ураганом врываюсь в едва приоткрывшуюся дверь, снося с ног огромную женщину, и нежно подхватив на руки пушистое рыжее создание, говорю ему «Ты уже не одинок, я вернулась, малыш!». Кот шлет мне в ответ послание «Я обижен, страшно обижен — где ты была так долго?!», а сам уже счастливо мурлычет, всем тельцем прижавшись ко мне, такой большой, такой надежной, такой чужой теперь и изменившейся… Нет, малыш, я не смогу с тобой расстаться.

Долг шестой, самый трудный.

Идиллическая картина: бескрайние изумрудно-желтые поля, унизанные купами привольно разросшихся деревьев и аккуратные, без единой морщинки, полосы шоссе в обрамлении изумрудных же невысоких гор. Все настолько культурно-облагороженное, даже глубокое синее озеро справа, что вызывает у меня оскомину. Обширные ворота легко распахиваются от взгляда, но никто не спешит навстречу. Не видно ни охраны, ни прислуги, ни хозяев поместья, и я вольготно и неторопливо шествую по ухоженным лужайкам поместья, по аккуратным песчаным и каменным дорожкам, бездумно любуясь на всплескивающие фонтанчики.

Зачем я вернулась сюда?! Нужно бежать, скорее. Я не хочу себя терзать, но так надо.

Нет, все же бежать, бежать…

Он сам вышел навстречу, почувствовав мое приближение. Холодная сосредоточенность и собранность на любимом когда-то лице. И на мне маска тех же чувств, или не маска, и я действительно не хочу помнить, что он значил для меня?

— Я хочу проститься, мой принц. Навсегда, — ледяные слова и взгляд, как лед. — Я запрещаю тебе искать со мной встреч, эта — последняя.

— Я не могу проститься с тобой, Аврора. Я никогда не смогу, — ответил он, и безудержный смех начал распирать меня изнутри, прорываясь наружу, и вот я уже зло хохочу над его любовью, над его верой в меня и в возможность быть вместе… Ну, сколько можно, зачем?! Никчемный роман, когда-то загубивший меня… Нет спасения от древнего проклятья, не суждено быть продолжению. Я не стану жертвовать могуществом своего Рода ради пустой страсти, уже оставившей меня. И кто-то, поселившийся теперь в моей душе, по-хозяйски обосновавшийся там, растягивает мои губы в презрительной улыбке. Так нужно — все забыть…

— Ты хочешь уйти, ничего не оставив мне взамен, принцесса? Или точнее, Повелительница лис? — и он лукаво склонил голову набок хорошо знакомым мне жестом, улыбаясь в ответ на мой смех, отторгая этот жестокий смех от себя, будто его и не было. — Хотя бы память сердца. Подари мне танец, моя зачарованная царевна, — он подошел ко мне совсем близко, — моя kanyaa-ratna.

Обжигающие кожу объятья сильных рук и взметнувшиеся за его спиной мощные серебристые крылья закружили, властно подчиняя ритму танца, сводя с ума, дразня, вихрем унося все выше и выше к сияющему солнцу. Земля и небо сливались воедино, напевая прекрасную, чарующую музыку, и не было в целом мире ничего важнее теплого взгляда золотистых глаз.

— Нашим судьбам предопределено танцевать вместе, — прошептал он, склонившись к моему уху, и я, протянув к нему руку, невесомо провела самыми кончиками пальцев по щеке, линии скул, спутанным кудрям. Чтобы запомнить… чтобы в следующий миг вспыхнуть золотой искрой, растаявшей навсегда.

 © Copyright Лина Кадурова (Kadu Лина, liberty0704@mail.ru), август 2009 год. Авторские права защищены

Примечания

1

С. Ширанкова. Сборник стихов «Танцы на кончике иглы». Использованы «Боже, храни карнавал» и «К вопросу о безумии».

2

Там же.

3

Iishvará — господин, повелитель (санскрит).

4

Ex aequo et bon — по благой справедливости, исходя из нравственной нормы (лат.)

5

Pitár — отец (санскрит).

6

Aakarņaya — послушай (санскрит).

7

Aatmajaa — родная дочь (санскрит).

8

Aatmán — 1) душа; 2) собственное «я» (санскрит).

9

Atikŗişņa — очень черное, очень темное (санскрит).

10

Kanyaa — девочка, дочь (санскрит).

11

Andhakaara — мрак, тьма (санскрит).

12

Nunquam simpliciter fortuna indulget — судьба никогда не благоприятствует нам с подлинной искренностью (лат.).

13

Kathám — как? каким образом? (санскрит)

14

Consummatum est — свершилось (лат.).

15

Aatmaja — родной сын (санскрит).

16

Sic et simpliciter — так, и именно так (лат.).

17

Ekadáa — одновременно (санскрит).

18

Река Амур (Россия) имеет китайское название «Хэйлунцзян» — река Чёрного дракона.

19

Cum tacent, clamant — тем, что он молчит, он кричит (лат.).

20

Daijobu — я в порядке (япон.).

21

Arigato — спасибо (япон.).

22

Saraba — пока (япон. неформальный вариант).

ş23

Maatula — брат матери, дядя (санскрит).

24

Svargapatha — небесный путь (санскрит).

25

Jana — человек (санскрит).

26

А. Сент-Экзюпери. Цитадель.

27

Hopelessly I'll love you endlessly… I'll give you everything — Безнадёжно… Я буду любить тебя бесконечно… Я буду дарить тебе всё на свете (англ.) Текст группы Muse.

28

Uşás — утренняя заря (санскрит).

29

Munipuńgava — первый (лучший) из мудрецов (санскрит).

30

Kŗita-shaasana — с выполненным распоряжением (санскрит).

31

Kas tvaań paapam akarayat — кто побудил тебя совершить зло? (санскрит)

32

Sarvabhuutahita — счастье все существ (санскрит).

33

Quod petis est nusquam — того, к чему ты стремишься, нет нигде (лат.).

34

Hoc erat in fatis — так было суждено (лат.).

35

Е. Евтушенко. Неразделенная любовь.

36

Sú — хорошо (санскрит).

37

Pectus es quod disertos facit — сердце делает красноречивым (лат.).

38

Doumo arigatou gozaimasu — огромное вам спасибо (япон.).

39

Do itashimashite — не стоит благодарности (япон.).

40

Sumimasen — прости (япон.).

41

Cave ne cadas — берегись, чтобы не упасть (лат.).

42

Ashimoto no akarui uchi ni — букв. (иди), пока под ногами светло (япон.).

43

Ginkaku-ji — серебряный павильон (япон.).

44

Оkaerinasai — с возвращением домой (япон.)

45

Irrashaimase — добро пожаловать! (япон.)

46

Tadaima — я дома! (япон.)

47

Obaa-chan — бабушка (япон.).

48

Oka-san — мама (япон.).

49

Bishoujo — прелестная девушка, красавица (япон.).

50

Ho-ho kore do: jo — вся повседневная жизнь шаг за шагом — это и есть место тренировки духа (япон.).

51

Shinnen omedetou gozaimasu — с Новым годом! (япон.)

52

Ямамото Цунэтомо. Сокрытое в листве.

53

Яманоуэ-но Окура.

54

Футон — традиционный восточный хлопковый матрас.

55

Arigatou gozaimasu — большое спасибо (япон.).

56

Yokatta! — какое счастье! (япон.)

57

Kawaii — какая прелесть! (япон.)

58

Bikurishita! — ничего себе! (япон.)

59

Kiba — солнце (япон.).

60

Gaikokujin — иностранец (япон.).

61

Hyoeyu — изгнанник, отверженный (япон.).

62

Kitsune — лисы (япон.).

63

Ямамото Цунэтомо. Сокрытое в листве.

64

Ямамото Цунэтомо. Сокрытое в листве.

65

Ёкаи — общее определение демонических сущностей в японской мифологии.

66

Дайдодзи Юдзан. Начальные основы воинских искусств.

67

Gaijin — иностранец (япон.).

68

Oto-san — отец (япон.).

69

Naruhodo — я понимаю (япон.).

70

Kimi-wa boku-no kokoro-wo nusunda! — ты украла мое сердце! (япон.)

71

Do you speak English? — вы говорите по-английски? (англ.)

72

Deutsch — немецкий? (нем.)

73

Parlez-vous français? — вы говорите по-французски? (фр.)

74

Koibito — возлюбленная; подруга (япон.).

75

Моно — духи всех живых и неживых природных объектов (лес, горы, реки) в синтоизме.

76

Shŗigaalas sińhas — шакал и лев (санскрит).

77

Evam astu iti, anyathaa yuddhaaya gacçhati — да будет так, в противном случае он пойдет на битву (санскрит).

78

Kanyaa-ratna — девушка-сокровище (санскрит).

79

Лао-Цзы. Книга о Пути и Силе.

80

Лао-Цзы. Книга о Пути и Силе.

81

Tvayi rakşitari (sati) mama bhayań na asti — пока ты являешься (моим) защитником, (у меня) нет страха (санскрит).

82

Ten wa mizukara tasukaru mono о tasuku — небо помогает тем, кто сам себе помогает (япон.).

83

Suki da — я люблю тебя (япон.).

84

Raaja-kanyaa — дочь царя (санскрит).

85

Лао-Цзы. Книга о Пути и Силе.

86

Aatmán — 1) душа; 2) собственное «я» (санскрит).

87

Andhakaara — мрак, тьма (санскрит).

88

Loká — мир, вселенная (санскрит).

89

Utkŗşţavedana — жених высшей касты (санскрит).

90

Concedo — уступаю (лат.).

91

Svaagat — Приветствую (санскрит).

92

Paapam akaroH — ты совершаешь грех (зло) (санскрит).

93

Andhakaara — мрак, тьма (санскрит).

94

Aatmaja — родной сын (санскрит).

95

Лао-Цзы. Книга о Пути и Силе.

96

Vivaahá — брак, супружество (санскрит).

97

Vidhi — обряд, ритуал (санскрит).

98

Sińha — лев (санскрит).

99

Svargapatha — небесный путь (санскрит).

100

Пурушамедха — жертвоприношение человека в индуизме.

101

Dhaarmika — справедливый закон (санскрит).

102

Лао-Цзы. Книга о Пути и Силе.

103

Kinishi nai — не волнуйся об этом (япон.).

104

O-yurushi kudasai — простите меня (япон.).

105

Konban wa — добрый вечер (япон.).

106

Sayonara — прощай (япон.).

107

Ja na — до встречи (япон.).

Content

Лина Kadu (Кадурова)
То, что видишь сердцем

Пролог

Глава 1. Возвратить прошлое

Глава 2. Опровергая карму

Глава 3. Танцующие на вулкане

Глава 4. О ком грустить

Глава 5. Тень кицунэ

Глава 6. Верхом на северном ветре

Глава 7. Возвращаясь к истокам

Глава 8. Жребий брошен

Глава 9. Пурушамедха

Эпилог

Примечания