Александр Гольдфарб

Быль об отце, сыне, шпионах, диссидентах и тайнах биологического оружия

Елизавете Кузнецовой

Предисловие

Чем ближе течение времени приближает меня к закономерному концу, тем четче я вижу перед собой персонажей моей истории, хотя иных уж нет на свете. В стране моего воображения они мирно уживаются с теми, кто останется после меня, – моими детьми, внуками и их еще не родившимися детьми; тут все они современники. Но, как только меня не станет, половина исчезнет вместе со мной, а те, кто останется, ничего не будут знать о тех, кто ушел, – ведь они никогда не встречались, кроме как в моих недолговечных снах. Как сказал поэт в стихотворении, запомнившемся со школьных лет,

У каждого – свой тайный личный мир.

Есть в мире этом самый лучший миг.

Есть в мире этом самый страшный час,

но это все неведомо для нас.

И если умирает человек,

с ним умирает первый его снег,

и первый поцелуй, и первый бой…

Все это забирает он с собой.

Таков закон безжалостной игры.

Не люди умирают, а миры.

Людей мы помним, грешных и земных.

А что мы знали, в сущности, о них?[1]

Эта книга – попытка перехитрить «закон безжалостной игры», донести до детей, внуков и последующих поколений подлежащий забвению мир, который был для меня столь же реален, сколь будет их жизнь, когда им доведется это читать. Не знаю, насколько это заинтересует всех остальных, но уверен, что моя целевая аудитория вспомнит меня добрым словом. Ибо я сам много бы дал, чтобы прочитать жизненный отчет, скажем, моей прабабушки. Но та, увы, обо мне не подумала и ничего такого не написала.

* * *

Все описанные здесь события и действующие лица подлинные и выступают под своими именами. Их разговоры переданы так, как они запомнились мне или непосредственным участникам, мне их пересказавшим или описавшим в мемуарах, интервью и т. п. Особенно хочу упомянуть три книги других участников этих событий:

Nicholas Daniloff «Of Spies and Spokesmen: My Life as a Cold War Correspondent»;

Милтон Бирден, Джеймс Райзен «Главный враг. Тайная история последних лет противостояния ЦРУ и КГБ»;

Игорь Домарадский «Перевертыш».

Я благодарен всем, кто поделился со мной информацией или прочитал рукопись. Я вдвойне благодарен моему отважному издателю, решившемуся взять эту книгу в сии непростые времена. Пока я ее писал, в моем сознании росло набоковское «слепое пятно»[2], а теперь получается, что оно не столь уж непроницаемо. Это вселяет надежду.

Больше всего я обязан моим разбросанным по свету друзьям и семье – от Москвы до Ашкелона, Лондона, Нью-Йорка и Сан-Диего, которые на протяжении многих лет настаивали, чтобы я изложил эту историю на бумаге.

Часть I. Освобождение

Глава 1. Везение деда Гриши

В прежние времена, до Большой Войны, до моего рождения, дедушка Гриша много ездил по свету по делам мировой революции. Время от времени в этих поездках его сопровождали бабушка и маленькая мама: их путешествия запечатлены на черно-белых фотографиях в нашем семейном альбоме, толстом томе в кожаном переплете, который я люблю разглядывать; вот моя мама лет четырех с молодой бабушкой во дворе советского консульства в Стамбуле; вот она, лет десяти, с теннисной ракеткой в группе ухоженных детей в летнем лагере в Италии, а вот в Берлине как раз перед тем, как все посольские дети были отправлены обратно в Москву, когда к власти пришел Гитлер.

– Мама, ты видела Гитлера? – спрашиваю я, глядя на фотографию. То, что мама жила рядом с логовом Гитлера, наполняло мою четырехлетнюю душу благоговением и трепетом. Гитлер был страшным чудовищем, с которым родители вступили в смертный бой на берегу великой реки Волги. Чудовище было разгромлено в пух и прах, но мой отец потерял в этом сражении ногу. Так он стал инвалидом войны. Уничтожив Гитлера, родители завели меня.

Мы втроем занимаем вторую по величине комнату в дедушкиной квартире, в трехэтажном доме прошлого века в центре Москвы. Раньше вся квартира принадлежала только бабушке, дедушке и маленькой маме, а теперь в ней живут четыре поколения нашей семьи. Наша с папой и мамой комната называется «большой спальней» в знак того, что когда-то она служила таковой для бабушки и дедушки. Самая большая комната – до сих пор именуемая гостиной – теперь принадлежит дедушке Грише и бабушке Мэри.

В спальне поменьше, которая в старину была маминой детской, живет Бабушка Старенькая – горбатая, седая и в самом деле очень старая. Она часами что-то бормочет, склонившись над древней книгой с незнакомыми буквами. По субботам она зажигает свечку и дает мне пятак. Я не понимаю смысла субботнего ритуала, который Бабушка Старенькая называет «молитвой», – я только знаю, что дедушке это не нравится и он называет это не менее странным словом «анахронизм».

Бабушка Старенькая происходит из эпохи капитализма. Она так и не встроилась в новую эру социализма и прогресса. С того дня, как ее восемнадцатилетняя дочь – моя бабушка – убежала из дома с дедушкой, девятнадцатилетним красноармейцем, она смирилась с тем, что нравы нового века расходятся с ее традициями. Но она упрямо продолжала зажигать субботнюю свечу в задней комнате, за плотно закрытыми дверями.

Седьмая жительница квартиры – моя няня Нюра, простая крестьянская девушка, которая спит в коридоре, ведущем на кухню, где обитает наш кот Колбасник. Нюра приехала из деревни, где живут ее родители и множество братьев. Она присматривает за мной, пока папа работает в своей лаборатории, а мама учится в медицинском институте. За это Нюра получает жалование, которое хранится в жестяной коробке под матрацем, – это ее приданое, которое мы иногда вместе пересчитываем. Нюра говорит, что ей скоро повысят зарплату, потому что у меня будет новый братик или сестричка. Еще она говорит, что мы буржуи, потому что живем в отдельной трехкомнатной квартире. Мой лучший друг Толик, например, как и большинство людей, живет в коммуналке, в подвале нашего дома, в крохотной комнате с мамой, старшим братом, бабушкой и дедушкой. Для меня остается загадкой, как они впятером ухитряются там спать, не говоря уже о том, что они делят ванную и кухню с пятью другими семьями. Я стесняюсь нашего богатства, и мне не нравится, когда нас называют буржуями. Как они смеют, когда мой дед воевал с буржуями в Гражданскую войну! Но мне нравится, когда дедушка Толика, наш дворник, снимает шапку и называет моего дедушку полковником.

Каждый день мы с Нюрой ходим на одну из ближайших детских площадок: в Советский сад между Моссоветом и Институтом марксизма-ленинизма, или в скверик перед Большим театром, или на Страстной бульвар. Это внешние пределы моего мира, центр которого – наш дом: Столешников переулок, дом 16, в пяти минутах ходьбы от Самого Главного Места на Земле – Кремля, где живет товарищ Сталин. Находясь так близко к товарищу Сталину, я ощущаю свою исключительность, уверенность и спокойствие.

Вечером 12 декабря 1951 года дед Гриша пришел домой, как обычно, поздно. В те времена все государственные учреждения приспосабливались к графику товарища Сталина, который заканчивал работу далеко за полночь. Стараясь не разбудить домочадцев, дедушка тихонько пробрался в свою комнату. Через пятнадцать минут позвонили в дверь.

– Милиция! – раздался голос, и в квартиру вошли семеро: капитан и лейтенант в фуражках госбезопасности с синим околышем, человек в штатском, двое солдат, а также понятые: дедушка Толика и дворник из соседнего дома.

Арест дедушки остался в истории семьи в виде почти кинематографической последовательности сцен, пересказанной бесчисленное количество раз в пяти поколениях по всему миру, начиная от дома Гриши в Столешниковом и заканчивая его внуками и правнучками в Лондоне, Израиле и Калифорнии. Вслед за вступительной картиной у входной двери в квартиру вторым эпизодом этого кино стало прощальное рукопожатие Гриши с моим отцом и его последняя фраза перед тем, как его увели: «Увы, ты был прав, Давид. Позаботься о семье».

Это был значительный жест со стороны Гриши, потому что они с отцом практически не разговаривали с тех пор, как за несколько недель до этого папа предсказал, что тесть будет арестован. Тогда Гриша ему не поверил; он был убежденным коммунистом; это казалось ему невероятным.

Сцена третья: Бабушка Старенькая, изводящая солдат частыми позывами в туалет; каждый раз, когда кто-то из них провожает ее туда, она воздевает руки к небу и восклицает: «Не понимаю, он на них работает, а они его арестовывают!»

И следующий эпизод: отец спорит с человеком в штатском из-за описи имущества, подлежащего конфискации. Папа сохранил присутствие духа благодаря своему военному опыту. Как ветеран войны, он имел определенный статус в глазах людей в погонах и сразу перешел в наступление.

– Хочу официально заявить, что многие вещи в этой квартире принадлежат проживающей здесь гражданке Алейниковой, – он указал на бабушку. – Она, хотя и является гражданской женой арестованного, но их брак не зарегистрирован и имущество раздельное. Пожалуйста, зафиксируйте это в протоколе.

Лет через 70 после тех событий, разбирая семейный архив, мы с сестрой наткнулись на любопытный документ – это был пожелтевший от времени машинописный листок с круглой советской печатью: решение районного суда по иску моей бабушки к райфинотделу с требованием исключить из конфискованного имущества «как лично ей принадлежащие, пианино „Шредер”; пишущую машинку „Континенталь”; часы карманные; сочинения В.И. Ленина 33 тома и сочинения И.В. Сталина 13 томов». Суд счел бабушкины претензии обоснованными и постановил вернуть ей пианино, пишущую машинку и часы, а «в остальной части иска отказать».

Ай да папа! Отсудить в разгар террора пианино и пишущую машинку у КГБ – это его стиль! Бабушка, человек тихий и неконфликтный, не смогла бы такого провернутъ. Машинка и пианино с тех пор стали особо ценными семейными реликвиями – они уцелели в катастрофе 1951 года. Сочинения Ленина и Сталина пропали безвозвратно. А найденный 70 лет спустя документ позволил нам с точностью установить день ареста деда – 12 ноября 1951 года и день осуждения – 8 августа 1952 года. То есть под следствием он провел 9 месяцев.

* * *

По большому счету, в тех событиях не было ничего необычного. С 1930-х по 1950-е эта стандартная пьеса разыгрывалась в бесчисленных домах по всей России: звонок в дверь, арестованного уводят, а домашние сидят вокруг стола под охраной («Руки на стол!»). Затем следует 12-часовой обыск, хруст рассыпанной по полу крупы, горы книг на подоконниках и разлетающийся по всей квартире пух из пропоротых штыком подушек.

Что касается меня, то я заснул после получасового сидения за столом, и капитан смягчился и разрешил уложить меня в постель. Я хорошо помню свой восторг на следующее утро, когда, проснувшись, обнаружил в квартире полнейший хаос и двух солдат с настоящими винтовками и блестящими острыми штыками. К этому времени родители договорились, как объяснить мне происходящее: солдаты с дедушкиной работы помогают нам ремонтировать квартиру, а сам дедушка уехал лечить спину на бальнеологический курорт «Цхалтубо» в Грузии. С тех пор выражение «лечиться в Цхалтубо» стало крылатым семейным выражением.

На следующий день после ареста деда Гриши уволилась моя няня Нюра, ибо девушке рабоче-крестьянского происхождения не подобало жить у «врагов народа». Уходя, она сильно хлопнула дверью, отчего небольшой бюст Сталина упал с полки прямо мне на голову. Родителей не было дома, и бабушка отвела меня, в крови и слезах, в ближайшую поликлинику.

– Ему на голову упал бюст Пушкина, – объяснила она врачу.

– Это был бюст товарища Сталина, – поправил я сквозь слезы.

– Нет, это был Пушкин, – сказала бабушка таким тоном, что дальше спорить не стоило. Доктор кивнул и записал Пушкина: обоим не хотелось вмешивать в это дело имя Вождя. На рану наложили скобки, и 70 лет спустя шрам все еще там. С тех пор мой излюбленный аргумент, когда я затрудняюсь объяснить свое поведение: «Что вы от меня хотите? Когда мне было четыре года, меня по голове ударил Сталин!»

С уходом Нюры родители не решились отдать меня в детский сад: история с лечением дедушки в Цхалтубо не продержалась бы там и дня, а они хотели по возможности уберечь меня от травмы разговоров о дедушке – враге народа. В конце концов, бабушка записала меня в частную «дневную группу» – так называли стайки дошкольников, проводивших несколько часов в день на сквериках Бульварного кольца под присмотром «руководительниц», которые заодно обучали своих подопечных каким-нибудь полезным навыкам. Моя руководительница, круглолицая дама по имени Рашель Исаковна, была моим первым учителем английского языка. Она родилась в Филадельфии и говорила по-русски с акцентом. Много лет назад, во время Большой депрессии, она последовала за своим мужем– американским коммунистом в Советский Союз. Потом муж был расстрелян как троцкист-уклонист, а Рашель Исаковна отсидела десять лет в лагере для жен врагов народа. После освобождения она зарабатывала на жизнь, обучая английскому языку детишек из хороших семей. Раз в неделю Рашель Исаковна приходила к нам на обед, и я должен был демонстрировать бабушке свои успехи, декламируя стишки на английском языке.

* * *

В январе 1952 года пророчество Нюры сбылось: у меня родилась сестричка Оля, и меня переселили в столовую к бабушке, где она жила одна после отъезда деда Гриши в Цхалтубо. Мама была теперь занята моей сестрой и своими медицинскими экзаменами; папа писал диссертацию по микробиологии. В основном мной занималась бабушка.

Бабушкино имя Мэри звучало странно для русского уха – не Мария или Маша, а Мэри, на иностранный манер. На самом деле она была Мириам, а в Мэри превратилась в Америке во время Великой Отечественной войны, когда дедушка работал вице-консулом в Сан-Франциско. Я не очень понимал, чем занимаются вице-консулы, но это определенно была захватывающая работа, судя по коллекции сокровищ, запертых в дедушкином столе в ожидании его возвращения из «Цхалтубо». Иногда бабушка открывала стол, и мы рассматривали сокровища: серебряный перочинный нож на змеиной цепочке, игрушечный автобус с надписью «Всемирная выставка в Нью-Йорке, 1939 год», индейского божка с тремя парами крыльев и открытки – Ниагарский водопад, Большой Каньон, мост Золотые Ворота. Мы искали эти места на карте, и бабушка в сотый раз рассказывала мне, как они с дедушкой возвращались домой из Америки на большом белом пароходе, за которым охотились японские подводные лодки, и как им потребовались две недели пути на поезде, чтобы добраться из Владивостока в Москву через Сибирь по зеленой линии, прочерченной карандашом на дедушкиной карте.

Вместе с бабушкой мы бегали по делам. Мы ходили в букинистический магазин, чтобы продать книги из дедушкиной библиотеки, и в антикварный магазин, куда относили предметы из постепенно уменьшающейся коллекции американских вещей: зарплаты папы не хватало, чтобы прокормить всех нас. Однажды бабушка взяла меня с собой, чтобы отправить посылку дедушке в «Цхалтубо», и я помню длинную очередь грустных женщин и солдата в окне, который взял посылку. Мне было уже пять, и, видимо, я задавал слишком много вопросов, так как бабушка больше не брала меня с собой в ту очередь.

* * *

21 декабря 1952 года, почти через год после отъезда деда Гриши, вся страна праздновала 75-летие товарища Сталина. Я любил товарища Сталина. Его доброе лицо улыбалось мне сквозь усы с плакатов со всех сторон. Каждый день по дороге в группу Рашель Исаковны мы проходили мимо красного здания с колоннами, в котором располагался Музей подарков Сталину, где были выставлены подарки, которые Вождь получал со всего света. Однажды я уговорил бабушку зайти внутрь. Перед глазами предстали несметные сокровища – экзотические сабли, ружья, коврики с вышитыми золотом революционными сюжетами и портреты самого товарища Сталина: вот он молодой революционер, окруженный соратниками, вот – стоит в одиночестве на вершине горы, напряженно вглядываясь в бескрайние просторы, вот – на поле боя в окружении своих храбрых военачальников, а здесь – снова один, склонившись над картой в Кремле, с трубкой в руке. Но самым впечатляющим экспонатом был сияющий никелем «Роллс-Ройс» за красной лентой – подарок британских пролетариев.

– Товарищ Сталин – очень скромный человек, – объяснил экскурсовод. – Каждый день он получает подарки со всего света, и все их отдает в наш музей. Мы планируем открыть специальный отдел ко дню его рождения.

Мне не терпелось вернуться домой, где я побежал к шкафу, в котором хранились мои собственные сокровища, и выбрал самое ценное – коробку, усыпанную ракушками, которую папа и мама привезли мне из отпуска на Черном море. В коробке под стеклянной крышкой лежал сказочный лакированный краб.

– Что это? – удивилась бабушка, когда я поставил краба на кухонный стол перед ней.

– Это товарищу Сталину подарок на день рождения, – объяснил я.

На мгновение бабушка задумалась: «Давай обсудим это с твоим отцом», – сказала она.

В тот вечер родители и бабушка провели совещание за закрытыми дверями, после чего мы с мамой завернули краба в почтовую бумагу и написали адрес: «Москва, Кремль, товарищу Сталину (на день рождения)».

– Завтра утром отвезу это в Кремль и сдам в регистратуру, – сказал папа.

– А можно я с тобой? – попросил я.

– Детей в Кремль не пускают, – отрезал папа. – Марш в кровать!

* * *

Вскоре после отсылки краба тревожные события всколыхнули мое в целом безоблачное существование; в течение одного дня я сделал два поразительных открытия: во-первых, я узнал о существовании евреев, а через несколько часов – что сам принадлежу к этому таинственному племени. Между первой и второй новостью я был яростным антисемитом.

О евреях я узнал от Толика, который рассказал мне, что госбезопасность поймала группу шпионов, переодетых врачами, которые планировали отравить товарища Сталина. Заговорщики назывались евреями. Дедушка Толика сказал, что их повесят на Красной площади.

В этот день взрослые во дворе только и обсуждали новость о «деле врачей»[3], повторяя официальное сообщение, звучавшее загадочно и очень страшно: «… Дегенераты рода человеческого, осквернившие священное знамя науки…». Я живо представил себе зеленолицых дегенератов с налитыми кровью глазами и длинными кривыми носами – такими обыкновенно изображали врагов на плакатах агитпропа, – как они топчут священное знамя, а потом пробираются в Кремль с ядовитым зельем для товарища Сталина в своих цепких когтях. За евреями на плакатах маячила ужасная рептилия с надписью «ЦРУ» на чешуйчатом туловище.

В тот вечер за ужином я радостно сообщил всем, что товарищу Сталину ничего не угрожает, а евреев повесят на Красной площади. Мое объявление было встречено мертвой тишиной. После ужина папа повел меня в спальню. Он сказал мне, что евреи – это не тайная группа заговорщиков, а народ, такой же, как русские, китайцы или татары.

– Ты должен понимать, – сказал папа, – что и среди евреев есть плохие люди и это они замышляли убийство.

Он немного поколебался, а затем сообщил мне, что все в нашей семье, включая меня, – тоже евреи. Это был шок, который довел меня до слез.

– Но почему же мы евреи? – запротестовал я. – Мы русские! Мы говорим по-русски, и китайцы и татары выглядят по-другому, а мы ведь нет.

– Ты еврей, потому что твои родители евреи, – сказал папа и показал паспорт. – Читай сам.

Я недавно научился читать и был рад продемонстрировать свое искусство. Под папиной фотографией было пять строчек:

Фамилия: Гольдфарб

Имя: Давид

Отчество: Моисеевич

Дата рождения: 5 декабря 1918 г.

Национальность: еврей.

Я потребовал предъявить паспорта мамы и бабушки и, убедившись, что они тоже евреи, задумался.

– Толик – еврей? – спросил я.

– Нет, он русский, – ответил папа.

– А товарищ Сталин – еврей или русский?

– Он не еврей и не русский, – торжествующе заявил папа. – Он грузин. И его настоящая фамилия Джугашвили, а Сталин – его партийный псевдоним.

Открытие, что товарищ Сталин тоже не русский, меня немного утешило, но на всякий случай я настоял, чтобы родители разрешили мне в ту ночь спать в их комнате, на раскладушке между их кроватью и кроваткой моей сестры.

* * *

Товарищ Сталин скончался через два месяца после этого, погрузив всю страну в глубокий траур.

– Ох, отец родной, на кого ты нас покинул! – причитала во весь голос во дворе бабушка Толика.

Но, в отличие от царя-батюшки – отца нации в прежние времена, покойный вождь не оставил наследника, только усилив смятение осиротевшего народа. Его ближайшие соратники в Политбюро – товарищи Маленков, Молотов, Хрущев и Берия, которые служили таким подходящим фоном для эпической фигуры Вождя, – не могли занять его место в сердцах и умах ни по отдельности, ни коллективно.

– Бабушка, как ты думаешь, кому достанутся подарки товарища Сталина? – спросил я, разглядывая портреты членов Политбюро в специальном выпуске «Правды». Для меня было очевидно, что ни одному из них не по силам сохранить сокровища: величественный товарищ Сталин в черной рамке в маршальском мундире занимал всю первую полосу, тогда как его соратники едва заполняли полстраницы, даже если собрать их всех вместе. Товарищ Берия выглядел по-совиному в своем пенсне, товарищ Маленков напоминал жирного бурундука, товарищ Хрущев своей лысиной и круглым лицом напоминал луковицу, а неуклюжий пушок под носом у товарища Молотова явно не шел ни в какое сравнение с роскошными сталинскими усами. Нет, я не мог никого из них полюбить, как любил его. Мне стало жаль моего краба, и я заплакал. На следующее утро папа принес краба домой, сказав, что подарки товарища Сталина отправляются обратно первоначальным владельцам. Как я узнал много лет спустя, папа соврал: краб все это время пролежал в кладовке его лаборатории.

Гроб с товарищем Сталиным стоял в Колонном зале Дома союзов, за углом от нашего дома. Центр города был оцеплен, но все москвичи хотели отдать Вождю последний долг, и за бульварным кольцом собрались огромные толпы. Единственный путь к центру для них был через Трубную площадь, и там на выходе образовалось узкое место из-за притока толпы с трех сходящихся бульваров, в то время как военные грузовики блокировали выезды на боковые улицы. В давке на Трубной погибли сотни людей. Это происходило всего в нескольких кварталах от нашего дома, но мы об этом не знали.

Три ночи подряд я слышал, как люди идут по крыше нашей квартиры – мы жили на верхнем этаже, – пытаясь обойти толпу и пробраться в Колонный зал. Естественно, я тоже хотел попрощаться с товарищем Сталиным. В конце концов, мама уступила моим мольбам. Мы слились с потоком скорбящих, переживших две ночи очередей и ужас Трубной. Протиснувшись между рядами солдат, мы прошли два квартала по Пушкинской до Дома союзов и вошли в громадный зал. Свет был притушен, играла тихая торжественная музыка. И там я увидел товарища Сталина в гробу, утонувшего в море цветов, охраняемого солдатами с блестящими штыками, напомнившими мне ночь, когда дедушка уехал в «Цхалтубо». Выйдя из зала, мы благополучно добрались до дома, миновав три контрольно-пропускных пункта с помощью маминой прописки. В ту ночь я впервые видел, как папа кричал на маму: «Только сумасшедший станет выходить из дома с ребенком в такое время!» Может быть, он знал о том, что произошло на Трубной?

* * *

Несколько недель спустя выяснилось, что с врачами-евреями вышла ошибка. Папа зачитал сообщение за ужином: соратники товарища Сталина выпустили врачей из тюрьмы, а товарищ Берия наказал сотрудников госбезопасности, применивших к ним «недопустимые методы».

– Папa, что такое «недопустимые методы»? – спросил я.

– Это когда тебя заставляют признаться в том, чего ты не делал, – ответил папа.

– Значит, евреи не отравили товарища Сталина?

– То-то и оно, – сказал папа.

Еще папа сказал, что дедушка может скоро вернуться из «Цхалтубо». Но дедушка все не приезжал, а месяца через два раскрылся новый заговор: товарищ Берия «не оправдал доверия партии» и стал врагом народа, за что был арестован верными членами Политбюро – товарищами Маленковым и Хрущевым.

Берия, Берия

Вышел из доверия,

А товарищ Маленков.

Надавал ему пинков, –

кричал я вместе с другими мальчишками во дворе, бегая за Толиком, изображавшим Берию, и загоняя его в тюрьму из пустых деревянных ящиков.

* * *

Дедушка вернулся домой только в декабре 1953-го, через два года и месяц после ареста. Он предупредил бабушку по телефону, что собирается приехать. Это случилось днем – мамы и папы дома не было. Я помню, бабушка побледнела и опустилась на стул с телефонной трубкой в руке.

– Скоро придет дедушка Гриша, – сказала она.

– Из «Цхалтубо»?

– Вот именно, – улыбнулась она сквозь слезы.

Наша квартира была в двух шагах от Лубянки, поэтому он просто пошел пешком. Минут через десять в дверях появился худой незнакомый старик. Он совсем не был похож на веселого дедушку Гришу, которого я себе представлял.

* * *

Человек по-настоящему взрослеет, когда вступает в возраст своих родителей, какими он их в первый раз запомнил. Это начало самоанализа по Фрейду. Следующая веха наступает в возрасте бабушек и дедушек, когда они впервые всплывают в нашей памяти. Это момент осознания истории, когда ты ощущаешь себя связующим звеном между прошлым и будущим и тебя охватывает желание объяснить внукам те смутные события, которые были реальностью для их прапрабабушек. Это, вероятно, начало старости.

Я начал писать эту книгу в возрасте Гриши, каким он впервые запомнился мне в дверях нашей квартиры перед Новым, – 1953 – годом. Он был ровесником ХХ века; его даты точно совпали c вехами истории. Он стал революционером в 17 лет, отправился внедрять коммунизм в Европе в 23 года, чудом не попал в ГУЛАГ во время террора в 1938-м. Ему было 43 года, когда Гитлер осадил Сталинград, и 54, когда умер Сталин. На этом его политическая карьера закончилась. Вернувшись из «Цхалтубо», дедушка Гриша передал эстафету семейного марафона: первая половина века досталась ему, а вторая – мне. Примечательно, что нам обоим пришлось разбираться с одними и теми же вопросами: коммунизм/капитализм, Россия/Америка, космополитизм/еврейство.

После выхода из тюрьмы Гриша прожил еще тридцать лет, но ничего значительного не сделал: это был пенсионер, молчаливый старик. Он коротал время, совершая длинные прогулки по московским бульварам, читал немецкие книги и возился со мной и моей сестрой. Он помогал мне с уроками английского и рассказывал о замечательных местах по всему свету, которые он когда-то посещал. С возрастом я постепенно начал понимать, что его арест в 1951 году положил конец блистательной тайной карьере: мой дед был сталинским шпионом. Мне также стало понятно, что подробностей его тайной жизни я, вероятно, никогда не узнаю.

Время от времени дедушка упоминал имена знаменитостей, с которыми он «как-то встречался», – таких, как Чарли Чаплин, драматург Бертольт Брехт или отец атомной бомбы Роберт Оппенгеймер. Иногда из запертого хранилища Гришиных воспоминаний выскальзывал случайный эпизод, но в целом он не выдавал своих секретов, несмотря на мои настойчивые попытки вытянуть из него информацию. Он оставил массу намеков, но так и не раскрыл сути.

Когда я стал старше, джинн свободомыслия, выпущенный хрущевской оттепелью, завладел молодым поколением. Будучи студентом МГУ в 1960-х, я стал приносить домой подпольные материалы самиздата и подсовывать их Грише, пытаясь его спровоцировать, но он читал их и хранил молчание. Казалось, его политическая персона навсегда осталась запертой в «Цхалтубо»».

В последний раз я видел его весной 1975 года, когда в возрасте 28 лет уезжал из России навсегда, воспользовавшись первой щелью в железном занавесе, открывшейся для советских евреев. Я уезжал, зная, что мне никогда не позволят вернуться. Если и был небольшой шанс, что родители когда-нибудь последуют за мной, то я знал, что Гришу никогда больше не увижу (бабушка умерла незадолго до этого). Когда он прощался со мной, его голубые глаза наполнились слезами, но и тогда он не проронил ни слова.

Известие о Гришиной смерти дошло до меня в 1981 году в Америке, стране фантазий моего детства, о которой я впервые узнал из его открыток. Он ушел и унес с собой свои тайны – упрямый, молчаливый старик. Я много лет верил, что его жизнь навсегда останется загадкой.

Но после распада Советского Союза имя Гриши стало всплывать в рассекреченных архивах и мемуарах, извлекая из моей памяти давно забытые сцены и обрывки разговоров.

В 1994 году вышла книга бывшего начальника сталинской разведки Павла Судоплатова, в которой целых две главы были посвящены Гришиным похождениям. Через год в рассекреченных американских архивах проекта «Венона»[4] свет увидела тайная переписка Гриши с московским центром во время войны.

По мере того как части головоломки складывались в цельную картину, постепенно раскрылись многие тайны, и стал приобретать очертания его путь сквозь те непостижимые времена. Самое замечательное вообще-то было то, что он умер своей смертью.

– Твой дедушка был счастливчик, – сказал мне как-то отец. – Он должен был отправиться на тот свет как минимум дважды: в 1938 году, когда Сталин уничтожал старую большевистскую гвардию, а потом в 1952 году, когда расстреляли всех работавших в КГБ евреев. Но Гриша отделался лишь небольшими пытками – учитывая альтернативу, пустяки.

Мой отец, тайный диссидент и антипод Гриши в моем политическом воспитании, был виртуозом черного юмора. Его теория, объясняющая везение Гриши, заключалась в том, что Гришина фамилия начиналась с одной из последних букв алфавита и поэтому он всегда был в конце списка. И правда, во время чистки 1937–1938 годов Гриша был последним из советских резидентов, отозванных из-за границы; пока он ехал в Москву, чистка прекратилась. А в 1953 году своевременная смерть Сталина спасла его в последний момент от неминуемого расстрела.

– Вот в чем все дело, – сказал отец. – Если ты имел несчастье быть евреем-большевиком, твоим шансом выжить было оказаться в конце списка.

* * *

Из Википедии:

Григорий Мaркович (Гирш Менделевич) Хейфец (1899–1981) – советский разведчик, подполковник НКВД-МГБ[5], один из руководителей разведывательного обеспечения советского ядерного проекта.

Родился 7 мая (по старому стилю) 1899 года в г. Двинске Витебской губернии, в семье яновического мещанина Менделя Янкелевича Хейфеца и Цивьи Абрамовны Лейви, которые вскоре переехали в Ригу (где отец работал в типографии «Эрнст Гланс»). С 1915 года член Бунда[6]. В 1915 году выслан из Риги, где учился в реальном училище, в административном порядке. С 1916 года член РСДРП.

В 1917 году окончил Богородское реальное училище. Участник Гражданской войны – в 1919–1920 годах на Западном фронте и Кавминводах, – был ранен в руку. После демобилизации работал секретарем Надежды Крупской, жены Ленина.

С 1921 года в аппарате Коминтерна[7]. С 1922 года – сотрудник Отдела международных связей (ОМС, фактически разведка). В 1924–1927 годах на закордонной разведывательной работе под дипломатическим прикрытием. С 1924 года резидент ОМС Коминтерна в Латвии. С апреля 1925 года резидент ОМС в Константинополе – под прикрытием секретаря, а затем генконсула.

В 1927–1929 годах нелегал ОМС в Китае, Германии, Австрии, Франции и других странах. Находясь на нелегальной работе в Германии под прикрытием студента из Индии, в 1926 году получил диплом инженера в Политехническом институте в Йене и организовал несколько агентурных групп. С апреля 1927 года уполномоченный ОМС в Шанхае, а с 1928 года – в Берлине.

С февраля 1929 года секретарь Правления и заведующий издательством «Огонек». С июня 1931 года вновь на нелегальной работе во Франции и США. По возвращении в СССР с октября 1935 года помощник начальника отделения ИНО[8] НКВД СССР. С июля 1936 года резидент в Италии, где привлек к сотрудничеству молодого физика Бруно Понтекорво. Летом 1938 года отозван в Москву. В сентябре 1938 года уволен из органов и назначен завотделом и заместителем председателя ВОКС[9].

В октябре 1941 года восстановлен на службе в НКВД и в ноябре 1941 года направлен в качестве легального резидента в Сан-Франциско под прикрытием вице-консула СССР. Развернул работу по разведывательному обеспечению советского ядерного проекта. Вошел в доверительный контакт с руководителем ядерного проекта США Робертом Оппенгеймером. В ноябре 1944 года отозван в Москву. С декабря 1944 года старший оперуполномоченный, затем начальник отделения 1-го управления (разведка) НКГБ СССР. С 1947 года заместитель ответственного секретаря и член президиума Еврейского антифашистского комитета (ЕАК). 13 ноября 1951 года арестован по делу ЕАК, 8 августа 1952 года осужден на 25 лет лишения свободы. В октябре 1952 года дело было пересмотрено. К имеющимся обвинениям добавились терроризм и участие в заговоре в органах МГБ. 2 февраля 1953 года приговорен к высшей мере наказания. Следствие было возобновлено 23 апреля 1953 года, и 28 декабря 1953 года освобожден и реабилитирован.

Семья:

Жена – Мария Соломоновна Алейникова (1900–1975), выпускница женской гимназии в Полоцке.

Дочь – Цецилия Григорьевна Алейникова-Хейфец (1922–2004), врач-офтальмолог, была замужем за иммунологом и вирусологом Давидом Моисеевичем Гольдфарбом (1918–1990).

Внук – Александр Давидович Гольдфарб (1947), биохимик и общественный деятель.

Внучка – Ольга Давидовна Гольдфарб (1952), врач-педиатр.

* * *

Здесь самое время высказаться по поводу двух обстоятельств биографии Гриши, которые в значительной степени повлияли на мою картину мира: это, во-первых, еврейский вопрос, а во-вторых, тот бесспорный факт, что мой дед был чекистом – не слишком почетное занятие в моей системе ценностей. Я думаю об этом каждый раз, когда размышляю о своих корнях. Безусловно, те же вопросы возникнут у читателя.

С подачи Солженицына антисемиты в России утверждают, что евреи виноваты в большевистской революции, ибо среди ранних большевиков непропорционально много еврейских фамилий. Мой ответ таков: я согласен делить с русскими национальную вину за большевизм; это был совместный проект, в котором толика радикального еврейского мессианства сплавилась со стихией вековой русской дикости. В конце концов, и тем и другим пришлось дорого заплатить за этот симбиоз.

Что же касается персонального вклада Гриши, то для меня он был хорошим дедом. Он подарил мне коллекцию марок и научил кататься на велосипеде. Благодаря ему я выучил английский и увлекся Америкой. Его карьера в Конторе[10] закончились, когда мне было четыре года. То ли по сроку давности, то ли из-за нежелания думать о неприятном я долго не ассоциировал Гришу с ненавистной тайной полицией. Скорее наоборот: я довольно рано узнал, что «Цхалтубо» – это никакой не курорт, а шайка злодеев, которые захватили дедушку в плен, где его били и мучили. Впоследствии у меня отлегло от сердца, когда выяснилось, что сразу после Гражданской войны 21-летний красноармеец Хейфец оказался в Коминтерне, а затем во внешней разведке и, следовательно, никак не мог принимать участия в репрессиях.

Однако уже в Америке, идя по следам Гриши, я сделал неприятное открытие: за ним числилась по крайней мере одна загубленная душа: ее звали Лиза Кузнецова – невозвращенка, которую он помог изловить и отправить в СССР на верную смерть.

О Лизе я узнал из расшифровок «Веноны» – сообщений советской разведки во время войны, над которыми десять лет трудились криптографы в сверхсекретном «Арлингтон-холле», в Вирджинии, и которые пролежали в тайных архивах еще 45 лет, пока американцы их не рассекретили.

В одном из донесений из сан-францискской резидентуры в 1944 году Гриша пишет:

9 февраля с. г. в Портланде, второй помощник капитана Елизавета Митрофановна Кузнецова, 1910 г.р. дезертировала с теплохода «Псков». Не имея разрешения иммиграционных властей на пребывание в США, Кузнецова скрылась. В связи с этим мы направляем в Портланд «Майора».

Охота на Лизу, которую Гриша начал, отправив загадочного «Майора» в Портланд, удачно завершилась 21 месяц спустя, о чем 7 ноября 1945 года сообщил в Москву Гришин преемник на посту резидента в Сан-Франциско:

4 ноября с. г. изменница Родины Кузнецова отправлена во Владивосток на борту танкера «Белгород».

* * *

Судя по обрывкам биографии Лизы, которые мне удалось выудить из интернета, это была незаурядная женщина. Закончив дальневосточную мореходку, Лиза в 27 лет стала штурманом дальнего плавания торгового флота СССР. 20 декабря 1941 года ее танкер «Майкоп», перевозивший груз пальмового масла из Индонезии, подвергся атаке японской авиации. Поврежденное судно еле доплыло до филиппинского острова Минданао, где экипаж оказался в юрисдикции армии США. Десять месяцев спустя Минданао взяли японцы. Япония тогда еще не была в состоянии войны с СССР, и экипаж «Майкопа» депортировали на родину. Лизу вновь определили штурманом на «Псков», перевозивший товары из США по ленд-лизу. Она не вернулась на борт из первого рейса в Портланд.

Согласно материалам «Веноны», между побегом и поимкой Лиза успела переехать из Портланда в Сан-Франциско и выйти замуж за шофера такси. О ее судьбе после возвращения в СССР ничего не известно. Но в те годы побег с корабля, безусловно, карался смертью. Если предположить, что на Лизину транспортировку в Москву потребовалось около двух месяцев, и добавить еще три месяца на следствие и другие формальности, то Лиза, по всей вероятности, была расстреляна весной 1946-го, за год до моего рождения.

Скорее всего, она умерла, не зная, кто такой Гриша Хейфец, а для него та телеграмма в центр осталась незначительным эпизодом в череде более важных событий. Но в моей персональной ретроспективе Лиза Кузнецова навсегда вплелась в историю семьи. Когда я размышляю о делах моего деда, я думаю не о большевистской революции и не об украденной атомной бомбе, а о Лизе. Я хотел бы предъявить ее Грише, но, увы, он умер за семь лет до того, как американцы рассекретили «Венону». И чтобы хоть как-то смягчить вину перед Лизой, я посвятил ей эту книгу, чтобы Гришины правнуки рассказывали эту историю своим детям.

Глава 2. Узкий круг

Весь август 1968 года я провел в больнице «Соколиная гора», в карантинном боксе, куда меня заперла московская санэпидслужба в компании с двумя товарищами по несчастью. Нас объединил тиф.

В том, что я заболел, виновата была любовь: навещая свою подругу в ее родном городе на Волге, в 700 километрах к северо-востоку от Москвы, я попробовал на рынке немытой малины и по возвращении в Москву свалился в горячке. Температура, правда, прошла после первой дозы антибиотика, но на санэпидслужбу это не произвело впечатления – меня все равно запечатали в бокс отбывать карантин.

В тот год либеральная Москва зачитывалась самиздатским бестселлером – повестью Солженицына «Раковый корпус», где в больничных буднях показан срез всей российской жизни. У нас в боксе тоже своего рода срез – три тифозника, которые в обычной жизни не провели бы друг с другом и пяти минут: пролетарий Николай, машинист подмосковной электрички; представитель власти Илья, народный судья из глубинки (обоим за тридцать), и я, вольнодумец еврейской национальности 21 года от роду, студент 4-го курса биофака МГУ.

Мы полностью отрезаны от мира, попасть к нам можно только через предбанник, где посетитель должен облачиться в халат, тапочки, перчатки, маску и белый колпак. Посетителей, впрочем, нет, если не считать медсестры, дважды в день приносящей унылую больничную пищу. Даже врач не появляется – одним словом, карантин.

Наша связь с остальным миром – транзисторный приемник Sony, подарок моего отца, купленный во время командировки в Лондон, немыслимая роскошь по тем временам. Транзистор стоит на тумбочке и травит душу: «А у нас во дворе-е-е есть девчонка одна-а-а…». Все спортивные новости уже обсуждены, все жизненные истории выслушаны, все анекдоты рассказаны – скучно!

– Ладно, студент, давай включай «вражьи голоса», мы знаем, что ты их ночью под одеялом слушаешь, – говорит Николай. – Коль уж нет ни баб, ни водки, так хоть про политику послушаем.

– Про политику нельзя, судья в тюрьму посадит, – отвечаю я. – Илья, скажи-ка ему, что за это положено.

– Статья 190, часть 1-я: распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский строй. Лишение свободы на срок до трех лет, – мрачно произносит Илья.

– Давай-давай, включай, не бойся, – говорит Николай. – Судья на бюллетене. Он только в рабочее время народ сажает. Эй, судья, ты сколько народу пересадил, признавайся!

– Отвяжись, – отзывается Илья. – Давай действительно включай, интересно, что там в Чехословакии.

Оглушительный треск с похрюкиванием и посвистыванием врывается в палату. Я переключаю диапазоны: 13 метров, 19 метров, 21 метр – ничего не слышно.

– Сегодня на редкость плотно глушат, – говорю я и включаю Би-би-си по-английски.

– Ну что там, переводи, студент.

– Все нормально. Наш десант в пражском аэропорту. Танковая колонна движется от польской границы.

– Давно пора, – заявляет Николай. – Я когда в Венгрии служил в 56-м, мы в Будапешт входили, и если где на крыше снайпер, то мы из танка – бабах! И полдома нету.

– Чехи оказывают пассивное сопротивление, – продолжаю я, – сняли все дорожные указатели и названия улиц.

– Пассивное, активное, какая разница! Мы их, гадов, кормим, а они бунтуют!

Четыре дня спустя Би-би-си сообщило о демонстрации диссидентов на Красной площади в поддержку чехов. Пять смельчаков развернули плакаты «за вашу и нашу свободу» и были тут же жестоко избиты и увезены в КГБ.

– Молодцы ребята! – заявляет Николай. – Судья, на сколько тянет?

– 70-я статья, антисоветская агитация и пропаганда, до семи лет. Я бы их просто в сумасшедший дом отправил; нормальный человек на такое не способен.

– Какой же ты, Илья, зверь, – комментирует Николай. – Люди за свободу, а ты – семь лет, в сумасшедший дом! Не дай Бог, чтоб ты меня судил. А ты что скажешь, студент?

– Я скажу, что ты сам себе противоречишь, Коля. Вчера ты в венгров из танка палил, сегодня ты за свободу. Ты уж либо так, либо этак, а то сам в психушку угодишь.

– Умный ты очень, студент. Смотри, на воле судье не попадайся. А то он тебя сразу по двум статьям привлечет: и за агитацию, и за пропаганду.

На следующий день меня выписали. За пятьдесят пять лет, что прошли с тех пор, лица Ильи и Коли стерлись из памяти, но наши разговоры запомнились навсегда, став моим персональным символом взаимоотношений интеллигенции, народа и власти, запертых в общую клетку советской действительности, в которой я провел первую треть своей жизни.

* * *

Выросши в центре Москвы, к окончанию школы я очень мало знал об остальной части России. Ее просторы казались мне более далекими и непонятными, чем, скажем, Лондон или Сан-Франциско. Хоть я и не бывал за границей, мир по ту сторону железного занавеса казался знакомым и понятным. Благодаря знанию английского языка – плоду усилий деда, международным связям отца, передачам западных станций, а также всепроникающей западной культуре – я весь был там. А вот российская глубинка с детства ощущалась как заповедная территория, где обитали незнакомые и непонятные мне люди.

Экскурсии в глубину отечества начались в университете. Среди студентов было около половины москвичей, а остальные – иногородние со всех концов России. Самым ярким представителем этого племени была прекрасная Таня Постнова, девушка из города на Волге, о котором я знал лишь то, что это родина Ивана Сусанина – оперного героя-следопыта XVII века, заведшего польское войско в непроходимую топь на сцене Большого театра.

Любовь в 20 лет – два зеркала, поставленных друг против друга, взаимный прорыв в новые, неизведанные измерения. Таня, мой гид в глубину отечества, стала возить меня в свой город ночными поездами, в насквозь прокуренных плацкартных вагонах, переполненных «настоящей Россией». Сама Таня, впрочем, вовсе не была девушкой из народа. Ее родители относились к местной партийной номенклатуре, т. е. были полной противоположностью моему фрондирующему московскому кругу. По принципу притяжения противоположностей к третьему курсу мы превратились в одну из стабильных пар на факультете, а на последнем, пятом курсе это завершилось свадьбой против воли родителей с обеих сторон.

Трудно было представить себе людей, более разных, чем мои родители и родители моей жены. Антонина Кузьминична работала в костромском обкоме партии начальником административного отдела. Для тех, кто родился слишком поздно, чтобы понять, что это значит, поясняю: она была начальницей над всем, что имело касательство к управлению областью: здравоохранением, соцобеспечением, милицией, прокуратурой, судами и КГБ. Партийный контроль, согласно 6-й статье Конституции, лежал в основе системы, партийные организации пронизывали все общество, согласно многоярусной номенклатурной схеме; на самом верху находился ЦК КПСС, под ним – обкомы, затем – горкомы, райкомы и, наконец, первичные парткомы. На вершине номенклатурной пирамиды Костромской области сидела моя домашняя, уютная, хлебосольная теща. Ни одно важное назначение, ни одно административное решение не могло состояться без ее ведома.

Мой тесть Иван Сергеевич, добродушный, хозяйственный толстяк и выдающийся бильярдист, был директором местного ликеро-водочного завода. Как-то он поделился со мной секретной статистикой своего производства – получалось, что каждый взрослый мужчина потреблял около пол-литра водки в день, что в переводе на розничные цены составляло главную статью государственного дохода. Получалось, что продукция Ивана Сергеевича составляла основу экономики, бытовой культуры и семейного уклада жителей области.

– Если мой завод остановится хотя бы на неделю, произойдет народное восстание, и никакая милиция не сможет его усмирить, – посмеивался Иван Сергеевич, выразительно поглядывая в сторону Антонины Кузьминичны, как бы подчеркивая, что его работа гораздо важнее для поддержания порядка и стабильности, чем все ведомства, подчиненные его жене. Так или иначе, совместно мои тесть и тeща контролировали бо`льшую часть жизни области.

Благодаря Тане и поездкам в Кострому неведомая территория за пределами Москвы перестала быть для меня загадкой, а аморфная масса под названием «русский народ» приобрела очертания. Картина, которая предстала передо мной, была весьма унылой. Этот народ очень хорошо подходил для индивидуального, задушевного общения, вдали от политических тем – и то лишь когда принимал тебя за своего. Но стоило ему объединиться в социальную общность более трех, как индивидуальная задушевность исчезала, а ей на смену приходила непредсказуемая стихия, грозная разрушительная энергия, вызывавшая в памяти строчки Есенина, звучавшие как мороз по коже:

…Нет, таких не подмять, не рассеять,

бесшабашность им гнилью дана.

Ты, Рассея моя, Рассея,

Азиатская сторона!

Однако, когда эта грозная общность соприкасалась с властью, происходила иная метаморфоза – стихия тут же сдувалась в забитую и запуганную массу, покорную субстанцию полицейского государства, которую так точно обозначил Пушкин в последней строчке «Бориса Годунова»: «народ безмолвствует».

В костромском порядке вещей не было и намека на московское брожение умов: были лишь безмолвный народ и власть, им управлявшая. Два раза в год, по праздникам, на здании заводского клуба, где находился бильярдный зал Ивана Сергеевича, вывешивали лозунг «СССР – оплот свободы и демократии» – квадратики белых букв по красному фону. Но только безумец в этом краю мог задумываться о свободе и демократии всерьез, тем более их обсуждать – как не обдумывают и не обсуждают правила уличного движения.

Поэтому московские диссиденты, о которых рассказывали иностранные радиоголоса, в Костроме действительно казались не вполне нормальными. То, что их время от времени сажали в психушку, выглядело вполне гуманно по сравнению, скажем, с судом и тюрьмой. Предупреждения, что по стране гуляет опасная инфекция инакомыслия, рассылались в секретных циркулярах по номенклатурным каналам и, естественно, доходили до Антонины Кузьминичны. Симптомы этой болезни, которые в масштабах области она должна была отслеживать, могли быть разными – от симпатий к оккупированным чехам или сочувствия Израилю до чтения Солженицына и увлечения православием вне рамок официальной церкви, насквозь пронизанной КГБ; все это подлежало выявлению, учету, а в острых случаях – изоляции от общества.

Однако в Костроме безумцев не было, а я благоразумно скрывал от тещи и тестя свои вполне антисоветские настроения. Возможно, они чувствовали исходящую от меня опасность и потому были против нашего брака. Но потом как-то все сладилось, и они убедили себя, что принадлежность к научному истеблишменту, куда из МГУ и из-под отцовского крыла меня вела прямая дорога, будет достаточно сильным противовесом тому навязчивому состоянию, которое моя проницательная бабушка Мэри уже давно во мне распознала и назвала старорежимным словом «нигилизм».

Свой 23-й день рождения весной 1970-го я отметил в кругу семьи в Костроме. Это уже была моя собственная семья; у меня только что родилась дочь. Торжество состоялось в родительском доме Татьяны, с балкона которого открывался деревянно-двухэтажный пейзаж, разительно отличавшийся от имперской грандиозности столицы. Талый снег под весенним солнцем, глухие заборы, крик грачей вперемежку с колокольным звоном; после московской автомобильной суеты Кострома была ожившей картиной Саврасова из Третьяковской галереи. Три поколения за праздничным столом напоминали идиллию в жанре позднего соцреализма: достаток, успех, ожидания большого будущего для двухмесячной Маши, сладко посапывающей в своей коляске. Никаких внешних признаков начинающегося экзистенциального кризиса, вскоре разрушившего эту глянцевую картинку.

* * *

Я впервые узнал об интересе ко мне Конторы на третьем курсе от своего университетского друга Володи Микояна, который однажды отозвал меня в сторону и заговорщическим тоном сообщил:

– Слушай, меня тут вызывали и спрашивали про тебя.

– Ну да! – сказал я в полном восторге, думая, что, мол, вот, настал и мой час. – А по какому поводу?

– А помнишь, ты приводил ко мне домой американца. Ну вот, его отследили и спросили, кто приводил.

– Ну, и что ты им сказал?

– Сказал, что приводил один приятель. А они: «Гольдфарб Александр Давидович? Знаем, знаем. А что вы можете о нем сказать?» Я в ответ: «Только хорошее; а что, у вас есть к нему претензии?» – «Да нет, – говорят, – просто мы заботимся о вашей безопасности. Да вы нас не бойтесь!» – «А я и не боюсь, – говорю. – Чего мне вас бояться? Я же с вами вырос, можно сказать, сын полка».

Володе действительно было нечего их бояться. Он был внуком Анастаса Микояна, старейшего члена Политбюро, главы государства и второго человека в стране в хрущевские времена. Старого Микояна отправили на пенсию в 1965 году, после того как Брежнев сместил Хрущева. Но, в отличие от Хрущева, вокруг которого сразу же возникла стена молчания, за Микояном остались все привилегии высшего круга, и его имя по-прежнему открывало все двери. «От Ильича до Ильича без инфаркта и паралича», – гласила народная мудрость по поводу политического долгожительства Володиного дедушки – от Ленина до Брежнева. Отец Володи, генерал авиации, работал в каком-то суперсекретном авиакосмическом заведении; брат деда был главным конструктором «МИГов»; его мать, по слухам, состояла в родстве с премьер-министром Алексеем Косыгиным – в общем, вся семья глубоко укоренилась в высшем кругу.

То, что Володин контакт с американцем имел последствия, не удивляло; его курировала «Девятка»: 9-е Главное управление КГБ, отвечавшее за «кремлевские семьи». Интересно было другое: контакт отследили с опозданием на несколько месяцев; это означало, что утечка произошла совсем недавно. Я бросился к Мелвину Натансону – американскому математику, проходившему стажировку в МГУ, которого я, соблюдая все меры предосторожности, приводил в гигантскую квартиру, где Володя жил с родителями в известном всей Москве «Доме на набережной», напротив Кремля.

– Мелвин, ты рассказывал кому-нибудь о том, что был дома у Микояна? – спросил я.

– Да, рассказывал, на прошлой неделе. Я тут познакомился с русской девушкой Наташей, мы гуляли по набережной, напротив того дома. Ну, я ей и рассказал, что был в гостях у внука экс-президента.

– Ну и как, прoизвел на Наташу впечатление?

– No comment, – сказал Мелвин, довольно ухмыльнувшись. – А ты откуда знаешь, ты, что, с ней знаком?

– Слава богу, нет, – я в очередной раз удивился американской наивности. – Запомни, Мелвин, первое правило: никогда не говори одному русскому про другого, если они между собой не знакомы. Половина твоих друзей стучит, а вторая половина, общаясь с тобой, рискует, что на них настучат. Ты не знаешь, что такое «стучит»? Welcome to Russia, Мелвин. Сейчас объясню…

To, что именно Микоян раскрыл мне первый ход противника в шахматной партии с Конторой длиною в жизнь, доставляет мне сентиментальное удовольствие. Среди персонажей, населяющих мое прошлое, мой бесценный друг стоит выше и светит ярче многих. Мы познакомились с ним в 17-летнем возрасте на первом курсе и остались безоговорочно верны друг другу на десятилетия. В ностальгических воспоминаниях о первых студенческих днях всплывают какие-то вечеринки, какие-то девочки, обмен пластинками для переписывания на круглых бобинах доисторических магнитофонов: я был обладателем последнего диска «Битлов», привезенного отцом из Лондона, а Микоян – диска модного тогда в Москве Сальваторе Адамо. Французская музыка, кстати, навсегда связалась у меня с обликом Володи – поджарого, ироничного, с тонким профилем и орлиным взглядом, чем-то напоминавшего французского актера Сержа Реджиани в фильме «Искатели приключений».

Мне очень неловко представлять здесь Володю как внука его деда, но это, увы, его крест, родовая печать, затмившая для многих, да, пожалуй, и для него самого, его личную уникальность. Где-то я прочел про стресс, на который с детства был обречен принц Уэльский, родная мать которого улыбается с каждой банкноты. Примерно под таким же стрессом находился Володя, на которого со всех углов смотрело изображение его дедушки в ряду портретов членов Политбюро – на втором месте после Хрущева. При звуках этой фамилии у большинства советских людей возникало инстинктивное желание пасть ниц. А что касается фрондирующего московского меньшинства, то тут можно вспомнить песню подпольного барда Александра Галича:

Обкомы, горкомы, райкомы

В подтеках снегов и дождей.

В их окнах, как бельма саркомы,

Безликие лики вождей…

Может быть, секрет нашей дружбы и заключался в том, что я не реагировал на мистику его фамилии, но и не был готов бросить в него камень; в конце концов, у меня была проблема с собственным дедушкой-чекистом.

Однажды Володя познакомил меня со своим дедом на обнесенной неприступным забором огромной госдаче в Жуковке, среди сосен, тишины и грандиозной панорамы полей на противоположной стороне Москвы-реки. Тогда я подумал: вот сидит дед моего друга, с виду добродушный старик, и пьет «Нарзан», а ведь он массовый убийца, место которому на Нюрнбергском процессе. Ведь Микоян был членом сталинского политбюро и не мог не участвовать в репрессиях самых страшных лет, хотя Хрущев в своих разоблачениях его не назвал. Интересно, что думает по этому поводу Володя?

Но способность человека уходить от неприятной реальности не знает границ, она пропорциональна масштабу проблемы. Размах злодейства Володиного деда, конечно, во сто крат превышал масштаб деяний моего деда Гриши, но и Володе необходимы были прямые доказательства, чтобы бросить в него камень. Лишь двадцать лет спустя, после того как Ельцин рассекретил архивы «Особой папки»[11] Политбюро, Володя вдруг сказал:

– Ты знаешь, мой дед… ведь я не верил, что он в чем-то виноват, пока своими глазами не увидел его подпись.

– Какую подпись? – не понял я.

– Под решением Политбюро о расстреле польских офицеров в Катыни. Берия написал докладную Сталину, а тот заставил их всех подписаться – и Молотова, и Ворошилова, и моего деда. Двадцать тысяч человек разом грохнули! И, как только я это увидел, я вдруг понял, что чувствовал это всегда… Просто гнал от себя.

Разговор происходил в Нью-Йорке, через несколько лет после развала СССР, где Володя навещал меня на кампусе Колумбийского университета. К тому времени я уже раскрыл историю Лизы Кузнецовой – перебежчицы, которую мой дед отправил в ГУЛАГ.

– Вова, о чем ты говоришь? – сказал я. – Ведь пятьдесят лет прошло. Какое это имеет теперь значение?

– Боюсь, что это будет держать нас всегда, – ответил он.

C первых дней первого курса на биофаке мы c Микояном стали частью неразлучной компании, в которую входил еще один персонаж – Гриша Гольдберг, склонный к полноте увалень небольшого роста и необузданного темперамента. Гольдберг был мотоциклист и «сионист», для него главным в жизни был Израиль, о котором он знал все, и еще его мотоцикл, производивший невероятный шум на кампусе биологического факультета. По окончании университета дружба сохранилась, тем более что Микоян и Гольдберг пошли делать диссертацию в лабораторию моего отца в Институт генетики, а я ушел в Курчатовский атомный институт.

Помимо Микояна и Гольдберга, в мою компанию входили еще две выдающиеся личности, Вова Козловский и Юра Юров, происходившие из другой половины МГУ – «старого здания» напротив Кремля, где располагались гуманитарные факультеты (я учился в новом здании на Ленинских горах). Козловский и Юров были студентами ИВЯ – Института восточных языков – и готовились стать специалистами соответственно по Индии и Персии. Эта неразлучная пара – грузный, круглолицый Козловский и стройный, тонкокостный, спортивный Юров – славилась своими совместными эскападами по женской части. По отдельности каждый из них не производил из ряда вон выходящего впечатления, но, когда они выступали в паре, их хорошо отработанный диалог ошарашивал собеседниц потоком иронии и нахальной самоуверенности, перед которым мало кто мог устоять.

С первого курса Козловский имел собственную жилплощадь, что в те годы было большой редкостью, ибо большинство из нас жили с родителями. У Козловского же была комната в коммунальной квартире, которая досталась ему после переезда родителей в новостройку. Логово Козловского было стратегически расположено в самом центре, на Тверском бульваре, и имело скандальную славу храма скоротечной любви на «психодроме» – так называлась площадь перед старым зданием МГУ, где в промежутках между занятиями скапливались выдающиеся представительницы гуманитарных профессий, а скорость завязывания знакомств, как уверял Козловский, измерялась секундами. Помимо немыслимого для простых смертных списка побед у женщин, Козловский и Юров достигли совершенства еще в одном виде искусства – политической мимикрии, которая в их профессиях, связанных с идеологией, была гораздо более насущным вопросом, чем у нас, ученых: гуманитарии не могли замкнуться в круг неучастия, который ограждал меня в лаборатории. В ИВЯ готовили авангард советской империи – специалистов по третьему миру, будущих дипломатов, шпионов, аналитиков, референтов и т. п., поэтому кристальная идеологическая чистота, стопроцентная преданность партийной линии насаждались там неукоснительно. Малейшее подозрение в крамоле означало, что карьера закончится, не начавшись. Поэтому Козловский был секретарем комсомольской организации, а Юров – молодым членом КПСС, и оба активно участвовали во всех идеологических ритуалах – более того, готовились в ближайшем времени сами включиться в борьбу за торжество социализма в мире; Козловский собирался работать в секретариате ООН в Нью-Йорке, а Юров готовился посвятить себя национально-освободительному движению курдов против марионеточных режимов США на Ближнем Востоке. Оба они имели безупречную родословную – никаких евреев и сплошные члены партии. Оба в совершенстве владели партийной фразеологией. Оба были круглые отличники. И оба люто ненавидели советскую власть, зациклившись на этом вопросе еще гораздо больше, чем я.

Прозрение Козловского и Юрова, которые начинали как ортодоксальные комсомольцы, произошло на почве чтения подрывной литературы. В качестве будущих бойцов идеологического фронта они были допущены в «спецхран» – закрытый библиотечный сектор для изучения вражеской пропаганды; мол, хороший боец должен знать врага. Но, вместо того чтобы повышать боевую готовность, мои друзья довольно быстро сами пали жертвой этой пропаганды. Дело закончилось тем, что они стали выносить наиболее подрывные произведения из спецхрана и знакомить с ними узкий круг доверенных лиц. Постепенно комната Козловского на Тверском превратилась из вакхического убежища в подпольную избу-читальню. Именно там я прочел «1884» Дж. Оруэлла, «Тьму в Полдень» Артура Кёстлера, «Большой террор» Роберта Конквеста, мемуары Милована Джиласа, статьи Троцкого – и это лишь часть длинного списка запретных книг.

В дополнение к жемчужинам спецхрана в подпольной читальне Козловского бывал и Белый ТАСС – лента нецензурируемых новостей, запрещенных к публикации в открытой печати, распространявшаяся среди высшего номенклатурного слоя. Белый ТАСС поступал к Козловскому прямо из здания Телеграфного агентства СССР через дорогу от его дома, благодаря самоотверженности нашей подруги Лены Афанасьевой по прозвищу Афоня, работавшей там машинисткой. Афоня выносила Белый ТАСС, пряча его в романтических складках девичьего туалета, что было предметом бесконечных непристойных комментариев.

Понимая, что добыча и распространение спецхрана и Белого ТАССа подпадает под 190-ю статью Уголовного кодекса, круг читателей постепенно начал пользоваться нехитрой конспирацией: в телефонных разговорах зазвучали иносказания, вместо фамилий появились прозвища, а места встреч получили кодовые названия. В конце концов сложилась группа постоянных читателей, объединенных общей тайной и неписаным кодексом поведения, которую кто-то так и назвал: «Узкий круг». Козловский и Юров стали двуликими янусами идеологического фронта: по утрам на факультете это были молодые львы международного коммунизма, а по вечерам – гуру «Узкого круга», тайного ордена антисоветчиков.

Вторым направлением деятельности «Узкого круга», помимо чтения подрывной литературы, было неформальное общение с иностранцами. Это была не банальная фарцовка, хотя попадавшие в наши руки представители капиталистического мира иногда и получали содействие в обмене долларов на рубли по пристойному курсу черного рынка, а не по грабительскому официальному (тоже, кстати, уголовная статья в те времена). Главное в этих контактах, конечно, было живое общение с людьми из другой цивилизации, от которых можно было услышать о тамошней жизни, попрактиковаться в живом английском языке, а главное – ощутить исходящее от них «поле свободы», проявлявшееся порой в совершенно безобидных деталях поведения и в их наивных вопросах о самых банальных аспектах нашей действительности. Естественно, все это происходило с соблюдением максимальных предосторожностей, чтобы не попасть в поле зрения Конторы.

* * *

Конечно же, «Узкий круг» был полностью в курсе студенческой революции, прокатившейся в 1960-х по кампусам западных стран, но, хотя по нашему внешнему виду, нашей музыке, стилю нашей жизни и неконформизму мы мало отличались от буйствующих обитателей Беркли и Сорбонны, мы отнюдь не считали себя их единомышленниками. Мы были твердо за капитализм и за сионизм, видели в США оплот свободы и демократии, считали западных левых стадом баранов, оболваненных советской пропагандой, и полностью поддерживали американцев во Вьетнаме – словом, мы тоже были радикалами, противниками лицемерной, преступной, ненавистной системы, но только система была другая. И однажды мы встретились с нашим антиподом из идеологического зазеркалья.

Как-то отец, который преуспел в политической мимикрии не хуже Козловского и Юрова, сказал:

– Мне сегодня звонил важный чин из райкома партии. Сказал, что я должен принять одного американского гостя.

– Что же в этом странного? – не понял я. – Ведь у тебя часто бывают иностранцы.

– А то странно, – объяснил отец, – что звонок был не, как обычно из иностранного отдела Академии, а из райкома и что визит организован по линии ЦК КПСС – такого еще не было. Странно также, что этот тип живет не в академическом отеле, а в гостинице ЦК. Сказали еще, что он профессор MIT[12], но я о нем никогда не слышал. С ЦК шутки плохи, поэтому на всякий случай я оформлю тебе официальное поручение.

На следующий день я получил бумагу с печатью на бланке Института общей генетики Академии наук, удостоверяющую, что я прикомандирован в качестве гида-переводчика к д-ру А. Сильверстоуну (США), прибывшему в нашу страну по линии ЦК КПСС.

В назначенный час перед зданием института остановилась черная «Волга» с цековскими номерами, и в сопровождении аппаратчика с постным лицом, в костюме и галстуке, из нее вылез щуплый длинноволосый человек лет двадцати пяти, в джинсах, вельветовом пиджаке и с огромным круглым значком «Свободу Анджеле Дэвис!»[13] на лацкане.

Аппаратчик представился: «Олег Григорьевич Книгин, отдел агитации и пропаганды Черемушкинского райкома. А это – прошу любить и жаловать – профессор Сильверстоун».

Алан Сильверстоун действительно оказался выпускником MIT, но был он никаким не профессором, а свежеиспеченным кандидатом наук. Он также был членом ЦК Коммунистической партии США и одним из основателей леворадикальной организации Students for Democratic Society, известной своими баталиями с полицией на американских кампусах.

– От имени коллектива и партийной организации я приветствую профессора Сильверстоуна в стенах нашего института и хочу выразить солидарность с прогрессивными силами США, выступающими против империалистической агрессии во Вьетнаме. Мы знаем о вашей нелегкой борьбе и восхищаемся вашим мужеством. Чувствуйте себя как дома, – произнес секретарь институтского парткома, стоя на специально постеленной ковровой дорожке перед входом. Слух о том, что приехал соратник Анджелы Дэвис, разнесся по лабораториям. Из дверей института высыпали сотрудники, охватив полукругом черную «Волгу» и красную дорожку.

Алан Сильверстоун был явно смущен. Тов. Книгин тоже забеспокоился: уж слишком внешний вид хиппи-гостя не соответствовал статусу члена ЦК и всей эстетике мероприятия. Официальную часть быстро скомкали, и профессор Сильверстоун проследовал в аудиторию, где произнес (а я перевел) вполне связный доклад на близкую моему сердцу тему о регуляции генов. Тов. Книгин был под большим впечатлением – не каждый день попадается член ЦК, который в течение часа, без бумажки и шпаргалки, в состоянии произносить какую-то научную абракадабру, не имеющую никакого отношения к борьбе с империалистической агрессией. После семинара было объявлено, что научная дискуссия продолжится в ресторане, и Книгин удалился вместе со своей черной «Волгой».

В этот вечер в квартире Володи Микояна член американского ЦК был подвергнут массированной идеологической атаке со стороны «Узкого круга», которая подогревалась огромной бутылкой виски – «даром американских коммунистов советскому народу» и затянулась далеко за полночь. Нельзя сказать, что список преступлений коммунизма, который был предъявлен Алану, оказался для него новостью: насильственная коллективизация, сталинский террор, подавление венгерского восстания и Пражской весны, Берлинская стена – обо всем этом он слышал и раньше. Но для него все это были абстракции. Видно было, что все, о чем мы говорим, кажется ему демагогией, средством для оправдания преступлений капитализма, которые для него столь же вопиющи: засилье международных монополий, поддержка Америкой кровавых диктатур в банановых республиках, напалм и ковровые бомбежки во Вьетнаме. Обо всем этом мы слышали ежедневно в монотонных официальных новостях и должны были сами повторять на собраниях и политинформациях. Я впервые видел человека, который говорил о кознях империалистов со страстью, да еще по-английски.

– Послушай, неужели он действительно верит во всю эту чепуху? – шепнул мне на ухо Юров.

– По всей видимости, да. Такую искренность невозможно разыграть. Наш спор шел по кругу.

– Алан, ты понимаешь, что то, что я сейчас говорю тебе, я не могу произнести вслух? А если произнесу, то моментально вылечу с работы как минимум? Это тебя не смущает? – горячился я.

– То, что ты говоришь, – пропаганда. Кстати, мне тоже будет трудно получить работу в Америке, потому что я член КП, – парировал Алан. – И за мной тоже следит ФБР.

– Как член КП ты обязан завтра же донести на нас, – заметил изрядно захмелевший Юров. – А если не донесешь, то ты плохой коммунист!

– Не забывай, я американский коммунист, а не советский, – обиделся гость.

– Что и следовало доказать! – закричал я, довольный, что последнее слово осталось за мной.

Судя по всему, Алан на нас не донес, а тов. Книгин написал благоприятный отчет, потому что с этого момента я без проблем стал получать разрешения на перевод иностранцев в различных академических институтах. Мысленно ставя себя на место моих тайных кураторов в Конторе, я вижу исключительно положительный образ: объект – внук старого большевика и ветерана разведки; сын известного ученого, члена партии; зять ответственных периферийных работников; принят в доме бывшего президента страны; имеет позитивные связи в кругу молодых политологов. Единственная негативная связь – Григорий Гольдберг, замеченный в компании московских сионистов. Однако сам объект не проявляет особого интереса к еврейской теме. По совокупности его морально-политический профиль достаточно высок. Пользуется доверием иностранцев. Свободное знание английского языка. Представляет интерес для вербовки.

* * *

Я до сих пор не понимаю, почему Контора не раскрыла «Узкий круг». Вокруг нас должны были быть десятки осведомителей. Видимо, нам просто повезло; если бы о наших увлечениях стало известно, то это не осталось бы безнаказанным. Как бы то ни было, «Узкий круг» не был раскрыт. Козловский и Юров благополучно окончили университет и успешно начали карьеру. Однако ни тому ни другому не суждено было стать звездой системы. Через пару лет после начала аспирантуры Козловский бросил учебу и эмигрировал в Нью-Йорк, где по сей день работает политическим комментатором русской службы Би-би-би. Вслед за Козловским уехал и я. Микоян ушел в себя и замкнулся на даче в кругу семьи. Афоня, которая снабжала нас Белым ТАССом, вышла замуж, уехала в Израиль, а оттуда в Париж. «Узкий круг» распался.

Что касается Юрова, то он попытался испить чашу двойной жизни до конца, но у него ничего не вышло. Окончив аспирантуру в МГУ, он защитил диссертацию по курдской проблеме, остался при кафедре и стал консультантом различных тайных структур по Ирану, продолжая при этом пополнять свою домашнюю библиотеку всевозможной антисоветчиной. Но, чем дальше продвигалась его официальная карьера, тем острее был внутренний разлом.

Последний раз я видел его весной 74-го года, когда я уже был активным диссидентом и скрывался от профилактического ареста накануне визита президента Никсона в Москву (об этом в 6-й главе). Юра тогда спрятал меня в своей квартире. Мы проговорили всю ночь, и было видно, какое напряжение вызывают у него ежедневные ходки туда и обратно через идеологическую пропасть. Закончилось это трагически. В 1978-м, когда я уже был в Израиле, а Козловский в Нью-Йорке, мы узнали, что Юров покончил с собой.

Его смерть стоит первой в списке моих личных претензий к советской власти. Он был, несомненно, самым ярким членом нашей компании, но мы уехали, а он остался один по ту сторону красных флажков. Теперь мы с Козловским смотрим друг на друга через столик ресторана «Руcский самовар» в Нью-Йорке, молча пьем газировку – два пожилых мужика, с поредевшими шевелюрами и разбухшими животами, а перед глазами молодой, веселый, нервный, искрометный Юров, апостол «Узкого круга», который, уйдя, сохранил все то, что мы за эти годы растеряли.

Глава 3. Явление в ИОГЕНе

Летом 1969 года, после окончания МГУ, я поступил на работу в биологический отдел Института атомной энергии им. Курчатова, или Курчатника, как его называли. Меня привлекла туда новая область науки – молекулярная генетика. В то время Курчатник был одним из немногих мест, где подобная работа была возможна. В отличие от институтов Академии наук, где все еще ощущалось опустошение, нанесенное генетике академиком-агрономом Трофимом Лысенко[14], Курчатник, принадлежавший Министерству среднего машиностроения[15], имел достаточно ресурсов для развития новой биологии. Моим научным руководителем был великий Роман Хесин, вольнодумец и зачинатель молекулярной генетики в СССР; работать у него было честью для выпускника. Он также был близким другом моего отца (тоже профессора-биолога) и знал меня с детства.

Хесин не был членом партии, и в его лаборатории не было ни одного партийного сотрудника. Это было источником постоянных трений с его заклятым врагом, секретарем Курчатовского парткома Валерием Легасовым – тем самым, который выведен главным героем в телесериале «Чернобыль»[16]. Когда Хесин брал меня на работу, Легасов наложил вето на мое оформление. Хесин сказал, что будет за меня бороться; я помню, как он рассказывал отцу о разговоре с директором Курчатника, академиком Анатолием Александровым. Александров был номинальным руководителем атомной науки в СССР и членом ЦК КПСС, так что в иерархии он был выше Легасова.

– Я сказал ему, что подам заявление об уходе, если мне не позволят выбирать людей по своему усмотрению. И если партия хочет догнать американцев, то нам должны дать возможность продвигать молодые таланты!

Глаза Хесина сверкали за стеклами очков, копна седых волос стояла дыбом, словно наэлектризованная, а черные брови хмурились в фаустовском изгибе. Александров тогда отменил вето Легасова, и меня взяли в Курчатник.

Год спустя в моей жизни произошло знаменательное событие, которое поставило меня на путь разрыва с советским режимом. Это случилось в понедельник, 30 мая 1970 года. В то утро я вошел в конференц-зал Института общей генетики (ИОГЕНа) Академии наук СССР, где работал мой отец. В ИОГЕНе проходил международный симпозиум под председательством отца, и я подрабатывал там переводчиком. Иностранные гости составляли примерно треть участников. Три переводчика по очереди сменяли друг друга в стеклянной будке, откуда обеспечивали общение между генетиками капиталистического и социалистического лагерей.

Вдруг в начале перерыва на сцену взобрался слегка сутулый, лысоватый мужчина в поношенном костюме и написал мелом на доске: «Я, физик Андрей Сахаров, собираю подписи под обращением в защиту биолога Жореса Медведева, принудительно и беззаконно помещенного в психиатрическую больницу. Желающие подписать могут подойти ко мне во время перерыва или позвонить по телефону».

Моей первой мыслью было: «Что станет делать мой коллега Андрей Антонов в переводческой кабине?»

– Объявление для советских участников конференции, – нашелся Антонов.

Я огляделся: по залу бесшумно разносилась ударная волна. Увидев надпись, советские участники замирали на месте, а их лица приобретали цвет мела на доске. Иностранцы, не понимая, что происходит, продолжали движение к выходу. Я ткнул локтем аспиранта в лаборатории моего отца Гришу Гольдберга, который, обернувшись к доске, раскрыл и закрыл рот, протер глаза и прошептал в полном восторге: «Ни **я себе!»

Через минуту в зал вбежала Шурочка, начальница первого отдела[17] ИОГЕНа. Она взглянула на доску, и глаза ее расширились от ужаса. Шурочка вспыхнула красными пятнами, сглотнула и вылетела из комнаты – звонить в Контору.

Сахаров постоял на сцене еще несколько минут, а затем вышел из зала. Рядом со мной стояли двое американцев: Эдди Голдберг из Университета Тафтса в Бостоне и Эвелин Уиткин из Университета Ратгерса в Нью-Джерси. Накануне вечером, выпив обильное количество водки, Эдди развлекал наш узкий круг американскими песнями под гитару; теперь на его лице была мука похмелья.

– Эдди, не смотри на сцену, чтобы было не понятно, о чем мы говорим, – прошептал я. – Ты видел человека, который только что писал на доске?

Я кратко описал ситуацию и попросил его рассказать представителям капиталистической науки о том, что произошло.

– A кто такой Медведев? – спросил Эдди.

– Это биолог, который написал книгу о Лысенко и разгроме генетики. Она ходит в самиздате.

После вчерашней лекции о советской жизни Эдди уже знал, что такое самиздат.

– Понял, – сказал Эдди; он подошел к Эвелин и заговорил с ней, глядя на доску.

Я вышел в коридор, размышляя о том, засекли ли тайные глаза Конторы, которые обязательно должны быть в зале, мой разговор с Эдди. Заметили ли благодушные американцы взрыв бесшумной бомбы Сахарова? Понимают ли, что приехали не на очередную научную конференцию, а высадились боевым десантом в тылу врага?

Сахаров одиноко стоял на лестничной площадке с папкой в руке. Наши взгляды встретились.

«А теперь, если я чего-то стою, я должен подойти к нему и подписать петицию», – подумал я и почувствовал, как в животе затягивается узел. Перед моими глазами промчались сцены моей благополучной жизни: отец и мать обсуждают покупку кооперативной квартиры для моей молодой семьи, моя жена Таня с маленькой Машей на руках, мой рабочий стол в лаборатории Хесина, тайное чтение самиздата с друзьями на даче. Стоит мне сделать шаг в сторону этого странного человека – и все это покатится в тартарары, а я окажусь по ту сторону невозвратной черты.

«Вот он, момент истины, – звенел внутренний голос. – Ведь у тебя нет сомнений и иллюзий; тебя сдерживает только страх, примитивный животный инстинкт самосохранения. Сделай шаг, будь мужчиной!»

Я почти физически ощущал тягу к Сахарову. «Это соблазн смерти, – подумал я, – открытое окно, в которое безумец выпрыгивает в погоне за миражом свободы».

В последней попытке удержаться на краю пропасти я вынул сигарету, делая вид, что я здесь случайно – чтобы закурить. В зале прозвенел звонок. Сахаров еще раз взглянул на меня, затем медленно повернулся и пошел вниз по лестнице.

Когда я вернулся в зал, надпись все еще была на доске. Первые два советских докладчика писали мелом на чистой части доски, стараясь не задеть сахаровского призыва. Наконец, ничего не подозревающий француз его стер, и теперь ничто не напоминало о случившемся.

И тут открылась боковая дверь, и в зал вошла группа во главе с директором института, академиком Дубининым. Его блестящая лысина резко контрастировала с мрачным выражением лица. За ним следовали пунцовая Шурочка из Первого отдела и мужчина в добротном костюме, излучающий уверенность партийного босса. Я узнал Олега Книгина, который когда-то привозил в институт американского генетика-коммуниста Алана Сильверстоуна.

Мой бедный отец шел последним, цокая костылями по паркету: он был инвалидом войны, потерявшим ногу в Сталинграде, и передвигался на костылях. В его 52 года папа выглядел старше своего возраста, с мешками под глазами, седеющими волосами над широким лбом и глубокими карими глазами. Его инвалидность делала его еще более загадочным и благородным. Все девочки на его лекциях по генетике микробов были втайне в него влюблены. Я обожал своего отца.

Дубинин поднялся на сцену.

– Я хотел бы прокомментировать демарш, который устроил здесь академик Сахаров. Я уважаю Андрея Дмитриевича, но считаю его поступок неуместным, я бы даже сказал, неприличным. Коллектив института возмущен. Мы собрались здесь, чтобы заниматься наукой, а Андрей Дмитриевич пытается использовать нашу встречу в своих политических целях. Я должен извиниться за него перед нашими гостями.

Сидя в будке в полуобморочном состоянии, я переводил его речь на английский. Во втором ряду поднялась рука. Это была американка Эвелин Уиткин.

Сделав вид, что не заметил ее, Дубинин продолжал: «Я надеюсь, что мы больше не будем тратить время на обсуждение этого досадного инцидента. Если у кого-то есть вопросы, я готов ответить на них в своем кабинете».

Группа на сцене направилась к выходу, за исключением папы, который взобрался на председательское место и объявил: «Ну что ж, коллеги, продолжим нашу работу!»

Как позже рассказал мне отец, группа быстрого реагирования прибыла в институт через несколько минут после отъезда Сахарова. Главным был Олег Книгин, заведующий отделом агитации и пропаганды в Черемушкинском райкоме партии; с ним были еще два персонажа, видимо, из Конторы. Разбор ЧП начался в директорском кабинете. Дубинин с ходу набросился на отца: «Давид Моисеевич, как вы допустили, чтобы такое произошло? Почему не вывели его из зала?»

– Николай Петрович, я не вышибала, чтобы кого-то выводить. К тому же он появился во время перерыва, когда меня не было в зале.

– У вас в институте должна быть пропускная система, – заметил Книгин.

– Сахаров – член Академии и может пройти в любой институт по своему удостоверению, – ответил отец.

– Вам придется выступить перед участниками и дать партийную оценку этой возмутительной выходке, – сказал Книгин.

– Думаю, будет правильнее, если это сделает Николай Петрович, – сказал отец. – Он директор института и член Академии, его статус равен Сахарову, и он может говорить от имени всего коллектива. А я обычный профессор. Мое заявление будет иметь гораздо меньший вес.

– Верно, – сказал Книгин. – Пойдемте в зал.

– Папа, ты бы стал выступать против Сахарова? – спросил я.

– Ну конечно нет. У меня есть опыт таких ситуаций, – улыбнулся он. – Когда в 1953 году мне приказали выступить на собрании по поводу «дела врачей»[18], знаешь, что я сделал? Я упал. Мы поднимались по лестнице, два члена парткома у меня по бокам, a я поскользнулся. Костыли разлетелись в стороны, и я кувырком полетел по лестнице. Сделал вид, что потерял сознание, – мрачно улыбнулся отец.

– Папа, зачем ты вступил в партию? – спросил я.

– Я был в твоем возрасте; это было в Сталинграде, во фронтовом госпитале. Я думал, мы противостоим бóльшему злу и после войны все будет иначе. И попал в мышеловку. Партия, как мафия: вход свободный, а цена выхода – твоя жизнь, – объяснил отец.

– Я не смогу так жить. Ты знаешь, я сегодня чуть не подписал петицию Сахарова, – сказал я.

Папины глаза округлились.

– Tы понимаешь, что с тобой будет, если ты это сделаешь? Нет, ты не понимаешь! – он повысил голос. Никогда еще я не видел его таким возбужденным. – Думаешь, это игра? Думаешь, тебя просто выгонят из Курчатника? Ваше поколение не видело худшего, вы не понимаете, с кем имеете дело; они превратили миллионы людей в пыль. Тебя раздавят как муху, это самоубийство!

– А как же Сахаров?

– Ты не Сахаров! Сахаров сделал для них водородную бомбу, он трижды Герой социалистического труда, и вся Академия на него смотрит. Но даже он не застрахован; вот подожди, если он будет продолжать в том же духе, то и его скрутят в бараний рог. Может, не убьют, но в сумасшедший дом посадят, как Медведева. Ты тоже туда хочешь?

– Тогда я уеду!

– Вот правильно, уезжай! Только тогда зачем ты женился и завел ребенка? Я пытался отговорить тебя от этого. Как ты думаешь, почему я учил тебя и Ольгу английскому с детства, нанимал репетиторов? Чтобы вы могли уехать, как только появится шанс. А теперь ты застрял, Таня – единственная дочь, она никуда не поедет! А если уeдешь, Маша останется с клеймом на всю жизнь!

– Что же мне делать?

– Ничего. Занимайся своей наукой. Никто не заставляет тебя участвовать ни в чем плохом. И жди – рано или поздно это предприятие лопнет, – сказал отец.

* * *

Оглядываясь назад, можно сказать, что акция Сахарова в Институте общей генетики стала поворотным моментом в диссидентском движении. За год до этого 15 смельчаков, каждый из которых по-своему перешел невозвратную черту, объявили себя Инициативной группой защиты прав человека. Они завалили власть заявлениями и протестами, которые, вернувшись в Россию в западных радиопередачах, застали Контору врасплох. Но у Инициативной группы были два слабых места. Во-первых, у нее не было лидера, который мог зажечь сердца и умы. Во-вторых, никто из ее участников не мог похвастаться высоким социальным положением или выдающимися достижениями; поэтому их было легко объявить кучкой недовольных маргиналов, которые никого не представляют.

Мистический Солженицын, звезда которого восходила в те дни, совершенно не годился на роль лидера инакомыслящей интеллигенции. Он держался особняком и смотрел на интеллигентскую толпу с величайшим высокомерием. Если бы не появился Сахаров, с его репутацией отца водородной бомбы и глубоко продуманной философской платформой, диссиденты вряд ли превратились бы в доминирующее направление общественной мысли на следующие пятнадцать лет.

Явление Сахарова в ИОГЕНе, весть о котором в телефонных звонках моментально разлетелась по Москве, было как чудо. Член Инициативной группы, биолог Сергей Ковалев, поспешил в институт, чтобы представиться Сахарову, но опоздал. Помню, как Ковалев сидел на скамейке во дворе института с сокрушенным видом, пока я не дал ему записку с номером телефона, который Сахаров написал на доске. В тот же вечер Ковалев разыскал Сахарова и познакомил его со всей группой. У движения появился лидер.

Что касается Сахарова, то в тот день он тоже перешел черту. До этого инцидента он в своих спорах с властью держался в рамках лояльности. Но, написав несколько слов на доске в присутствии иностранцев, Сахаров бросил публичный вызов режиму в самом сердце Академии. Раньше ни один из представителей истеблишмента на такое не решался.

Согласно метафоре Солженицына, советская жизнь была похожа на вязкую жидкость, в отличие от разреженной газовой атмосферы Запада. Вы можете вращаться в газе сколько угодно, и это ни на что не повлияет. В вязкой же жидкости двинуться трудно, но если вы все же начнете вращаться, то увлечете за собой окружающие слои, и вскоре вся среда начнет кружиться вместе с вами. Сахаров двигался в вязкой среде и тянул за собой весь образованный класс.

Всего под обращением за Жореса Медведева подписались около 60 человек, в том числе академики и литераторы. Группа американских ученых из генетического симпозиума во главе с Эвелин Уиткин потребовала навестить Медведева в больнице. Через две недели Медведева освободили. Впервые власть уступила давлению общественного мнения. Так зародилось диссидентское движение.

Что касается меня, то после эпизода в ИОГЕНе начался необратимый процесс, который через два года привел меня к полному разрыву с тем комфортабельным миром, в котором я провел первые двадцать пять лет своей жизни.

* * *

Мой друг Вася В. был аспирантом из Украины. Он появился в лаборатории Хесина примерно через год после меня. Поначалу я не обращал на него особого внимания – пока нас не сблизил странный эпизод.

В один прекрасный день Вася пропал. На пятый день его отсутствия Хесин велел мне и еще одной сотруднице его разыскать. Мы обнаружили его паспорт в комнате, которую он снимал, а это означало, что из Москвы он не уезжал. В службе скорой помощи не было никаких сведений о шатене 23 лет, с бородкой и родинкой на правой щеке. Наконец, после трех дней поисков, мы узнали, что неустановленное лицо, отвечающее этим признакам, содержится в городской психиатрической больнице на Каширском шоссе.

Примчавшись на Каширку, мы нашли Васю живым и невредимым, разгуливающим по двору в компании психов. С радостной, но виноватой улыбкой он махнул нам рукой через решетку. Выяснилось, что он был доставлен в больницу из вытрезвителя с симптомами глубокой амнезии – не помнил, кто он и откуда.

«Он узнал нас, значит, все прекрасно помнит, – подумал я. – Но почему он делает вид, что потерял память? Долго притворяться он не сможет». К счастью, уже был вечер пятницы, и у нас были выходные, чтобы решить, как быть дальше.

С правильными знакомствами в Москве нет ничего невозможного. К понедельнику удалось найти бывшего сокурсника моего отца, профессора психиатрии. Вместе с Васиным паспортом я привез в больницу письмо о переводе пациента в клинику папиного приятеля для дальнейшего наблюдения и лечения. Лечащий врач, впечатленный нашими связями, рассказал, что произошло, и мы наконец встретились с Васей.

Оказалось, что его подруга, аспирантка Института востоковедения, изучала коренные народы в Бурятии. Закончилось это тем, что она втянулась в сообщество ученых-буддологов, у которых стерлась граница между субъектом и объектом их науки: вместо того чтобы заниматься марксистским анализом религиозного культа, они начали практиковать тантрическую йогу.

Этнографические экспедиции превратились в паломничество к источникам мудрости; научные конференции стали «группами расширения и освобождения», а буддистские тексты начали распространяться в самиздатских рукописях. В центре этого движения стоял гуру – лама из Бурятии по имени Бидия Дандарон. Это была магнетическая личность, мудрец и философ, провозгласивший Россию новым центром просветления. В своих книгах Дандарон обосновал философскую доктрину «Буддизм для европейцев».

В конце концов Контора раскрыла «буддийский заговор», совершила налеты на профессорские квартиры и студенческие общежития в Москве, Санкт-Петербурге и Прибалтике. Дандарона арестовали и обвинили в антисоветской пропаганде (вскоре он умер в лагере); кое-кто оказался в психушке, некоторые потеряли работу, некоторые были исключены из университетов. Мой друг Вася каким-то образом уцелел, что только усугубило его внутреннюю агонию. Однажды ночью, не в силах больше выносить стресс, он напился. Очнулся он в милиции. Как рассказал нам врач, когда его задержали, он в состоянии сильного волнения грозил кому-то кулаком и кричал: «Свободу Дандарону!»

Когда он пришел в себя в руках ментов, которые понятия не имели, кто такой Дандарон, Вася понял, что, если об этом станет известно в Курчатнике, ему несдобровать. Поэтому он решил симулировать амнезию, надеясь, что менты его отпустят. Вместо этого его отвезли в психушку.

Через несколько дней друг моего отца выписал Васю и уничтожил следы его пребывания в клинике – по крайней мере, мы так думали. А потом Хесин устроил нам грандиозный разнос – мол, мы несем ответственность не только за себя, но и друг за друга, и, когда кто-то делает глупость, вся лаборатория оказывается под угрозой.

Для меня Васина история была предупреждением: если я продолжу вести двойную жизнь тайного диссидента, маскирующегося под лояльного советского ученого, я сам могу оказаться в психиатрической больнице.

* * *

Вот уже почти три года я постоянно думал об эмиграции, но перспектива никогда больше не увидеть родителей и расстаться с маленькой дочкой давила на меня, как груда кирпичей. Между тем со всех сторон поступали сообщения об отъездах знакомых. Еврейская эмиграция началась почти случайно – как способ для режима сбить накал страстей после скандального процесса над группой евреев, пытавшихся в 1970 году угнать самолет в Израиль. Но, как только первые ласточки получили разрешения на выезд – якобы для «воссоединения семей», – заявки стали нарастать как снежный ком, и власти оказались застигнутыми врасплох. Внезапно тысячи людей обнаружили «давно потерянную тетю в Тель-Авиве», в то время как израильские власти организовали массовое производство фиктивных свидетельств о родстве, которые невозможно было проверить. Не прибегая к репрессиям, остановить лавину евреев, устремившихся к внезапно открывшейся трещине в железном занавесе, было невозможно. Власти начали отказывать в выездных визах, особенно людям с высшим образованием, что привело к появлению шумной группы еврейских «отказников», которые соревновались с диссидентами за внимание Запада. Но это не сработало – пример нескольких сотен отказников не удержал массы. Между 1970 и 1972 годами статистика еврейской эмиграции выросла с 1000 до 13 000 человек в год.

Щель в железном занавесе, открывшаяся только для евреев, тем не менее стала серьезным поражением режима, признаком слабости. Слово «еврей» в пятой строчке внутреннего паспорта обрело ценность и стало знаком почета. Еврей был тем, кто мог послать режим к дьяволу, кто мог уйти, вырваться на свободу. Фиктивный брак с евреем стал средством бегства из страны для целых русских семей: «еврейский зять как средство передвижения» стало ходовой шуткой. Аббревиатура визового офиса – ОВИР[19] – стала культурной иконой. Хитом сезона 1972 года была песня подпольного барда Александра Галича о злоключениях незадачливого армейского майора, который спьяну назвал себя евреем и был разжалован и исключен из партии за попытку эмигрировать. Галичу вторил кумир молодежи Высоцкий: его юмористический хит о походе в ОВИР двух собутыльников – еврея и русского – разошелся в миллионах магнитофонных записей:

Мишка Шифман башковит –

У него предвидение:

Что мы видим, говорит,

Кроме телевидения?

Смотришь конкурс в Сопоте

И глотаешь пыль,

А кого ни попадя

Пускают в Израиль!

Идея эмиграции захватила образованный класс; это была форма антисоветского протеста. Несмотря на все попытки властей изобразить соискателей выездной визы предателями, уезжающий еврей воспринимался победителем, «дерзкой рыбой, пробившей лед», по выражению Галича.

Но мне от этого было не легче. Слова из песни, в которой Галич описывает гамлетовскую агонию российского интеллигента «ехать – не ехать», звучали будто бы про меня:

…И плевать, что на сердце кисло,

Что прощанье – как в горле ком.

Больше нету ни сил, ни смысла

Ставить ставку на этот кон.

Разыграешься только-только,

Но уже из колоды – прыг:

Не семерка, не туз, не тройка –

Окаянная дама пик!

Аллюзия к пиковой даме – символу безумия пушкинского героя – наилучшим образом отражала мое состояние, в котором мысли об отъезде приобрели интенсивность навязчивой идеи. Я был на грани нервного срыва. Я чувствовал себя в ловушке. Но Таня, моя жена, не хотела и слышать об отъезде.

В общем, ситуация созрела для развязки. И она наступила, как всегда бывает, когда вам двадцать шесть лет, а ваша личная жизнь зашла в тупик: из тупика меня вытащила новая любовь. Звали ее Валентина – Валя – моя однокурсница по Московскому университету.

Глава 4. Сожжение мостов

Сказать, что любовь втянула меня в шпионскую историю, было бы преувеличением, но, безусловно, тема секретов советского биологического оружия (БО) началась в моей жизни со своего рода любовного треугольника.

Однажды весной 1973 года моя подруга Валя ошеломила меня сообщением, что ее шеф, всесильный академик Юрий Анатольевич Овчинников, к ней пристает. Валя была аспиранткой Овчинникова в Институте химии природных соединений, где он был директором.

На номенклатурном небосводе Академии наук СССР Овчинников был не просто звездой, а созвездием, в одиночку занимая сразу несколько руководящих постов; в сферу его влияния входили целые отрасли промышленности, десятки химических и биологических институтов, университетских кафедр, редакций научных журналов, межведомственных комиссий и отраслевых комитетов. Список регалий и наград Юрия Анатольевича вызывал в сознании образ ветерана сталинской науки, этакого академического старца: он был кавалером ордена Ленина, Героем Социалистического Труда, депутатом Верховного Совета, лауреатом Государственной премии. Было трудно поверить, что этому человеку нет и сорока лет.

Юрий Анатольевич мог все: организовать московскую прописку, предоставить жилплощадь, устроить стажировку в Женеве, создать новый институт, выделить многомиллионный бюджет. Благосклонность Овчинникова была равнозначна успеху карьеры. Но не дай бог было перейти ему дорогу – это означало крах, профессиональную и личную катастрофу. Юрий Анатольевич был постоянно окружен группой обожавших его соратников, готовых для него на все. Женщины были от него без ума.

В тот день Овчинников внезапно предложил Вале подвезти ее домой, и, когда она сказала: «Спасибо, тут недалеко, дойду сама», он увязался за ней пешком, а его служебная «Волга», медленно ехала рядом вдоль тротуара. Избавиться от него ей удалось, только согласившись пойти с ним на следующей неделе в театр.

– Что мне делать? – Валя была в панике. – Он не отстанет. Он имеет репутацию, всегда добивается своего. И делает это так, чтобы все видели. Ему наплевать!

Валя была чрезвычайно привлекательна, а ее испуганный вид делал ее просто неотразимой.

Ситуация была очевидной. Если она уступит, Овчинников позаботится, чтобы у нее была гладкая и быстрая карьера. В противном случае он выкинет ее из профессии.

Рассказ Вали вверг меня в кризис неуверенности в себе. Хотя она и не давала мне повода ее в чем-либо подозревать, оказаться в соперниках такого человека, как Овчинников, было не для слабонервных. Помимо огромной власти, что привлекательно само по себе, мне казалось, что как мужчина он должен быть неотразим для женщин: в 39 лет самый молодой член Академии, высокий, спортивный, в прошлом актер с внешностью Элвиса Пресли, он выделялся в толпе пожилых академиков как олицетворение силы и энергии.

Мы с Валей не были женаты, но, если бы и были, это не имело никакого значения. Он был женат – ну и что? Я все еще был женат на Тане, хотя мы расстались и я съехался с Валей год назад. Это была настоящая любовь, но как долго любовь сможет продержаться против такого натиска? Имею ли я моральное право вести себя как собственник? Какие качества я, молодой ученый и парень умеренной мускулистости, могу противопоставить превосходящей силе противника?

Конечно, если взглянуть на ситуацию с позиций добра и зла, у меня было преимущество. Овчинников был частью чудовищного советского режима, который ненавидели и Валя, и я, и все остальные в нашем кругу. Он был не простым «винтиком системы», а крупным деятелем, чиновником высшего уровня, членом ЦК партии. Мы же были яростными, хоть и тайными, антисоветчиками. Его предложение было дьявольским искушением, в то время как я стоял на высокой моральной платформе. С этой точки зрения девушка должна достаться мне. Но что дальше? Где мы от него спрячемся?

Выходом было бы полностью исчезнуть, уйти с подконтрольной ему территории, то есть покинуть страну и продолжить карьеру за границей. Такой вариант был возможен благодаря моей еврейской национальности. Валя не была еврейкой, а меня, полностью ассимилированного космополита, не особо волновали ни иудаизм, ни Израиль. Но выезд в Израиль был единственным способом вырваться за железный занавес.

Мы много говорили об эмиграции, но не делали решающего шага – подачи заявления на выезд. Эмиграция означала отказ от советского гражданства и фактическую гарантию того, что мы никогда не увидим тех, кто останется в СССР. В заложниках были наши близкие.

В Валином случае это была ее пожилая мама. В моем – родители и сестра и, что самое ужасное, моя трехлетняя дочь Маша. Ночь за ночью невыносимая мысль о том, что придется оставить моего ребенка, боролась у меня в сознании с неумолимой логикой: «Во-первых, мой брак с Татьяной не удался; это окончательно, я живу с Валей, а Таня встречается с кем-то еще. Во-вторых, рано или поздно я войду в открытый конфликт с режимом, и биография Маши в любом случае будет испорчена; уж лучше «отец за границей», чем «отец в тюрьме». В-третьих, мы с Таней в равных условиях. Я предлагал ей уехать вместе ради Маши, но она сказала, что не может бросить родителей. Она сделала свой выбор; я имею право на свой. В-четвертых, тот факт, что железный занавес приоткрылся – только для евреев, – не означает, что он останется открытым навсегда. Дверь может захлопнуться в любой момент, и тогда всю оставшуюся жизнь я буду жалеть, что упустил возможность.

А тут еще Овчинников! Это было последней каплей.

Вскоре Валя повергла весь институт в шок, заявив, что уходит из аспирантуры «по личным причинам». Еще никто никогда не покидал лабораторию Овчинникова по собственному желанию. Люди ломали голову: неужели он выгнал ее, потому что она отказалась с ним спать? Вот чудовище!

Тем временем я собрал все свое мужество и пошел сообщить новость родителям. Было начало июня, и они жили на даче, в деревянном домике в зеленой полосе Подмосковья. Отец был один; мама ушла в магазин, а моя сестра, студентка медвуза, была на занятиях. Папа был рад моему появлению. С тех пор как я расстался с Таней, она и маленькая Маша приезжали сюда чаще, чем я.

В детстве я каждое лето проводил на даче. В годы учебы в университете я предпочитал приезжать сюда, когда родители были в городе, с компанией друзей. Здесь мы читали самиздат, слушали иностранные передачи, пили водку, разговаривали; дача была для меня колыбелью инакомыслия.

Поначалу папа не возражал против моего увлечения антисоветчиной и иногда даже брал у меня запретную книгу. Хотя он состоял в партии, он был «кухонным диссидентом» – если не в делах, то в мыслях. Как и многие советские интеллигенты, он слушал «Голос Америки», Би-би-си и «Радио „Свобода“». Он понимал, что я двигаюсь к столкновению с системой и рано или поздно присоединюсь к рядам открытых диссидентов, которые часто оказывались за решеткой. В течение многих лет он призывал меня сидеть тихо и ждать, когда режим встретит свой естественный конец. Но с каждым годом все больше и больше казалось, что ожидание может затянуться на всю жизнь. В то же время он знал, что не все обращающиеся за выездными визами их получают– некоторые становятся отказниками. И наконец, как и я, он страшно переживал из-за Маши и не видел хорошего выхода из этой ситуации. Поэтому он так разволновался, когда услышал, что я принял решение.

– Может быть, вы с Таней все-таки попробуете восстановить семью и она поедет с тобой? Я могу поговорить с ней.

– Это бессмысленно. Я с ней говорил – она не поeдет. Мы разводимся.

Папа развел руками и беспомощно посмотрел на мою мать, которая стояла в дверях. Мама не отличалась темпераментом. Более того, в стрессовые моменты ее охватывало ледяное спокойствие, которое исходило не столько от силы характера, сколько было формой эмоционального шока, способом справиться с ситуацией.

– А что будет с Машей? – сказала она.

– Я ведь тебя предупреждал, – продолжал отец. – Я это предвидел! Если бы ты меня послушал, то не оказался бы в этой ситуации…

– Ой, папа, пожалуйста, не начинай снова. Ты был прав, я не должен был жениться, окей? Но что же мне теперь делать? Сидеть и не рыпаться?

– А если тебе откажут? Для тебя это будет конец.

– По статистике, в отказ попадают около десяти процентов. Большинство получает разрешение и уезжает, – возразил я. – Если я останусь в этой стране навсегда, по крайней мере это будет не мое решение, а кого-то другого.

– Играешь в рулетку со своей жизнью, – проворчал он. – Боюсь, твои шансы хуже, чем в среднем по статистике; ведь ты работаешь в Курчатнике.

Я, как и все в атомном институте, имел самую низкую, «третью форму» секретности. Но предмет моих исследований – белок, который копирует гены в клетке, – не имел никакого отношения к государственной тайне, как и вся лаборатория Хесина. Курчатник был огромным учреждением с секретными и «открытыми» отделами, разбросанными по огромной территории. У меня не было права входить в здания, где проводилась секретная работа.

– Tы же знаешь, что я по эту сторону стены, – сказал я, имея в виду кордон безопасности вокруг секретных подразделений.

– Я хотел бы, чтобы ты оказался прав; что я могу сказать? – покачал он головой. – Что ж, давай, действуй, ты ведь все равно уже решил. Я бы сам поехал, но я слишком стар: кому я там нужен? И кто-то должен заботиться о Маше. Надеюсь, Таня не станет отрезать мне контакт. А я позабочусь, чтобы Маша не забыла, что у нее есть отец. Когда-нибудь это безумие закончится, и мы соединимся. Надеюсь, я доживу.

– Я женюсь на Вале, и она едет со мной, – объявил я вторую новость, которая шокировала родителей не меньше первой. Они не одобряли моего романа, считая, что Валя была причиной моего разрыва с Таней.

– Надеюсь, она знает, что делает, – мрачно сказал отец. – Она ведь аспирантка Овчинникова? Он заботится о своих; ее ждет блестящая карьера. И она готова отказаться от всего этого ради…

– …Ради меня? Похоже, да. Я сам удивлен.

Отец помедлил. «Тут может быть проблема», – сказал он наконец сделав жест, известный каждому советскому человеку, – очертил пальцем круг в воздухе и показал на потолок, чтобы предупредить, что чужие уши могут слышать наш разговор. Он взял лист бумаги и написал: «Вокруг Овчинникова что-то заваривается. Говорят, он получил огромные деньги на разработку биологического оружия. Если Валя в этом участвует, вас не выпустят».

«Она бы мне сказала», – написал я. «Будь осторожен», – написал в ответ отец и сжег бумагу.

Мама молча наблюдала за нашей перепиской. Она вздохнула и вышла из комнаты.

* * *

Хесин сразу все понял, как только я вошел в кабинет и сказал, что хочу поговорить по личному делу; видимо, отец его предупредил. Очертив тот же выразительный круг в воздухе, означающий, что «у стен есть уши», он сказал: «Приходи вечером ко мне домой, поговорим о личных делах в непринужденной обстановке».

Хесин жил один. Его двухкомнатная квартира была переполнена книгами – башня из слоновой кости, убежище отшельника, видавшее лучшие времена. Когда-то у него были жена и сын, но жена ушла, а сын погиб в результате несчастного случая на охоте около десяти лет назад. Мне было неловко. Я был его любимым учеником, он смотрел на меня почти как на сына, и вот я пришел, чтобы нанести удар.

– Я не буду тебя отговаривать; решил уезжать – уезжай, – сказал Хесин за ужином из домашней пиццы. – Но ты выбрал самое неудачное время. Я пытаюсь взять Борю Лейбовича в лабораторию, а он мало того что не член партии, так еще и еврей. Если станет известно, что ты подался в Израиль, то он может забыть о нашем институте. Не мог бы ты подождать год, пока я не решу проблему с Борей?

«Хесин, конечно, великий ученый, – подумал я, – и я ему многим обязан. Но понимает ли он, что давит сейчас на кнопку вины? Я ломаю голову над этой проблемой уже много месяцев и знаю ответ. Будущее Бори Лейбовича зависит от моих поступков? Что ж, на той же чаше весов находятся мои родители и моя дочь – и что может добавить к этому карьера Бори? Если Легасов заблокирует Борю, то виноваты будут Легасов и советский режим, а не я. И если я больше никогда не увижу родных, то виноват не я, а советская власть, которая опустила железный занавес. Если я не смогу переступить эту черту, то, значит, я тоже стану добровольным заложником, а я уже решил, что не готов играть эту роль».

– Роман Бениаминович, – сказал я Хесину, – Боря Лейбович в таком же положении, что и я. Ему не нравится, что из-за меня его не возьмут в аспирантуру? Это для него обидно и унизительно? Но ведь у него, как и у меня, есть свобода воли. Он может собрать вещи и уехать вместе со мной. И вы, кстати, тоже. А если нет, значит, вы соглашаетесь с правилами игры. Значит, так вам и надо!

Мой голос дрожал. Никогда раньше я не позволял себе говорить с шефом в таком тоне.

– Я тоже думал об этом и ожидал такого ответа, – сказал Хесин, ничуть не смутившись. – Предлагаю компромисс: если ты подашь заявление на визу, тебя все равно тут же уволят, и я ничего не смогу сделать. Так почему бы тебе не уйти по собственному желанию и не взять паузу, скажем, полгода, прежде чем ты подашь заявление? Тогда наша лаборатория не будет иметь к тебе отношения. Шесть месяцев не имеют большого значения; сейчас апрель – подожди до октября.

«Полгода не проблема, – подумал я. – Тем более что у меня пока нет вызова из Израиля – от пресловутой „тети из Тель-Авива“, – который обещал прислать недавно уехавший Гриша Гольдберг».

– Хорошо, – сказал я, и мы выпили за компромисс. Затем мы придумали причину, по которой я бросил работу над почти готовой диссертацией: якобы у меня развилась аллергия, и я больше не могу работать с ДНК.

– Ты пoдумал о том, что будет, если тебе откажут? – Хесин повторил вопрос отца, когда я уже уходил. – Если призовут в армию? – и, не дожидаясь ответа, сказал: – Удачи!

Глава 5. Опять Сахаров

Жизнь после ухода из Курчатника поначалу казалась скучной. Я устроился лаборантом в больничную лабораторию, но не мог усидеть на месте, охваченный жгучей необходимостью делать что-то важное. У меня не было будущего в этой стране, мне нечего было бояться и нечего терять, так почему же я прячусь в крысиной норе, слушая «Голос Америки», который рассказывает мне, как другие люди борются за то, во что верят?

Наконец, в начале октября у меня появилась возможность попробовать себя в деле. Лена Афанасьева (Афоня) познакомила меня с активным диссидентом, журналистом-отказником Кириллом Хенкиным, который был неофициальным пресс-секретарем диссидентского сообщества. Мы быстро сблизились, хотя он был на 25 лет старше. С его французским шейным платком и безупречными манерами, ироничный, благородный Кирилл был для меня воплощением европейца.

Кирилл представлял перед иностранными корреспондентами («коррами», как мы их называли) как еврейских отказников, так и диссидентов (их называли «демократами»), выступавших за права человека, свободу слова и т. п. Летом 1973 года Кирилл неожиданно получил выездную визу и предложил мне занять его место в качестве связующего звена между активистами и коррами – деятельность, которая была столь же значимой, сколь и опасной.

– Алик, где вы работали? В Курчатовском? – спросил он. – Вам все равно не дадут визу. Ваш единственный шанс выбраться отсюда – это стать такой занозой, что власти сами предпочтут от вас избавиться. В моем случае это сработало. Я называю это «принципом Фишера».

И он рассказал мне удивительную историю своей жизни.

Кирилл был несостоявшимся шпионом. Ребенком родители увезли его во Францию, где он вырос в среде эмигрантской молодежи, дружил с Цветаевой, учился в Сорбонне, а в 1937 году уехал воевать в Испанию на стороне республиканцев. После победы Франко он вернулся во Францию, а когда нацисты взяли Париж, уехал в Америку. После нападения Гитлера на СССР Кирилл в порыве романтического патриотизма вернулся в Россию по морю – из Сан-Франциско во Владивосток.

– Я понял, как горько ошибся, как только ступил на советскую землю, – рассказывал Кирилл, – но деваться уже было некуда.

Кирилла, свободно говорившего по-французски и по-английски, немедленно забрали в разведшколу НКВД, чтобы готовить к отправке в Европу. И тут ему встретился человек, перевернувший его жизнь: его инструктором по шпионскому ремеслу оказался немецкий коммунист Вилли Фишер, впоследствии прославившийся под именем супершпиона Рудольфа Абеля[20]. Фишер сразу понял, что Кирилл сделан не из того теста, чтобы быть шпионом, но молодой человек ему понравился, и Фишер научил его, как уйти из НКВД, не угодив при этом в ГУЛАГ.

– Ты должен постараться повернуть ситуацию так, чтобы не система была твоей проблемой, а ты стал проблемой системы, – объяснил Фишер Кириллу. – Стань неудобоваримым, и тогда система сама извергнет тебя из своего чрева, как кит Иону.

Под руководством Фишера Кирилл стал разыгрывать из себя идиота, не способного к какой-либо шпионской деятельности. Он выбалтывал первому встречному все, что узнавал на занятиях, путал пароли и коды, придумывал неправдоподобные истории и выдавал их за чистую монету. В конце концов его выгнали из разведшколы за профессиональную непригодность.

Кирилл утверждал, что этот урок не раз помог ему в жизни, и решил передать его мне.

– Я предлагаю вам, Алик, стать голосом нашей разношерстной команды, представлять нас перед вражеской прессой, – объяснил мне Кирилл. – Если будете эффективным, в чем я не сомневаюсь, вас вышвырнут отсюда раньше, чем вы думаете.

«Если бы все было так просто», – подумал я. До Кирилла связь диссидентов с коррами осуществлял Владимир Буковский, который получил семь лет колонии за антисоветскую пропаганду. Став раздражителем для Конторы, можно было с равной вероятностью отправиться в эмиграцию либо в лагерь.

– Я готов, – сказал я, опьяненный собственной смелостью. Наконец-то я дорвусь до чего-то настоящего! Кирилл тут же принялся обучать меня основам работы западных СМИ: что такое новостной цикл, как писать пресс-релиз, сроки сдачи материала и т. д. Перед своим отъездом Кирилл познакомил меня с несколькими коррами, ключевыми деятелями демократического движения и еврейскими активистами.

* * *

После недельного обучения Кирилл объявил, что я готов к бою. «Завтра вы будете переводить важное интервью», – сказал он.

То, что последовало, изменило всю мою жизнь. В назначенное время я стоял на Страстном бульваре, напротив скверика, в котором играл в детстве, и думал: «Во что я ввязался?» Меня трясло от страха. Я смотрел на стайку детей в сквере, а мое сердце отбивало секунды. Холодный пот выступил на лбу, спазм сжал желудок. Мне казалось, что на меня смотрят десятки глаз, каждый прохожий казался агентом Конторы. Я посмотрел на часы: еще две минуты, еще минута…

Ровно в условленное время с Пушкинской на бульвар завернул огромный черный американский автомобиль с номером «К-04», что означало «американский корреспондент». Массивная дверь открылась, и седеющий мужчина с короткой стрижкой и голливудской улыбкой прокричал: «Алекс? Я Джей. Кирилл мне о тебе рассказал. Рад познакомиться, залезай».

Я понял, что это была та самая машина, у которой, как передавал «Голос Америки», «неизвестные лица» разбили стекло и порезали шины после особенно неприятной статьи ее владельца. Мы направлялись к дому академика Сахарова, где я должен был переводить интервью для водителя авто – Джея Аксельбанка, главы московского бюро Newsweek.

Как только я сел в машину, мой страх рассеялся. Пока я был с Джеем, мне ничего не грозило. Мы подъехали к дому послевоенной постройки на улице Чкалова и поднялись на седьмой этаж. Дверь открыла маленькая седая старушка. Она была настолько худой, что было непонятно, как она вообще двигается, и у нее были удивительно молодые, большие темные глаза.

– Я Руфь Григорьевна, мама Люси, – сказала она, имея в виду свою дочь Елену Боннэр, жену Сахарова. – Андрей звонил и просил извиниться, они немного запаздывают.

Я огляделся. Это была обычная трехкомнатная квартира с множеством книжных шкафов – типичная московская интеллигентская бедность. Невероятно, что в этой аскетической обители живет трижды Герой Социалистического Труда, создатель водородной бомбы! На своем веку я повидал достаточно академических квартир, чтобы понимать, что это на много ступеней ниже номенклатурного уровня академика. Неужели у него все отняли?

Как я узнал позже, квартира принадлежала Руфи Григорьевне; Сахаров переехал сюда к Елене Боннэр – все называли ее Люсей, – оставив свою роскошную академическую квартиру детям от первого брака. Денег на покупку нового жилья у него не было: все свои значительные сбережения и доходы от государственных премий он пожертвовал онкологической больнице, когда начал выступать против партийных привилегий.

Тихая квартира на улице Чкалова была в те дни эпицентром сильнейшей бури, закружившейся вокруг Сахарова. В течение трех лет после того, как я видел его в ИОГЕНе, он продолжал подписывать диссидентские документы, но в целом воздерживался от прямых встреч с иностранными корреспондентами, что было бы прямым нарушением режима секретности участников атомного проекта. Но в июле 1973 года он нарушил табу: дал свое первое интервью иностранному корреспонденту – репортеру шведской газеты, – в котором рассказал о нарастающих экономических проблемах СССР, зажиме информации, отсутствии свободы, коррупции, привилегиях, неравенстве и об угрозе, которую закрытое советское общество представляет для внешнего мира. Помимо сути его заявлений, сам факт интервью произвел эффект разорвавшейся бомбы. Тысячи ученых в секретных лабораториях, узнавшие об этом из зарубежных передач, не верили своим ушам; ведь Сахаров был ведущим физиком-атомщиком, отцом водородной бомбы, современным Курчатовым. Он сам был государственной тайной, собственностью партии. И он позволил себе встретиться с иностранным корреспондентом? И еще жив?

Оправившись от первоначального шока, режим перешел в наступление, за которым образованный класс с замиранием сердца следил, прильнув к транзисторным приемникам на своих дачах и кухнях. 15 августа Сахарова вызвали в прокуратуру, чтобы предупредить о том, что встречи с иностранцами нарушают его обязательства по режиму секретности. В ответ 21 августа он созвал домашнюю пресс-конференцию, на которой рассказал о политзаключенных: в этот день в квартиру Руфи Григорьевны набились два десятка западных корров. Через неделю власть отозвалась письмом 40 академиков, опубликованным в «Известиях»:

«Своими заявлениями, глубоко чуждыми интересам всех прогрессивных людей, А. Д. Сахаров грубо искажает советскую действительность… А. Д. Сахаров, по сути, стал оружием вражеской пропаганды против Советского Союза».

Но Сахаров явно шел на эскалацию. В начале сентября он написал открытое письмо в Конгресс США в поддержку законодательной инициативы сенатора Генри Джексона, связывающей американские торговые льготы для СССР со свободой эмиграции, которая стала известна как «поправка Джексона». Обращение Сахарова стало палкой в колесах détente (разрядки) – курса президента Никсона на сближение с Советским Союзом.

«Считаю своим долгом высказать свою точку зрения о праве выбора страны проживания, – писал Сахаров. – Отступление от принципиальной политики было бы предательством по отношению к тысячам евреев и неевреев, желающих эмигрировать, к сотням людей в лагерях и психбольницах, к жертвам Берлинской стены. Такой отказ привел бы к усилению репрессий… Это было бы полной капитуляцией демократических принципов перед лицом шантажа и насилия».

Оглашение письма в Конгрессе вызвало бурю негодования в Москве. Словно по команде, во все советские газеты хлынули письма с осуждением Сахарова от композиторов, кинематографистов, врачей, писателей, героев социалистического труда и простых пролетариев. Советские СМИ не видели такой оргии осуждения со времен сталинских кампаний против «врагов народа». «Постыдное поведение», «На службе у врага», «Недостоин звания ученого», «Мы возмущены!» – кричали заголовки. Это продолжалось весь сентябрь, вплоть до того дня, когда Джей Аксельбанк привел меня в тихую квартиру на улице Чкалова.

Сахаров и Люся появились через полчаса; бушевавшая вокруг буря совершенно не затронула их спокойствия. Сахаров не выглядел пророком или революционером: у него была мягкая улыбка, высокий лоб, чуть прищуренный, всепонимающий взгляд и вдумчивая манера речи, будто он приглашал вас к обсуждению.

Джей объяснил, что Newsweek хотел бы более подробно осветить его недавние заявления о советско-американской разрядке, провозглашенной президентом Никсоном и генеральным секретарем Брежневым. Мог бы доктор Сахаров объяснить свои мысли и позицию в контексте своей личной истории?

В течение следующего часа, воспроизводя речь Сахарова на английском языке, я чувствовал себя как медиум, через которого истина изливается в мир. Он объяснил, почему традиционные понятия «равновесия сил» и «сфер влияния» в мировой политике должны уступить место новому подходу, в котором во главу угла будут поставлены универсальные ценности: разум, мораль и свобода. Поэтому, когда Никсон и Киссинджер ищут компромисса с Брежневым ради «геополитического равновесия» в ущерб общим ценностям, они совершают ошибку. Разрядка сама по себе не имеет ценности; Запад должен задать себе вопрос: «С кем разрядка и с какой целью?»

Сахаров описал вехи своего пути с тех пор, как он участвовал в разработке советского термоядерного оружия: «В 1964 году я направил правительству письмо с призывом прекратить ядерные испытания. Хрущев пришел в ярость, и это могло бы плохо для меня кончиться, если бы Брежнев его не сместил».

Советское вторжение в Чехословакию в 1968 году оказало на Сахарова огромное влияние. В то время, все еще оставаясь ведущим ученым в программе ядерного оружия, он написал свой манифест «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе», надеясь побудить у власти импульс к либерализации. За это его лишили допуска к секретной информации. Затем он начал подписывать обращения против политических репрессий, что считал для себя «моральным долгом».

– Можно ли сказать, что ваши действия были вызваны чувством вины за бомбу? – спросил Джей.

«Неприятные вопросы – часть работы репортера», – подумал я. Но Сахаров, видимо, много раз задавал себе тот же самый вопрос.

– Бомба – ужасная вещь, – сказал он. – Но я в то время считал, что родина должна владеть этим оружием.

Он сказал: «считал», отметил я про себя двусмысленность его слов. Означает ли «считал», что он больше так не считает? Было видно, что это неприятная для него тема.

Но Джей не задал очевидного следующего вопроса: а что вы думаете сейчас? Вместо этого он спросил:

– Сколько вам было лет, когда вы сделали бомбу?

– Тридцать три, – сказал Сахаров. Он написал цифру и обвел ее кружочком на листке бумаги, на котором что-то рассеянно рисовал. Я проследил за взглядом Джея – тот внимательно изучал рисунок.

– Доктор Сахаров, не могли бы вы разрешить мне взять ваш набросок? Вы не будете возражать, если мы воспроизведем его в журнале?

– Пожалуйста, – улыбнулся Сахаров. – Забавная картинка, не так ли?

Я посмотрел на рисунок: маска в виде черепа в короне наэлектризованных волос, искаженная в агонии, как от удара током, с черными струйками, стекающими вниз и превращающимися в змеиные головы. На заднем плане домино – символ неопределенности. «Боже, – подумал я. – Этот сюрреалистический продукт подсознания, душевный кошмар исходит от человека, который вложил апокалиптическое оружие в руки монстра! И теперь, отказавшись от богатства и привилегий, он из чувства морального долга рискует жизнью, чтобы помочь жертвам этого монстра. Какие мучения, должно быть, испытывает этот человек!»

– Ожидаете ли вы каких-либо практических результатов от своей деятельности? – продолжaл Джей.

– Нет, наше влияние минимально. Несмотря на все наши заявления, мы практически ничего не можем изменить.

Так на что же он надеется, этот сверхрациональный человек, вступивший в битву с тоталитарной властью, если понимает, что у него нет шансов?

– Мои действия основаны не на целесообразности, а на моральном императиве: делай что должен, и будь что будет, – сказал Сахаров, одним махом разрубив узел моих собственных сомнений, страхов и вины перед семьей, которую держат в заложниках.

К концу интервью я совершенно успокоился: вроде бы ничего драматичного не происходило. Теперь мы допьем чай, и я вернусь домой, где меня ждет Валя, и мы пойдем в кино или останемся дома. Я сделал то, что был должен, и теперь будь что будет.

* * *

– Что ж, спасибо, – сказал Джей, когда мы вернулись в черный седан. – Tы даже не представляешь, как много для меня значит это интервью. Может быть, попадет на обложку. Куда тебя отвезти?

– Подвези до метро, – сказал я. Страха не было. Я перешел черту, и теперь будь что будет.

«Когда вы в первый раз туда придете, вас задержат, – предупреждал Кирилл. – Но волноваться не следует, они просто снимут ваши паспортные данные».

Спускаясь по эскалатору, я оглянулся. Кругом десятки людей, обычная московская толпа. Где-то среди них должны быть «топтуны наружки»[21]. Сейчас проверим.

Я вошел в вагон метро и остановился у дверей. На противоположной стороне стоял встречный поезд. Платформа была пуста. Я выскочил, бросился через платформу и влетел в вагон как раз в тот момент, когда в динамиках прозвучало: «Осторожно, двери закрываются. Следующая станция „Библиотека имени Ленина“».

И тут я ощутил сильный толчок в спину. Я отлетел на противоположную сторону вагона, чуть на сбив с ног какую-то тетку, а за мной, вскочив в последний момент в закрывающиеся двери, влетели двое молодых людей в одинаковых пальто и кепках.

– Ты что толкаешься? – спросил я.

– А ты чего бегаешь? – ответил один из них. – Пойдем-ка проверим, что ты за птица.

Две пары сильных рук схватили меня за локти. Остальные пассажиры отошли на безопасное расстояние. Поезд остановился на «Библиотеке имени Ленина».

Меня завели в милицейскую дежурку. За столом сидел сержант, за решеткой – уголовного вида мужик, мой новый товарищ по классу.

– Сиди здесь, – сказал один из топтунов и что-то прошептал милиционеру. Тот куда-то позвонил по телефону. Как ни странно, я все еще не чувствовал страха.

– Совершено преступление, и вы похожи на подозреваемого, – сказал милиционер. – Предъявите ваши документы. Мы должны вас обыскать.

Пока он переписывал мои паспортные данные, топтуны изучали содержимое моей сумки и приказали вывернуть карманы.

– Шмон, – удовлетворенно объявил парень за решеткой. Топтуны перелистывали номер Newsweek, который дал мне Джей.

– Вы свободны, можете идти, – наконец сказал милиционер.

«Свободен», – подумал я, выходя из метро. Впервые за долгие годы я действительно так себя чувствовал. Какое чудесное ощущение – я свободен!

В том же месяце мы с Валей расписались и подали документы на выезд «для воссоединения с двоюродной теткой» в Тель-Авиве.

* * *

Как и предсказывал Кирилл Хенкин, в апреле 1974 года нам было отказано в выезде. Получив повестку явиться в ОВИР, я отправился туда один, как новоиспеченный глава семьи. В ОВИРе меня принимала легендарный инспектор по эмиграции Маргарита Кошелева – худая, в милицейской форме, с водянисто-голубыми глазами блондинка, – которую московские отказники прозвали Ильзой Кох в честь печально известной жены коменданта нацистского концлагеря. Кошачьим голосом она объявила, что выезд меня и Вали «на постоянное жительство в государство Израиль признан нецелесообразным», ибо противоречит интересам государства. Решение окончательное, без права на апелляцию.

– Правильно ли я понимаю, что это связано с моей прежней работой? – поинтересовался я.

– Kак хотите, так и понимайте, – сказала Кошелева, глядя сквозь меня.

В кабинете находился еще один мужчина лет сорока в гражданском костюме, который молча сидел за пустым столом в углу и смотрел на меня с любознательным, совершенно небюрократическим выражением.

«Это мой кагэбэшный опер, – подумал я. – Он знает обо мне больше, чем я сам, имея в распоряжении весь арсенал средств: информаторов, прослушку, аналитиков и так далее. Как он странно на меня смотрит – с таким пониманием и почти по-родственному, а я даже не знаю его имени. Возможно, я больше никогда его не увижу». Когда я уходил, наши глаза на мгновение встретились, и между нами промелькнул импульс взаимопонимания.

Получив отказ, я вернулся домой, чтобы сообщить новость Вале. Не могу сказать, что она была ужасно расстроена, да и я тоже. За шесть месяцев, прошедших с момента подачи заявления, мы привыкли жить в подвешенном состоянии между двумя мирами и в некотором смысле получали от этого удовольствие: мы были еще дома, но уже на свободе; избавились от страха, но наслаждались каждым лишним днем, который мы можем провести с близкими. Мы получали максимум от того, что один из наших товарищей-отказников назвал «каникулами от реальности».

Мы вели кочевой образ жизни; за девять месяцев сменили четыре арендованные комнаты: как только хозяева понимали, что жильцы нигде не работают и к ним приходят иностранцы, не говоря уже об интересе милиции, нас просили съехать, и мы отправлялись искать новое жилье, притворяясь бедными студентами. Моя бывшая жена Татьяна относилась ко всему с образцовым спокойствием, позволяя мне видеть маленькую Машу столько, сколько я захочу, несмотря на то что машины «наружки» время от времени сопровождали меня до ее подъезда. Вопреки опасениям моего отца я не воспринимал всерьез угрозу быть раздавленным режимом. Наверное, это была просто юношеская самоуверенность; спустя годы я понял, что мне очень повезло – все могло закончиться гораздо хуже. Но в те дни я чувствовал себя прекрасно. Я был уверен, что рано или поздно мы уедем и я вернусь в лабораторию.

В Москве было несколько сот отказников, по всему Советскому Союзу – несколько тысяч; все были ученые или инженеры со степенями и успешной карьерой за плечами. Каждому было отказано по причине «государственных интересов», и все как один утверждали, что это было совершенно необоснованно. Все мы считали, что таким образом власти пытаются отпугнуть других желающих подавать заявление на выезд, чтобы остановить утечку мозгов.

Благодаря знанию английского языка и урокам Кирилла Хенкина я быстро стал «пресс-секретарем» всей группы. Наше положение – коллективно и индивидуально – вызывало большой интерес у иностранных корреспондентов, ибо проблема еврейской эмиграции стала основным препятствием «разрядки» Никсона – Брежнева.

Следуя «принципу Фишера» – досадить властям до такой степени, что они захотят меня «отсюда вышвырнуть», – сфера моего подпольного пресс-бюро включала и демократическое движение. И я был «официальным» неофициальным переводчиком Сахарова.

Парализующий страх во время моего первого визита в квартиру на ул. Чкалова больше не возвращался. Теперь я был хорошо известен в Конторе, и мне больше не мешали входить и выходить от Сахарова. Иногда я замечал за собой слежку, но научился ее игнорировать с помощью простой мантры: «не бойся того, что может случиться; ведь оно, может, и не случится, и окажется, что ты зря потратил нервную энергию». Меня стали упоминать в зарубежных радиопередачах, называя представителем московских диссидентов. Впервые в жизни я был полностью счастлив: свободен, влюблен и делал то, чем мог гордиться.

Часть II. Каникулы от реальности

Глава 6. Под крышей détente

Мрачные прогнозы отца не смогли пересилить эйфорию свободы, которая охватила меня после превращения из тайного антисоветчика в явного. Моя жена Валя была опьянена теми же чувствами. Пока наш отъезд откладывался, она помогала мне справляться с обширным хозяйством, оставленным уехавшим диссидентским «пресс-секретарем» Кириллом Хенкиным.

Денег нам хватало. Я зарабатывал, готовя школьников к вступительным экзаменам по биологии, а после того, как мы попали в списки отказников, мне стал приходить раз в месяц по почте чек на 100 долларов – баснословная сумма, по московским меркам, – от еврейской семьи из Канады, которая меня «адаптировала». Этот чек можно было вполне легально поменять в Госбанке на Неглинной на сертификаты в валютный магазин «Березка», где продавались недоступные простым смертным товары – от датского пива до японских магнитофонов.

Был конец мая 1974 года. Mы жили тогда в съемной комнате в коммуналке на Плющихе. Жители этой темной, похожей на лабиринт квартиры были похожи на персонажей из пьесы Горького «На дне»: морщинистая злая старуха, которая безудержно курила и кашляла; мать-одиночка с громко мычащим сыном-аутистом и пара инвалидов, оба в колясках. По вечерам они напивались, а затем начинали драться и гоняться друг за другом взад и вперед по коридору, стукаясь колесами в двери нашей комнаты. Моя собственная кооперативная квартира осталась после развода Тане; она жила там с четырехлетней Машей и заканчивала аспирантуру в МГУ.

Москва в эти дни готовилась к советско-американскому саммиту, и дел у меня было по горло. Для Никсона, ослабленного уотергейтским скандалом, détente с Советским Союзом был важным политическим козырем, пожалуй, единственным успехом его президентства. А между тем в Конгрессе США шла битва вокруг «поправки Джексона», законопроекта, связывавшего таможенные льготы и кредиты для СССР со свободой эмиграции. Как сообщал «Голос Америки», между сенатором Джексоном и государственным секретарем Генри Киссинджером шла по этому поводу бурная перепалка. Накануне визита Никсона московские отказники были в центре внимания; американская пресса запестрела нашими биографиями и фотографиями.

В то время как в США на поддержку Джексона была брошена вся мощь еврейского лобби, в Москве мозговым центром кампании «за поправку» стала небольшая группа активистов с опорными пунктами в квартирах Володи Слепака на улице Горького и профессора Александра Лернера на Ленинском проспекте; туда стекалась информация об отказниках со всей России и потоком шли туристы-эмиссары из еврейских общин со всех концов света. Отказники стали глобальными знаменитостями, героями еврейского народа, помехой советско-американскому détente, бельмом на глазу Киссинджера и Никсона.

Между тем Андрей Дмитриевич Сахаров подливал масла в огонь, призывая американских законодателей не слушать своего президента и быть пожестче в отношении Кремля.

Détente заклинило.

Сахаров, естественно, заступался не только за евреев. За четыре года после вызволения Жореса Медведева он стал голосом всех униженных и оскорбленных Советского Союза, пробиваясь по радиоволнам сквозь трещотки и заглушки. Со всех концов страны к нему ехали паломники в поисках заступничества: крымские татары, депортированные Сталиным и желавшие вернуться в Крым; поволжские немцы, мечтавшие уехать в Западную Германию; мурманские забастовщики, побитые милицией; дальневосточные пятидесятники, не желавшие служить в армии; родственники заключенных. Паломников отлавливала милиция, их снимали с поездов и отправляли по домам, но они упорно прорывались в Москву к Сахарову. На кухне сахаровской квартиры в доме на улице Чкалова шла напряженная жизнь: приходили гости, пили чай с бутербродами, наспех приготовленными Люсей Боннэр, рассказывали о своих мытарствах и уходили, чтобы уступить место следующим. В этой квартире почти физически ощущалось скрещение двух силовых полей – апокалиптического ядерного противостояния двух сверхдержав и поединка свободной личности и всесильной власти, на пересечении которых находилась фигура Сахарова. Как однажды заметил, выйдя с сахаровской кухни, лидер пятидесятников Александр Бресенден: «Я окунулся в атмосферу служения».

Я курсировал по маршруту между еврейскими активистами, Сахаровым и двумя охраняемыми милицией домами УПДК[22] на Комсомольском проспекте и на Садовой-Самотечной, где жили корры и дипломаты, переводя интервью, редактируя заявления, назначая встречи. Время от времени у меня «на хвосте» появлялась «наружка», состоящая из двух машин и семи топтунов, – всегда после встреч с американскими дипломатами, иногда после визитов к Сахарову, а иногда просто так, без всякой причины. Говорили, что на нас, диссидентах, «семерка» – Седьмое Главное управление Конторы, занимавшееся наружным наблюдением, – тренирует молодых топтунов.

* * *

По правде сказать, я был не единственным питомцем Кирилла Хенкина, который пытался получить выездную визу, следуя принципу Фишера. Мой друг Володя Козловский, виртуозно владевший английским, шел по тому же пути. В апреле 1974 года он переводил встречу московских отказников с сенатором Эдвардом Кеннеди. Видимо, эта встреча настолько разозлила Контору, что Козловский тут же получил разрешение на выезд и готовился к нему. Перед отъездом он передал мне один из своих незаконченных «проектов» – дело своего приятеля Сергея Игнашева.

До этого я видел Игнашева один или два раза, и он не произвел на меня особого впечатления; в нем было что-то целлулоидно-неестественное, как часто бывает со смазливыми мужчинами, будто сошедшими с обложки журнала: слишком аккуратно одет, слишком гладко причесан, слишком следит за собой. Но Козловский, который вдруг завел разговор об Игнашеве, сказал, что я к нему несправедлив, что он человек серьезный, несмотря на репутацию плейбоя. Я и не имел ничего против Игнашева, тем более что время от времени он доставал интересные материалы для чтения: он работал в Библиотеке иностранной литературы и имел доступ к закрытому каталогу – «Спецхрану», – откуда регулярно снабжал Козловского западной периодикой. Главное, за что Игнашев достоин уважения, сказал Козловский, – это его упорство: он был одержим идеей свалить в Америку. Именно поэтому, окончив МГИМО – самый престижный гуманитарный вуз, готовивший дипломатов и шпионов, – он отказался от блестящей карьеры и выбрал работу неприметного библиотекаря, дабы не «встраиваться в систему» и не отягощать себя секретным допуском. Одно время он даже изучал карту Карельского перешейка и течений в Черном море, чтобы уйти за бугор вплавь или лесной тропой. В конце концов Игнашев остановился на том, что самый верный способ – это жениться на одной из обладательниц американского паспорта, посещавших его читальный зал.

– А почему он не нашел себе еврейскую невесту и не подал в Израиль, как все нормальные люди? – спросил я. К этому моменту сам Козловский уже обнаружил в роду еврейскую бабушку, бросил аспирантуру и подал документы на воссоединение с несуществующей ветвью семьи в Тель-Авиве.

– Никаких шансов, – ответил Козловский. – Попадет в отказ на сто лет. Муж его сестры работает в ЦК КПСС, заведует там секцией Юго-Восточной Азии. Ты понимаешь, что это значит?

«Да, – подумал я. – С таким деверем он далеко не уедет. А если уедет, то деверь моментально вылетит из ЦК и пойдет работать в библиотеку вместо шурина, а это совсем не так интересно, как руководить Вьетконгом[23]».

В те дни советская внешняя политика праздновала триумф за триумфом. Последний американский солдат покинул Вьетнам. Коммунистические силы готовились к завершающему наступлению на юге. Комиссия по импичменту Никсона расследовала бомбардировки Камбоджи. Родственник Игнашева во вьетнамском отделе ЦК сидел на бойком месте и имел серьезные связи – он сделает все, чтобы шурин не утек в Америку.

– Так вот, Игнашев наконец нашел себе американку, и они подали заявление в ЗАГС, – сообщил Козловский. – Ты ее знаешь. Это Диана.

Диана Немек, круглоглазая блондинка из Чикаго, была «нянькой», то есть студенткой-слависткой, которая для повышения квалификации завербовалась нянчить детей американских дипломатов в Москве. Дипломаты не хотели отдавать своих чад в руки кагэбэшниц из УПДК, и благодаря этому в нашей компании всегда крутились несколько американских нянек – девушек, познававших Россию и русских с прямо-таки религиозным энтузиазмом. Козловский, знаток всяких редких американских словечек, называл их Russian groupies[24]. После того, как контракт с дипломатом закончился, Диана не стала возвращаться в Америку и пошла работать в английскую редакцию газеты «Москоу Ньюс», то есть стала «розовой», как называли в посольстве американцев, работавших в советских учреждениях. От газеты она получила малeнькую квартирку, где жила с большим котом по кличке Божемой. Я не видел Диану почти год после того, как закончился ее предыдущий роман с одним моим приятелем.

– Так она теперь с Игнашевым?

– Теперь-то она как раз без Игнашева, – съязвил Козловский. – Она прячется у друзей в посольском комплексе. Как только они с Сергеем подали заявление в загс, у нее отобрали визу и сказали, чтоб духу ее в Москве не было, а Сергей получил повестку на сборы в армию. Им нужно протянуть до конца июня, когда назначена регистрация брака. Тогда Сергей сможет добиваться выезда к законной жене. Иначе все пропало.

– Ну и что они собираются делать?

– Диана досидит в посольстве до свадьбы и поедет оттуда прямо в загс с просроченной визой. Максимум, что ей грозит, – это штраф и высылка.

– А Сергей?

– Ему нужно откосить от сборов. Он решил разыграть сотрясение мозга – мол, попал на улице в драку и получил по голове. Из больницы не заберут, у него там врач знакомый. Послушай, у тебя нет свободной квартиры? Нужно спокойное место, чтобы врач смог сделать Сергею надрез на голове – будто бы его бутылкой стукнули, чтобы потом отвезти к себе в больницу.

У меня была свободная квартира. Точнее, не квартира, а ключ от мастерской моего кузена Алика Меламида, художника. В мастерской никто не жил, а Меламид тогда был никому не известен, поэтому за квартирой едва ли велась слежка.

– Хорошо, – сказал я. – Скажи Сергею, чтобы ждал меня завтра в десять вечера у универмага «Москва» и чтоб за ним не было хвоста.

Oтведя Игнашева в меламидовскую мастерскую и объяснив, где утром оставить ключ, я отправился домой в нашу коммуналку на Плющихе. Я думал, что на этом дело закончится, но через несколько дней мне передали, что моя бывшая жена Татьяна срочно просит позвонить.

– За тобой приходила милиция. Я им сказала, что ты живешь у родителей, – сообщила она.

Я по-прежнему был прописан в нашей кооперативной квартире и официальные взаимоотношения с властями шли по старому адресу. Татьяна, надо отдать ей должное, ни разу не высказывала претензий по поводу моей деятельности, хотя сама в политику не лезла.

Я позвонил отцу.

– За тобой приходили милиционеры, причем два раза, – сообщил он. – Сказали, что из уголовного розыска. Что-нибудь случилось?

– Не волнуйся, папа, ничего со мной не случилось. Наверное, меня хотят предупредить, чтобы хорошо себя вел, когда приедет Никсон. Что ты им сказал?

– Сказал, что не знаю, где ты живешь, что есть чистая правда.

Бедные родители, каждый раз, когда мою фамилию вспоминает Би-би-си или «Голос Америки», они думают, что меня тут же схватят и отвезут на Лубянку. Они не понимают, что сейчас не сталинщина, а détente, что у нас есть мощная поддержка за границей, что за каждым из нас внимательно следят «корры», а сенатор Джексон не даст нас в обиду.

– Плевать они хотели на твоего Джексона, – сокрушенно вздыхал отец. – Я каждый день жду, что тебя арестуют. Ты просто не понимаешь, как ты рискуешь, это беспечность молодости. Я не верю в Бога, но, если тебя все же отпустят, я зажгу ему свечку.

«Однако визит милиции – это действительно странно, – подумал я. – До приезда Никсона еще почти две недели, и никого из наших пока не беспокоили. Почему они начали с меня, а не со Слепака или Лернера? И зачем приходить к Тане и к родителям? Уж в Конторе-то должны знать, где меня искать».

Загадка разрешилась в тот же вечер в мастерской Алика Меламида, где за несколько дней до этого я оставил ночевать Игнашева.

* * *

В тот день Алик и его партнер по художественному цеху Виталий Комар решили устроить в своей мастерской хеппенинг – мероприятие в рамках нового изобразительного жанра соц-арт, который Комар и Меламид провозгласили за пару лет до этого. Соц-арт, объяснял Меламид, – это советская разновидность американского поп-арта, который усматривает эстетику в предметах повседневной жизни и в иконах массовой культуры. В капиталистическом поп-арте в качестве объекта выступает культура западного потребительского общества – консервы супа «Кэмпбелл», банки кока-колы, фрагменты комиксов, сигареты «Мальборо» и сексуально распаленная физиономия Мэрилин Монро. А в нашем, социалистическом, соц-арте доминируют клише советского агитпропа – праздничные лозунги о счастливой жизни, заклинания о свободе и демократии в СССР, собака-космонавт Лайка, одухотворенные лики рабочего, колхозника и красноармейца.

Хеппенинг, который Комар и Меламид устроили в тот вечер, замышлялся как иронический комментарий на тему соцреализма, попытка смоделировать творческий процесс партийного художника.

На небольшой сцене у стены стоял огромный, натянутый на подрамник красный холст. Перед ним на полу и на стульях расположились два десятка гостей – экзальтированная московская богема, попивающая экзотические напитки из валютного магазина. По стенам развешаны агитплакаты и лозунги. Играет парадная музыка. Трое добровольцев, лица которых скрыты масками, одетые в физкультурную форму, вооружившись кистями и красками, пытаются изобразить на холсте иллюстрацию к сегодняшней передовице из «Правды» – о досрочном вводе в строй Минского домостроительного комбината. «Вдохновители и организаторы» мероприятия – пузатый, грузный Комар, с троцкистской бородкой, в старорежимном жилете, и нервный, лохматый Меламид, похожий на Чарли Чаплина, у которого сбрили усы, – дают рисовальщикам инструкции через милицейский матюгальник, а публика, похохатывая, комментирует творческий процесс.

(Много лет спустя стилизация советской массовой культуры, изобретенная Комаром и Меламидом, стала популярной в постперестроечных московских ресторанах и в бутиках Гринвич-Виллиджа. Но в 1974 году в СССР, когда эти лозунги всерьез висели на всех углах, соц-арт был не просто забавным – это было вызывающе смешно, как только может быть смешно ироническое богохульство.)

Вдруг раздался звонок в дверь. Появившийся на пороге человек в темном плаще предъявил удостоверение:

– Я из уголовного розыска. Что здесь происходит? Кто хозяин?

– Здесь хеппенинг, – сказал побледневший Меламид, качнув копной волос и сверкнув очками. – Это моя мастерская.

– Хеппи… чего? – переспросил сыщик.

– Театрализованное действо, – нашелся кто-то из гостей. – Не хотите ли поучаствовать?

Все, кроме Меламида, решили, что гость – ряженый участник представления.

– В этой квартире произошло покушение на убийство, – сказал сыщик могильным голосом.

Из публики раздался крик притворного ужаса.

– Убийство кого? – спросил Меламид.

– Кого? Кого? – закричали среди гостей.

– Человека. Вот это – это что? – сыщик указал на бурые пятна под батареей.

– Это краска, – сказал Меламид. – Здесь мастерская художника.

– Это кровь, – драматически возразил сыщик. – Имеется акт экспертизы. Он не стал объяснять, как провели экспертизу в запертой квартире.

– Среди присутствующих есть Гольдфарб Александр Давидович? – спросил детектив.

– Кровь! Кровь! – в восторге завопили гости. – Подать сюда Гольдфарба! – впрочем, большинство из них понятия не имели, кто такой Гольдфарб.

– Молчать! – вдруг заорал сыщик. – Вам смешно?! Наркотиков небось накурились? Ну я вам сейчас!.. – и захлопнул за собой дверь.

Публика покатилась от хохота. Меламид стоял бледный, как незагрунтованный холст.

Через несколько минут в мастерскую ворвался отряд милиционеров. Всех присутствующих препроводили в автобус и отвезли в отделение, где рассадили по комнатам и стали допрашивать о том, не знакомы ли они с человеком по имени Игнашев и что им известно о Гольдфарбе. Молодежь из приличных семей, участники хеэппенинга, стали звонить родителям. Вскоре к отделению начали подъезжать родительские «Волги», чтобы вызволить детей. Оказавшийся среди гостей второй секретарь аргентинского посольства требовал встречи с консулом. Был уже поздний вечер, когда всех отпустили по домам. Словом, скандал получился на славу.

* * *

Слух о том, что милиция разгромила хеппенинг в мастерской художника Меламида, разнесся по Москве и попал в вечерние радио-новости. Я услышал об этом по «Голосу Америки» раньше, чем Меламид смог меня разыскать, и сам позвонил ему:

– Что у тебя произошло?

– Это тебя надо спросить! Что ты у меня в студии устроил? Вы поросенка резали? Там лужа крови.

Я помчался к Козловскому, так как у меня не было даже координат Игнашева. Козловский находился в прекрасном расположении духа. Он паковал чемоданы. Накануне ему неожиданно выдали визу – часть «парадного выпуска» евреев к приезду Никсона.

– А, привет, – сказал Козловский. – Я как раз собирался тебя разыскивать. С Игнашевым есть осложнения. Меня утром менты допрашивали, и я был у него в больнице.

Поначалу, рассказал Козловский, все шло точно по плану, если не считать, что приятель-врач оказался вовсе не хирургом, а невропатологом, и, делая надрез на голове, задел какой-то сосуд. В результате на меламидовский пол натекла лужа крови, которую злоумышленники наспех затерли тряпками. Затем Игнашев приехал в больницу, откуда, как положено, о пробитой голове сообщили в милицию. Сонный милиционер, посетивший пострадавшего, лениво записал рассказ о пьяной уличной драке в протокол.

Но через несколько дней история, по всей видимости, дошла до деверя в ЦК КПСС, потому что в больницу нагрянула целая следственная бригада из городской прокуратуры и Сергея допросили всерьез.

– И он не нашел ничего лучше, чем сообщить им адрес мастерской Меламида и сказать, кто его туда привел?

– А что он мог сделать? Его спросили, где он ночевал в ту ночь, и кто видел его последним, и кто может это подтвердить. Он меня тоже назвал – меня допрашивали как свидетеля.

– Молодец! На него напали на улице, а лужа крови – в квартире.

– Он сказал, что после того, как получил по голове, вернулся в квартиру.

– Ну что ж, делать нечего, – сказал я. – Пойду сдаваться.

Следователь «по особо важным делам» с ромбиком юрфака МГУ на лацкане торжественно объявил мне, что я прохожу свидетелем по делу о нападении и причинении серьезных телесных повреждений гражданину Игнашеву. По виду он был хитер как лис, а по его вопросам было ясно, куда он клонит: когда я привел Сергея в мастерскую? Сразу ли я ушел? Не пили ли мы с ним? Не ссорились ли? Кто может подтвердить, что я действительно ночевал дома? Зачем вообще я привел его в незнакомую квартиру и оставил ночевать одного?

– Человек попросил ключ, и я не стал задавать вопросов, – отвечал я. – Думал, что к нему девушка придет, понимаете?

Отпуская меня, следователь многозначительно сообщил, что я ему еще понадоблюсь и чтобы я не уезжал из города.

Из прокуратуры я снова отправился к Козловскому:

– Сходи в больницу, скажи Сергею, что если меня обвинят в том, что я дал ему по голове, то мне придется все рассказать. Потому что за удар по голове положено семь лет, а за уклонение от воинских сборов – всего три.

– А если выяснится, что ты дал ему по голове по его просьбе, тогда десять? – ехидно заметил Козловский.

– Вова, без шуток, передай Сергею, что единственный шанс для него выпутаться из этой истории – это поскорее жениться на Диане и уехать. У меня есть предложение – связать его дело с визитом Никсона. Когда назначена свадьба?

– По-моему, тридцатого.

– А Никсон приезжает 28-го. Нужно так все повернуть, чтобы деверь в ЦК ничего не смог сделать. Например, пусть Диана пригласит госпожу Никсон на свадьбу. А заодно госпожу Киссинджер и всю американскую прессу. У нас détente или не détente? Никто не посмеет разгромить российско-американскую свадьбу в дни саммита. Что станет говорить cенатор Джексон?

– Окей, – сказал Козловский, – передам. Послезавтра у меня проводы. Приходи с Валентиной.

* * *

Выйдя от Козловского и поймав на Тверском бульваре такси, я обнаружил, что за мной идет плотный хвост. Серая «Волга» и белые «Жигули», по три топтуна в каждой машине, не считая шофера, прилепились к моему такси, ничуть не скрываясь, напоминая скорее охрану, чем слежку.

– Во пасут! – с уважением заметил таксист, который тоже обратил на них внимание.

«Это не милиция по поводу Игнашева, – подумал я, – скорее это Контора по поводу Никсона. Сегодня 20 июня, неделя до приезда американского президента». По опыту московского саммита 1972 года было известно, что всех потенциальных возмутителей спокойствия должны поместить под административный арест на 15 суток, чтобы не устраивали демонстраций и интервью с западными телеканалами. Столь плотная и открытая слежка может только означать, что меня локализовали, чтобы вскоре взять под стражу.

Конечно, мне не хотелось две недели сидеть под замком. Но по опыту я знал, что уйти от наружного наблюдения Конторы практически невозможно. «Наружке» беспрекословно подчиняется милиция, она оборудована индивидуальными радиотелефонами. Выйдя на связь с ГАИ, она в состоянии перехватить любую машину, которая попытается от нее оторваться. В метро топтуны все время шепчут себе в рукав, передают на поверхность маршрут передвижения «объекта», и, если тот выходит на случайной станции, наверху его встречает та же машина, что проводила до метро на другом конце города. «В общем, – подумал я, – надо готовиться к отсидке. Однако интересно, что хвост прицепился ко мне у Козловского, неужели они все-таки не знают, где мы с Валентиной живем? Значит, домой ехать не следует». Поразмыслив, я назвал таксисту новый адрес.

Вскоре мы подъехали к дому еще одного моего кузена, тоже Меламида, но не Алика, а Лёвы, и его жены Веры Федоровой, которые жили в огромной квартире Вериных родителей на первом этаже кооперативного дома творческих работников на Университетском проспекте. Лёва был дома один – вся семья уехала на дачу. Стояла жара, и по Москве метелью летел тополиный пух.

Лёва был поэт и философ. Его библейская физиономия, обрамленная черной бородой и кудрями, светилась глубокомыслием. Он никогда ничему не удивлялся и спокойно отнесся к появлению у своего подъезда двух машин с топтунами, на которые я указал ему в окно кухни.

– Лёва, можно у тебя пересидеть и собраться с мыслями? – спросил я. – А то видишь, у меня хвост.

– Ага, – сказал Лёва. – Хочешь чаю?

Я позвонил Вале, чтобы она привезла смену белья и пару книг на случай, если меня все же заберут. Наступили сумерки, прошла гроза, моросил дождь, жара спала. Я выглянул в окно: серая «Волга» сменилась бежевой, а «Жигули» вообще исчезли. Заступила ночная смена, значит, забирать меня, наверное, будут завтра с утра.

– Послушай, Лёва, а что если ты попробуешь их от меня увести? Ты с бородой, и я с бородой, мы одного роста, на улице темно. Они пойдут за тобой, а я потихоньку смоюсь. Максимум, что может произойти, – у тебя проверят документы.

– Идет, – сказал невозмутимый Лёва.

Приехавшая к тому времени Валя сходила на стоянку, взяла такси и подогнала его к подъезду. Облачившись в мой плащ, прикрыв лицо зонтиком и повесив на плечо мою сумку с эмблемой «Pan-Am», Лёва под руку с Валей выскочили из подъезда и нырнули в такси. «Волга» с топтунами рванулась вслед, оставив одного человека на скамейке перед подъездом. Тем временем я вылез из окна спальни на противоположной стороне дома и был таков.

Через час я позвонил Лёве из автомата:

– Ну, что?

– Ничего. Я высадил Валю у метро, а сам вернулся домой.

– А хвост?

– За мной приехал. Стоят у подъезда.

– Хорошо. Спокойной ночи. С меня причитается.

Я позвонил Вале, она была уже дома в нашей комнатке на Плющихе. Вроде бы никакой слежки за собой она не заметила. Но на всякий случай домой я решил не ходить. Мы договорились встретиться на следующий день у Киевского вокзала.

Не имей сто рублей, а имей сто друзей. Переночевав у Юры Юрова, с утра я начал разыскивать Володю Микояна, но на душе у меня было неспокойно: если меня начнут всерьез искать, то ясно, что пойдут по адресам университетских друзей. Однако Микоян, который всегда имел многоплановую личную жизнь, тут же решил проблему.

– У меня есть ключ от квартиры одной девушки, которая уехала отдыхать на юг, – сказал он. – Кстати, я тоже туда собираюсь. Вот тебе ключ, а вот адрес: две остановки от метро ВДНХ. Там тебя ни одна собака не найдет.

Освоившись на новом месте, я нашел телефон-автомат и стал выяснять обстановку в городе. Как я и предполагал, в то утро у своих домов были арестованы более тридцати человек, практически все активные сионисты и диссиденты. Профессора Лернера, очевидно, ввиду его почтенного возраста, забирать не стали, а посадили под домашний арест. Его жена Юдифь Абрамовна сказала, что топтуны, дежурившие на лестнице, даже не дали ей выйти в магазин, сказали, что никого не велено ни выпускать, ни впускать, пусть даст деньги, и «кто-нибудь из ребят сбегает». То же самое происходило у Сахарова.

Мой следующий звонок был в московское бюро «Нью-Йорк таймс» Кристоферу Рену:

– Крис, в Москве идет охота на евреев. Я убежал от КГБ через окно. Лернер под домашним арестом. Всем этим мы обязаны визиту вашего президента.

– Ты не мог бы прокомментировать заявление Киссинджера? – спросил Крис. – Он предлагает компромисс с сенатором Джексоном: СССР даст неофициальные заверения, что еврейская эмиграция поднимется до уровня 45 тысяч в год, а за это Джексон снимет поправку.

Я почувствовал себя в родной стихии:

– Мы категорически отвергаем позицию американской администрации. Наша цель – никаких компромиссов, никаких частных заверений, только полная свобода эмиграции. Господин Киссинджер подыгрывает Кремлю. Его компромиссы для нас как нож в спину. На нас потому и устроили облаву, чтобы мы не смогли об этом открыто заявить. Кстати, Крис, не забудь, что Сахаров собирается во время саммита объявить голодовку в защиту политзаключенных. Я, к сожалению, не смогу там присутствовать, потому что меня повсюду ищут.

– Что ты собираешься делать в день визита президента? – спросил Крис.

– Пойду его встречать, – сказал я и, подумав, добавил: – вместе с группой товарищей, злорадно представляя, какую ярость вызовет запись этого разговора в Конторе.

Вечером этого дня, благополучно объединившись с Валей, мы обосновались в квартире микояновской подружки и уснули, чувствуя себя абсолютно счастливыми, под модную в то лето «Alone Again» в исполнении Гилберта О’Салливана, доносившуюся из моего Sony.

* * *

Утром из автомата я позвонил отцу.

– Тебя повсюду ищут, – сообщил он. – У дома стоят три машины, и у Тани тоже. Мама звонила с дачи, и там две машины. Даже к дедушке Грише приходили. Что происходит?

– Папа, пожалуйста, не волнуйся. Просто всех посадили в кутузку из-за Никсона, а меня не могут найти. В общем, я уезжаю в Крым, от греха подальше.

– Вот это правильно, – сказал отец.

Но в Крым я не поехал, ведь я решил встречать Никсона. И я хотел проститься с Козловским.

Правда, появляться на проводах в его квартире на Тверском он мне отсоветовал. В его подъезде тоже стоял пост, и у всех, кто входил, проверяли документы. Одну девушку, у которой не оказалось паспорта и были светлые волосы до плеч, как у Вали, забрали в милицию. А на следующее утро, накануне отъезда, Козловского вызвали в ОВИР.

– Они хотели, чтоб я сказал им, где ты прячешься, – сообщил он по телефону. – Отобрали визу и сказали, что я никуда не поеду, пока тебя не сдам.

– Но ты ведь не знаешь, где я прячусь, – это было сказано для прослушивающих, на самом деле еще накануне мы конспиративно встретились на квартире одного знакомого, чтобы попрощаться, возможно, навсегда.

– Я им так и сказал: «Понятия не имею». А они: «А если б знал, сказал бы» Я говорю: «Сказал бы. И, представь, вернули визу, чем сильно меня удивили. Наверно, поверили, что я действительно сдал бы тебя, если б знал.

– Козловский, не обольщайся, вовсе не поэтому. Если у тебя отберут визу перед самым приездом Никсона, это неминуемо попадет в прессу. Узнает высокое начальство. А они боятся докладывать наверх, что не могут меня отловить. В любом случае счастливого тебе пути, может, когда-нибудь встретимся.

– Видимо, не скоро.

– Ну, пока.

Утром следующего дня машины «наружки» провожали Козловского в аэропорт, и топтуны, следовавшие по пятам, довели его до паспортного контроля в надежде, что я все-таки появлюсь, чтобы проститься с лучшим другом.

А на следующий день в Москву прилетел Никсон, и я отправился его встречать. Ленинский проспект был перекрыт; вдоль всего маршрута за веревочными ограждениями в несколько рядов стояли снятые с работы люди, свезенные со всех концов города, размахивая советскими и американскими флажками, которые раздавали в киосках. Светило яркое солнце, милицейские машины с мигалками сновали взад и вперед, толпа радовалась возможности провести день на воздухе, вместо того чтобы сидеть на скучной работе, играла оптимистическая музыка, и в воздухе висело ощущение праздника. «Полный соц-арт, – подумал я, – вот и Никсон стал советской поп-персоной».

Я прогуливался вдоль газона, помахивая американским флажком, упиваясь своей маленькой победой – я все-таки здесь, вопреки всей оперативной мощи Конторы. Вдалеке послышался гул. Народ заволновался. Еще через несколько секунд появился эскорт мотоциклистов, и мимо нас в сторону Кремля пронеслась кавалькада черных лимузинов, в одном из которых, как мне показалось, я успел различить Никсона, махнувшего мне рукой из-за стекла.

На следующий день состоялась свадьба Игнашева. На нее мы, естественно, не попали, а послушали об этом по «Голосу Америки». Все прошло гладко. За день до саммита в «Нью-Йорк таймс» появилось интервью Дианы о том, что КГБ мешает ей выйти замуж за русского возлюбленного, что у нее отобрали визу, что на жениха было совершено покушение. В назначенный час в сопровождении толпы репортеров Диана прямо из американского посольства проследовала в ЗАГС, где был благополучно зарегистрирован ее брак с Сергеем, приехавшим из больницы с перевязанной головой. Г-жа Никсон и г-жа Киссинджер прислали по корзине цветов и сожаления, что не смогут присутствовать. В прокуратуру больше никого не вызывали, и вскоре молодожены отбыли в Чикаго. Игнашева я больше никогда не видел, но слышал, что это был прочный брак. Оба работали в Чикагском университете, она – профессором славистики; он – библиотекарем, вплоть до своей смерти в автомобильной катастрофе в 1998 году. О судьбе его деверя в ЦК КПСС ничего не известно. А меня тогда так и не поймали, потому что, не дожидаясь конца саммита, мы с Валентиной уехали отдыхать в Крым.

Я вышел из подполья месяца через полтора, вновь начав курсировать по привычному маршруту – от Слепака до Сахарова. Хотя я некоторое время ожидал, что меня побьют или брызнут какой-нибудь отравой (такие случаи бывали), никаких санкций со стороны Конторы не последовало; видимо, «семерочники» были настолько благодарны, что я не стал устраивать демонстраций во время саммита и не навлек на них взысканий, что мой уход от «наружки» решили оставить без последствий. В начале августа Никсон ушел в отставку, и московские отказники подняли за это бокал шампанского, надеясь, что теперь позиции сенатора Джексона усилятся. Мои родители, видя, что со мной ничего не произошло, немного успокоились и поверили в защитную силу détente. Козловский, долетев до Вены, обнаружил, что его тяга на историческую родину еврейского народа исчезла, и поехал вместо Тель-Авива в Нью-Йорк. А я занялся новым проектом – сбором материала для шефа московского бюро «Нью-Йорк таймс» Хедрика Смита, который задумал писать книгу о России.

Глава 7. Империалистические микробы

Пока я бегал по Москве, пытаясь возбудить гнев властей, в СССР происходили грандиозные, хотя и невидимые для непосвященных события, превратившие мою профессию в новую тайную индустрию.

Военная микробиология была обязательным предметом на биологическом факультете МГУ, который все мы – Валя, Таня и я – окончили в 1969 году. В течение четырех семестров мы изучали сравнительные боевые качества всевозможных страшных болезней: чумы, сибирской язвы, оспы, лихорадки Денге и т. п., которые «империалистические государства собирались использовать против СССР» в случае войны. Мы также учили основы биологической защиты, то есть первую помощь, диагностику, логистику, эпидемиологию и т. д. Наш профессор, низкорослый очкастый полковник Исак Максимович Вольпе, изо всех сил старался возбудить у нас интерес к своему жуткому предмету. Но студенты не проявляли никакого энтузиазма, за исключением, пожалуй, одного дня, когда нас всех отвели в запертую комнату в подвале, чтобы примерить нелепые комбинезоны и противогазы. По окончании курса мы получили звание младшего лейтенанта запаса в войсках радиационной, химической и биологической защиты.

Чтобы читатель понимал, о чем пойдет речь, я вкратце перечислю основные технические понятия, которые нам пришлось детально изучать в классе полковника Вольпе.

Патогенные, то есть болезнетворные, бактерии, например, возбудители чумы, сибирской язвы или холеры – это микроскопические одноклеточные организмы. Они размножаются в различных нишах человеческого тела, таких как кишечник, кровоток или дыхательная система, и вызывают заболевания, выделяя ядовитые вещества, или токсины.

Человеческий организм борется с инфекцией, используя иммунитет – антитела и специальные защитные клетки, которые атакуют и уничтожают вторгшиеся бактерии. Иммунитет нацелен на отдельные структурные элементы бактериальных клеток, называемые антигенами. Иммунный ответ организма можно искусственно вызвать с помощью вакцин, которые имитируют бактериальные антигены, не вызывая заболевания.

Антибиотики – это природные вещества, убивающие бактерии. Однако бактерии могут стать неуязвимыми для антибиотиков, приобретая гены устойчивости к антибиотикам. Эти гены часто переносятся небольшими кольцевыми молекулами ДНК, называемыми плазмидами, которые могут перемещаться из одной бактерии в другую, увлекая за собой устойчивость к антибиотикам.

Помимо бактерий, заболевания могут быть вызваны вирусами, которые являются не клетками, а сплавом ДНК и белка. Вирус проникает в клетки человеческого тела и разрушает их изнутри. Примеры вирусных заболеваний – оспа, бешенство или Эбола. В отличие от бактерий, вирусы неуязвимы для антибиотиков, но чувствительны к иммунной защите.

В самом общем смысле биологическое оружие (БО) – это формы патогенных бактерий, вирусов и токсинов, используемые в военных целях, а биозащита – это борьба с ними с помощью иммунитета и антибиотиков.

В 1969 году, когда мы заканчивали университет, президент Ричард Никсон ошеломил мир, в одностороннем порядке отказавшись от биологического оружия. Он заявил, что накопленный в США арсенал БО будет уничтожен, производство остановлено, испытания прекращены, а исследования ограничены исключительно оборонительными задачами.

«Примером, который мы подаем сегодня, мы надеемся внести свой вклад в атмосферу мира и взаимопонимания между народами», – заявил Никсон, выступая в городе Форт-Детрик, штат Мэриленд, где находился центр БО армии США.

«Это империалистический обман, – сказал полковник Вольпе. – Как вы прекрасно понимаете, проверить соблюдение этих обещаний невозможно».

Наша студенческая компания восприняла этот шаг США с удивлением и цинизмом. Неужели американцы думают, что советские лидеры увидят в их одностороннем пацифизме что-либо, кроме слабости? Конечно же, они воспользуются этим, чтобы одержать верх в гонке вооружений!

Еще более непонятным казалось сообщение о том, что архитектором американской капитуляции был знаменитый гарвардский генетик Мэтью Мезельсон, чьи работы установили, как молекулы ДНК самокопируются для передачи генов из поколения в поколение. По Академии ходили слухи, что это он убедил Никсона отказаться от БО. Логика Мезельсона заключалась в том, что миролюбивый шаг убедит противников США последовать их примеру. Я просто не мог понять, как человек, обладающий интеллектом Мезельсона, мог быть столь наивным.

Но вопреки моему скептицизму казалось, что американская мирная инициатива сработала: Советский Союз внезапно отказался от давних возражений против контроля над вооружениями. Вскоре после заявления Никсона начались переговоры об ограничении стратегических вооружений, или ОСВ. В 1972 году в Москве Никсон и Брежнев подписали Договор ОСВ-1, который ограничивал количество ядерных боеголовок, и Договор о противоракетной обороне, или ПРО. В том же году СССР подписал Международную конвенцию о запрете БО, которая поставила вне закона его разработку, производство и накопление. Это было историческое достижение, впервые запретившее целый класс оружия массового уничтожения. С обеих сторон заработали машины пропаганды, провозгласившие новую эру разрядки – ослабления напряженности и, возможно, начала конца холодной войны.

Единственная проблема во всем этом, по крайней мере с моей точки зрения, заключалась в том, что Кремль не имел ни малейшего намерения соблюдать договоренности. У меня, конечно, не было конкретных доказательств, но как яростный антисоветчик я был абсолютно убежден в злостной природе режима. Обман был у него в крови – как инстинкт ужалить у скорпиона. Если ему позволить, то он разработает все виды оружия, какие только возможны. А в случае микробов, в отличие от ядерного оружия, соблюдение запрета невозможно проверить. Поэтому, когда в 1973 году отец сказал мне, что «вокруг Овчинникова что-то заваривается», я был уверен, что затевается большой обман. Как выяснилось, моя догадка была верной – только это стало ясно лет через двадцать.

* * *

Зимой 1972 года, за пятнадцать месяцев до того, как отец рассказал мне о тайных делах Овчинникова, микробиолог Игорь Домарадский – директор противочумного института в системе Минздрава – отдыхал в санатории под Москвой. Внезапно ему позвонили из министерства и попросили срочно приехать в город – за ним уже выслана машина. Через час он был в Кремле и беседовал с важным чином в Военно-промышленной комиссии – тайном органе, координировавшем оборонную промышленность СССР.

Чиновник сообщил Домарадскому о секретном решении руководства модернизировать военно-биологические исследования в стране. Домарадскому была предложена должность исполнительного секретаря координационного комитета под названием «Межведомственный научно-технический совет», или МНТС, который будет служить мозговым центром новой программы. Совет будет контролировать все аспекты секретного проекта – от распределения средств до назначения ключевого персонала и определения направлений исследований.

Сначала Домарадский подумал, что речь идет о разработке оборонительных технологий. Он хорошо знал, что качество биологических исследований в Советском Союзе было далеко не идеальным и, чтобы поправить дело, необходимы большие инвестиции. Но вскоре он понял, что на самом деле цель состояла в том, чтобы создать в СССР наступательный потенциал в нарушение Конвенции о запрете БО. Это важнейшее решение было принято благодаря усилиям одного человека – 38-летнего биохимика Юрия Овчинникова, который объяснил политическому руководству огромный военный потенциал новой биологии. Ходили слухи, что с ним беседовал сам Брежнев. Овчинников изложил генсеку футуристические перспективы вооружений в век биотехнологии: суперштаммы патогенных бактерий, устойчивые к антибиотикам; вирусы-убийцы, нечувствительные к вакцинам; экологически устойчивые нервные токсины; вещества, изменяющие настроение человека; средства против крупного рогатого скота и злаков и так далее. Он предложил план, который сделает советскую армию непобедимой, особенно учитывая, что американцы отказались от разработок.

Проблема, однако, состояла в том, что СССР все еще сильно отставал от Америки в биологических исследованиях из-за разгрома генетики в сталинскую эпоху. После смерти Сталина репрессии прекратились, но биология в СССР так и не восстановилась. Чтобы наверстать упущенное, сказал Овчинников Брежневу, потребуется авральная программа развития как секретной, так и «открытой» биологической науки. Все нужно было создавать с нуля – научные лаборатории, промышленные предприятия, университетские программы, даже издавать учебники.

Брежнев все понял, и Овчинников получил деньги. Одно условие, на котором он настаивал, заключалась в том, что разработку БО следует поручить гражданскому ведомству, а не Министерству обороны. Конечно, военные будут конечным потребителем всех наработок, но исследования должны проводиться в менее регламентированной обстановке. Это важно, потому что быстрый прогресс здесь возможен только в случае, если разработчикам будет позволено взаимодействовать с коллегами в «открытом» секторе для восприятия и использования последних достижений фундаментальной науки. Чтобы это взаимодействие не выглядело подозрительно, новое ведомство должно работать по принципу «двойного назначения»: у него будет безобидный фасад фармацевтической исследовательской организации, но тайно оно будет разрабатывать БО.

* * *

К весне 1974 года организационная стадия проекта была завершена. 24 апреля советское правительство создало новую организацию под названием «Биопрепарат», которая считалась филиалом гражданского Главного управления микробиологической промышленности. На самом деле «Биопрепарат» подчинялся напрямую Совмину и имел собственную секретную многомиллиардную строчку в госбюджете. Межведомственный совет Домарадского фактически был правлением «Биопрепарата». На заседаниях МНТС Овчинников и его коллеги-академики читали лекции о генах генералам из Министерства обороны, а те в свою очередь знакомили ученых с основами современной войны. Эксперты из министерств здравоохранения и сельского хозяйства оценивали влияние нового поколения микробов-убийц на экономику врага. Чиновники из ВПК думали над задачами промышленного производства нового оружия. А люди из КГБ заботились о том, чтобы вся эта деятельность была защищена от любопытных глаз западных спецслужб. Коллективно они разработали инфраструктуру «Биопрепарата», в которой «открытая» часть будет производить биопродукты для медицины и сельского хозяйства и служить прикрытием для колоссальной невидимой программы БО.

Время от времени в сопровождении вооруженной охраны Домарадский доставлял планы и отчеты «Биопрепарата» в Инстанцию – это был бюрократический эвфемизм Кремля. Вопросами БО в Инстанции ведал глава КГБ Юрий Андропов; он отвечал за проект в Политбюро. В случаях, когда требовалось коллегиальное решение, Андропов заручался согласием Брежнева, премьер-министра Косыгина, министров обороны и военной промышленности. Для Андропова этот проект был историческим шансом затмить достижения своего легендарного предшественника Лаврентия Берии – шефа сталинских спецслужб, который руководил советским атомным проектом в конце 1940-х годов.

Генеральный план работы «Биопрепарата» включал следующие стратегические направления:

Сконструировать патогенные бактерии, устойчивые к большинству известных антибиотиков. Использование таких штаммов на поле боя затруднило бы лечение пораженного персонала противника.

Разработать штаммы патогенных бактерий и вирусов с измененными антигенными свойствами, которые не смогла бы узнавать иммунная система, что сделает неэффективной вражескую вакцинацию.

Генетически модифицировать штаммы обычных безвредных бактерий, чтобы сделать их патогенными, или объединить два патогенных механизма в одном штамме. Примером может служить бактерия чумы, начавшая вырабатывать токсин столбняка. Заражение таким штаммом вызовет заболевание со смешанными симптомами, что приведет к путанице в диагностике и лечении.

Разработать патогенные штаммы с улучшенными боевыми характеристиками, такими как способность выдерживать суровые природные условия или долго сохраняться в воздухе в виде аэрозоля, например при взрыве артиллерийского снаряда.

* * *

Чтобы соблюсти секретность, но сохранить возможность взаимодействия с внешним миром, КГБ разработало многослойную систему «легенд» по принципу матрешки – кукла внутри куклы внутри куклы. Ученые «Биопрепарата», работавшие в рамках «открытой легенды», знали столько же, сколько и внешний мир: мол, их организация производит безобидные продукты для медицины и сельского хозяйства. «Закрытая легенда» была для следующего уровня допуска; сотрудники думали, что разрабатывают методы биологической защиты. Третья, «полностью осведомленная» группа с «совершенно секретным» допуском знала, что работает над наступательным биологическим оружием. И наконец, лишь немногие избранные с высшим уровнем допуска «Ф» могли видеть всю картину полностью, включая взаимоотношения с потребителями в вооруженных силах и кураторами в КГБ.

В 1974 году в Оболенске, в 100 километрах к югу от Москвы, был заложен ведущий институт «Биопрепарата» – Всесоюзный научно-исследовательский институт прикладной микробиологии, или ВНИИ ПМ (в тайном документообороте он именовался как «п/я В-8724»). Домарадский был назначен замдиректора по науке – это было в дополнение к его роли в Межведомственном совете. Он часто ездил в Оболенск, чтобы посмотреть, как идет строительство. Десятки лабораторных зданий, замаскированных под дом отдыха, если смотреть из космоса, возвышались на тщательно охраняемой территории площадьюв 250 гектаров. Неподалеку, в «закрытом городе», строились новые многоквартирные дома, готовые принять сотни ученых со всей страны. В 1976 году Домарадский обзавелся небольшой квартиркой в Оболенске и начал курсировать между двумя жилищами, совмещая роль администратора МНТС и разработчика суперштамма сибирской язвы, устойчивого к большинству антибиотиков. Каждый раз, когда он приезжал в Оболенск, ему приходилось проходить через одиннадцать КПП.

За несколько лет система «Биопрепарата» выросла в сеть из более 40 научно-исследовательских и производственных предприятий по всей стране, на которых работали десятки тысяч сотрудников. Ведущие учреждения, помимо ВНИИ ПМ, включали Научно-исследовательский центр вирусологии под Новосибирском, который разрабатывал боевые варианты оспы, лихорадки Эбола, а также токсинов; Институт иммунологии под Москвой, который занимался модифицированием патогенов, чтобы сделать их устойчивыми к вакцинам; НИИ сверхчистых биологических препаратов в Ленинграде, который оптимизировал патогены для различных систем доставки, и полупромышленный объект под Свердловском, который отрабатывал технологии промышленного производства патогенов, особенно сибирской язвы.

* * *

Все это и многое другое Домарадский рассказал в своих мемуарах, опубликованных в Москве в 1995 году, через четыре года после распада Советского Союза (и через пять лет после смерти моего отца). Его книга – удивительный документ эпохи. Домарадский – человек образованный, вдумчивый и совестливый, полностью отдавал себе отчет в том, чем занимался. Оглядываясь на свою многолетнюю карьеру разработчика микробов-убийц, он приводит целый набор моральных оправданий своей деятельности. Каждое из них звучит весьма слабо, но в совокупности они составляют довольно устойчивую платформу, на которой, по-видимому, стояли и продолжают стоять ученые-гуманисты на службе у человеконенавистнической идеологии.

Почему они делали то, что делали?

Во-первых, пишет Домарадский, он всегда был патриотом, и, хотя конкретные дела его Родины часто вызывали у него отвращение, это каким-то образом не ослабляло его патриотизма. Во-вторых, пишет он: «…Как бы то ни было, я никогда не принимал всерьез никаких доводов в пользу превосходства гуманности одного вида оружия над другим… Любое оружие бесчеловечно, а биологическое оружие не более таково, чем пушки, танки или бомбы».

В-третьих, осознание всего объема программы биологического оружия пришло к нему постепенно. Первоначально он не знал, что на самом деле случится с продукцией «Биопрепарата» после того, как она будет передана заказчику – 15-му Главному управлению Минобороны. Когда Домарадский, наконец понял, что военные готовятся к последующим этапам цепочки – массовому производству, полевым испытаниям и оснащению вооруженных сил, – точка невозврата была давно пройдена. Но, даже узнав всю правду, он мысленно заблокировал ее и продолжал работать над развитием убойных штаммов, будто это было самоцелью.

Наконец, утверждал Домарадский, работа с оружием была неизбежным компромиссом, на который он должен был пойти, чтобы иметь возможность заниматься любимым делом. «Существовавший строй вынуждал талантливых и честолюбивых людей искать выход своим силам. Для этого нередко приходилось идти на сделку с совестью», – пояснил он.

Внутренняя потребность Домарадского «заниматься наукой» была настолько насущной, что он не мог дождаться начала работы исследовательской базы «Биопрепарата». Поэтому осенью 1974 года он устроил временную лабораторию в закрытом помещении одного из московских НИИ и начал экспериментировать на любимом предмете: генетических манипуляциях с чумной бактерией.

* * *

Книга Домарадского, однако, не стала сенсацией, какой могла бы быть, выйди она несколькими годами раньше. К 1995 году бóльшая часть секретов «Биопрепарата» уже была раскрыта двумя перебежчиками – Владимиром Пасечником и Кеном Алибеком. Пасечник был директором ленинградского НИИ сверхчистых препаратов; в 1989 году он ушел к англичанам. Вслед за ним, в 1991-м, к американцам ушел Алибек – замдиректора всей системы «Биопрепарат». Их рассказы о советской программе БО повергли в шок западных разведчиков и политиков. Под давлением этих доказательств Ельцин был вынужден признать нарушение Советским Союзом биологической конвенции и согласиться ликвидировать российский арсенал под контролем американцев.

Так вышло, что признания Домарадского я прочитал только в 2010 году, когда начал писать эту книгу. До этого момента я думал, что все уже знаю из публикаций Пасечника и Алибека. Но меня ждал сюрприз: в своей книге Домарадский много раз упоминал моего отца.

За много лет до того, как возник «Биопрепарат», Домарадский, молодой микробиолог из Саратова, несколько месяцев стажировался в московской лаборатории отца. Там между ними произошла ссора из-за авторства одной совместной разработки, и они не разговаривали много лет. Домарадский пишет, что сожалел об этой размолвке и даже считал себя «отчасти виноватым». Когда много лет спустя он стал руководителем МНТС, он пригласил отца принять участие в программе под кодовым названием «Плазмида». Это была одна из задуманных Овчинниковым площадок «свободного обсуждения» проблем фундаментальной науки, где знания и идеи могли перетекать из «открытой» академической системы в закрытую. Раз в несколько месяцев в рамках «Плазмиды» Домарадский собирал всесоюзные совещания, на которых корифеи молекулярной генетики вроде моего отца или Хесина читали лекции и проводили семинары по теме плазмид – автономных молекул ДНК, способных перетекать из одной клетки в другую и перетаскивать за собой разнообразные гены. Именно при помощи плазмид молекулярные генетики могли конструировать необычные сочетания генов. Слушателями всей этой премудрости были десятки молодых ученых, появлявшихся неизвестно откуда и исчезавших неизвестно куда – сотрудники системы «Биопрепарат».

Книга Домарадского помогла мне выстроить хронологию того, что и когда мой отец мог знать о программе БО. В 1973 году, когда он поделился со мной подозрениями в отношении Овчинникова, это были не более чем догадки, потому что «Биопрепарат» был тогда всего лишь в проекте. В 1975 году, когда я уезжал из СССР, строительство института в Оболенске только завершалось, а набор персонала только начался. К 1980 году работа над БО шла уже полным ходом. Отец, конечно, сам в этих разработках не участвовал, но он хорошо знал Домарадского, а на конференциях «Плазмиды» читал лекции секретным ученым. Он не мог не догадываться, хотя бы в общих чертах, чем все эти люди занимаются. Он был буквально в одном шаге от главной военной тайны страны.

Глава 8. Принцип Фишера

В то время как Домарадский с Овчинниковым трудились над строительством «Биопрепарата», новая биология заботила научное сообщество на Западе с совершенно другой точки зрения.

В середине июня 1973 года, как раз в то время, когда Овчинников объяснял Брежневу военные перспективы биотехнологии, 143 молекулярных генетика со всех концов США собрались в школе-интернате в Нью-Хэмптоне, штат Нью-Гэмпшир, пустующей во время летних каникул. Они приехали на ежегодную Гордоновскую конференцию по нуклеиновым кислотам – неформальную встречу, на которой ученые обсуждают свежие результаты и тенденции в этой области.

Обычно эта конференция была местом тихих и непринужденных коллегиальных бесед, но на этот раз один из докладов, представленных в предпоследний день встречи, вызвал необычайное оживление. Предметом спора были последние достижения в области генной инженерии.

Авторам доклада удалось соединить в пробирке два фрагмента ДНК, выделенных из разных организмов. Полученный генетический гибрид, или «рекомбинантную ДНК», затем перенесли обратно в живую клетку, которая делилась и размножалась, давая начало клону, сочетавшему особенности двух исходных организмов. Отсюда и термин – клонирование, или сплайсинг, генов.

Когда до присутствующих дошло значение этой работы, в зале заседаний поднялся ропот. Несколько участников попросили организаторов выделить дополнительное время для обсуждения потенциальных опасностей рекомбинантной ДНК. В качестве примера непредвиденных последствий называли недавнюю работу генетика из Стэнфорда Пола Берга, которому удалось встроить ген, вызывающий рак, в ДНК безвредной бактерии из кишечника человека под названием E. coli. Это, конечно, было важным достижением в изучении рака. Но предположим, что бактерия вырвалась из лаборатории Берга и вызвала эпидемию рака, распространяющуюся как желудочный грипп[25]. Это было бы катастрофой для всего человечества!

В ходе дискуссии разгорелись страсти. Группа молодых ученых объявила новый метод неэтичным, ибо в принципе он мог быть использован для «улучшения» человеческой породы. Они также выразили беспокойство по поводу возможного использования генно-инженерных организмов для биологической войны. Более холодные головы авторитетных ученых возобладали над паникерами, но большинство все же сочло, что для беспокойства есть основания, и проголосовало за то, чтобы вынести вопрос на рассмотрение более широкого научного сообщества. Руководители конференции написали письмо президенту Национальной академии наук США, призывая его «создать комиссию для изучения этой проблемы и выработки конкретных рекомендаций и руководящих принципов, если таковые покажутся необходимыми».

* * *

В апреле 1974 года, в дни, когда «Биопрепарат» утверждaлся советским руководством, в конференц-зале Массачусетского технологического института собрался Комитет по рекомбинантной ДНК – одиннадцать ведущих генетиков США. Среди них были Джеймс Уотсон, открывший двойную спираль ДНК, и Пол Берг, ученый, который первым клонировал ген рака. Группа быстро согласилась созвать в начале следующего года всемирную конференцию, на которой будут рассмотрены потенциальные опасности новой технологии. Вопрос, что делать до тех пор, вызвал бурную дискуссию. Как остановить сотни ученых по всему миру, стремящихся использовать новый метод для клонирования всевозможных генов, не задумываясь о возможных последствиях для себя и для общества? Участники сделали публичное заявление, которое стало моментальной сенсацией.

«Письмо Берга» – так оно вошло в историю – с заголовком «Потенциальная биологическая опасность рекомбинантных молекул ДНК» появилось одновременно в журналах Science и Nature в июле 1974 года. В нем члены комитета призывали «ученых всего мира» добровольно приостановить эксперименты до тех пор, пока конференция по рекомбинантной ДНК не оценит их потенциальной опасности. Газеты и ТВ по всему миру тут же разразились сенсационными заголовками о микробах-убийцах, убегающих из лабораторий микробиологов. В СССР об этом ничего не сообщалось, но мы с Валей знали обo всем из иностранных радиопередач. В те дни (сразу после визита Никсона) мы отдыхали от московской суеты на пляже в Крыму, но следили за событиями в мире через мой транзистор Sony.

К числу экспериментов, запрещенных Комитетом Берга, относилось клонирование генов устойчивости к антибиотикам или производство токсинов. Когда, сидя на пляже в Крыму, я это услышал по радио, я чуть не подпрыгнул. Я представил себе, как Овчинников именно такими способами конструирует смертоносные штаммы.

– Если твой начальник раньше до этого не додумался, то теперь он точно станет делать то, что там пытаются запретить, – сказал я Вале. – Представь себе микроб, устойчивый к антибиотикам, выделяющий столбнячный токсин, который распыляют военные самолеты. Это и есть сверхоружие!

Но Валю раздражала моя зацикленность на Овчинникове: «У тебя нет никаких доказательств, что он этим занимается. И ты настроен против него. Но он не должен быть злым гением, чтобы из вас двоих я выбрала тебя. Причиной был ты, а не он».

* * *

В первую неделю августа мы вернулись из Крыма в Москву, приехав в день отставки президента Никсона. Когда в окне нашего поезда украинские степи уступили место русскому лесу, в моей голове зародился план. Но я не стал им делиться с Валей, чтобы она опять не обвинила меня в навязчивой идее по поводу Овчинникова. Вместо этого я пошел прямо к отцу, чтобы проверить идею на нем.

– Tы видел письмо Берга? – спросил я.

– Слышал по радио, – сказал он.

– Я хочу на своем скромном примере проверить соблюдение Советским Союзом конвенции о БО, – заявил я.

Бедный папа побледнел. Мне было очень неприятно так его пугать, но выхода не было. Моим единственным шансом было повышать ставки, следуя «принципу Фишера» – попытаться убедить власти, что удерживать меня для них хуже, чем отпустить. Если биолог и сын известного биолога знает секреты, важные для безопасности государства, то можно сделать вывод, что в СССР есть секретная программа БО.

– На Западе идет дискуссия о рекомбинантной ДНК, – объяснил я. – Конгресс должен ратифицировать конвенцию о запрете БО, значит, теперь самое время действовать. Если мне удастся поднять достаточно шума, чтобы в США обратили внимание на мой случай, у властей предержащих не будет иного выхода, как от меня избавиться.

Отец знал, что я упрям и спорить со мной бессмысленно. Тем не менее он попытался обозначить обратную сторону медали.

– Это очень рискованная игра. Есть много других способов заткнуть человеку рот, кроме как выпустить его за границу.

– Если меня посадят, это только докажет, что им есть что скрывать.

– Тебе это поможет? Ты рассчитываешь на логику системы, – продолжал он. – Но не все в жизни логично. Представь себе кагэбэшника, который ведет твое дело. Он, может быть, не такой умный, как ты, но у него есть власть над тобой. И его больше заботит собственная карьера, чем глобальные проблемы. Поэтому он сделает все, что в его силах, чтобы его решение не выпускать тебя не было отменено. Не говоря уже о том, что формально он прав: ты ведь работал в Курчатнике?

– Курчатник только усилит эффект, – сказал я. – Представь заголовок: «Русские делают биологическое оружие в атомном институте!» Круто? Скандал, который я раскручу, достигнет уровня, где глобальные проблемы имеют значение. Зачем вообще делать БО, если не в интересах государства?

– Кто тебе сказал, что они его делают?

«Ты, – написал я на листке бумаги, а вслух сказал: – Никто, у меня интуиция».

Папа смотрел на листок и думал. Его первоначальный шок, похоже, прошел.

– Неважно, есть ли у них секретная программа или нет; они в любом случае не захотят, чтобы на Западе думали, что есть, – продолжал я вслух. – Я приурочу скандал к конференции по рекомбинантной ДНК в следующем году. Заголовки в газетах будут: «Русские используют генную инженерию для создания биооружия». Пресса будет в восторге.

Я написал на листе бумаги:

– Рекомбинантная ДНК ведь может использоваться для БО, верно?

– Безусловно, – написал он в ответ. – Любой, кто умеет работать с ДНК, – ученый «двойного назначения», ты в том числе.

– Это меня вполне устраивает, – написал я.

– Я понимаю, что ты хочешь сделать, – написал он в ответ. – Но это палка о двух концах. Надеюсь, тебя не посадят.

* * *

Первым шагом моего плана было изложить на бумаге подробности моей работы в лаборатории Хесина. Правила запрещали выносить записи из Курчатника, но за их выполнением никто не следил, поэтому все данные моей незаконченной диссертации хранились дома. В течение двух недель, запершись на даче, я готовил отчет о своей работе, уделяя особое внимание аспектам «двойного назначения». Любой специалист, прочитавший это, заключил бы, что навыки, необходимые для моей совершенно безобидной работы, можно при желании применить для запрещенных экспериментов с генами.

Мне очень нравился процесс написания; будучи отрезанным от лаборатории уже восемнадцать месяцев, я отгонял от себя мысли о науке. Теперь я понял, как сильно мне ее не хватало. Напечатав под копирку несколько копий отчета на старой пишущей машинке «Континенталь» – той самой, которую мой отец отсудил у КГБ в 1952 году, – я отправился на Центральный телеграф на улице Горького. Один экземпляр был отправлен заказным письмом в Институт Вейцмана в Израиле[26], другой – в Массачусетский технологический институт в Бостоне. Еще один – в ОВИР, инспектору Кошелевой, которая объявляла мне отказ в визе, с запиской, что материал уже ушел за границу. Последний экземпляр я отправил академику Юрию Овчинникову с просьбой дать профессиональное заключение по аспекту государственной безопасности в моей работе.

После этого я позвонил в бюро «Нью-Йорк таймс» и рассказал все корреспонденту Крису Рену. Через несколько дней в Times вышла статья: «Микробиолог Алекс Гольдфарб оспорил аргумент о государственной безопасности, который часто используют в СССР для отказов в разрешении на эмиграцию ученых. Гольдфарб заявил, что отправил все данные о своих исследованиях в Институт Вейцмана в Израиле, и предложил властям привлечь его к ответственности за шпионаж».

Прошли две недели, но ничего не происходило. Никто не приходил меня арестовывать, но и в ОВИР меня не вызывали, чтобы вручить визу.

* * *

И тут позвонил отец.

– Tы сделаешь мне большое одолжение, если зайдешь к товарищу Книгину в райком партии. Он звонит мне на работу каждый день и очень хочет с тобой поговорить. Тебе это не повредит – а вдруг поможет?

«Интересно», – подумал я. Книгин заведовал в райкоме отделом идеологии. Это он приезжал в Институт общей генетики после акции Сахарова в 1970 году. Когда я подал документы на эмиграцию, Книгин вызвал отца, чтобы «поговорить о положении в семье». Отец тогда ему сказал: «Олег Григорьевич, я не хочу обсуждать действий моего сына. Если вы хотите, чтобы я тоже подал в Израиль, так и скажите. Если нет, то оставьте меня в покое». И его оставили в покое, только полностью обрубили международные контакты его лаборатории. И тут вдруг Книгин снова звонит. Подумав, я решил к нему все-таки сходить.

* * *

– Олег Григорьевич вас ожидает, – сказала хмурая секретарша с бульдожьим лицом. Офис Книгина был выдержан в типичном строгом стиле советских интерьеров: Т-образный стол для совещаний под бордово-красной скатертью с островками бутылок «Нарзана», обшитые деревянными панелями стены и портреты Ленина и Брежнева над председательским креслом.

Книгин излучал дружелюбие. Свои безвкусные партийные клише он произносил с некоторой двусмысленностью, как будто это был секретный ритуал, в котором мы оба участвовали. С тех пор как я видел его в Институте генетики четыре года назад, он немного постарел и прибавил в весе.

– Я решил поговорить с вами, потому что нам небезразлична ваша судьба, – начал он по-отечески доверительным тоном. – После того как вам было отказано в выезде, вы все больше и больше втягиваетесь в антисоветскую деятельность. Я уже некоторое время слежу за вами, хорошо знаю вашего отца и очень его уважаю. Нам всем будет очень неприятно, если вы скатитесь вниз и нарушите закон. На вас есть запрос из прокуратуры. Вы нигде не работаете. Рассматривается возможность предъявления вам обвинения в тунеядстве. Чем вы зарабатываете?

– Я делаю переводы.

– Сколько вы зарабатываете переводами и где вы их получаете, если можно спросить?

– Вот когда мне предъявят обвинения в тунеядстве, тогда я и представлю доказательства, а то я скажу вам, и мне перестанут давать переводы.

– Ну зачем вы так? Ведь мы на самом деле хотим вам помочь. У вас отличное образование и хорошие отзывы с предыдущей работы. Вы должны работать по специальности, заниматься наукой.

– Но меня никто не возьмет, вся Академия прекрасно знает, что я отказник.

– Что ж, мы могли бы вам помочь. Назовите любой институт. Как насчет Института молекулярной биологии?

– Это хороший институт, – я был искренне удивлен. – Вы это серьезно?

– Абсолютно. У меня прекрасные отношения с академиком Энгельгардтом. Пожалуйста, подавайте заявление. Но вы должны дать мне честное слово, что прекратите антисоветскую деятельность, прежде чем я порекомендую вас принять. Ведь если вас арестуют, у Энгельгардта будут проблемы. Как тогда я посмотрю ему в глаза?

– Нет, Олег Григорьевич, извините, так не пойдет, – сказал я. – Я готов пойти к Энгельгардту, но без предварительных условий.

– К сожалению, Александр Давидович, без этого невозможно. Вы будете плохо влиять на других молодых ученых. Ведь вы дошли до жизни такой не своим умом? Кто-то промыл вам мозги. Поверьте, я кое-что в этом понимаю; у меня в районе несколько вузов, в которых учатся десятки тысяч студентов. Молодежь так восприимчива к буржуазной пропаганде. У меня сын растет, даже у него голова забита мусором, – посетовал Книгин.

– Вот видите, Олег Григорьевич, – сказал я. – У вас радио, телевидение, газеты, комсомол, пионерская организация, и вы их всех не можете заставить как следует работать. Запретный плод сладок. Что касается вашего сына, то я вам искренне сочувствую.

– Не беспокойтесь, – сказал Книгин. – Я сдам его в военное училище, они его быстро поправят. Ну, что ж, мы с вами не договорились? Мне очень жаль. Потом не говорите, что мы вас не предупреждали, – заключил он.

Покидая райком партии, я с трудом сдерживал восторг: «Сработало! Они не знают, что со мной делать. Они предлагают все простить и забыть, лишь бы я замолк!»

Не прошло и месяца после этой встречи, как судьба снова свела меня с тов. Книгиным, на этот раз в связи с событием, вошедшим в историю как Бульдозерная выставка.

* * *

O Виталии Комаре и Алике Меламиде в Москве впервые услышали после того, как 19 марта 1974 года «Голос Америки» передал статью московского корреспондента Нью-Йорк Таймс Хедрика (Рика) Смита, озаглавленную «Молодые советские художники переоценивают социалистическое искусство». В рамках работы над своей будущей книгой Смит просил меня найти ему представителей разных профессий, чтобы получился срез российской жизни – рабочего, учителя, военного, художника и т. д. Задача была не из легких, потому что интервью с «Нью-Йорк таймс» было запредельным шагом и гарантировало попадание в поле зрения КГБ. Те, кто соглашался встретиться со Смитом, обычно настаивали на анонимности; поэтому в его книге «Русские», вышедшей год спустя в Нью-Йорке, реальные персонажи часто выступают под вымышленными именами. Однако Комар и Меламид назвать себя не побоялись, а их «Соц-арт» так понравился Смиту, что в результате получилась статья, пересказанная в тот же вечер по радио. О соц-арте, которого на самом деле толком еще никто не видел, заговорили на московских кухнях.

Вторым событием, добавившим известности Комару и Меламиду, стал разгром хеппенинга в мастерской Меламида незадолго до визита Никсона в июне. История эта превратилась в легенду, обросшую немыслимыми подробностями. Говорили, например, что в милицию попала дочка американского посла и что санкцию на налет дал сам шеф КГБ Андропов, разъяренный соц-артом. И то и другое было неправдой, но про историю женитьбы Игнашева в Москве мало кто знал, а про налет на Меламида знали все.

В то время в Москве уже существовало устоявшееся художественное подполье – группа художников-неконформистов, которых покупали в основном дипломаты и сотрудники иностранных торговых миссий. У этого круга был собственный организатор – поэт Саша Глезер, который активно продвигал интересы своих художников. Комар и Меламид не входили в эту группу, но статья в «Нью-Йорк таймс» и легенда о милицейском налете сделали свое дело, и Глезер вместе с мэтром андеграунда Оскаром Рабиным (кстати, тоже задержанным в меламидовской мастерской во время налета) пригласили Алика и Виталия принять участие в групповом вернисаже. В машинописном приглашении посетить «Первый осенний просмотр живописи на открытом воздухе 15 сентября 1974 г.» стояли семь фамилий: Рабин, Немухин, Рухин, Мастеркова, Эльская, Комар и Меламид.

– Пожалуйста, размножь, раздай всем знакомым и обеспечь прессу, – сказал Меламид. – Глезер распространяет это по своим каналам, но он больше знаком с европейцами, а с американцами, я думаю, у тебя связи получше.

С самого начала «просмотр на открытом воздухе» задумывался как провокация с расчетом подтолкнуть власти к резким действиям, чтобы в результате скандала поднять котировки московского андеграунда, так сказать, вывести его на мировой рынок. Глезер с Рабиным настолько воодушевились взлетом Комара и Меламида, что решили спровоцировать погром в более крупном масштабе и тоже попасть в «Нью-Йорк таймс». Я, конечно, понимал, что комар-меламидовская слава – результат случайного стечения обстоятельств, но не стал разубеждать Глезера; его стратегия казалась вполне разумной.

– Почему ты так уверен, что выставку разгромят? – недоверчиво спросила Линн Олсон, корреспондентка «Ассошиэйтед Пресс», в машине которой мы с Валей ехали в Беляево. Линн появилась в Москве совсем недавно. Мы вытянули ее из дома в воскресенье с утра и потащили на окраину города, пообещав грандиозное событие. Объяснять иностранцам нюансы советской действительности на доступном для них языке было моим излюбленным занятием, и всю дорогу до Беляева я излагал ей свою концепцию соцреализма.

– СССР – это громадная корпорация, управляемая советом директоров под названием Политбюро ЦК КПСС, – говорил я. – И производит она, кроме ракет и танков, еще и идеи, и образы. У Комара и Меламида даже есть картина на эту тему – называется «Фабрика по производству голубого дыма». В нашей корпорации есть отделы оперы, балета, поэзии, живописи и т. д. И вдруг откуда ни возьмись появляются какие-то голодранцы и без спросу начинают показывать что ни попадя, и это никак не вписывается в корпоративный план искусств. И при этом скандалисты еще кричат про какие-то свои права. Что делает в такой ситуации нормальная корпорация? Вызывает охрану и приказывает выкинуть хулиганов с территории.

– Но это же никому не нужный кусок земли, – возразила Линн. – И картины – это не продукция!

– Нет, Линн, у нас все принадлежит одной корпорации, и все мы ее служащие, подписавшие вечный контракт от рождения до смерти. Корпорация не может допустить, чтобы ее служащие на ее территории за ее деньги устраивали выставки, противоречащие идеологии этой корпорации. Иначе корпорация развалится. Смотри, что сейчас будет.

Красный «Вольво» Линн припарковался на краю небольшого поля, уходящего вниз по склону холма. Перед нами, словно массовка фильма о Бородинской битве, в лучах утреннего солнца развернулась батальная сцена: у подножья холма стоят в ряд подрамники с картинами, вдоль которых пестрой лентой расположились художники и гости – человек пятьдесят. Чуть поодаль шеренгой выстроились несколько десятков человек пролетарского вида, одетых в серые телогрейки. Пока пестрых больше, чем серых. Но вот появляется подкрепление: из подъехавших автобусов выползает еще один отряд серых и не спеша занимает позиции на поле битвы.

Происходит первая стычка – один из серых сбил картину с подрамника, и с ним схватились сразу двое пестрых, завизжали женщины, кто-то бросился поднимать картину, кто-то разнимает дерущихся.

– Линн, не правда ли, это похоже на конец первого акта «Щелкунчика»: баталия между мышиным войском и армией добрых игрушек? – говорю я.

Но Линн не смешно. На ее лице ужас. Она показывает в дальний конец поля, откуда с урчанием, подняв ковши, приближается шеренга бульдозеров. Линн, вместе с дюжиной других иностранных репортеров, щелкая на бегу камерами, устремляется вниз по склону, надеясь добежать до эпицентра схватки раньше, чем туда доползут бульдозеры. Мы с Валей бежим за ними. В этот момент на левом фланге появляются поливальные машины, распространяющие впереди себя радужные фонтаны брызг. Сообразив, что их берут в клещи – сзади бульдозеры, слева пехота серых, а справа поливалки, – часть художников, схватив свои работы, бросается вверх по холму навстречу коррам, среди них я вижу Виталика Комара с картиной в руках – это «Двойной автопортрет», на котором Комар и Меламид изображены в жанре плакатного Ленина – Сталина. Оставшиеся внизу пустые подрамники напоминают противотанковые надолбы на пути бульдозеров, пока те не сминают их гусеницами. Часть пестрых, разбежавшись по полю, швыряет в бульдозеры комьями глины. Кое-где возникают потасовки. Среди всего этого снуют западные корры в поисках удачных кадров.

И тут я увидел тов. Книгина. Одетый в тренировочный костюм и запачканные глиной резиновые сапоги, он решительным шагом передвигается по полю в сопровождении двух помощников в костюмах, семенящих за ним мелкой трусцой. Книгин пытается остановить бульдозеры и утихомирить пролетариев, которые явно вышли из-под контроля.

– Олег Григорьевич! Какая встреча! – заорал я что было силы. – Вы, оказывается, любитель искусства.

– А, и вы здесь, – обернулся на мой голос Книгин, отирая пот со лба. – Что же это вы здесь устроили, мешаете трудящимся проводить субботник, расчищать пустырь.

– Да не так все, Олег Григорьевич… – начал я, но тот только махнул рукой и побежал дальше. Под его командованием серые начали потихоньку оттягиваться к своим автобусам, а техника двинулась прочь с поля.

– Кто это был? Он здесь самый главный. Ты его знаешь? – спросил подбежавший Крис Рен из «Нью-Йорк таймс».

– Это Олег Книгин, завотделом агитации и пропаганды Черемушкинского райкома.

По лицу Криса текла кровь.

– Мне разбили губу камерой, – объяснил он. – Один из них схватил камеру, потянул к себе, а затем резко отпустил – ну вот я сам себе и врезал. Весьма профессионально сделано. Линн Олсон, по-моему, тоже досталось. И Майку Парксу из «Балтимор Сан», – в глазах Криса сверкала ярость.

И тут я понял, что наш расчет удался сверх всех ожиданий. Эти идиоты не нашли ничего лучше, чем побить западных корров, да еще в воскресенье, когда на свете ничего не происходит, а редакторы новостей жаждут хоть какого-нибудь материала. Ну, завтра эти ребята им устроят субботник по полной программе!

В течение всей недели разгром выставки в Москве был центральной темой мировой прессы, предметом многочисленных статей и рассуждений о сути советского режима. Американское посольство заявило протест по поводу избиения репортеров; из Европы грозили приостановить культурный обмен, а по «Радио „Свобода“» цитировали Геббельса: «Когда я слышу слово „культура”, то хватаюсь за пистолет». Комар и Меламид опять стали баловнями фортуны, потому что их слайды в нужный момент оказались под рукой в редакции «Нью-Йорк таймс» и заокеанские читатели стали первой массовой аудиторией соц-арта. Фамилию местного партийного руководителя Книгина на все лады муссировали радиоголоса. И власти пошли на уступки; через две недели был разрешен вернисаж андеграунда в Измайловском парке, куда привалила многотысячная толпа. А вскоре после этого мне вновь позвонил отец и передал приглашение Книгина зайти «для продолжения беседы». На этот раз я без колебаний помчался в райком.

– Несмотря на мое предупреждение, вы продолжаете давать интервью западным корреспондентам на территории нашего района, – начал Книгин сокрушенным тоном, глядя на меня, как врач на безнадежно больного.

– Поясните, Олег Григорьевич, что вы имеете в виду; я бываю в разных районах города и даю много интервью.

– Кто сообщил мою фамилию в «Нью-Йорк таймс»?

– Олег Григорьевич, вы бы мне сказали, что хотите остаться инкогнито, я бы и не стал вас выдавать. Но вы ведь не скрывались, тем более командовали мероприятием. Естественно, люди поинтересовались, кто вы такой. Но если у вас из-за этого неприятности, то я искренне сожалею.

– Да нет, никаких неприятностей, наоборот, я получил благодарность руководства. Кстати, я не командовал, а пытался предотвратить трагедию. Вы ведь знаете наш рабочий класс, ведь он, если войдет в раж, все сметет. Слава богу, обошлось без жертв. Ваши так называемые художники играли с огнем, когда полезли в драку. Люди на субботник пришли, и тут вдруг это, с позволения сказать, искусство.

– Олег Григорьевич, побойтесь бога, ведь это поле уже много лет стоит заброшенным.

– Бросьте, Александр Давидович, мы же с вами прекрасно знаем, что эта выставка – хорошо организованная провокация сионистских кругов, достаточно прочитать список участников.

– Как интересно, это что-то новое. Насчет сионистов – это ваше личное мнение или официальная позиция райкома?

– Это личное мнение. Скажите, там были в основном американские и западногерманские корреспонденты. Почему американские – это понятно, они ненавидят нашу страну. Но вот немцы? Им-то что до этого?

– Я думаю, Олег Григорьевич, немцам это близко, потому что у них тоже был конфликт между народным искусством и выкрутасами авангарда, в котором, как вы говорите, слишком много сионистов.

– Вы, что же, ставите на одну доску фашизм и нашу социалистическую культуру?

– Я этого не говорил, но если вы сравните официальное искусство фашизма с соцреализмом, то обнаружится много параллелей.

Книгин замолчал, как будто что-то обдумывая. Интересно все-таки, зачем он меня позвал. Неужели ему действительно интересно со мной разговаривать? Мне эти разговоры щекочут нервы, к тому же, следуя наказу Кирилла Хенкина, я лезу на рожон. Но ему-то зачем?

– Знаете, – вдруг сказал Книгин, – у меня к вам двойственное отношение. Иной раз видишь такого, как вы, и понимаешь, что вот – перед тобой классовый враг, и, будь моя воля, задушил бы собственными руками, но к вам такого чувства нет, хотя вы, безусловно, наш враг.

– Я польщен, Олег Григорьевич, – сказал я. – Могу сказать в ответ, что чувство, совершенно взаимное. Иногда встречаешься с таким, как вы, и думаешь: эх, вот был бы у меня в руках пулемет… а вот к вам лично у меня самые добрые чувства.

Опять воцарилась пауза. Книгин поднял глаза, и наши взгляды встретились. На секунду мне стало не по себе, и пролетело: хоть бы он этого не заметил, хоть бы я смог выдержать взгляд.

– Ну, вот и выяснили отношения, – сказал Книгин, совершенно другим тоном, уже не доверительно-вкрадчивым, а абсолютно ледяным. – Этим, пожалуй, все сказано. Давайте, я подпишу вам пропуск.

Глава 9. Двуглавый орел

В России сосуществуют две национальные культуры, которые развиваются параллельно, почти не пересекаясь друг с другом, каждая со своей традицией, своими канонами, своими героями. Российский орел – сиамский близнец с одним телом и двумя головами, глядящими в разные стороны – одна на Восток, другая на Запад; в них – два ума, две души, два понимания добра и зла.

С тех пор как Петр Первый заставил бояр сбрить бороды, сменить кафтаны на камзолы и зазвал в Россию толпы немцев и голландцев обучать детей наукам и языкам, западная душа России стала жить в унисон с Европой, поворачиваясь по любому ветру, дующему из Парижа, Берлина и Лондона. Хотя в России не было Великой хартии вольностей, Реформации, философов-гуманистов и экономистов-социалистов, русский образованный класс впитал европейские веяния как губка, создав уникальную ветвь западной культуры и собственную духовно-политическую традицию исключительно на принесенной с Запада основе.

А между тем восточная душа России, замешенная на мистике и экзальтации позднего язычества, на торжественном византийском христианстве, на уязвленном патриотизме – наследии татарского ига, – на групповой этике деревенской общины, на садо-мазохизме крепостного рабства, живет своей жизнью там, куда не достигает западный ветер: в деревнях и в монастырях, в крестьянском семейном укладе, в заводских слободках, в военной казарме, в остроге, в кабаке, в пасхальной толпе на паперти – словом, в народе.

В этой второй культуре нет понятия индивидуальной свободы и суверенитета личности, вместо них – общее благо и общинная справедливость. Вместо закона и права – строгость и милость власти. Вместо частной собственности – кастовые привилегии. В этой культуре свобода, не ограниченная личной ответственностью, не превращается в инициативу, а становится дикой, деструктивной «волей». В этой традиции – свои герои и своя мифология. Царь Иван Грозный, например, по-русски звучит весьма одобрительно – это не ужасный тиран (terrible – неверный перевод, правильно – awesome), а сильный властитель, вселяющий трепет во врагов и подданных. Главарь народного бунта, казак Стенька Разин, российский Робин Гуд, уважаем в народе за то, что утопил в Волге свою подругу, чтобы сохранить единство в отряде. Даже Сталин до сих пор почитаем, ибо заставил мир бояться и уважать Россию.

Российская вестернизированная элита не понимает и боится своего народа. В «Преступлении и наказании» следователь Порфирий объясняет Раскольникову, почему тот никогда из столицы «в глубину отечества» не убежит: «Да ведь там мужики живут, настоящие, посконные, русские; этак ведь современно-то развитый человек скорее острог предпочтет, чем с такими иностранцами, как мужички наши, жить, хе-хе!»

Естественно, что евреи, придя с Запада, автоматически оказались на западной стороне российского водораздела, более того, весьма активно участвовали в продвижении западных веяний, будь то либеральный гуманизм правозащитников или радикальный социализм большевиков. В XX веке еврейский вопрос стал одной из центральных тем российского развития вовсе не из-за исконного русского антисемитизма, которого в России не больше и не меньше, чем в любом другом месте, а из-за того, что еврей превратился в символ западного проникновения, в симптом российского раздвоения. Для русского мужика комиссар-еврей, твердящий заклинания о пролетарской революции, столь же загадочная птица, что и говорящий по-французски барин, распивающий по утрам бусурманский напиток «кофий». «Каждый человек – еврей», – написал русский писатель Андрей Синявский в мордовском лагере, куда его посадили за вольнодумство.

Российская власть триста лет мечется между восточной и западной моделями, пытаясь совместить несовместимое, бросаясь из одной крайности в другую. В XX веке в эти метания включились евреи. В старой России им было неуютно, и они немало способствовали русской революции, к своему горькому разочарованию: думали, что движутся на Запад в Утопию, а забрели на Восток в сатрапию. Сталин начал холодную войну с Западом с того, что натравил народ на евреев. Стоит ли удивляться, что развал империи в конце XX века тоже начался с евреев: от советской власти потребовали, чтобы она сделала исключение для своих евреев и дала им вольную, в то время как остальные 98,5 % населения продолжали бы трудиться в ее крепостном хозяйстве. Речь шла, конечно, не только и не столько о евреях, сколько о принципах взаимоотношений государства российского со своим образованным классом, который воспользовался еврейской темой, чтобы продвинуть свои так называемые «западные» ценности.

* * *

Весь 1974 год бóльшая часть интеллектуальной энергии инакомыслящего круга была потрачена на споры вокруг поправки Джексона. Многие понимали, что инициатива американского сенатора – это не просто еврейский проект вернуть в лоно своей истории 3 миллиона иудеев, «потерявшихся» во время русской революции. Речь шла о подрыве основ режима, о фундаментальном принципе, что государству принадлежит контроль над личной судьбой всех и каждого. А также о том, насколько Запад готов вмешиваться во внутренние дела СССР, поддерживать силы, разрушающие советский строй изнутри. Не было никаких сомнений, что режим воспринимает еврейскую эмиграцию и поправку Джексона как фундаментальный вызов, угрозу самим своим устоям. Но не все в Москве так думали. Поправка Джексона расколола до того единый фронт диссидентов на два лагеря.

* * *

Где-то в ноябре я организовал круглый стол по «проблеме поправки», в котором приняли участие разные ветви диссидентов: евреи-отказники Виталий Рубин и Мелик Агурский, кто-то из «демократов» (как называли тогда прозападных либералов) и представитель русского национального движения, редактор самиздатского журнала «Вече» Леонид Бородин, недавно освободившийся из заключения. Мы собрались на квартире у Алика Гинзбурга – бывшего политзэка, близкого к высланному Солженицыну. Послушать диспут пришли несколько западных корров. Под окнами караулили не менее десятка машин «наружки» – часть из них приехала за диссидентами, а часть – за коррами.

После дискуссии я спросил Бородина:

– Почему у вас такое болезненно-агрессивное отношение ко всему, что касается эмиграции? Ведь у нас общий враг и мы должны быть как минимум нейтральны друг к другу?

Бородин посмотрел на меня взглядом тов. Книгина:

– Потому что вы всегда тянете одеяло на себя. Потому что если вашего Агурского вызывают на беседу в ГБ, то об этом кричат все голоса, а когда у нас на зоне умирает зэк, то об этом нигде ни слова – полная тишина!

Я не поверил своим ушам. Неужели он обвиняет меня в том, что мое подпольное «пресс-бюро» фильтрует информацию?

– Послушай, я даю тебе голову на отсечение, что все, что ко мне поступает из зоны, моментально переправляется на Запад – причем в первую очередь. Я лично сто раз передавал ваши материалы; не веришь, спроси у корров. Но они говорят, что в Америке русское национальное возрождение никого не волнует, что редактора требуют материалы только про отказников. Пойми, информация – это рынок, и многое определяется, увы, не предложением, а спросом. Сейчас спрос на отказников – и слава Богу. Не будь этой темы, о правах человека в СССР вообще бы не говорили, даже сегодняшняя встреча не состоялась бы.

– То, что ты говоришь «нет спроса», только подтверждает мои слова, – ответил Бородин. – Евреи контролируют прессу и Конгресс, отсюда и поправка Джексона, а до России им дела нет.

«Все ясно, – подумал я, – он причисляет меня, сенатора Джексона, американских корреспондентов к одной компании – евреям, и в его глазах мы все заодно и тянем одеяло на себя. Интересно, на чьей стороне он окажется, если придется выбирать между мной и тов. Книгиным?»

– Даже если ты прав, – сказал я, – что же в этом плохого для вас? Ведь наши интересы совпадают.

– В чем-то совпадают, – сказал он. – Но так будет не всегда.

* * *

К концу года стало ясно, что тема еврейской эмиграции вошла клином в вековой разлом между «западной» и «восточной» душами России, разведя в стороны две монументальные фигуры – Сахарова и Солженицына, – положив начало более широкой дискуссии: нужна ли вообще русскому народу свобода в западном понимании?

Спор между Солженицыным и Сахаровым о поправке Джексона, который несколько месяцев шел подспудно, выплеснулся на поверхность с выходом на Западе автобиографической повести «Бодался теленок с дубом», в которой Солженицын описал историю своего конфликта с режимом, закончившегося присуждением ему Нобелевской премии и высылкой из СССР.

Я получил «Теленка» одним из первых от уехавшего Козловского. Прибыв в Америку, Козловский сделал замечательное открытие: в одном из небоскребов Манхэттена он обнаружил неприметную контору под названием «Оверсиз Публикэйшенс, ЛТД» или что-то в этом роде. Это была пещера Али-Бабы; знающие туда дорогу могли уносить с собой неограниченное количество бесценного тамиздата – запрещенных в СССР книг, изданных по-русски на Западе, при условии что они будут переправлены за железный занавес. Поговаривали, что эту контору финансирует ЦРУ, что она занимается подбрасыванием подрывной литературы советским делегациям, морякам в портах, нелегально завозит партии книг в СССР, чуть ли не сбрасывает печатную продукцию на парашютах. Но нам было все равно, кто ее финансирует; на стеллажах «Оверсиз Публикэйшенс, ЛТД» Козловский обнаружил несметные сокровища: от карманных изданий Библии до нецензурированной версии булгаковского «Мастера и Маргариты»; от оруэлловского «1984» до «Лолиты» Набокова, от стихов Цветаевой до «Архипелага ГУЛАГ». И нам не требовались парашюты ЦРУ, у нас были свои каналы: любезные американские корры предоставили в наше распоряжение свою почту, которая попадала в Москву, минуя советскую таможню, в одном мешке с почтой дипломатов. Книжки от Козловского шли ко мне двумя непрерывными потоками – через американские посольства в Вене и в Хельсинки. От меня эти потоки растекались струйками по Москве. В совокупности корреспондент «Ньюсуик» Альфред Френдли (сменивший уехавшего Джея Аксельбанка), Рик Смит и Крис Рен из «Нью-Йорк таймс», Джордж Крымский из «Ассошиэйтед Пресс», Боб Тот из «Лос-Анджелес Таймс», Питер Оснос из «Вашингтон пост» обеспечивали подрывной литературой половину московского подполья.

Получив от Козловского свежеизданного «Теленка», я проглотил его за одну ночь – дневник пророка, одержимого своей миссией настолько, что у него выключился инстинкт самосохранения, а его собственная жизнь и жизнь его близких стала приемлемой ценой за выполнение его дела. Бросив перчатку советской власти от имени миллионов безымянных жертв ГУЛАГа, Солженицын ощущал свою миссию с той же силой, что и великие мученики истории, был сделан из того же теста. И если бы он погиб в этой схватке (на что было немало шансов), оставив человечеству свои потрясающие свидетельства, то, конечно, стал бы одним из них.

Но он не погиб, а получил заслуженную, но от этого не менее комфортную Нобелевскую премию и, вместо расстрельного лефортовского подвала, к которому готовился, попал в шоколадный Цюрих. Вопрос: что происходит со вчерашним кандидатом на крест, когда он неожиданно оказывается в числе богатых и знаменитых мира сего, становится объектом светской хроники – этаким Jesus Christ Superstar? Сохраняются ли за ним прерогативы мученика, если по независящим от него причинам жертва не состоялась? Представьте себе Иисуса Христа в бабочке и смокинге на нобелевской церемонии.

В этом парадокс Солженицына: совершив великий труд и великий подвиг, он отделался легким испугом, а потом написал евангелие о самом себе. Трагическая история вошла в диссонанс с хеппи-эндом. Поэтому мессианский тон Солженицына резал мне слух, а его пафос, не подтвержденный персональной жертвой, вызывал раздражение.

* * *

Среди тех, кто не разделял взглядов Солженицына, оказался и Сахаров, и ему в «Теленке» досталось по полной программе, причем таким хитрым способом, что не сразу и поймешь, почему персонаж, которому автор поначалу не скупится на похвалы, чуть ли не объясняется в любви, к концу книги выглядит весьма нелестно, почти комично. А хитрость в том, что принципиальные расхождения с Сахаровым по поводу приоритета индивидуальных прав и гражданских свобод над «общественным» благом Солженицын искусно свел к слабостям сахаровского характера.

В «Теленке» Сахаров представлен как бессловесный инструмент в руках Люси Боннэр, которая выведена искусным манипулятором, сбившим наивного и доверчивого мужа с пути истинного; и все якобы из-за того, что у нее свой интерес – организовать отъезд собственных детей в Америку, а заодно и сманить туда Сахарова. Раздув до невообразимых пропорций эпизод, когда Сахаров получил приглашение прочитать курс лекций в Принстоне, Солженицын обвинил его в намерении эмигрировать и объявил его выступления в поддержку отказников, как и вообще эмиграцию из России, предательством, малодушием, бегством с поля боя – в общем, большим грехом, который еще можно простить евреям, «чужим России», но никак не истинно русскому человеку.

Чтение «Теленка» вызвало у меня ощущение потери, которое бывает при ниспровержении кумира. До этого момента Солженицын, с которым я так и не познакомился (его выслали в феврале 1974 года, и пришлось отменить назначенное интервью для «Ньюсуика), был для меня выше критики, его отчаянная отвага в противостоянии с властью затмевала всех, даже Сахарова. В спорах о Солженицыне я всегда защищал его от обвинений в антисемитизме, который некоторые читатели «ГУЛАГа» усмотрели в обилии еврейских фамилий среди руководителей ЧК – НКВД. «Из песни слова не выкинешь, – говорил я. – Человек написал правду, надо признать, что евреев там было предостаточно, и теперь нам всем за это приходится отдуваться».

Но нападки на Люсю Боннэр, тривиализация Сахарова, обвинение отказников в том, что они скоррумпировали доверчивого академика, весь высокомерный стиль «Теленка» – это было слишком! Как он может осуждать людей, которые рвутся из тюрьмы на свободу? Как он может публиковать такие вещи из благополучного Цюриха, когда Сахаров сидит в московской квартире, обложенный со всех сторон КГБ? Примчавшись к Сахарову с книжкой, я спросил:

– Андрей Дмитриевич, тут Солженицын пишет, что вы в прошлом году будто бы собирались эмигрировать и даже говорили ему об этом?

– Это неправда, – сказал Сахаров. – И это следует дезавуировать.

Но, прочитав «Теленка», Сахаров решил не связываться. Он был глубоко уязвлен выпадами в адрес жены, особенно учитывая, что примерно то же самое писала советская пресса: мол, наивный Сахаров попал под влияние демонической сионистки Боннэр. Но он посчитал ниже своего достоинства отвечать на обвинения относительно своей мотивации. К тому же ему было не до пустых споров: тучи вокруг него сгущались, началось давление на него и угрозы его семье.

Лишь восемь лет спустя, из горьковской ссылки, Сахаров ответит на солженицынские нападки:

«…Отличие моей системы ценностей и позиции от системы ценностей и позиции Солженицына – различная оценка роли защиты прав человека. Я считаю эти права основой здоровой жизни человечества, основой международной безопасности и доверия…»

«…Солженицын не отрицает, конечно, значения прав человека, но фактически, по-видимому, считает их относительно второстепенным делом… Недоверие к Западу, к прогрессу вообще, к науке, к демократии толкает, по моему мнению, Солженицына на путь русского изоляционизма, романтизации патриархального уклада… к идеализации православия…»

К тому времени антидемократический сдвиг Солженицына окончательно сложился и, прозвучав в статьях и выступлениях, стал идеологией русского национального движения. В «Письме к вождям СССР», опубликованном в 1975 году, которое для либеральной интеллигенции прозвучало как объявление войны, он объяснил, почему авторитарный режим подходит России больше, чем демократия:

«…Так, может быть, следует признать, что для России [демократический] путь неверен или преждевременен? Может быть, на обозримое будущее, хотим мы этого или не хотим, назначим так или не назначим, России все равно сужден авторитарный строй? Может быть, только к нему она сегодня созрела? …Невыносима не авторитарность – невыносимы произвол и беззаконие… Пусть авторитарный строй – но основанный не на „классовой ненависти” неисчерпаемой, а на человеколюбии».

И вслед за ним самиздатский журнал «Вече» моего московского оппонента Леонида Бородина написал:

«Русскому человеку мучительно недоверие, лежащее в основе выборной системы, а также расчетливость, рационализм демократии. Русскому человеку нужна цельная правда, и он не может представить ее себе склеенной из социал-христианской, социал-демократической, либеральной, коммунистической и прочих правд».

Мол, нашему народу свобода не нужна. Она нужна всяким там немцам, французам, евреям… Ну, еще чехам, латышам – а нам нет. Нам нужна добрая и справедливая власть.

* * *

Прошли 25 лет, и 20 сентября 2000 года президент Владимир Путин ступил на порог дома стареющего Александра Солженицына в подмосковном Троице-Лыкове. В руках у президента был огромный букет цветов для супруги писателя. Для Солженицына путинский визит был своего рода кульминацией. Ведь он пытался достучаться до Кремля 25 лет, с тех пор, когда там еще сидели Брежнев с Андроповым.

«Я прочитал вашу записку, и после этого у меня возникло желание встретиться», – была первая фраза Путина. Речь шла о письме Солженицына Ельцину, которое осталось без ответа. До этого было «Как нам обустроить Россию», от которого отмахнулся Горбачев, а еще раньше – «Письмо к вождям», на которое брежневское Политбюро ответило арестом и высылкой автора.

Взгляды Солженицына на то, как российской власти следует поступить с вверенной ей Богом страной, нашли, наконец, благодарного слушателя. Получив наставление патриарха «русской идеи», Путин окреп духом и ощутил свою миссию. Вернувшись в Кремль, в зеркалах царских палат он увидел того, о ком Солженицын мечтал все эти годы, – справедливого, человеколюбивого, бескорыстного, глубоко верующего властителя, которого Страна и Народ ждут, чтобы он вернул их на путь «цельной правды», с которого их сбила интеллигенция сто лет назад. Он протрубил сбор своим бывшим однополчанам и поведал им, что в Троице-Лыкове он увидел свет и знает, в каком направлении теперь двигаться. И, получив новую установку, они выползли из своих щелей и вернулись в строй под звуки сталинского гимна, под знамя, на котором лубянские щит и меч засверкали рядом с ликом Александра Исаевича Солженицына.

Глава 10. Разочарования

Низвержение Солженицына с пьедестала, произошедшее в моей душе в результате чтения «Теленка», было лишь первым разочарованием 1974 года. Вторым стал Дядя Сэм. К концу года выяснилось, что поправка Джексона, выражаясь по-американски, «кусается совсем не так, как лает». Совместными усилиями, в которых, как мы считали, был и наш скромный вклад, поправка была принята Сенатом и приобрела силу закона, согласно которому благоприятный торговый режим для СССР должен возобновляться ежегодно после того, как американский президент удостоверит, что в истекшем году Советский Союз не чинил препятствий для свободного выезда своих граждан. На первый взгляд это выглядело вполне нормально, но проблема была в том, что президентом стал Джеральд Форд, сменивший опозоренного Уотергейтским скандалом Никсона, а госсекретарем остался Генри Киссинджер, который продолжал настаивать, что в отношении СССР следует действовать путем тайных взаимовыгодных договоренностей и ни в коем случае не давить на принцип – а то, мол, хуже будет.

И вот 18 октября 1974 года было объявлено: СССР получил от Дяди Сэма торговый «режим наибольшего благоприятствования» сроком на полтора года плюс 300 миллионов долларов торговых кредитов в обмен на «заверения, что уровень еврейской эмиграции начнет возрастать по сравнению с 1973 годом». Однако «заверения» эти содержались отнюдь не в официальном соглашении двух сторон, а всего лишь в письме Киссинджера сенатору Джексону, где тот ссылался на устное обещание советского министра Громыко. Никаких письменных гарантий получено не было: на официальном уровне СССР отказывался признать проблему вообще, считая эмиграцию своим внутренним делом.

Отказники восприняли все это как полную сдачу позиций, о чем я незамедлительно сообщил миру через «Нью-Йорк таймс».

Вскоре после этого меня пригласил к себе домой Мелвин Левицкий, политический секретарь посольства США, и попросил объяснить, чего же, собственно, мы, отказники, хотим от Америки.

– Мы не согласны с тем, что проблему свели к статистике, то есть о советском поведении вы будете судить по количеству выпускаемых евреев. Мы же считаем, что необходимо формально подтвердить право на эмиграцию и отменить требование об обязательном вызове из Израиля, чтобы выезжать могли не только евреи, а каждый, кто хочет. Но получается, что Америка согласилась, что эмиграция не есть фундаментальное право, а всего лишь милость советской власти в отношении некоторой части граждан, – объяснял я за ужином в дипломатической квартире. – Что значит «уровень эмиграции начнет возрастать по сравнению с 1973 годом?»

– В 1973 году выехали 35 тысяч человек, а на сентябрь 1974-го – пока только 16 тысяч. Мы ожидаем, что в 1975 году выезд составит не меньше 45 тысяч, – сказал Левицкий.

«Все ясно, – подумал я, – они считают, что договорились, а их банально развели. Им пообещали поднять показатели, а нас здесь пока что свернут в бараний рог».

– А что будет, если через полгода вам скажут, что евреи больше не хотят уезжать и не подают заявлений на выезд? Как вы это проверите? Вашим первым условием должен был быть немедленный пересмотр дел всех отказников, и тогда статистика пойдет вверх сама собой.

– Послушай, ведь то, что отказникам не дают виз, не так уж и удивительно, – сказал Левицкий. – Ведь ты же сам работал в атомном институте.

«Так вот оно что, – подумал я. – Этот человек пытается оправдать действия cоветской власти, признает за ней право решать мою судьбу! Мол, ты, брат, находишься в их власти, и тем хуже для тебя. Но ведь он американский дипломат, и, по идее, мы с ним играем в одной команде! Почему же он ведет себя, будто его дело сторона, будто он делает одолжение, пытаясь нам, несчастным, помочь? Ведь Америка для СССР – главный враг. Нас здесь называют пятой колонной, мы и сами себя таковой считаем – почему же американцы не признают нас за своих? Это все соглашательская политика Киссинджера!»

Я рассказал Левицкому про свою затею с БО, про отправленные за границу материалы моей работы.

– Как вы думаете, Мел, могло бы посольство на официальном уровне, например в связи с предстоящей ратификацией Конвенции о БО, запросить советскую сторону о моем деле? В том смысле, что отказ в визе такому человеку, как я, несовместим с обязательствами по Конвенции?

Он посмотрел на меня как на несмышленого ребенка.

– Боюсь, эти вещи так не работают. У тебя ведь нет доказательств, что они нарушают Конвенцию?

– Ну а если меня обвинят в шпионаже?

– Но ведь не обвиняют, – улыбнулся Мел.

Я засиделся у Левицкого до полуночи. Прощаясь, он сказал что-то вроде «вы должны понимать, что политика – это искусство возможного», что на некоторые вещи советская сторона не согласится никогда. Как напоминание о мрачной реальности, по пустынному Ленинскому проспекту от его подъезда меня сопровождали домой две вынырнувшие из темноты машины «наружки», ехавшие с пешеходной скоростью вдоль тротуара, по которому я шел не спеша, вслушиваясь в шелест листвы. Страх, тот самый страх быть превращенным в пыль, о котором говорил отец, вдруг снова вернулся и прополз легким холодком по спине.

* * *

Уныние, охватившее меня после разговора с Левицким, не проходило. По инерции я продолжал следовать своей стратегии – максимально раздражать власти, – но прежний энтузиазм улетучился. Я боялся ареста, ненавидел свою беспомощность и свои мысли о проигрыше. Валя говорила, что у меня развивается депрессия. На самом деле ее поддержка очень помогла мне той зимой.

В первой половине ноября я попытался заинтересовать своим делом двух посетивших Москву высокопоставленных американцев.

Сенатор-демократ Уолтер Мондейл, будущий вице-президент, выслушал меня в доме американского корреспондента.

– Мой случай иллюстрирует проблему всех отказников; нас удерживают под вымышленными предлогами. Вы собираетесь ратифицировать Конвенцию по БО; как это вяжется с отказом мне в выезде?

Мондейл вежливо кивал. Я предложил ему встретиться с другими отказниками, но он отказался; ему была обещана встреча с Брежневым, и он не хотел рисковать этой возможностью. В Кремле Мондейл собирался поднять вопрос о том, почему СССР прячет ядерные ракеты в подземных шахтах в нарушение соглашения ОСВ. В конце концов Мондейла принял премьер-министр Косыгин, который отверг все его претензии. Именно американская сторона, сказал Косыгин, должна дать ответ, почему ракеты «Минитмен» маскируют под брезентовыми навесами, что затрудняет их обзор из космоса.

В отличие от Мондейла, сенатор-республиканец Джеймс Бакли тут же согласился с моей логикой. Он пообещал разобраться с моим делом, заметив при этом, что, если меня все-таки выпустят, это будет говорить о том, что Кремль таки соблюдает Конвенцию, а он лично в это не верит. Бакли имел репутацию «ястреба», и у него не было никаких шансов быть принятым в Кремле. Приехав, он направился прямо к московской синагоге, где по субботам собирались десятки отказников, – отличная возможность сфотографироваться. Так мое изображение попало на первую полосу «Нью-Йорк таймс» – рядом с сенатором, окруженным толпой грустных евреев.

Я отвел Бакли к Сахарову. У них состоялся на кухне долгий разговор, в котором Сахаров в пух и прах раскритиковал киссинджеровский détente и призвал давить на СССР, чтобы стимулировать перемены. Бакли вежливо слушал, но у меня было ощущение, что он не слишком верит в реформы. По его мнению, СССР был безнадежен.

Я не знаю, дал ли Бакли ход моему делу в Вашингтоне; но по крайней мере я был уверен, что Контора полностью в курсе – наблюдение за Бакли было плотным, как никогда.

Спустя три десятилетия в рассекреченных записях «Сахаровского досье КГБ» я нашел служебную записку с грифом «совершенно секретно» от 11 ноября 1974 года, в которой подробно описывались наши московские передвижения. Она была подписана шефом КГБ Юрием Андроповым и адресована министру иностранных дел Андрею Громыко:

«… Считаем целесообразным обратиться в посольство США и обратить их внимание на недружественное поведение сенатора Бакли, противоречащее тенденции советско-американских отношений».

То, что за каждым нашим движением следили, для меня не было новостью. Но эта записка показала, насколько высок был уровень интереса к нашим действиям и что в середине ноября 1974 года. в Политбюро еще не решили, как с нами поступить.

Но к концу года, по всей видимости, в отношении нас власть определилась. По Москве прошла волна обысков; были арестованы редактор самиздатской «Хроники текущих событий» Сергей Ковалев и лидер русского национального движения Владимир Осипов. В украинском городе Виннице арестовали еврейского врача Михаила Штерна по явно сфабрикованному обвинению во взяточничестве и шарлатанстве. Дело Штерна привлекло большое международное внимание, но город был закрыт для иностранных репортеров, поэтому я и еще один отказник решили ехать на суд. Садясь в поезд на Киевском вокзале, я совсем не был уверен, что вернусь обратно.

Я остановился в доме Штернов, который находился в десяти минутах ходьбы от здания суда. «Какая же богом забытая дыра эта Винница», – думал я каждое утро, идя по замерзшим улицам с редкими машинами и нескончаемыми кучами снега на тротуарах. Пара темных силуэтов – местная «наружка» – плелась за мной на некотором расстоянии. Казалось, город населен бабушками, закутанными в огромные платки, невыразительными женщинами, выстроившимися в очередь за консервами, зловещими мужиками и непрерывно курящей молодежью, слетающейся кучками в заснеженных дворах, чтобы распить бутылку водки. Если меня арестуют и мне повезет, я получу ссылку вместо лагеря и окажусь в таком же месте.

Когда начался суд, в доме Штернов отключили телефон, поэтому после каждого заседания я мчался на почту, чтобы позвонить в «Ассошиэйтед Пресс» в Москву, а потом по вечерам мы слушали по «Голосу Америки» мои сообщения о том, как прокурор не слишком успешно пытается заставить свидетелей придерживаться сценария.

– Нам известно, что в зале суда присутствуют сионистские агенты, которые клевещут на наше советское правосудие по зарубежному радио, – объявил судья, несомненно, слушавший те же передачи, что и я. Сотня пустых глаз специально подобранной аудитории повернулись в мою сторону.

На девятый день судебного разбирательства милицейский джип с визгом остановился в снегу прямо передо мной, и одетый в кожаное пальто спортивный парень лет 35 пригласил меня в машину. Удивительно, но он был один. «Вот так арестовывают в Виннице», – подумал я. Хотя бежать все равно было некуда.

Но это был не арест. В горотделе милиции он угостил меня чаем и представился:

– Майор Олег Гота, начальник Винницкого уголовного розыска. Просто хотел познакомиться. Завтра приговор, ты собираешься возвращаться в Москву?

– Да, – нерешительно сказал я.

– Просто хотел убедиться. Видишь ли, у меня приказ следить за вами, чтобы ничего с вами здесь не произошло.

Я не мог понять: это была правда или форма запугивания.

– Ей-богу, – улыбнулся он, уловив мое сомнение. – Вы у меня под защитой. Ты даже не представляешь, что наши люди сделали бы с вашими людьми, если им позволить.

– Нашими людьми?

– Ну да, с евреями. Интеллигентами. Советская власть – ваша единственная защита. Если нас не станет, вы все погибнете в три дня. Имей это в виду, когда агитируешь против советской власти… Ты даже представить себе не можешь, что с вами сделают, – повторил он. В его голосе не было угрозы, только любопытство, как я могу не понимать таких простых вещей.

– Спасибо за предупреждение, – сказал я. – И за защиту. Я свободен?

– Конечно, – сказал он. – Могу подвезти.

На всякий случай я решил возвращаться в Москву в тот же день. Я уехал в канун Нового года, прихватив с собой звукозаписи, которые мы тайно делали в зале суда. Утром я узнал, что доктор Штерн осужден на восемь лет. Стенограммы суда были опубликованы на Западе. Штерн был освобожден после того, как отсидел три года.

* * *

Détente для меня закончился 15 января 1975 года. В этот день, как взрыв бомбы, прошло сообщение ТАСС и одновременно пресс-конференция Киссинджера в Вашингтоне: Советский Союз разрывает торговое соглашение с США из-за поправки Джексона. В тот же день в ежегодном послании обеим палатам Конгресса президент Форд обрушился на сенатора:

«Если мы хотим, чтобы наша внешняя политика была успешной, мы не должны ограничивать свободу действий президента на законодательном уровне. Такие ограничения мешают переговорам. Законодательные барьеры, несмотря на самые лучшие побуждения, могут иметь обратный результат, как мы недавно убедились в вопросе торговых взаимоотношений с Советским Союзом».

А вслед за этим на Джексона посыпался шквал обвинений в газетных комментариях. Мол, сенатор единолично разрушил советско-американские отношения, СССР нельзя было публично загонять в угол, язык ультиматумов в отношениях с Советами неприемлем; мол, Джексон перегнул палку, исходя из собственных интересов, ибо собирается выдвигаться в президенты в 1976 году.

Для нас это был полный крах, крушение всей стратегии последних лет. И было ясно, что наш враг сидит не только в Кремле, он еще и в Вашингтоне. Кремль и Белый дом действуют заодно, помогают, подыгрывают друг другу, а наши американские союзники держат оборону, как и мы. Как мы можем им помочь?

В конце января в квартире Слепака на улице Горького собрались шесть московских отказников: Мелик Агурский, Виталий Рубин, Володя Слепак, Саша Лунц, Александр Яковлевич Лернер и я. Мы справляли поминки по поправке Джексона и на чем свет стоит кляли Киссинджера. Если бы не этот соглашатель, не этот капитулянт, все было бы иначе! Его призывы к тихой дипломатии и погубили все дело! Если бы он не пресмыкался перед советской властью, а проявил хотя бы десятую долю моральной твердости сенатора Джексона, то Кремль, безусловно, отступил бы. А сейчас, в преддверии президентских выборов, Москва, разумеется, будет подыгрывать Форду. Мы были уверены, что разрыв соглашения был согласованной операцией Громыко и Киссинджера с целью ослабить позиции Джексона и задушить диссидентов в СССР.

К концу собрания шестеро захмелевших отказников подписали в защиту сенатора письмо, грустная ирония которого не ускользнула от хозяйки дома, несравненной Маши Слепак. «Это напоминает картину Репина – евреи пишут письмо Дяде Сэму», – сказала она.

– Это наш вклад в предвыборную кампанию сенатора Джексона, – сказал я Крису Рену, передавая письмо в «Нью-Йорк таймс».

И хотя наш фаворит проиграл номинацию Джимми Картеру, его идеи о бескомпромиссной идеологической конфронтации с СССР остались на повестке дня и дождались своего часа. Пройдет всего несколько лет, и киссинджеровский détente – признание легитимности репрессий и раздел сфер влияния – окажется на свалке истории, а политика тотального давления, предложенная Джексоном, возродится в крестовом походе Рональда Рейгана, объявившего Советский Союз «империей зла». Еще через некоторое время множество евреев, рвущихся в щель в железном занавесе, реинкарнируются в толпе восточных немцев, штурмующих стену в Берлине, и Империя зла рухнет как карточный домик. Конечно, никто из нас не мог предвидеть такого тогда. Настроение у нас было мрачное. Мы понимали, что проиграли, что наступают тяжелые времена.

Глава 11. Первая победа

Уже практически не надеясь на успех, я продолжал попытки связать свое дело с темой биологического оружия.

Конференция по рекомбинантной ДНК должна была состояться в Асиломаре, штат Калифорния, в конце февраля 1975 года. Через некоторое время после этого должна была торжественно вступить в силу конвенция, запрещающая БО. Для меня это была вполне подходящая возможность перейти в атаку.

Следуя своей стандартной методе, я отправил телеграмму в оргкомитет Асиломарской конференции с просьбой «обсудить явное намерение Советского правительства использовать мою работу в военных целях» и опять отправил копию Овчинникову. Я, естественно, не делал из этого секрета, и слух о том, что «Гольдфарб пытается спровоцировать скандал» в Асиломаре, быстро распространился по московским биологическим институтам.

Вскоре меня позвал на беседу мой бывший начальник Хесин, с которым я продолжал время от времени тайно встречаться.

– Tы выбрал весьма оригинальный способ рекламировать нашу лабораторию. И, должен сказать, твои выходки вызвали большой интерес. Люди делают ставки, попадешь ли ты в тюрьму, – сказал Хесин, глядя на меня взглядом натуралиста, наблюдающего за лабораторной мышью.

– И на что же ставите вы, Роман Бениаминович? – спросил я.

– Я даю тебе 50 на 50. В целом политическая ситуация складывается не в твою пользу, но в логике тебе не откажешь, так что, возможно, у тебя есть шанс. Тебе будет небезынтересно узнать, что в Асиломар едут Энгельгардт, Колосов, Баев и Мирзабеков, а Овчинников не едет.

Как выяснилось тридцать лет спустя, академики Александр Баев и Андрей Мирзабеков были полноправными членами секретного научного совета Домарадского. Михаил Колосов был заместителем Овчинникова, выполнявшим работы по токсинам для «Биопрепарата». Все трое были полностью в курсе тайных разработок. Единственным, кто мог не знать о делах «Биопрепарата», был Энгельгардт – директор Института молекулярной биологии, куда Книгин хотел меня устроить. Энгельгардт был человек пожилой, беспартийный и считался патриархом советской биохимии.

Всю делегацию, сообщил Хесин, вызывали на инструктаж в ЦК КПСС, где их предупредили о «возможных антисоветских провокациях сионистских кругов» по моему поводу. «Кто-то из них слил все это Хесину», – подумал я. Бьюсь об заклад, это был Овчинников: он один мог позволить себе такой жест безнаказанно. Но теперь, когда все они мертвы, я никогда уже не узнаю наверняка.

* * *

Конференция по рекомбинантной ДНК открылась 24 февраля 1975 года в конференц-центре «Асиломар», в тихом прибрежном калифорнийском городке Пасифик-Гроув. Около 150 биологов из ведущих лабораторий мира собрались для беспрецедентной миссии: установить добровольные ограничения на собственные исследования ради всеобщего блага. Ничего подобного в истории до сих пор не было.

По общему мнению, это была замечательная во всех отношениях встреча. За четыре дня жарких дискуссий ученые пришли к консенсусу, который отменил мораторий на эксперименты с генами и заменил его системой защитных мер, исключающих непреднамеренное распространение генно-инженерных организмов в окружающей среде.

Кроме того, конференция прямо запретила проведение некоторых экспериментов. К ним относилось клонирование генов высокопатогенных организмов, клонирование генов токсинов или любых других генов, производящих продукты, потенциально опасные для человека, животных или растений, – то есть именно то, что Домарадский включил в план «Биопрепарата», который он примерно в те же дни передал в кремлевскую «Инстанцию».

* * *

Советская делегация просидела всю конференцию с каменными лицами. На просьбу прокомментировать проект итогового документа один из членов группы встал и в кратком заявлении выразил удовлетворение, что, несмотря на то что «мир разделен политически, удалось достигнуть полного консенсуса в научном сообществе».

Три месяца спустя, в мае 1975-го, в журнале The Rolling Stone вышла статья об Асиломарской конференции, озаглавленная «Конгресс ящика Пандоры». Из нее я узнал, что происходило в кулуарах конференции по моему поводу. Корреспондент Майкл Роджерс сообщал:

«…В советской группе пять человек: два седых старика в черных костюмах и галстуках и двое помоложе – „Ааа, вы из «Роллинг Стоунз»? Это такая джаз-группа?” – и при них очаровательный, щеголеватый вице-консул из Сан-Франциско, который их всюду водит.

На заключительном заседании в среду вечером у дверей разложен раздаточный материал – ксерокопия телеграммы, подписанной молодым русским по имени Александр Гольдфарб. У Гольдфарба вызывающая просьба к конференции: „…ОБСУДИТЬ И ВЫСКАЗАТЬ ВАШЕ МНЕНИЕ О ВОЗМОЖНОСТИ ИСПОЛЬЗОВАНИЯ ФЕРМЕНТА РНК-ПОЛИМЕРАЗЫ В ВОЕННЫХ ЦЕЛЯХ. ИМЕННО ТАКУЮ РАБОТУ Я ВЫПОЛНЯЛ В БИОЛОГИЧЕСКОМ ОТДЕЛЕ ИНСТИТУТА АТОМНОЙ ЭНЕРГИИ им. КУРЧАТОВА, И ОНА БЫЛА ПРИЗНАНА ВАЖНОЙ ДЛЯ ГОСУДАРСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ СССР…”

После окончания сессии ваш корреспондент последовал за двумя пожилыми русскими на прохладный ночной воздух. Тут же появляется один из молодых коллег.

– Конечно, – говорит он на безупречном английском. – Мы знали, что это произойдет; нас предупреждали.

– Что будет с Гольдфарбом?

Молодой русский пожимает плечами. Это обычное дело, объясняет он, любой, кто связан с секретностью, должен ждать три-пять лет после ухода с работы, прежде чем покинуть страну. Это нормально, говорит он, и тут ничего не поделаешь.

Значит, в Советском Союзе молекулярная биология имеет военное значение?

Это так просто, повторяет русский, и ничего не поделаешь.

В этот момент пожилой академик, наблюдавший за разговором, вдруг затряс головой.

– Мы знали, – коротко говорит он, – мы знали, что он пишет письма. Он писал всем, главам государств, швейцарам в гостиницах. – Он фыркает, снова встряхивает головой, и трое русских растворяются в Монтерейской ночи.

– Боже мой, – говорит молодой американский ученый с волосами до плеч, который слышал конец беседы, – Гольдфарбу теперь конец. Держу пари, он поедет заниматься криобиологией.

– Криобиологией?

– Ну да, – кивает он. – В Сибири».

Но пророчество американца не сбылось – мой эксперимент удался! Через две недели после возвращения академиков из Асиломара я получил открытку с приглашением «немедленно явиться к инспектору Кошелевой для оформления выездных виз».

* * *

Спустя несколько десятилетий на похоронах одного русского эмигранта в Нью-Йорке я услышал речь священника: «Те из вас, кто не верит в жизнь после смерти и задается вопросом, куда теперь попадет усопший, вспомните, пожалуйста, как мы уезжали из СССР. Это был отъезд туда, откуда не возвращаются, – якобы в лучший мир, о котором мы ничего толком не знаем. Единственное, в чем можно было быть уверенным, так это в том, что оставшиеся всегда будут помнить нас. Наш отъезд тогда был подобен смерти. Подумайте о нашей сегодняшней церемонии в том же духе. Аминь».

Так и мы с Валентиной, бегая как в тумане по Москве в предотъездной лихорадке, суматохе проводов, последних покупок, прощальных подарков, нотариальных контор, ОВИРа, таможни, билетных касс и очередей в банк, чтобы заплатить по 500 рублей за выход из гражданства, ощущали себя на эйнштейновском разломе времени и пространства, на пороге прыжка в неведомое, чувствовали себя обреченными перед неумолимо надвигающейся датой – 8 мая 1975 года, – когда нам предстоит в последний раз махнуть рукой остающимся на том берегу: родителям, дочке Маше, друзьям-отказникам, Сахарову, Хесину, подпольным художникам, тов. Книгину, академику Овчинникову и топтунам «наружки», которых неожиданно объединило одно – все они остаются в мире, которого мы больше никогда не увидим.

«С глаз долой – из сердца вон», – говорит жестокая пословица. Ей вторит Томас Манн: «Подобно времени, расстояние стирает память… Время – Лета, но и воздух дальних краев – тоже напиток забвения, и хотя он действует менее основательно, зато быстрее».

Неужели нам теперь суждено все забыть?

И верная палочка-выручалочка, защитный психологический механизм, который служил нам три года – «Во всем виноваты не мы, а советская власть», – вдруг перестал работать, уступив щемящему чувству потери, вселенской катастрофы, неизгладимой вины: что же мы натворили, ведь это навсегда!

Словно прививка от ностальгии, последнее, что я видел в России, было злобное лицо таможенника, рывшегося в моем чемодане, тычащего пальцем в фотографии: «Это кто – отец? А это дочь? А этот, в военной форме? Ваш друг? В форме нельзя, эту придется оставить. Что ж так мало фотографий везете? У других по три альбома… вы же их больше никогда не увидите».

Непривычный коктейль чувств – смесь победы и потери – заполнил мою душевную емкость. Всю дорогу до Вены перед глазами проплывали лица оставшихся на том берегу и росло ощущение новой определенности: на этом мои взаимоотношения с Россией – и с Конторой – не закончились, они только начинаются.

Тем более что в Москве у меня оставалось несколько незавершенных проектов.

Часть III. Долгое прощание

Глава 12. Постмодернизм

Венский аэропорт – возможность наконец отвлечься от мрачных мыслей. За стеклом, в толпе встречающих мы видим знакомое бледное лицо, обрамленное волнами черных волос. Это Иоханна, австрийская подруга Вали. Она машет букетом, хочет что-то сказать, но ее к нам не подпускают. Смуглый парень из «Сохнута» (еврейского агентства) забирает российские выездные визы – розовые бумажки с фотографиями и штампами, наши единственные документы, – и сообщает, что несколько дней до отправки в Тель-Авив нас будут содержать в «безопасном месте»; вот телефон, пусть наша подруга туда позвонит, но сейчас мы не должны задерживаться в аэропорту. Мы не спорим, мы понимаем, что мы мишень для террористов; полтора года назад палестинцы захватили здесь целый поезд с советскими евреями. Нас сажают в микроавтобус и куда-то везут. Сзади машина с полицейскими. «Ничего себе, свободный мир», – говорю я Вале. Впереди стена с колючей проволокой. Открываются автоматические ворота, за ними – подстриженный газон, за которым вилла, похожая на госдачу в Жуковке.

Наутро появляется Иоханна. Убедив израильтян, что она не собирается брать нас в заложники, мы получаем разрешение выйти за ворота. Вена – мой первый западный город, место, где мы вынырнули из-подо льда, солнце, музыка, толпы народу, корабли на Дунае – отпечаталась в памяти радужной туристской открыткой.

– Я понял, что имел в виду мой отец, когда говорил, что главное отличие Запада от Востока – количество улыбающихся лиц в толпе, – сказал я, когда мы разместились в кафе, чтобы выпить первую в жизни чашку венского кофе.

– К присутствующим не относится, – криво усмехнулась Иоханна, разглядывая свою заплаканную физиономию в зеркале пудреницы. – Я реву не переставая уже две недели.

Две недели назад Иоханну выслали из Москвы. Там осталась ее единственная, вечная любовь. Она не знает, что делать. Если она никогда не увидит своего Сашу, она утопится в Дунае.

Саша Соколов был одним из моих незаконченных московских проектов. Он появился в нашем кругу за несколько месяцев до отъезда. «Один человек, – как-то сообщила, покраснев, Иоханна, – хочет получить у тебя консультацию». Он писатель, объяснила она, мечтает уехать на Запад, чтобы творить на свободе, но его отец, столь же страшный человек, сколь и влиятельный, проклял его и грозится посадить в сумасшедший дом. Через несколько дней они появились в нашем московском жилище вдвоем, Саша, обладатель испуганного лица героя хичкоковской психодрамы, и Иоханна со своей флейтой, из которой она извлекала звуки альпийских лугов, – Гамлет и Офелия, – трагическая пара, запутавшаяся в интригах сильных мира сего.

Саша был совершенный интроверт, видно было, как некомфортно ему в суетной московской жизни. Последние два года он работал лесником в невообразимой глуши, где написал книгу, которую хочет выслать на Запад, ибо здесь ее никогда не напечатают.

– Про что книга? – спросил я. – Отправить рукопись на Запад не проблема. Проблема – чтобы ее там издали.

Саша достал из сумки пачку машинописных страниц. На титуле написано: «Школа для дураков. Слабоумному мальчику Вите Кляксину посвящается».

Я открыл наугад:

«…Это пятая зона, стоимость билета тридцать пять копеек, поезд идет час двадцать, северная ветка, ветка акации или, скажем, сирени, цветет белыми цветами, пахнет креозотом, пылью тамбура, куревом, маячит вдоль полосы отчуждения, вечером на цыпочках возвращается в сад и вслушивается в движение электрических поездов, вздрагивает от шорохов, потом цветы закрываются и спят, уступая настояниям заботливой птицы по имени Найтингейл; ветка спит, но поезда, симметрично расположенные на ней, воспаленно бегут в темноте цепочками, окликая по имени каждый цветок, обрекая на бессонницу желчных станционных старух, безногих и ослепленных войной вагонных гармонистов, сизых путевых обходчиков в оранжевых безрукавках, умных профессоров и безумных поэтов, дачных изгоев и неудачников – удильщиков ранней и поздней рыбы, путающихся в пружинистых сплетениях прозрачной лесы, а также пожилых бакенщиков-островитян, чьи лица, качающиеся над медно-гудящими черными водами фарватера, попеременно бледны или алы…»

Ух ты! Нелегкое чтение – и уж точно не соцреализм. Я перечитал абзац. Ветка акации сплелась с железнодорожной веткой. Вспомнилась наша дача, паровозные гудки, сирень, станция, речка. Этот человек либо гений, либо законченный псих.

– Ты можешь это оставить?

– Да, – сказал Саша неуверенно. – У меня всего три экземпляра. Ее еще никто не читал.

– Если хочешь отправлять рукопись на Запад, нужно сделать несколько экземпляров. Ничего не поделаешь, придется довериться третьим лицам, и всегда есть риск, что окажется совсем не там, где надо. С таким текстом прямой путь в психушку.

– Я там уже был, – усмехнулся Саша. – Отец отправил меня учиться в ВИЯЗ, но я просто не могу существовать в казарме. – На его лице отразилась мука. – Чтобы уйти оттуда и при этом не угодить в армию, я разыграл сумасшествие, шизофрению по учебнику, и провел несколько месяцев в психушке. А после уехал в лес. Так что психушкой меня не удивишь.

Я вспомнил тов. Книгина, который хотел отправить сына в военную школу. ВИЯЗ – Военный институт иностранных языков – очень серьезное заведение, вотчина военной разведки. Туда попадают только члены клана.

– И кто же твой отец?

– Он генерал ГРУ[27].

Выяснилось, что Сашин отец в конце войны был военным атташе в Оттаве и переправлял в СССР материалы об атомной бомбе, которые доставляла в Канаду советская разведсеть в США, которую создавал мой дед Гриша. После того как всю сеть выдал перебежавший к канадцам шифровальщик Игорь Гузенко (это был первый перебежчик холодной войны), Сашиного папу выслали, и семья Соколовых вместе с малолетним Сашей отплыла на родину – из Ванкувера во Владивосток.

Я рассказал Саше про нашу операцию с женитьбой Игнашева. – Главное – это повышать ставки. Твоя ставка – это твоя жизнь. В конце концов, ты или выигрываешь, или проигрываешь. Но в твоем случае шансы на успех, я бы сказал, неопределенные, потому что с ГРУ шутки плохи. Так что советую подумать хорошенько, прежде чем начинать. Твой отец станет рисковать твоей жизнью?

– Не знаю. Он отрекся от собственного отца, моего деда, когда того сослали в Сибирь. Он человек системы.

– Значит, надо сделать так, чтобы система повернулась против отца и решила в твою пользу. Твой отец, конечно, серьезная проблема, но и редкая возможность привлечь к тебе внимание: с него началась холодная война. Пресса на Западе клюнет на эту историю.

– Я не хочу вовлекать в это отца, – сказал Саша. – Я для него не существую, как и он для меня. Нельзя ли как-нибудь обойтись без него?

– Ну, если б ты для него не существовал, то он бы не мешал тебе уехать. И ведь с чего-то надо начать. Если вы просто подадите заявление в ЗАГС, то тебя без лишних разговоров заберут в дурдом и заколют лекарствами, и никто слова не скажет – ведь у тебя есть история болезни.

– Я должен подумать. А как насчет книжки?

– Я должен ее прочесть. Могу отправить Максимову в Париж, – сказал я.

Чтение Саши Соколова – нелегкая работа, требующая высокой концентрации, немалого времени для построчных раздумий и обширной эрудиции, без которой не распознать множества пародий и аллюзий, зарытых в витиеватой грамматике фраз по пятьсот слов длиной. Каждую страницу можно читать несколько часов. Из трех книг, которые Саша Соколов написал за свою жизнь, у меня хватило терпения на две; вторую, «Между собакой и волком», он мне подарил в 1981 году в Калифорнии. Его проза – игра в бисер русского языка, в которой изобретение виртуозных словосочетаний стало и каноном, и сутью, и высшей ценностью, и смыслом жизни. Тогда в Москве мне потребовалась ночь наедине со «Школой для дураков» – шизофреническим монологом ученика спецшколы, которого конфликт с авторитарным отцом столкнул в экстаз раздвоения личности, – чтобы понять: 1) передо мной – нечто исключительное; 2) у меня нет времени читать эту книгу так, как она того заслуживает; 3) Саша – человек маниакального склада и пойдет до конца; 4) он отнюдь не Гамлет, его холодное безумие никак не связано с людскими страстями, он больше похож на набоковского Лужина, его мир – «слова, слова», а люди ему бесконечно безразличны. Как и следовало ожидать, Максимов из Парижа ответил что-то невразумительное, было ясно что «Школа» ему не понравилась, скорее всего он и не стал ее читать. Из американского издательства «Ардис», куда рукопись отправили по нескольким каналам, ответа не было.

Где-то в середине апреля, незадолго до своего отъезда, я сказал Саше:

– Ну что, будем сдавать историю про папу-шпиона и его взбунтовавшегося сына во враждебную прессу? Мне скоро уезжать, и контакты с корреспондентами оборвутся. И не говори, что ты не используешь образ отца в своих целях. Разве не он прототип Прокурора в «Школе»?

– Если другого пути нет, то действуй как считаешь нужным.

Честь первого упоминания Саши Соколова в печатных анналах принадлежит Джорджу Кримски, московскому корреспонденту «Ассошиэйтед Пресс», в драматичной статье рассказавшему о конфликте поколений в семье бывшего супершпиона, генерала ГРУ, который больше не разговаривает с сыном – писателем-постмодернистом, мечтающим покинуть пределы социалистического рая.

Сообщение о неурядицах в семье генерала Соколова перепечатал раздел светской хроники «Herald Trubune», которую теперь держала в руках заплаканная Иоханна, сидевшая напротив нас в венском кафе.

– Что же теперь будет? Ни одна немецкая газета этого даже не перепечатала! Единственное, чего мы добились, – это то, что у меня отобрали визу. А здесь об этом никто и слышать не хочет, даже канцлер! – и она вновь залилась слезами.

– Постой-постой, Иоханна, что ты сказала про канцлера? – Я вчера была у него на приеме.

– Как это – на приеме? – не понял я.

– Очень просто. Записалась и пошла на прием. У нас канцлер раз в месяц принимает граждан.

– И что, никакой очереди?

– Нет. У кого могут быть дела к канцлеру?

– Потрясающе! Ну, и что ты ему сказала?

– Что у меня жених в Москве и у меня отобрали визу, а его ко мне не пускают.

– Ну а канцлер?

– Сказал, что сочувствует. Сказал, поглядим, что можно сделать. Секретарь записал фамилию. Но ты же понимаешь, что он ничего не сделает. Что он может?

– А ты ему это показала? – спросил я, указывая на International Herald Tribune со статьей Джорджа Кримски.

– Нет, не успела. Как-то было не к месту, они мне и так поверили. Потом, это же по-английски.

– Значит так, Иоханна. Какая у вас тут главная газета? Звони в отдел новостей. Скажи, что про твоего жениха статья в «Ассошиэйтед Пресс», что ты была у Бруно Крайского и он обещал поговорить с Брежневым.

– Но мы не говорили про Брежнева.

– Как не говорили? Крайский – он кто? Канцлер, глава государства. А Брежнев? Тоже глава государства. Крайский обещал сделать, что сможет?

Иоханна кивнула.

– А что может глава государства, когда речь идет о другом государстве? – продолжал я. – Поговорить со своим партнером, то есть с Брежневым. На меньшее ты не согласна.

– Все-таки это как-то странно звучит. Будто я наивная девочка. Мол, господин канцлер, снимите трубку и позвоните Брежневу.

– Ты и есть наивная девочка. И про трубку с Брежневым замечательно, лучше не скажешь! Чем больше ты будешь выглядеть наивной девочкой и реветь, желательно в телекамеру, тем больше у тебя шансов. Ты, кстати, слышала про Хельсинкское совещание?

– Что-то слышала.

– Так вот, твоя задача в том, чтобы, когда Крайский поедет подписывать соглашение в Хельсинки, вся Австрия только бы и говорила, что он едет заступаться за «бедную Иоханну». В каждом интервью обязательно повторяй одно и то же: «Моя судьба решится в Хельсинки» и «Пусть позвонит Брежневу». Поняла?

– Поняла.

– Замечательно. Иди звони в газету.

Через полчаса в кафе появились репортер и фотограф, которые увели Иоханну за соседний столик, оставив нас с Валей наслаждаться венскими пирожными. А наутро история двух влюбленных, разделенных железным занавесом и ожидающих спасения от поездки Крайского в Хельсинки, заняла первую полосу венских таблоидов.

На следующий день мы с Валей благополучно улетели в Израиль.

* * *

Ситуация Иоханны с Сашей как нельзя лучше вписывалась в тему, которая обсуждалась в Москве в последние недели перед моим отъездом. Переговоры по безопасности и сотрудничеству в Европе, длившиеся вот уже почти два года, близились к завершению. В скором времени в Хельсинки должно было собраться совещание, где главы западноевропейских государств, США и стран восточного блока собирались подписать соглашение, в котором в обмен на признание Западом советского контроля над Восточной Европой СССР обещал соблюдать права человека.

Московские диссиденты раскололись в отношении к «Хельсинкскому процессу». Многие просто не могли понять, зачем Запад через семь лет после вторжения СССР в Чехословакию решил легитимизировать советскую империю. К открытию Хельсинкской конференции Сахаров выпустил статью «О стране и мире», в которой перечислил условия, необходимые, чтобы détente можно было принимать всерьез. В его список входили: амнистия политзаключенных; свобода забастовок; свободное распространение информации; свобода выезда и возвращения; гласность работы правительства и т. д. – всего 12 пунктов. На фоне сахаровского списка абсурдность Хельсинкского соглашения была очевидна: в действительности Контора продолжала вовсю закручивать гайки.

Но были и оппортунисты, которые увидели в соглашении новую платформу для диалога с советской властью – ничуть не хуже поправки Джексона. Впервые о том, что соглашение – это хорошо, я услышал буквально за день до отъезда от Юрия Орлова, физика, который прославился своим выступлением в защиту Сахарова в дни его травли в 1973 году.

– Для советской власти Хельсинкское соглашение – горькая пилюля в сладкой упаковке, – убеждал меня Орлов, прогуливаясь вдоль вечерней набережной Москвы-реки. – Конечно, там есть политические уступки. Но вместе с тем создается перманентный механизм и юридическая база для давления. Для нас это будет очень сильная платформа.

Я прилетел в Вену под впечатлением от этого разговора. Теперь в рыдающей Иоханне я увидел блестящую возможность проверить концепцию Орлова на практике. Как я и рассчитывал, историю Иоханны и Саши подхватила европейская пресса. В течение последующих двух мeсяцев Иоханна объеxaла пол-Европы, выступая в телевизионных дискуссиях о Хельсинки. Ее узнавали на улицах: незнакомые люди подходили, чтобы пожать руку и пожелать успеха. Мы с Валей следили за взлетом ее известности из Израиля по газетам.

Тем временем Саша, следуя моему совету, скрылся от греха подальше из поля зрения Конторы, уехал на дачу приятеля – лег на дно, продолжая время от времени с безопасных телефонов выходить на связь с Иоханной и Джорджем Кримски.

Наконец, в конце июля открылось совещание в Хельсинки. В опубликованном тексте Заключительного акта было сказано: «Государства-участники будут благожелательно и на основе гуманных соображений изучать просьбы о разрешениях на выезд и въезд лиц, которые решили вступить в брак с гражданином другого государства-участника». В своей речи британский премьер Гарольд Вилсон сказал: «Détente будет очень мало значить, если он не отразится на повседневной жизни людей. Нет никаких причин, почему в 1975 году жителям Европы не должно быть позволено жениться, на ком они хотят, слушать и читать, что хотят, ездить за границу, когда хотят, встречаться, с кем хотят…»

Миллионы телезрителей во всей Европе ждали, чем все это закончится для Иоханны Штайндль и ее русского жениха. Но Хельсинкская конференция закончилась, документ был подписан, сильные мира сего разъехались по своим дворцам, а никакого продвижения в деле Иоханны не произошло. Саша по-прежнему сидел на даче, где его, в конце концов разыскала Контора и поставила у ворот санитарную машину в ожидании приказа увозить в психушку. Интерес к Иоханне среди журналистов стал постепенно спадать.

– Что мне делать? Офис Крайского молчит, они, видимо, надеются, что тема забудется, уйдет сама по себе? – рыдала Иоханна в трубку.

– Скажи, что объявляешь смертельную голодовку у советского посольства: не будешь есть, пока Саше не дадут визу. И передай ему, чтoбы тоже объявлял голодовку в Москве.

На следующий день Иоханна позвонила снова: венская полиция не разрешает голодовку напротив посольства. Голодовка – это форма демонстрации, а демонстрации у посольств запрещены.

– Сообщи в газеты, что плевать ты хотела на полицию, ты все равно начнешь голодовку и пойдешь к посольству без разрешения, – наставлял я Иоханну по телефону из Тель-Авива.

– Но меня же арестуют!

– И замечательно, пусть арестуют – ты готова идти в тюрьму ради любви. Главное, чтобы, когда тебя будут арестовывать, вокруг было побольше телекамер. Запомни, ты настаиваешь на своем законном праве, записанном в Хельсинкской декларации: мол, кому нужна декларация, которая не выполняется? Если тебя арестуют, ты надеешься, что суд будет на твоей стороне. Главная задача, чтоб все поняли, что ты играешь всерьез и готова повышать ставки до конца. Потому что если мы Сашу оттуда не вытащим сейчас, то мы его уже не вытащим никогда – ты останешься без жениха, а русская литература без писателя.

В назначенный час батарея телекамер ждала Иоханну у советского посольства. Но в последний момент она изменила план и пошла голодать в Венский собор, успев предупредить лишь часть журналистов. В результате в газетах рядом появились две фотографии – шеренга здоровенных полицейских ждет Иоханну, чтобы арестовать перед советским посольством, а она – маленькая, несчастная и голодная – сидит и плачет в Венском соборе. Школьники стали присылать в собор открытки для Иоханны, в церквях по всей Европе зазвучали молитвы за благополучный исход дела. На третий день сам епископ вышел к ней, чтобы утешить. А на чeтвертый день появился чиновник из офиса канцлера, чтобы сообщить, что достигнута договоренность с советским правительством, что ее жених получит выездную визу для прибытия в Вену. Господин канцлер лично просит фройляйн Штайндль прекратить голодовку.

16 октября 1975 года в светской хронике Herald Trubune мы прочли, что русский писатель Александр Соколов и Иоханна Штайндль, которые с помощью голодовки заставили советские власти разрешить им пожениться, были обвенчаны в Венском кафедральном соборе лично епископом при большом стечении народу. Молодые пока не собираются возвращаться в Москву.

Что касается «Школы для дураков», то, в конце концов, рукопись дошла до «Ардиса», где привела в восторг работавшего там Иосифа Бродского. Манускрипт показали Набокову, который назвал его «обаятельной, трагической и трогательнейшей книгой», тем самым обеспечив успех первого издания в 1976 году, – это был единственный случай, когда Набоков похвалил современника. Правда, через некоторое время Бродский «изменил свое мнение» и стал ругать и книгу, и автора по причинам, которые осведомленные люди охарактеризовали как «личные». Говорили, что Саша, который к тому времени уже разошелся с Иоханной и уехал в Америку, столкнулся с Бродским в романтическом треугольнике. Но это было уже несколько лет спустя, когда «Школа для дураков» стала классикой русской литературы.

* * *

Художники Комар и Меламид официально объявили о конце соц-арта незадолго до моего отъезда.

– Соц-арт себя исчерпал, – сообщил Меламид. – Он стал жертвой détente, которая, провозгласив мирное сосуществование капитализма и коммунизма, совместила несовместимое. Идеологической чистоты больше нет. Теперь наш социалистический агитпроп официально сосуществует с потребительской поп-культурой капитализма, и дело искусства отразить этот парадокс. Да здравствует эклектика, единство противоположностей, совмещение без смешения – пост-арт!

Главный шедевр пост-арта– фантасмагорическое полотно «Встреча Солженицына с Генрихом Бёллем на даче у Ростроповича» – был посвящен одному из самых противоречивых событий последних лет. Трудно представить себе более стилистически несовместимые фигуры, чем Бёлль – квинтэссенция европейского либерализма – и Солженицын, суровый религиозный мистик. Их встреча во время визита Бёлля в Москву в 1972 году свела воедино противостоящие символы по обе стороны извечного российского спора между славянофилами и западниками. Комар и Меламид отразили какофонию этой встречи сочетанием в одной картине по меньшей мере десятка художественных стилей – иконописи, соцреализма, классицизма, импрессионизма и т. д. К примеру, стол, за которым два литературных корифея жмут друг другу руки, изображен в виде мебельной химеры с ножками ампир и крышкой арт-деко. На столе стоит ваза с фруктами в виде кубистического натюрморта, а за окном расстилается снежное поле, напоминающее пейзажи Саврасова под мерцающим шагаловским небом. Над головой Бёлля нависло красное знамя с помпезными золотыми кистями, а за спиной у Солженицына взметнулся в экспрессионистском порыве дух Ростроповича. В этом винегрете символов и стилей и состоит сущность пост-арта, его амбивалентность и парадокс, объяснял Комар.

– Мы тоже находимся в полном диссонансе с окружающей реальностью, мы уже выпали из контекста. Если ты не организуешь нам выставку в Нью-Йорке, то нам здесь придется повеситься, и это будет заключительный акт пост-арта, – сказали мне Комар и Меламид на прощание.

В последние месяцы эмиграционная тревожность стала доминировать в наших беседах: что значит быть вырванным из контекста? Переместиться в новый контекст? И как положено художникам – что на уме, то и на холсте, – тема контекста зазвучала в их последних работах: обрывки обожженных картин, на которых угадываются шедевры модернистской живописи, «фотографии» развалин зданий из стекла и металла, будто откопанных археологами. И было непонятно: то ли это свидетельство, что новое – это всего лишь хорошо забытое старое, то ли – взгляд на реальность из отдаленного времени-пространства. Кульминацией стала серия картин двух вымышленных художников, классициста и модерниста, как бы переместившихся в другую эпоху на машине времени.

К моему отъезду большинство картин Комара и Меламида тоже переместились в новый контекст благодаря любезности американской девушки по имени Барбара, она же Варя, которая работала нянькой у военно-морского атташе США и имела доступ к диппочте босса. Военно-морские возможности были гораздо внушительнее корреспондентских; Варя могла вывезти без досмотра хоть автомобиль «Москвич». Начальство строго-настрого предупреждало Варю не использовать своих привилегий для помощи русским аборигенам, но весной 1975 года Варя вышла замуж за моего приятеля Витю Соколова и, собираясь домой в Калифорнию, не смогла отказать нам в просьбе взять к себе в багаж пару десятков холстов и отправить их Козловскому. Сейчас Варя, мать многочисленного семейства, известна как матушка Варвара, вдова протоиерея Виктора Соколова, усопшего в 2006 году настоятеля Свято-Троицкого кафедрального собора в Сан-Франциско. Но весной 1975 года эта ныне почтенная матрона в нарушение всех американских и советских правил контрабандой вывезла из СССР шедевры художественного андеграунда, чем заслужила себе достойное место в истории искусств.

Холсты соц-арта и пост-арта, свернутые в рулоны, пролежали полгода под кроватью Козловского в городе Нью-Хэйвене, штат Коннектикут, где он преподавал в Йельском университете, и были торжественно извлечены оттуда, когда я приехал к нему из Израиля осенью 1975 года. Перевезя рулоны в Нью-Йорк, я отправился по модным галереям Сохо, вооружившись вырезками из прошлогодних газет о разгроме московской выставки бульдозерами товарища Книгина.

К моему изумлению, нью-йоркские галеристы то ли не знали, то ли забыли про Бульдозерную выставку. Куратор галереи «Соннабенд», которая считалась флагманом нью-йоркского авангарда, даже не стал смотреть газетных вырезок и сказал с кислой миной: «А-а, русские. По-моему, русские у нас уже были. Этот экспрессионизм пятидесятых годов совершенно не в нашем ключе. Попробуйте поговорить с Иваном Карпом в галерее „ОК Харрис“».

Услышав, что мне рекомендовал обратиться к нему его главный конкурент, господин Карп криво усмехнулся и сообщил, что план выставок расписан на три года вперед, да и вообще русские нонконформисты – это что-то из области политики и едва ли ему подходит.

– Вот посмотрите, что мы нынче выставляем, – и он показал на большие квадраты и треугольники, развешанные по стенам.

– У нас тоже есть квадраты и треугольники, – сказал я в отчаянии. Я имел в виду картину «Конституция СССР», в которой статьи, провозглашающие свободу слова, свободу собраний и свободу совести, были зашифрованы в виде цветных символов – квадратиков, кружков и треугольничков.

– Ну что ж, оставьте слайды, может быть, мы включим вас в план 1978 года, – сказал Иван Карп, явно пытаясь от меня избавиться.

В конце концов, я позвонил Дагласу Дэвису – художнику, который по совместительству был арт-критиком журнала «Ньюсуик» и приятелем моего друга, шефа московского бюро «Ньюсуика» Альфреда Френдли. Даглас знал про соц-арт, так как печатал репродукции Комара – Меламида после бульдозерного скандала. Он ничуть не удивился обращению, которому я подвергся «от этих снобов из Сохо».

– Если есть человек в Нью-Йорке, который может это выставить, то это Рон Фельдман, – сказал Даглас. – Я берусь убедить его посмотреть работы. Рон – интеллектуал. Что, впрочем, не мешает ему быть весьма успешным бизнесменом. Он делает себе имя на скандальных выставках, а деньги зарабатывает без шума, продавая Рембрандта в задней комнате своей галереи.

В назначенный вечер Рон и Фрэйда Фельдманы появились в квартире одного моего манхэттенского приятеля. Фельдман совершенно не соответствовал моему представлению о нью-йоркской богеме – скорее он выглядел преуспевающим адвокатом из Лонг-Айленда: сверкающая лысина, острые глазки, круглые очки, сползающие на кончик крючковатого носа. Он действительно был адвокатом, но никогда не занимался практикой, а сразу после юрфака открыл галерею, так как считал, что юриспруденция – дело скучное. Я навел справки о Фельдмане, и оказалось, что он выставлял наиболее отвязанных представителей нового направления – концептуализма, – в том числе Ханну Вилке, обклеившую свое обнаженное тело жевательной резинкой, и знаменитого Джозефа Бойса, который в своих «социальных скульптурах» вовлекал в творческий процесс зрителей – точно как Комар и Меламид на своих московских хеппенингах. «Такой человек, как Фельдман, – подумал я, – идеально соответствует парадоксальному духу пост-арта».

Я начал показ с наиболее «контекстной» работы – серии ярких абстракций, помещенных в тяжелые золоченые рамы XVII века. – Что это? – спросил Фельдман, рассматривая картины, расставленные полукругом по стульям и на кровати.

– Это художник Зяблов, – объявил я.

– Разве художника зовут не Комар Меламид? – удивился Фельдман.

– Это и есть Комар и Меламид, – сказал я, – которые, кстати, два разных человека. Аппелес Зяблов – это выдумка, фиктивный художник, картины которoго Комар и Меламид за него написали и заодно придумали ему биографию.

– Занятно, – Фельдман тут же уловил идею. – Ну и чем же интересен для нас ваш Зяблов?

– Зяблов – гений, – сказал я. – Он, будучи крепостным художником, дворовым живописцем сумасброда-помещика, князя Струйского, изобрел абстрактный экспрессионизм еще в конце XVII века, за двести лет до Кандинского. В этом суть пост-арта: использование вымысла для парадоксального контекста. Что значит история искусств для художника? Что такое художник, вырванный из истории искусств? Вот картины Зяблова. Как видите, в этих рамах они выглядят очень старыми, и год подписан 1798-й – но написаны они в модернистском стиле. А вот это, в переплете, – биография художника, составленная якобы по архивам Императорской библиотеки. Современники не оценили достижений Зяблова. Князь Струйский был единственным, кто понял, что его крепостной – гений; он дал ему вольную и отправил его работы в Санкт-Петербург на комиссию Академии художеств. Однако академики рекомендовали автора высечь и заставили его рисовать классические сюжеты весь остаток жизни. Эти шесть абстракций – единственное, что сохранилось из раннего Зяблова. Огромная ценность – если на секунду представить, что Зяблов действительно был. Особенно если учесть, что крепостной живописец Зяблов действительно упоминается в архивах.

– Занятно, – повторил Фельдман. – И много у вас подобных мистификаций?

– Есть еще, – воодушeвился я, чувствуя, что галерист уже попался на крюк комар-меламидовской фантазии. – Есть, например, вымышленный художник Николай Бучумов. Он противоположность Зяблову. Зяблов был модернистом в эпоху классицизма, а Бучумов – последним классицистом в эпоху модернизма. Бучумов жил в первой половине XX века. Вот его картины. Видите, на каждой из них слева торчит треугольная структура – это кончик носа художника. Дело в том, что Бучумов лишился левого глаза в драке с одним авангардистом и, будучи истинным реалистом, рисовал кончик своего носа, потому что нос всегда в поле зрения одноглазого человека.

Фельдман закрыл глаз рукой:

– Действительно, кончик носа. Это смешно. Это значит, что каждый зритель будет закрывать себе глаз перед этими картинами. И что же стало с Бучумовым?

– Бучумов бесследно исчез. Последняя работа датирована 1936 годом – вероятно, он был арестован, потому что тогда в России всех подряд сажали в тюрьму. И заметьте, Рон, с 1918 по 1936 год Бучумов рисовал миниатюры – один и тот же пейзаж, по четыре картины в год, и на каждой слева нос. Если вывесить их в ряд, то видно течение времени: подрастает дерево, с возрастом увеличивается нос, а в 1929 году с горизонта исчезает взорванная большевиками церковь. Эти 72 одинаковых пейзажа с носом слева – все, что осталось от Бучумова, суперконсерватора в революционный век.

– Окей, – сказал Фельдман, – с носами понятно, напоминает Гоголя. Это нам подходит. Будем показывать.

Выставка состоялась в феврале 1976 года. Я на ней не присутствовал, так как вернулся в Израиль, но это была абсолютная сенсация; очередь в галерею Фельдмана растянулась вдоль Мэдисон-авеню и обогнула весь квартал, а для поддержания порядка пришлось вызывать конную полицию. Репортаж с выставки и интервью с Комаром и Меламидом из Москвы заняли целую полосу в «Нью-Йорк таймс» под шапкой «Сатирическое искусство, тайно вывезенное из России, выставлено на Манхэттене». Когда год спустя Комар и Меламид перебрались в Израиль, они уже были мировыми знаменитостями.

* * *

Израильский период Комара и Меламида включил еще одну контекстную мистификацию – проект «Минотавр», посвященный мифическому чудовищу с туловищем человека и головой быка, обитавшему в лабиринте на острове Крите и пожиравшему людей, приносимых ему в жертву. Замысел был в том, что Комар и Меламид якобы организовали археологические раскопки на Крите и откопали Минотавра, произведя мировую сенсацию. В подтверждение этому была изготовлена вполне достоверно выглядевшая первая полоса газеты International Herald Tribune с шапкой «Скелет античного монстра найден в Греции», с фотографией Комара и Меламида, сидящих в раскопе посреди груды костей. Мой личный вклад в проект заключался в том, что я взялся раздобыть натуральный человеческий скелет для изготовления Минотавра.

Трудность состояла в том, что Израиль – клерикальное государство во всем, что касается вопросов рождения, брака, развода и смерти. Раздобыть натуральные человеческие кости там практически невозможно: взять кости еврея означало бы навлечь на себя ярость раввинов, а кости араба и того хуже – гнев защитников палестинского народа. Пользователи интернета наверняка улыбнутся, узнав, что разыскать источник натуральных человеческих костей может оказаться неразрешимой задачей. Но в те времена это было совсем непросто.

– На весь Израиль есть четыре скелета, – объяснил мне ассистент кафедры анатомии Тель-Авивского университета. Из них у нас два. Вот этот, желтый, сохранился со времен Британского мандата, а вот этот, беленький, импортный, мы получили его недавно из Индии. У меня где-то есть каталог фирмы.

Я раскрыл брошюру с надписью: «Магазины Рамакришны, Калькутта. Торговля натуральными человеческими костями, черепами и скелетами». С первой страницы на меня глядел осклабившийся череп, а под ним был напечатан прейскурант: череп первой категории (не менее 28 зубов), череп второй категории (не менее 18 зубов), мужской/женский скелет, детские скелеты разного возраста, кости конечностей, кости со следами анатомических аномалий и т. д. Для оформления заказа было необходимо предоставить сертификацию научного или учебного учреждения согласно экспортным правилам правительства Индии.

Написав письмо на бланке Вейцмановского института, где я тогда работал, я оформил заказ: скелет мужской, без черепа плюс полтора десятка фемуров – бедренных костей для деталей инсталляции. Месяц спустя пришел груз, собравший толпу в таможенном зале Тель-Авивского аэропорта. Инспектор, изучивший декларацию, не поверил своим глазам и, продырявив отверстие в стенке коробки, запустил туда руку. Пошарив внутри, он вытянул костлявую руку скелета, которая торчала из ящика, как в фильме ужасов. Среди таможенников разгорелась дискуссия, подлежит ли данный груз налогу на добавленную стоимость, т. е. является ли он естественным или произведенным продуктом. В конце концов я согласился заплатить налог, так как в случае признания скелета натуральным, заявил инспектор, это будут человеческие останки и ему придется вызвать полицию.

В итоге индийский скелет объединился с черепом, вываренным из огромной бычьей головы, купленной на тель-авивской мясобойне, и Минотавр был отправлен в Нью-Йорк в качестве произведения искусства, где стал главной сенсацией второй выставки Комара и Меламида, на которой художники уже присутствовали лично. Теперь Минотавр живет в коллекции нью-йоркского музея Гуггенхайма – постмодернистская добавка к древнегреческому мифу.

Кто-то определил постмодернизм как конец прогресса и преемственности жанров, последнюю ступень развития искусства, за которой наступает распыление, дробление стволового пути на тысячу мелких дорожек, переосмысление истории, понятий, ценностей, смешение стилей, эклектику канонов. Едва ли у Комара и Меламида был в те дни более восторженный поклонник, который понимал их искусство с полуслова и участвовал в их мистификациях с большим энтузиазмом, чем я. Их творческий процесс – придумывание парадоксальных ситуаций, подгонка мнимых биографий под исторический контекст, изобретение газетных сенсаций – перекликался с реальностью моей собственной жизни, где происходило нечто похожее, а результат был столь же парадоксальным. Ведь что есть жизнь, если не попытка вписаться в контекст, обычно с непредсказуемым результатом?

K началу 1979 года, когда я окончил израильскую аспирантуру и начал писать диссертацию перед отъездом на стажировку в Германию, панорама моей жизни представлялась мне совершенно комар-меламидовским постмодернистским пейзажем: то я сшиваю гены вирусов в лаборатории Вейцмановского института, то гляжу на караваны верблюдов, проплывающие мимо армейской базы в песках Синайской пустыни. В спецслужбах трех стран трудятся мои кураторы – авторы трех версий моего жизнеописания, которым никогда не суждено увидеть свет. А между тем мои собратья по духу – отказники и диссиденты – заново изобретают себя в советской тюрьме, где я мог оказаться с такой же легкостью. В Москве тем временем застряли мои родители и дочь, которых я не видел уже четыре года. Для них мой новый контекст – потусторонний мир, а я постепенно превращаюсь в абстракцию, мифическое существо из космического пространства-времени, как и они для меня. Их московская жизнь становится похожа на картину мнимого художника, и беспокойное воображение пририсовывает к ней все новые и новые детали.

Глава 13. Бойся друзей…

Если следовать логике «враг моего врага – мой друг», то иностранные спецслужбы, противостоявшие Конторе, должны были быть нам друзьями. И уж во всяком случае не вредить нам. Самое лучшее, что они могли для этого сделать, это не лезть в наши дела, то есть держаться от нас подальше. Ведь ясно было, что, во-первых, мы постоянно находимся под бдительным оком Конторы и ни один секрет не останется таковым надолго; во-вторых, КГБ спит и видит, как бы уличить нас в шпионской деятельности, а в-третьих, наша деятельность и так приносит советской власти максимум неудобств, как в случае с поправкой Джексона или Московской Хельсинкской группой, в которой отказники и правозащитники объединились, чтобы контролировать соблюдение Хельсинкских соглашений. Какая тайная операция может здесь что-либо добавить?

Но, увы, разматывая клубок событий, развернувшихся в Москве после моего отъезда, можно с полным основанием сказать, что в катастрофе, которая постигла диссидентское сообщество в 1976–1978 годах, в значительной степени виноваты спецслужбы двух «дружественных» стран. Израильтяне сделали все, чтобы вбить клин между «сионистами» и «демократами», надеясь таким способом умиротворить советскую власть, а американцы просто-напросто подставили всех под удар своей глупостью и некомпетентностью.

Мне повезло, я наблюдал за всем этим с безопасного расстояния, но оставшимся пришлось в полной мере ощутить на себе результаты деятельности «профессионалов» тайных служб. Воистину – избави Бог, от таких друзей, с врагами иметь дело гораздо сподручнее!

* * *

Хоть я и не относил себя к сентиментальным натурам, но мой первый прилет в Израиль в мае 1975 года после нескольких дней на перевалочном пункте в Вене оказался глубоко эмоциональным переживанием: у меня перехватило дыхание, когда в иллюминаторе засветилась прибрежная полоса, а в салоне заиграли щемящие еврейские мелодии. Через минуту эмоция сменилась удивлением самим собой: значит, «голос крови» все-таки сидит у меня в подсознании, несмотря на все интеллектуальные наслоения. Значит, я правильно сделал, что поехал не в Америку, а в Израиль, хотя в вопросе моей еврейской идентификации царил полный хаос.

В Израиле я оказался почти случайно – частично из-за чувства долга и частично на спор. Незадолго до отъезда из Москвы Виктор Польский – отказник, о котором говорили, что он имеет тайные связи с израильской разведкой, – огорошил меня следующим заявлением:

– Готов спорить, что в Израиль ты не поедешь.

– Почему ты так решил? – спросил я, удивляясь не столько его уверенности, сколько тому, что до этого момента я сам не особенно задумывался, куда ехать, ведь моя главная задача была вырваться на свободу.

– Очень просто, – Виктор усмехнулся в свою рыжую бороду. – Во-первых, я не замечал в тебе интереса к израильским проблемам; ты все знаешь про Америку, но едва ли можешь перечислить, какие партии есть в Кнессете[28]. Во-вторых, ты не учишь иврит.

– Ну, допустим. А почему ты считаешь, что я должен ехать в Израиль?

– Потому, что, если бы не Израиль, ты бы сейчас не визу оформлял, а в тюрьме сидел.

«Это верно, – подумал я. – Безусловно, я в долгу перед Израилем. Начнем с того, что без израильского вызова я вообще не мог бы подать документов на выезд. К тому же советская власть, зная о мощи мирового еврейства, вела себя с отказниками сдержаннее, чем с возмутителями спокойствия „титульной нации”. За два года мое имя стало достаточно известно в еврейском контексте; о том, что я получил визу, передали все станции. Будет как-то неудобно, если „ведущий активист алии[29]” укатит в Штаты».

С другой стороны, мой друг Кирилл Хенкин, прожив полгода в Тель-Авиве, уехал в Мюнхен и прислал мне оттуда письмо: «Израиль идеологическое общество, а вы, Алик, насколько я понимаю, индивидуалист. „Чувство локтя”, даже своего, еврейского, будет Вам в тягость. Поэтому мой Вам совет: езжайте в страну индивидуалистов – в Америку».

Валентина, моя русская жена, сказала: «Надо ехать в Израиль. В Америку просто неприлично – после всего того шума, который ты устроил».

Конечно, Израиль был для меня terra incognita. Но, по большому счету, мне было все равно – в конце концов, почему бы и не в Израиль? И я решил так: вместо того чтобы теоретизировать и копаться в сложном букете чувств, связанных с этим вопросом, съездить в Израиль и разобраться на месте. Ну а если не понравится, оттуда всегда можно и уехать.

* * *

Через несколько дней после прибытия, когда мы обосновались в «центре абсорбции», на севере Тель-Авива, я позвонил по телефону, который мне передал один из израильтян в Вене.

– Александр, добро пожаловать! – произнес голос по-русски с легким прибалтийским акцентом. – Меня зовут Яка. Когда ты сможешь зайти к нам в «Лишку»? Нехемия хочет с тобой поговорить.

Все это было сказано таким тоном, будто загадочная «Лишка» была для меня вторым домом, а Нехемия – троюродным братом.

– Ты знаешь, кто такой Нехемия? – спросил я своего друга Гришу Гольдберга, который за три года изучил здесь все входы и выходы.

– Нехемия Леванон, – улыбнулся Гриша. – Он здесь главный по нашим делам. Отвечает за СССР.

– В «Сохнуте»? – назвал я ивритское название еврейского агентства.

– Нет, это специальное ведомство, «Лишкат-а-Кешер», что на иврите означает «Бюро по связям», или просто «Лишка», – сказал Гриша.

– По связям с кем?

– По связям с евреями Советского Союза. Ты слышал когда-нибудь про «Моссад-ле-алия-бет»?

– Да, в книжке читал. Это подпольная организация, которая нелегально завозила евреев в Палестину во времена британского мандата.

– Точно. Так вот, после получения независимости из нее вырос Моссад, т. е. израильская разведка, а «Лишка» отпочковалась в отдельную спецслужбу, которая занимается только СССР. Не путай ее с «Сохнутом»: те занимаются открытыми вещами – перевозками эмигрантов, билетами, кормежкой, обучением ивриту, расселением, трудоустройством и т. п. А «Лишка» работает нелегально внутри СССР, организует еврейское движение. Нехемия – ее начальник, подчиняется непосредственно премьер-министру.

– Подожди, – удивился я. – Это значит, «Лишка» и меня «организовывала»? Что-то я этого не замечал.

– Ну вот, сходи к Нехемии, он тебе объяснит.

Нехемия встретил меня в полутемном кабинете, в коттедже с отдельным входом, в окруженном колючей проволокой правительственном комплексе в центре Тель-Авива. Он оказался коренастым, широкоплечим дядькой лет шестидесяти, с большой, глубоко посаженной головой и загорелым лицом, испещренным глубокими морщинами, выдававшими прошлое пионера-поселенца. Он был членом кибуца[30] «Кфар Блум» в северной Галилее, выходцем из еврейского социалистического движения в Латвии. По всему было видно, что за его плечами много всякого-разного, будто он сошел со страниц героического эпоса сионистского подполья. Он беспрерывно курил, отчего в полутемном кабинете висела дымка, усиливавшая эффект «шпионской» конторы.

Впоследствии, исследуя его биографию, я выяснил, что Нехемия был правой рукой Шауля Авигура – основателя израильской разведки. В 1951 году, когда проблемы советских евреев стали очевидными даже для социалистов, Давид Бен-Гурион[31] создал специальную секретную службу по делам СССР – «Натив», – для которой «Лишка» была официальным фасадом. Авигур стал ее первым директором. Нехемия был назначен на пост резидента в Москву, как раз в дни «Дела врачей», когда Сталин готовил депортацию евреев в Сибирь. Но до Москвы Нехемия не доехал: кто-то бросил бомбу в посольство СССР в Тель-Авиве, и Сталин разорвал отношения с Израилем. После смерти Сталина отношения возобновились, и Нехемия проработал несколько лет под дипломатической крышей в Москве, пока его оттуда не выслали. С 1970 года Нехемия занял место Авигура во главе «Натива».

– Рад познакомиться, – сказал Нехемия на безупречном русском языке. – А мне говорили, что вы к нам не собираетесь, – его морщины раздвинулись, и лицо засветилось отеческой улыбкой.

– Сам удивляюсь, – сказал я, стараясь попасть в тон.

– Чем собираетесь заниматься?

– Хочу пойти в Вейцмановский институт и возобновить работу над диссертацией. Она у меня почти закончена, но пришлось бросить.

– Слышал, слышал про вашу диссертацию. Вы здорово рисковали, переправляя ее за границу.

– Ничуть. Меня было проще отпустить, чем признать работу секретной.

– А кто в Москве займет ваше место?

– Толя Щаранский.

– Расскажите про него.

Щаранский – лысoватый улыбчивый парень небольшого роста – происходил из «хунвейбинов», как называлась среди отказников группа молодежи, любившая устраивать демонстрации с плакатами типа «Отпусти народ мой!», после чего их обычно сажали на 15 суток. Когда встал вопрос о том, кто займет мое место «пресс-секретаря», Саша Лунц – профессор математики, который среди московских отказников больше всех думал о том, как перехитрить Контору, – выдвинул кандидатуру Щаранского, в основном потому, что тот неплохо знал английский. Поначалу я отнесся к этой идее скептически: мол, чтобы ходить на демонстрации и сидеть 15 суток, большого ума не надо – а чем еще проявил себя этот парень? Но, поговорив с кандидатом, я изменил свое мнение: за улыбчивой манерой скрывались острый ум и безусловная политическая хватка. Перед отъездом я передал Щаранскому все свои контакты с корреспондентами, как передал их мне Кирилл Хенкин за два года до этого. Официальная инаугурация Щаранского в роли «пресс-секретаря» состоялась на моих проводах в квартире профессора Лернера. Тогда же впервые обсуждалась идея, которая впоследствии дорого обошлась Щаранскому и всему движению: тиражировать технологию «действия от противного», которая оказалась столь успешной в моем случае.

– Что значит тиражировать? – не понял Нехемия.

– Если отказники знают государственную тайну, значит, там, где они работали, ведутся военные разработки. Идея в том, чтобы составить «черный список» таких учреждений и организовать против них бойкот на Западе. Например, если профессор Лернер работал в Институте проблем управления, то институт вносится в черный список и никто из его сотрудников не может получить американской визы – пока Лернера не отпустят. Может быть, даже организовать что-то вроде новой поправки Джексона, чтобы законодательно запретить продажу американской технологии в эти учреждения, исключить их из программ научно-технического обмена и так далее.

– И кто же это придумал? – спросил Нехемия.

– Лернер, Щаранский и я.

– А если там действительно окажутся секретные объекты?

– Тем хуже для этих объектов. Но большинство отказников никаких секретов не знают.

– Почему вы так думаете?

– Потому что тот, кто действительно знает секреты, никогда в жизни не подаст на выезд, ибо он может угодить под машину по дороге в ОВИР.

– То, что вы задумали, – очень рискованная операция, – морщины на лбу Нехемии сложились в дугу сомнения. – У вас лично это получилось один раз, но не обязательно сработает в другой. Я бы не стал этого делать. Вы пытаетесь шантажировать советское государство. Но оно может отреагировать совсем не так, как вы ожидаете. Нужно понимать, что у него тоже есть жизненные интересы. В какой-то момент оно скажет: «Стоп!» – а если вы не остановитесь, против вас бросят все средства. Дело даже не в том, что у большинства отказников был допуск к гостайне, а в том, что существует масса возможностей устроить против вас провокацию, втянуть вас в деятельность, которая выглядит как шпионаж. Найдется подсадная утка, которая скажет, что ее действительно завербовало ЦРУ. Что за человек этот Щаранский? Вы в нем уверены?

– Я с ним знаком недавно, но он мне понравился.

– Он не из этих? Не из диссидентов? – лицо приобрело выражение испуганной озабоченности.

– В гораздо меньшей степени, чем я.

– Мы очень обеспокоены взаимодействием наших людей с демократическим движением.

«Наших людей», – отметил про себя я. Ничего себе, никто в Москве даже и не подозревает, что мы «его люди». Разве что Виктор Польский.

– Что же в этом плохого?

– Мы не должны смешиваться с диссидентами. Они борются против советского режима, это, может быть, достойная цель, но мы решаем гораздо более узкую задачу – репатриацию в Израиль. СССР еще может согласиться отпустить евреев, если мы не будем лезть в его внутренние дела, но он никогда не согласится с программой Сахарова – никогда! Поэтому для нас связь с демократическим движением вредна. Да и демократам она не на пользу.

– Нехемия, разрешите не согласиться: эмиграция в Израиль и есть главная угроза советскому режиму.

По его лицу я понял, что он думает про меня то же самое, что я про него: этот человек ровным счетом ничего не понимает. Пожалуй, пора заканчивать и, наверное, не стоит рассказывать ему, что Толя Щаранский также занял мое место в качестве пресс-секретаря Сахарова и «связника» между отказниками и «демократами».

– Понимаете, Александр, вы должны выбрать, на чьей вы стороне, – закончил разговор Нехемия. Из его голоса полностью исчезли ласково-вкрадчивые нотки и зазвучала сталь. – Либо вы воюете с советской властью, либо боретесь за Израиль. Здесь идет борьба, в которой нет места для абстрактных теорий и всеобщих ценностей. Каждая сторона по-своему права, но побеждает та, которая сильнее и хитрее. Вы должны выбрать свою команду.

– Вероятно, я не командный игрок, – сказал я.

– Вероятно, – ответил он.

«На этом, – подумал я, выходя из неприметного здания в теплую тель-авивскую зиму, – по-видимому, закончилась моя карьера активиста еврейского движения. Теперь я, наконец, займусь своей биохимией».

* * *

Песок, песок – куда ни повернись, бескрайнее море песка. Наш маленький оазис в центре Синайской пустыни, метров сто в диаметре, окружен забором из колючей проволоки. Рядом с воротами – сторожевая вышка с навесом от палящего солнца, на ней я в трусах, с биноклем и автоматом. Идет последняя неделя моей службы в израильской армии.

Внутри ограждения – трехспальный коттедж, окруженный оазисной растительностью, с водяной цистерной на крыше, оборудованный с невообразимым комфортом: кондиционер воздуха, кухня с холодильником и даже кинопроектор. Рядом с домиком – вход в подземелье, откуда урчат электрогенераторы; туда мне спускаться запрещено, моя задача охранять объект – армейский коммуникационный центр Синайского полуострова.

Нас на объекте шестеро: трое солдат-охранников, двое гражданских техников из телефонной компании, ежедневно спускающихся под землю возиться с аппаратурой, и повар-квартирмейстер по имени Авину – пожилой йеменский еврей с закрученными пейсами.

Когда нашу смену первый раз привезли на объект, Авину, с ходу определив, что я «руси», встал во фрунт, отдал честь и, дико выпучив глаза, проорал: «Здравия желаю, товарищ Сталин!»

– Откуда это? – я покатился от хохота.

Оказалось, что тридцать пять лет назад Авину служил поваром в британской армии и оказался на Тегеранской конференции. Он утверждал, что за свой суп удостоился личного рукопожатия Сталина, и, судя по качеству нашей кормежки, в этом не приходилось сомневаться.

Телефонный объект был последней точкой моей службы, после которой меня должны списать в резерв. Мне было уже за тридцать, и я проходил армейскую интеграцию по сокращенной программе. Служба началась с курса молодого бойца в тренировочном лагере Бет-Эль под Иерусалимом, под руководством прекрасной 18-летней сержантки Орли. Взвод новых эмигрантов – американцев, аргентинцев, русских и французов – усердно маршировал на плацу, разбирал и собирал автоматы, бегал в противогазе по пересеченной местности, перелезал через стену, учился не спать по трое суток кряду и с ненавистью наблюдал за Орли, которая бесстыдно крутила любовь с лейтенантом, красавцем-парашютистом лет 23, выказывая полное презрение к подчиненным ей старикам. После завершения курса последовал тест интеллектуальных способностей, в котором я набрал минимальное количество баллов по причине плохого знания иврита. В результате меня определили во вспомогательную роту охранников, состоящую пополам из косноязычных эмигрантов и наиболее тупых представителей местного населения; каждые две-три недели нас перебрасывали в качестве подмоги на новый объект.

Самыми впечатляющими были три недели, проведенные в подразделении пограничной полиции в комендатуре Рамаллы – большого арабского города на западном берегу Иордана. Наша часть занималась охраной порядка. С закатанными рукавами, в зеленом берете, с автоматом на коленях я ездил на джипе по пыльному, холмистому городу, провожаемый ненавидящими взглядами палестинских студентов, возвращавшихся с занятий в университете, и думал о своем месте в порядке вещей, который привел меня сюда. Кто я, человек с автоматом, не знающий ни одного местного языка, готовый действовать по инструкции – два выстрела в воздух, затем на поражение, если толпа вдруг начнет швыряться камнями? Турист ли я, с интересом погрузившийся в щекочущую нервы экзотику? Колонизатор, продвигающий цивилизацию на новый рубеж? Солдат, защищающий свой дом от смертельного врага? Ответа не было, в ушах лишь звучали слова Нехемии – «выбирай свою команду», «у каждого своя правда», «победит тот, кто сильнее».

После напряженности Рамаллы сторожевая вышка в пустыне казалась курортом. На рассвете, в первых лучах солнца мимо проплывали верблюды с закутанными в черное бедуинами, часть древнего торгового пути из Аравии в Египет. Бедуинские дети подбегали к колючей проволоке и кричали: «Еврей, еврей, дай хлеба!» Я кидал им полбуханки хлеба, а они мне в обмен – блок ностальгических советских сигарет. Караван продолжал свой путь, а я углублялся в Достоевского, которого перечитывал, чтобы отвлечься от мрачных мыслей; в Москве арестованы мои друзья, организаторы Хельсинкской группы Юрий Орлов, Алик Гинзбург и мой преемник Анатолий Щаранский. Что там сейчас происходит?

– Ребята, а могу ли я с этого номера позвонить в Москву? – спросил я у телефонных техников, расслаблявшихся после трапезы гастрономического кудесника Авину.

– Конечно, звони хоть на Луну, – ответили телефонисты. – Пользуйся случаем. Все бесплатно.

Я набрал московский номер. К телефону подошла мама.

– Мама, знаешь, откуда я звоню? Из оазиса в Синайской пустыне. Какие новости?

– Плохие новости, – ответила мама. – Папу утром забрали, и он до сих пор не вернулся.

* * *

Двое сотрудников Конторы пришли на работу к отцу в начале октября 1977 года и, предъявив удостоверения, сказали:

– Вам нужно поехать с нами. Собирайтесь, внизу ждет машина.

– Если надолго, то мне нужно заехать домой, взять вещи и лекарства, – ответил отец.

– Этого не понадобится. К вечеру вернетесь домой.

– Вы меня назад привезете?

– Это вряд ли. Доедете на метро.

– Это невозможно, я в метро не ездил двадцать лет, – отец показал на свои костыли. Если вы меня действительно собираетесь отпустить, то давайте поедем на моей машине, и я смогу на ней вернуться.

Кагэбэшники посовещались: «Хорошо, но один из нас сядет с вами».

Под взглядами прильнувших к окнам сотрудников лаборатории отцовские «Жигули» в сопровождении конторской «Волги» выехали из ворот Института общей генетики.

– Куда едем? – спросил отец. – На Лубянку?

– В Лефортово.

Когда отца привели в кабинет, следователь объявил:

– Вы допрашиваетесь в качестве свидетеля по факту разглашения государственной тайны. Вам знаком этот человек? – он протянул фотографию.

– В первый раз вижу, – ответил отец.

– Давид Моисеевич, давайте не будем играть в прятки. Это Щаранский. И он был у вас дома.

– Дайте-ка фотографию. Этот человек лыс, а Щаранский приходил в шапке. Поэтому я не могу его с уверенностью опознать. Может быть, и Щаранский.

– Вы знаете, что Щаранский арестован?

– Слышал по радио.

– Зачем он к вам приходил?

– Принес посылку от сына.

– А где он ее взял?

– Это вы у него спросите.

– А вы ему ничего не передавали?

– Что вы имеете в виду?

– Ну, например, секретные документы из Курчатовского института.

– Нет конечно. За кого вы меня принимаете? Да и откуда им у меня взяться?

– Давид Моисеевич, давайте начистоту. Мы знаем, что вы передали Щаранскому секретный документ, который он отдал корреспонденту «Лос-Анджелес Таймс», который, кстати, изобличен как американский шпион. Если вы согласитесь это подтвердить в суде, то у нас к вам не будет претензий, мы даже не будем спрашивать, как документ у вас оказался. Но, если вы откажетесь, придется отвечать по всей строгости закона.

– Послушайте, молодой человек, – сказал отец. – Зачем вы мне рассказываете небылицы? Щаранский заходил пару раз, приносил посылки от сына. Про секретные документы от вас в первый раз слышу. Я вам сразу заявляю, что больше сказать мне нечего, ни на какой суд я не пойду и показаний подписывать не буду – делайте со мной, что хотите. Кстати, распорядитесь принести мне бутерброды. У меня, знаете ли, диабет, и я на инсулине: если мне вовремя не поесть, могу впасть в кому и умереть – что вы тогда будете делать?

Допрос продолжался восемь часов и не принес никаких результатов – отец уперся, несмотря на все уговоры, обещания и угрозы. К вечеру его отпустили. Когда он вышел из Лефортова, у «Жигулей» были прорезаны все четыре шины, и ему пришлось ковылять до перекрестка и долго ловить такси.

* * *

– Tвой отец очень смело себя вел, – сказал заместитель Нехемии, Яка Янай, рыжий балтийский еврей, чем-то напоминавший моего деда, когда неделю спустя я пересказывал ему содержание допроса отца.

– Он был предупрежден и знал, чего ожидать, – сказал я.

– Это как? – удивился Яка.

– Мне позвонил Боб Тот и предупредил, что отца могут вызвать по делу Щаранского. Ну а я, естественно, предупредил отца. Роберт Тот – московский корреспондент «Лос-Анджелес Таймс», – по сценарию Конторы, был тем самым «агентом ЦРУ», которому Щаранский якобы передавал секретные материалы. Через три месяца после ареста Щаранского Боба задержали, привезли в Лефортово и несколько дней допрашивали по поводу двух его статей, которые, по утверждению следователя, содержали секретную информацию. По вечерам его отпускали домой, но паспорт отобрали. От Боба требовали, чтобы он назвал свои источники. После трех дней допросов Боб, по совету американского посольства, назвал Щаранского, после чего его выслали из СССР.

Как только Боб приземлился в Лондоне, он разыскал меня, чтобы сообщить, что в отношении одной из его статей следователь интересовался моим отцом. Статья была опубликована в конце 1975 года и называлась «Скандал в советском ядерном институте»:

«МОСКВА – В ведущем советском ядерном институте объявлен выговор начальнику лаборатории и произведена перестановка руководства отдела – и всего лишь потому, что один из сотрудников подал заявление на выезд в Израиль. Об этом говорится в секретном протоколе заседания парткома, который был предоставлен в распоряжение Л-А Таймс… Наказанному зав. лабораторией Юрию Лазуркину и двум другим биологам-евреям запретили преподавательскую деятельность. Самым известным из них является Роман Хесин, член-корреспондент Академии наук в области молекулярной генетики и биохимии. Эти события в Курчатовском институте начались в сентябре, после того как биолог из лаборатории Лазуркина, по имени Эдуард Трифонов, подал заявление на эмиграцию…»

Далее следовали прямые цитаты из решения партбюро, из которых было видно, что Боб действительно держал в руках Курчатовский протокол.

Скандал заключался не столько в сути истории, сколько в факте утечки. Курчатовский институт был режимным учреждением, головным институтом «Средмаша», многие его отделы имели прямое отношение к государственной тайне. Внутренние институтские документы – такие, как этот протокол, – имели гриф «Секретно», их давали читать под расписку только ограниченному кругу лиц, и их нельзя было копировать. То, что копия попала в «Лос-Анджелес таймс», означало в первую очередь, что существовал канал утечки курчатовских документов. Кто знает, что еще могло утечь? Безусловно, это было ЧП первого разряда.

– Следователь хотел знать, как у Щаранского оказался протокол, – сообщил по телефону Боб. – Я поначалу ответил, что его мне передал отказник, который уехал. А он говорит: «Бросьте, мы знаем, что вы получили его от Щаранского, а тот – от профессора Гольдфарба». Они все знали!

Яка Янай записывал каждое мое слово.

– У тебя есть версия, как он мог попасть к твоему отцу?

– Есть, но этого я тебе не скажу.

– Хорошо. Как ты считаешь, может ли это быть основанием для обвинения в шпионаже?

– В шпионаже – нет, скорее в разглашении гостайны. Что мне совершенно непонятно, так это зачем Тот назвал Щаранского своим источником. Журналист не должен раскрывать своих источников даже под страхом смерти. Я его спросил: «Боб, зачем ты дал показания на Толю?», а он замялся и говорит: «Мне так посоветовали в американском посольстве». Как посольство могло дать ему такой совет? Честно говоря, я ничего не понимаю – может, ты мне объяснишь?

– А ты знаешь, о чем была вторая статья? – ответил Яка вопросом на вопрос.

– Еще бы! – сказал я.

Яка только грустно вздохнул.

Вторая «шпионская» статья Боба Тота, опубликованная в конце 1976 года, называлась «Россия косвенно раскрывает свои секреты»:

«МОСКВА – Сотни советских евреев получают отказы в эмиграционных визах на основании „знания государственной тайны” без всяких разъяснений, в чем эта тайна состоит.

Но в результате советские власти косвенным образом разглашают многочисленные учреждения и проекты, в которых, судя по всему, ведутся секретные и, возможно, военные разработки. В этот список входят:

три метеорологических и четыре океанографических корабля, которые западные спецслужбы давно подозревают в шпионской деятельности;

шесть академических институтов, НИИ химической промышленности, Институт биологического синтеза, Институт гражданской авиации и картографический отдел бюро прогнозов погоды;

многочисленные лаборатории с безобидными названиями, которые часто называют „ящиками”, так как их настоящие адреса скрыты номерами почтовых ящиков: например, Экспериментальное КБ Министерства химической промышленности…»

Когда я в первый раз прочитал эту статью в International Herald Tribune, я чуть не подпрыгнул: ведь это же наша идея – составить черный список учреждений, где работали отказники, чтобы организовать международный бойкот. В статье было сказано «сотни учреждений», и приведена статистика – значит, список готов. Дата публикации – ноябрь 1976 года, значит, Щаранский передал список в прессу сразу после победы Джимми Картера, когда было ощущение, что новая администрация займет активную позицию в отношении прав человека в СССР. Увы, Картер не оправдал наших надежд; начав президентство с демонстративной поддержки диссидентов и отказников, в течение полугода он заметно сбавил тон. В начале 1977 года были арестованы Орлов, Гинзбург и Щаранский. И вот сейчас злополучная статья Тота лежит на столе у сидящего передо мной израильского шпиона и выглядит отнюдь не как грозное оружие в борьбе с советской властью, а скорее как оружие советской власти против нас самих.

– Должен признать, – сказал я, – что Нехемия был прав, когда отговаривал нас от этой затеи. Ясно, что черный список будет использован против Щаранского. Но если хочешь знать мое мнение, то я бы не отступал, и именно сейчас организовал бойкот по всему черному списку. Нападение – лучшая защита. Ведь вопрос о том, ведутся ли в этих учреждениях военные разработки, – по-прежнему слабое место противника.

– А ты не думаешь, что ваш черный список мог быть операцией ЦРУ? – вдруг ошарашил меня вопросом Яка.

Я посмотрел на него как на сумасшедшего:

– Яка, черный список придумали Лернер, Щаранский и я. По мотивам моего успеха по теме генетики. Ты хочешь сказать, что мы работаем на ЦРУ?

– Нет, не хочу. Но что ты скажешь о показаниях Липавского?

Саня Липавский был скользким типом с ухоженными усиками и бородкой, плохо маскировавшими безвольное лицо. Он некоторое время крутился около Щаранского и даже снимал с ним на паях квартиру. Он, безусловно, мог знать о черном списке. За десять дней до ареста Щаранского в «Известиях» появилось письмо Липавского, в котором он признавался, что вместе с Щаранским был завербован ЦРУ. По словам Липавского, на ЦРУ работали также Володя Слепак, профессор Лернер и Виталий Рубин, а также американские журналисты Джордж Кримски из АП, Альфред Френдли из «Ньюсуика», Боб Тот из «Лос-Анджелес таймс», Питер Оснос из «Вашингтон Пост» и Крис Рен из «Нью-Йорк таймс», то есть вся моя московская компания.

– Яка, это полная чушь, – сказал я. – Цвет американской прессы в Москве не мог быть агентурой ЦРУ. Этому никто не поверит. Липавский – дешевый провокатор. Что значит его слово против слова американского президента?

Я имел в виду заявление Джимми Картера после ареста Щаранского, что тот никогда не был связан с ЦРУ.

– То есть ты абсолютно уверен, что ЦРУ здесь ни при чем? – настаивал Яка.

– Яка, объясни мне, зачем это нужно ЦРУ? – спросил я. – Связываться с отказниками было бы с их стороны верхом идиотизма.

– Ты их плохо знаешь, – вздохнул Яка.

* * *

Увы, упорные попытки израильского разведчика найти в деле Щаранского торчащие уши ЦРУ в действительности отражали печальную реальность. Полгода спустя, когда дело Щаранского дошло до суда, в «Нью-Йорк таймс» появилась статья:

«ВАШИНГТОН, 7 марта 1978 года – Источники в американской разведке подтвердили… что д-р Саня Липавский сотрудничал с ЦРУ в продолжение менее года в 1975-1976-м и предоставлял информацию о советском научном сообществе.

Этот вопрос стал барометром советско-американских отношений с тех пор, как президент Картер проявил к нему личный интерес. На пресс-конференции 13 июня прошлого года он заявил, что „абсолютно убежден”, что г-н Щаранский никогда не работал на ЦРУ. Осведомленные источники сегодня подтвердили, что на тот момент президент знал о связях г-на Липавского.

Источники сообщили, что д-р Липавский сам проявил инициативу и обратился к американским дипломатам с предложением предоставлять информацию о научном сообществе… Источники сообщили, что впоследствии возникли серьезные сомнения относительно г-на Липавского и ЦРУ отказалось от его услуг.

Представитель сенатского комитета по разведке сказал, что планируется расследование этой истории, так как она поднимает важные вопросы. Он не стал вдаваться в подробности…»

Когда я это прочел, у меня волосы встали дыбом. Какие же идиоты сидят в этом ЦРУ! Как они могли клюнуть на Саню Липавского, у которого на лице написано, что он прохвост? Что они надеялись получить от него? Единственное, что он мог им предложить, – это наш черный список. Зачем? Ведь мы его все равно собирались опубликовать. Получается, что ЦРУ устроило операцию против нас, причем довольно бессмысленную. Теперь, после того как один из отказников оказался агентом, кто станет защищать остальных? Теперь понятно, почему Картер сбавил свой правозащитный пафос: как только он узнал про ЦРУ, ему пришлось прикусить язык! Теперь Щаранскому не сносить головы, он, очевидно, попадет под статью о шпионаже, и все еврейское движение, а заодно и Хельсинкская группа окажутся замазанными.

Прав был Нехемия, когда предупреждал о «подсадной утке»; ведь Липавский предложил свои услуги ЦРУ сразу после моего отъезда, когда идея черного списка только обсуждалась, – и те клюнули. Стало понятным и поведение Боба Тота; его задержали и привезли в Лефортово 12 июня 1977 года, а 13 июня Картер сделал свое заявление, после чего Бобу в посольстве посоветовали дать показания на Щаранского в обмен на высылку. То есть Картер заступался не за Щаранского, а за Тота, который не имел дипломатического прикрытия. Бедный Боб! Мало того что он нарушил журналистский принцип не выдавать источников и мучился от сознания, что утопил Щаранского, – так вдобавок не мог никому объяснить, в чем дело: ему-то в посольстве наверняка сказали, что Липавский – двойной агент, иначе он не стал бы подписывать показаний!

А тем временем несчастный Толя Щаранский, сидевший в Лефортовской тюрьме, уже год полностью отрезанный от внешнего мира, выслушивал монологи полковника Володина, который тряс перед ним показаниями Боба Тота и кричал: «Как должны мы относиться к так называемым еврейским активистам, которые напрямую связаны со шпионами? Хотите уехать в Израиль – что ж, ваше дело. Но отрекитесь от всех этих ваших Тотов, управлявших вами, как марионеткой! Этим вы и свое положение облегчите и, главное, поможете тем евреям, кто слушал вас, доверял вам, а оказался в такой двусмысленной ситуации».

Щаранский, к его чести, не сломался и не покаялся, несмотря на угрозу расстрела; в конце концов он получил 13 лет за шпионаж, из которых отсидел 8, пока Рональд Рейган не выменял его на настоящих советских шпионов. Боб Тот уехал в Лос-Анджелес – с запятнанной репутацией журналиста, разгласившего источник, пусть и под угрозой советской тюрьмы. Члены Хельсинкской группы получили сроки за антисоветскую пропаганду. Володя Слепак, арестованный в начале 1978 года, отправился в ссылку на 5 лет. Мои друзья-корреспонденты, которых назвал Липавский в «Известиях», были «выдворены» из СССР.

Что касается моего отца, то он отделался легким испугом и четырьмя автомобильными покрышками. Почему его тогда не тронули, было для меня загадкой. Ведь против него были улики – взять хотя бы признание Тота! Сам папа считал, что его спасло то, что Контора так и не выяснила, кто был источником курчатовского протокола и, следовательно, эпизод не был доказан. К тому же папа не был отказником, а целью всей операции было навесить ярлык шпионов именно на отказников.

Я тогда предложил другую версию: его спасла специальность, то есть его не посадили по той же причине, по которой меня выпустили: не хотели привлекать внимание к микробиологии в связи с биологическими тайнами СССР. Выслушав меня по телефону, он тогда только сказал: «Кто знает?»

Загадка курчатовского протокола разрешилась много лет спустя. Как я и предполагал, тайным героем, вынесшим протокол из института, оказался не кто иной, как мой бывший шеф, осторожный Хесин. Получив секретный документ для ознакомления, он заперся в кабинете и переписал его от руки, а затем, спрятав под рубашкой, вынес из здания. Хесин передал запись моему отцу, который перепечатал ее на нашей старой пишущей машинке, сжег рукописный оригинал и отвез документ Саше Лунцу, от которого тот попал к Щаранскому, а от него – к Тоту. Обо всем этом я узнал от отца десять лет спустя, когда он приехал в Нью-Йорк. Отец также сказал, что Хесин (он умер в 1985 году в Москве от рака) хотел, чтобы я об этом узнал; этот эпизод он считал своим последним словом в разговоре со мной, который мы вели в Москве перед моим отъездом.

Оглядываясь назад, можно сказать, что наиболее дальновидным в этой истории, конечно же, оказался старый лис Нехемия. В конце концов все получилось, как он хотел. После фиаско с черным списком деятельность «политической» верхушки московских отказников и их сотрудничество с демократическим движением в рамках Хельсинской группы были дискредитированы, а сами отказники перестали быть героями в глазах многих советских евреев. Высококвалифицированные, образованные евреи в академических институтах и «почтовых ящиках» были настолько напуганы, что перестали подавать на выезд, утечка мозгов пошла на спад. Прекратилось разъедающее влияние эмиграции на советскую культурную элиту. И тут же цифры отъезда в Израиль поползли вверх: в 1979 году из СССР выехало рекордное количество евреев. Правда, это были совсем другие евреи – жители провинций, представители неинтеллектуальных профессий. Такая эмиграция увеличивала израильское население, но не подрывала устоев советского режима – приемлемый компромисс для Кремля и Иерусалима.

Много лет спустя Маша Слепак, жена Володи, который провел пять лет в ссылке в Сибири, сказала мне, что Нехемия тайно встречался с представителями Конторы и договорился, что кампания в защиту отказников на Западе будет свернута в обмен на увеличение эмиграции. Вопрос о том, правда ли это, навсегда останется в анналах теории заговоров.

Двойной шок от двуличия израильтян (в лице Нехемии) и глупости американцев (в лице ЦРУ) привел к фундаментальным сдвигам в моем мировосприятии: черно-белая картинка, в которой наша московская деятельность представлялась «передним краем» борьбы объединенной армии добра со злом, сменилась эклектичным панно, сложным уравнением, где каждый в любой момент может оказаться жертвой «более важных» задач, заложником чьих-то бюрократических, политических или персональных интересов. В эти месяцы я стал большим поклонником Джона Ле Карре; его герои – совестливые шпионы, – обычно кончали плохо, запутавшись между персональной этикой и профессиональной лояльностью. История с черным списком отказников затмевала любой вымысел Ле Карре. После нее я раз и навсегда решил: рассчитывать только на себя и на человеческие связи, никогда не полагаться на здравый смысл и пристойное поведение любой госструктуры, пусть даже самой дружественной.

Глава 14. Юрий Анатольевич

После ареста Щаранского в марте 1977 года диссидентские контакты моего отца сошли на нет. С высылкой Боба Тота, Альфреда Френдли и Джорджа Кримски заглохла и моя связь с семьей по корреспондентским каналам. Переписка с Москвой шла теперь по открытой почте, а телефонные разговоры были посвящены исключительно семейным темам. Если не считать допроса в Лефортове и порезанных шин, никаких особо драматических событий, связанных с политикой, с отцом больше не происходило. Судя по всему, считал я, наше семейное досье в Конторе ушло в архив.

Между тем жизнь шла своим чередом. Мы с Валей занимались биохимией в Вейцмановском институте и безуспешно пытались завести ребенка. Моя сестра Ольга в Москве вышла замуж за человека по имени Давид Ошмянский, которого все звали Даник. В ноябре 1976 года у них родилась дочь Катя. Моя бывшая жена Таня тоже вышла замуж, и у Маши вскоре появился младший брат. Таня не мешала контактам Маши с моими родителями, и те много возились с внучкой. Маша росла, зная, что у нее есть два папы – новый и старый. Новый ее воспитывает, а старый живет в заоблачном мире, откуда присылает разноцветные открытки и всякие заграничные диковины, недоступные в убогой советской жизни: игрушки, пластинки и одежду, которой нет ни у кого в классе.

Отец продолжал играть роль семейного патриарха и в какой-то степени составлял для Маши «фигуру отца». По крайней мере, в моей эмоциональной сфере это притупляло чувство вины за то, что я бросил дочь. К тому же меня ни на минуту не покидало иррациональное чувство, что все они, включая двух новых мужей Тани и Ольги, в конце концов переселятся на Запад. Оба мужа являлись евреями и, по словам отца, были в принципе открыты идее эмиграции, хотя их удерживали семейные узы, как и Таню[32]. Главным проводником идеи немедленного отъезда была моя сестра.

Мы с Ольгой с двух сторон давили на отца, чтобы тот подавал заявление на выезд. Но он все время оттягивал решение, выдвигая все новые и новые объяснения. Сначала он говорил, что не знает, найдет ли себе место в Израиле, и не хочет садиться мне на шею – пока я не организовал ему приглашение на работу в Вейцмановском институте. Затем отец сказал, что должен подождать до лета, чтобы дать возможность своему ученику защитить докторскую диссертацию; потом говорил, что нужно «закончить курс лечения». После того как в июле 1978 года прошел суд над Щаранским, где отказников обвинили в связях с ЦРУ, он решил подождать и посмотреть, как это повлияет на общую ситуацию с эмиграцией.

К осени 1978 года появилась новая тема: прежде чем уезжать, отец должен обеспечить будущее своей лаборатории, ибо, как только он «выйдет из игры», лаборатории придет конец. Все три года после моего отъезда он вел войну на истощение с директором ИОГЕНа, академиком Дубининым, который, почувствовав политическую уязвимость отца, решил «прибрать лабораторию к рукам», т. е. ликвидировать ее и слить с другой лабораторией, которую возглавлял его ставленник. При этом пострадали бы карьеры двух любимых учеников отца – Лёни Чернина и Люды Замчук, – руководивших двумя подразделениями лаборатории. Оба они, доктора наук, будут вынуждены уйти из института, если лаборатория Гольдфарба перейдет под контроль Дубинина.

– Какая разница, кто будет возглавлять твою лабораторию, если ты все равно уезжаешь? – недоумевал я по телефону. – Вейцмановский институт дает тебе профессорскую должность!

– Нет, нет, я так не могу, – отвечал он. – Это моральное обязательство. Лёня и Люда все время были на моей стороне; я не могу отдать их Дубинину на заклание. Я хочу добиться перевода в другой институт, где их никто не тронет. Когда они будут в безопасности, я уеду.

– Папа, тебе не кажется, что ты переоцениваешь свои возможности? Дубинин – академик и директор института. А ты кто – при всем уважении?

* * *

Но отец таки нашел управу на Дубинина, и ею оказался не кто иной, как всесильный Юрий Анатольевич Овчинников, бывший босс Вали и, как я подозревал, тайный руководитель советской программы БО. Папа пришел к нему на прием в президиум Академии наук с заявлением о переводе в другой институт, и тот оказался удивительно благосклонным.

– Ну что ж, Давид Моисеевич, – сказал он, – если вы не можете сработаться с Дубининым, а он, как я слышал, с вами, я не вижу другого выхода. Пойдете в Институт химической физики?

Отец сказал, что почувствовал со стороны Овчинникова искреннюю симпатию.

Я был ошарашен.

– На твоем месте я бы не обольщался. Какое человеческое отношение может быть у Овчинникова? Он организовывал кампанию против Сахарова. Для таких, как он, такие, как мы, – классовые враги. Он член ЦК, человек системы.

– Он государственный человек. Но из всех известных мне государственных людей он самый приличный.

– Я не верю в «приличность» государственных людей. Значит, ему что-то нужно. Он знает, что я твой сын?

– Не может не знать. Ты одиозная личность.

– А то, что ты собираешься уезжать?

– Мы об этом не говорили. Но нетрудно догадаться.

– Ну, может, он хочет твою лабораторию кому-то подарить. Или сохранить в интересах государства – раз государственный человек. Так или иначе, если он тебе поможет, то и слава богу. С паршивой овцы хоть шерсти клок.

Лабораторию перевели в Институт химической физики, после чего у отца больше не осталось аргументов.

И тут от него пришло длинное пронзительное письмо, которое вывез кто-то из посещавших Москву американцев. Для меня это было чем-то вроде déjà vu – оказалось, что мой папа переживает те же душевные муки, что и я шесть лет назад, когда проходил точку невозврата. Он писал, что хотел бы уметь рвать отношения так же легко, как я, но его ситуация все же иная: если у меня впереди перспектива на десятилетия, то его шансы состояться в новой жизни практически равны нулю. Его страшит разлука со старыми друзьями. Он признался мне в романтической связи «с одной женщиной» – его многолетней любовью, которой «пришлось пожертвовать», ради меня с Ольгой; в результате он «испортил жизнь женщине, остававшейся верной» ему на протяжении многих лет. И вот теперь он должен снова «рвать по живому» – не ради себя, а ради семьи, потому что обязан сделать все, чтобы Оля и девочки могли выбраться «из этой ужасной страны».

Я сочувствовал отцу – но что я мог ему сказать? Было бы глупо валить все на режим, державший нас в заложниках. Да он и не ждал от меня ответа; он просто хотел облегчить душу; больше он никогда об этом не говорил. Но то письмо было для него катарсисом, потому что вскоре после этого он вышел на пенсию, оставив лабораторию Люде и Лёне, и заявил, что готов подавать заявление.

* * *

Но тут возникла новая проблема: Даник, муж моей сестры, заявил, что никуда не поедет и Катю не отпустит. Когда три года назад они женились, Ольга взяла с него торжественное обещание, что он уедет вместе с ней при первой возможности. И вот теперь, когда возможность появилась, Даник вдруг передумал. Ольга была в ярости и моментально с ним разошлась, получив при разводе Катю. Но для вывоза Кати все равно требовалось разрешение Даника.

Я был уверен, что вопрос об их выезде будет решаться на политическом уровне в рамках той же парадигмы, что и мое дело: отказ в визе отцу будет плохо выглядеть на фоне не затухающего на Западе спора о советском биологическом оружии.

– Если тебе откажут, – говорил я ему по телефону, – то не из-за родительских претензий Даника, а по государственным соображениям; если же по тем же соображениям отпустят, то на его родительские права наплюют с такой же легкостью, как плюют на всех остальных.

Умудренные опытом евреи у московской синагоги научили Ольгу, как подавать в ОВИР документы на ребенка, не имея разрешения одного из родителей: для этого нужно отправить этому родителю заказное письмо-уведомление, а квитанцию о доставке приложить к заявлению. Так они и сделали. И вот в конце мая 1979 года бывший профессор, а ныне 61-летний пенсионер с семьей – благополучно сдали документы на выезд. Теперь оставалось только ждать.

Тем временем я, наконец, защитил диссертацию, и летом 1980 года мы с Валей уехали из Израиля в Германию на «постдокторскую» стажировку в Институте биохимии им. Макса Планка в Мюнхене.

* * *

Месяцы ожидания проходили один за другим, а тем временем политическая ситуация неуклонно ухудшалась. 24 декабря 1979 года советская армия вторглась в Афганистан. В ответ Сахаров, который уже четыре года был лауреатом Нобелевской премии мира, призвал США бойкотировать летнюю Олимпиаду в Москве, после чего Сахарова сослали в Горький, где он стал недоступен для иностранных корреспондентов и не мог больше продолжать общественную деятельность. Из ОВИРов по всей стране как из рога изобилия посыпались отказы в выездных визах, и статистика еврейской эмиграции, которая в 1979 году превысила 50 тысяч человек, моментально покатилась вниз. Между тем за кулисами, невидимо для нас, раскручивалась другая история, имевшая к нам самое непосредственное отношение.

* * *

Первые сообщения о том, что в крупном промышленном центре на Урале произошла катастрофа, якобы вызванная выбросом спор сибирской язвы (антракса) из секретной лаборатории, появились в издававшемся в Западной Германии эмигрантском журнале «Посев» со ссылкой на диссидентские источники в России. Авария произошла в апреле 1979 года в учреждении «Свердловск-19», расположенном в южной части города. Сообщалось о сотнях погибших, о специальных частях химической и биологической защиты, проводивших масштабные земляные работы – удаление верхнего зараженного слоя почвы. Первая публикация в «Посеве» появилась в октябре, но на нее никто не обратил внимания, и лишь в феврале 1980 года, после того как историю перепечатала британская «Дейли Телеграф», специалисты из ЦРУ бросились изучать прошлогодние фотографии спутников-шпионов и обнаружили подтверждения необычной активности на земле.

В начале марта Госдепартамент затребовал у СССР официальные разъяснения. Те последовали незамедлительно: в Свердловске действительно произошла вспышка сибирской язвы в результате поступления в продажу зараженного мяса.

Из курса военной микробиологии в МГУ я знал, что сибирская язва может протекать в двух формах в зависимости от механизма заражения. Попав в организм человека с едой, что, как правило, происходит при естественном заражении, болезнь проявляется в относительно легкой – желудочной – форме. Гораздо более опасна легочная форма, возникающая в результате вдыхания спор антракса. Проникнув в организм через легкие, возбудитель вызывает каскадное поражение многочисленных внутренних органов и смерть в течение нескольких дней. Боевое применение этой практически искорененной в мирной жизни болезни состоит в распылении аэрозоля спор.

– Успех удара зависит от того, насколько эффективно образуется аэрозоль, например при взрыве артиллерийского снаряда, и как долго распыленные споры сохраняются в воздухе, – вспоминал я лекцию полковника Вольпе, преподававшего военную микробиологию на биофаке. – Сибирская язва является одним из наиболее удобных агентов БО, так как она высоко летальна и скоротечна, но не заразна, ибо не передается от человека человеку, – объяснял Исак Максимович, сверкая толстыми стеклами очков. – Поэтому войска могут занять район атаки, не опасаясь вторичного заражения и распространения эпидемии после того, как споры исчезнут из окружающей среды, например в результате дождя или сильного ветра.

Разработчики боевых штаммов сибирской язвы должны «научить» споры легко распыляться в аэрозоль и заодно быть устойчивыми к антибиотикам. Все это было, в принципе, достижимо через посредство генной инженерии. Что касается Свердловска, то различие между естественной вспышкой и военным происхождением эпидемии сводилось к тому, легочная или желудочная форма болезни наблюдалась у заболевших. Отсюда – советская версия о зараженном мясе.

По поводу свердловского инцидента между СССР и США разразилась яростная перепалка. В ответ на обвинения Госдепа ТАСС заявил, что советской стороне известно, что США сами нарушают конвенцию, а провокационная кампания против СССР инспирирована Пентагоном для получения новых ассигнований и подхвачена администрацией Картера, чтобы завоевать симпатии военно-промышленного комплекса. Источник в советском МИДе дал понять, что из-за этих несправедливых нападок Москва может потерять интерес к договору об ограничении стратегических вооружений SALT-2, до сих пор не ратифицированному Конгрессом.

В конце марта 1980 года в Женеве собралась обзорная конференция по соблюдению Конвенции о БО. Американский и советский представители старались перекричать друг друга: США настаивали на предъявлении информации по эпидемии в Свердловске, а советский делегат обвинял американцев в разжигании «эпидемии антисоветской истерии». Все остальные соблюдали строгий нейтралитет; ни одна из 53 делегаций не поддержала американских обвинений.

Между тем из СССР продолжали просачиваться противоречивые сведения. В июле 1980 года правозащитная организация «Фридом Хаус» обнародовала обширный документ с описанием подробностей. «Фридом Хаус» отказалась назвать его автора – советского диссидента, который побывал в Свердловске по горячим следам. В отчете говорилось о более чем тысяче жертв, проживавших в зоне, расширявшейся треугольником вниз по ветру от объекта «Свердловск-19»; подробно описывались симптомы острой скоротечной формы болезни и отмечалось, что никакого падежа скота при этом не наблюдалось. Документ не оставлял сомнений в легочном происхождении болезни, распространявшейся воздушным путем. Однако через некоторое время последовало другое сообщение, говорившее в пользу желудочно-мясной версии. Журнал «Человек и закон» опубликовал подробный репортаж о суде над двумя колхозниками по обвинению в продаже зараженного мяса на рынке. Сообщалось, что один из них выбросил скелет больной коровы в заброшенную шахту, вызвав загрязнение источника питьевой воды и вспышку заболевания.

Все это живо обсуждалось в научном сообществе, и я, естественно, был убежден, хотя и не имел доказательств, что в Свердловске в атмосферу утекли боевые споры сибирской язвы, которые СССР продолжал производить, несмотря ни на какие конвенции; все остальное было хитрой дезинформацией Конторы. Я был уверен, что уж американцы-то знают всю правду.

Но у американцев не было единого мнения. Главным скептиком был все тот же Мэтью Мезельсон из Гарварда. В спорах с ястребами из ЦРУ Мезельсон последовательно отстаивал версию о «желудочном» происхождении свердловской вспышки. С упорством адвоката, призывающего присяжных истолковывать все сомнения в пользу обвиняемого, он отметал косвенные данные, свидетельствующие в пользу «легочной» версии. Диссидентам, утверждал он, нельзя верить, потому что они предвзяты против СССР, а шпионы говорят то, что от них хочет слышать начальство. Большинство моих коллег в университетских кругах склонялись к версии Мезельсона: если в Свердловске что и было, то это еще нужно доказать, а ЦРУ нельзя верить. После Вьетнама недоверие к своему правительству среди американских интеллектуалов можно было сравнить только с моим собственным недоверием к СССР.

В разгар этих дискуссий из Москвы позвонил отец. В первых числах декабря 1980 года его вызвали в ОВИР, чтобы сообщить об отказе в выездной визе – в связи с «секретной работой», которой он якобы занимался.

– Папа, ты разве занимался секретной работой? – произнес я в трубку фразу, предназначенную для тех, кто, как я был уверен, подслушивает наш разговор.

– Нет конечно, – ответил он в тон.

– Ну что ж, хоть я и сидел тихо и смирно пять лет, теперь мне придется взяться за старое. Будем разбираться, какие такие военные секреты советской микробиологии тебе известны, – сказал я нарочито уверенным голосом, хотя никакой уверенности, что мне удастся привести эту угрозу в исполнение, у меня, естественно, не было.

* * *

В начале марта 1981 года, через три месяца после того, как отцу объявили отказ, я сидел в кабинете Джошуа Ледерберга – лауреата Нобелевской премии и директора Рокфеллеровского университета. В Нью-Йорк я прилетел на собеседование в Колумбийском университете, где открылась вакансия младшего профессора на кафедре микробиологии. Но к Ледербергу я пришел по делу отца: они были давно знакомы, с тех пор, когда в своей прошлой жизни папа приезжал в Америку. Мы говорили о том, может ли он в действительности знать какие-то секреты.

Когда восемь лет назад я сам был отказником, я точно знал, что никаких государственных тайн мне не известно и никакой ценности для западных разведок я не представляю. Но в отношении отца у меня не было полной уверенности. Сам он, конечно, не имел прямого отношения к тайнам: у него была всего лишь третья, самая легкая, форма секретности (такая же была и у меня), и в свое время его часто выпускали за границу. Но за свою 40-летнюю карьеру он перевидал столько народу, переучил стольких студентов, участвовал в стольких комиссиях, прорецензировал столько диссертаций, просидел на стольких ученых советах, что его общее представление о состоянии дел в советской микробиологии, его косвенные знания, безусловно, могли бы внести ясность в главный вопрос, который терзал западных разведчиков: разрабатывают ли в СССР БО?

– Положа руку на сердце, – сказал я Ледербергу, – я думаю, что отец действительно может что-то знать. С другой стороны, сам факт отказа ему в выезде по причине секретности можно рассматривать как признание: мол, раз не выпускают – значит, есть что скрывать. Я хочу воспользоваться этой логикой для давления на СССР.

Мой план состоял в том, чтобы еще раз использовать вице-президента Академии наук Юрия Овчинникова. Я почему-то был уверен, что именно Юрий Анатольевич помог мне получить визу после того, как я устроил скандал на Асиломарской конференции по генной инженерии.

– Овчинников имеет огромное влияние в правительстве и наверняка знает все про БО, – сказал я Ледербергу. – К тому же он умнее всех генералов вместе взятых. Я не думаю, что он непосредственно руководит разработками; его положение гораздо выше, да и времени у него на это просто нет. Скорее он главный консультант правительства и возглавляет какой-нибудь секретный наблюдательный совет. Он, безусловно, самый влиятельный биолог в СССР и имеет все возможности помочь отцу, если пожелает.

Я объяснил Ледербергу свою стратегию: раздуть вокруг отказа отцу шумную кампанию и сделать Овчинникова главной мишенью скандала. Он в состоянии сообразить, что ущерб от моей активности будет больше, чем от любых секретов, которые мой отец может раскрыть. К тому же голубая мечта Овчинникова – получить Нобелевскую премию. Если он почувствует, что его репутация на Западе пострадает из-за отца или, наоборот, повысится, если он ему поможет, то он сделает все, чтобы отец получил визу.

Собственно говоря, Овчинников был уже в курсе моей затеи, потому что я ему об этом сам написал. За месяц до разговора с Ледербергом я отправил в Президиум Академии наук телекс:

«Уважаемый Юрий Анатольевич! Прошу Вас использовать свое влияние для пересмотра решения об отказе в выездной визе моему отцу. Вы хорошо знаете, что мой отец не допущен к секретной работе, и понимаете, насколько решение признать его носителем государственной тайны может нанести ущерб репутации Советского Союза за рубежом. Обращаясь к Вам за помощью, хочу подчеркнуть, что Ваша роль в организации биологической науки в СССР делает Вас лично ответственным за ситуацию с моим отцом, и от решения его проблемы будет зависеть и Ваша персональная репутация в международном научном сообществе».

Теперь, чтобы показать, что у моей угрозы «есть зубы», я хотел, чтобы Ледерберг и еще несколько человек его калибра написали Овчинникову, связав отказ моему отцу с вопросом соблюдения Советским Союзом конвенции по БО.

– Очень рискованная стратегия, особенно учитывая идущие у нас дискуссии, – загадочно произнес Ледерберг. – Но, если вы просите, я, естественно, напишу.

– Я в этом ни минуты не сомневался, доктор Ледерберг, – сказал я. – Ведь вы уже однажды мне помогли, за что я вам навек благодарен.

– Это когда? – удивился Ледерберг.

– А помните, шесть лет назад на Асиломарской конференции вы спросили у русской делегации, правда ли, что в СССР военные наложили лапу на генную инженерию?

– Да, действительно, я помню ваше обращение. И, что, это вам помогло?

– Я только потому и уехал. Ну, еще и потому, что уверен, что военные действительно наложили на нее лапу.

Ледерберг на минуту задумался, а потом сказал:

– Послушайте, я консультирую наше правительство по вопросу БО. Вы согласились бы встретиться с людьми из правительства и поделиться своими соображениями?

На следующий день у меня в гостинице появился человек, назвавшийся сотрудником Совета национальной безопасности. Я, конечно, решил, что это цэрэушник, первый в моей жизни представитель этой легендарной организации. Это был джентльмен с усталым лицом, больше похожий на университетского профессора, чем на Джеймса Бонда. Помня о катастрофической роли, которую ЦРУ сыграло в деле Щаранского, я встретил его настороженно. Но он оказался вполне симпатичной личностью и ничуть не скрывал, что правительство США не имеет ни малейшего понятия о том, что в действительности происходит в области БО в СССР.

Он очень оживился, узнав, что моя жена Валентина была аспиранткой Овчинникова, и захотел с ней побеседовать.

– Вынужден вас огорчить, – сказал я. – Во-первых, она сейчас в Германии. Во-вторых, она уехала из СССР шесть лет назад, а в-третьих, я сто раз спрашивал, есть ли у нее хоть какая-то конкретная информация про бывшего шефа. Но она ничего такого не может вспомнить, кроме частых командировок босса и сплетен о его личной жизни. Московская лаборатория Овчинникова занималась исключительно открытой тематикой.

– Почему же вы думаете, что он вовлечен в БО? Вы вообще уверены, что такая программа существует? – спросил цэрэушник.

– Абсолютно уверен, хотя и не имею доказательств. Вся Академия знает, что «биологическое» постановление ЦК, которое организовал в 1972 году Овчинников, похоже на айсберг: в нем есть открытая, опубликованная часть, посвященная фундаментальной науке, и тайный, гораздо более внушительный военный раздел. Я слышал, что работой над БО занимается всесоюзное ведомство, подобное атомному «Средмашу», которое делает «биологическую бомбу». Но повторяю, ничего более конкретного я вам сказать не могу.

Цэрэушник подробно записывал мои разглагольствования.

– А вы уверены, что если вашего отца отпустят, то он не сможет рассказать нам ничего более интересного? Например, он мог знать кого-то из микробиологов в секретной системе и даже поддерживать с кем-то контакт.

– Я не знаю, что знает отец. Но скажу вам честно: моя задача как раз и состоит в том, чтобы на Западе говорили, что отец знает что-то такое, что русские хотят утаить. Мой план – убедить Овчинникова. Когда-то это сработало со мной – почему не сработает еще раз?

* * *

Ни я, ни мой собеседник, конечно, не знали, что как раз в это время в СССР тысячи военных и штатских микробиологов и медиков занимались ликвидацией последствий аварии в Свердловске и разработкой легенд прикрытия, чтобы выдать эпидемию легочной формы сибирской язвы за желудочную. Не знали мы, и что боевой штамм, утечка которого вызвала эпидемию, был создан Игорем Домарадским в подмосковном Оболенске, и что свердловская лаборатория уже наработала промышленные количества смертоносных спор для начинки боеголовок, бомб и артиллерийских снарядов.

Конечно, эта деятельность была засекречена посильнее атомных проектов времен Курчатова и Сахарова. Но у отца и Домарадского было много общих знакомых. Знал ли отец, что происходит в Оболенске и что его бывший стажер – главный разработчик боевых штаммов антракса? Знал ли Овчинников, что Домарадский, который сидит напротив него на заседаниях Межведомственного совета, имеет многолетние и сложные отношения с отцом? Сейчас об этом можно только гадать, но в 1981 году, когда Овчинников начал получать письма нобелевских лауреатов об отце, обо всем этом, безусловно, знали и думали люди в глубинах Конторы – во Втором главном управлении (контрразведки) КГБ СССР.

* * *

Моя поездка в Америку весной 1981 года ознаменовалась еще одним важным знакомством. Заехав в Вашингтон к моему старому московскому приятелю, бывшему корреспонденту журнала Newsweek Альфреду Френдли, я пожаловался, что корреспондентский канал связи с моим отцом прекратился, так как все знакомые корры покинули Москву.

– Погоди, – сказал Альфред. – Тут как раз один собирается в Москву. Его назначили шефом бюро US News and World Report. К тому же он русского происхождения, Николас Данилов. По-моему, он уезжает сегодня. – Альфред взялся за телефон. – Eсли он еще не уехал, то я вас познакомлю, это в трех минутах отсюда.

Так я познакомился с Ником – человеком, которому было суждено сыграть решающую роль в судьбе моего отца. Он был невысок, худощав, в очках, на вид лет пятидесяти и свободно говорил по-русски. Как я выяснил впоследствии, его дед, Юрий Данилов, был генерал-квартирмейстером русской армии в Первую мировую войну, а сам Ник родился уже в американской эмиграции.

Нельзя сказать, что Ник обрадовался моему появлению на пороге буквально за пять минут до его отъезда в аэропорт – ему было просто не до меня. Но он любезно согласился взять коробку шоколада для Маши и записал адрес отца: он был заинтересован в московских контактах.

Через несколько недель я получил письмо с обратным адресом американского посольства в Вене. Ник любезно согласился быть передаточным звеном; как я и ожидал, они с отцом довольно быстро и близко сошлись.

* * *

Овчинников отреагировал на шестое или седьмое письмо от нобелевского лауреата с просьбой разобраться в деле профессора Гольдфарба. К тому времени отец уже почти два года был на пенсии, но Юрий Анатольевич довольно быстро разыскал его через общих знакомых и пригласил зайти к себе в Президиум АН СССР – роскошный старый особняк в Нескучном саду, над Москвой-рекой.

– Давид Моисеевич, по вашему поводу на Западе происходит настоящее брожение умов, – сказал Овчинников. – Вот, почитайте, – и он протянул письмо Джошуа Ледерберга, написанное после моего визита в Рокфеллеровский университет.

Ледерберг писал, что сообщение об отказе в визе профессору Гольдфарбу вызвало у него «глубокое разочарование… То, что ваше правительство связывает молекулярную биологию с вопросами национальной безопасности, станет еще одним препятствием на пути плодотворного сотрудничества…»

– Я также получил очень неучтивое письмо от вашего сына, – продолжал Овчинников. – Я постараюсь вам помочь, но вы передайте сыну, пожалуйста, чтобы он прекратил свою кампанию. Он не ведает, что творит. Это может только навредить всем нам: и мне, и вам, и ему.

– Юрий Анатольевич, вы не знаете моего сына, – ответил отец. – Он сумасшедший. Я потерял контроль над ним, когда ему было 15 лет. Я ему, конечно, передам, но вряд ли он меня послушает.

* * *

– Ура, схема работает! – радостно заявил я с порога Вале, входя в нашу мюнхенскую квартирку после очередной поездки по делам отца, на этот раз в Париж. – Овчинников прислал ответ в Пастеровский институт.

Письмо на бланке Президиума Академии наук СССР было адресовано нобелевскому лауреату Андре Львову (он происходил из семьи старых эмигрантов и был знаменит еще и тем, что его мать изображена на картине Валентина Серова «Девушка, освещенная солнцем» в Третьяковской галерее). Овчинников писал, что «со стороны АН СССР нет возражений против выдачи профессору Гольдфарбу визы и соответствующие органы поставлены об этом в известность». В анналах истории эмиграции такого еще не было: впервые гражданское ведомство вступило в полемику с Конторой, да еще сообщило об этом иностранцам.

Но Валя как-то вяло отреагировала на мою новость.

– Что с тобой? – спросил я, заметив, что она не в себе.

– Пока ты путешествуешь, – сказала она, – меня здесь пристукнут. Они здесь уже были.

– Кто был?

– Два мужика из советского посольства. Приезжали поговорить. Меня второй день после этого трясет от страха.

– Как из посольства? – удивился я. – В Мюнхене нет советского посольства.

– Они из Бонна приехали.

Институт биохимии им. Макса Планка, где мы оба работали, был расположен посреди поля, в маленьком городке Мартинсрид, под Мюнхеном. От Бонна сюда четыре часа езды.

– Они меня искали?

– Нет, они сразу подошли к вахтеру и спросили, где найти Валентину Гольдфарб. То есть ко мне приезжали, а не к тебе.

– Значит, знали, что я отсутствую. И что хотели?

– Ничего особенного. Поговорить. Сказали, что навещают бывших советских граждан в Германии. Мол, нет ли у меня тоски по родине? Не скучаю ли по маме? Оставили телефон и предложили вступить в Общество германо-советской дружбы.

– Ну а ты?

– Я не успела даже испугаться. Испугалась потом, когда уехали. Я им сказала, что позвоню, может быть.

– И все?

– Все. Про тебя – вообще ни слова.

– У них был дипломатический номер на машине?

– Не знаю, вахтер не заметил. Запомнил только светлый «Мерседес». Но вот они оставили карточку.

Я посмотрел на визитку: Николай Погорельский, секретарь культурного отдела. Посольство СССР в ФРГ, Бонн.

«Это сигнал от Конторы, – подумал я. – Хотят показать, что знают, где мы, что отслеживают мою деятельность, чтоб не думал, что в недосягаемости».

В тот же вечер мы поехали советоваться к Кириллу Хенкину, моему старому приятелю, который когда-то втянул меня в диссидентство и познакомил с Сахаровым. Кирилл понимал в шпионских делах. Когда-то он сам обучался в советской разведшколе, но его оттуда выгнали, после чего он много лет работал в Москве журналистом, а потом уехал на Запад. Теперь он был комментатором на «Радио „Свобода“», вещавшем из Мюнхена на деньги американских налогоплательщиков. Станция располагалась в центре города в комплексе зданий с американским флагом, окруженных забором с колючей проволокой.

За месяц до этого у одного из корпусов станции ночью прогремел сильный взрыв. К счастью, никто не пострадал, но во всех окрестных домах вылетели стекла. Террористов, конечно, не нашли, но всем было ясно, что за взрывом стоит Контора. В эти дни в Польше накалялись страсти между режимом генерала Ярузельского и профсоюзом «Солидарность»; передачи из Мюнхена играли в этом кризисе важнейшую роль. Взрыв здорово напугал местных жителей; в газетах стали раздаваться призывы убрать американскую станцию из города. После взрыва визит из советского посольства выглядел зловеще. Я был не на шутку встревожен.

Но Кирилл нас успокоил:

– То, что они приехали в открытую, – хороший знак, – сказал он. – Если бы вас хотели грохнуть, то не стали бы приезжать и засвечиваться. Просто решили попугать, а может быть, посмотреть, действительно ли есть на свете Институт Макса-Планка, где работает некто Гольдфарб, который развернул антисоветскую кампанию в научных кругах. Или, может быть, никакого Гольдфарба на свете нет, а все это – операция ЦРУ? – и он ехидно посмотрел на меня.

– Кирилл, я не работал, не работаю и не буду работать на ЦРУ, – сказал я. – Я не доверяю этой организации.

– Все так говорят, – проворчал Кирилл. – Впрочем, Алик, важно не то, связаны ли вы с ЦРУ на самом деле, а то, что об этом думают в Конторе. Важно, не кто ты есть, а за кого тебя принимают. Никогда не забывайте об этом.

* * *

Весь год я усиливал давление на Юрия Анатольевича, пытаясь заранее отследить его международные поездки и сделать так, чтобы ни одна не прошла без того, чтобы ему не пришлось отвечать на вопросы об отце. К концу 1981 года, когда я закончил стажировку в Мюнхене и готовился перебраться в Колумбийский университет в Нью-Йорк, в папке «Овчинников» лежали копии обращений почти 200 ученых со всего мира, включая 13 нобелевских лауреатов. В моем активе были также резолюции Американского общества микробиологов и Международного союза микробиологических обществ. Конгрессмен от штата Нью-Йорк Джонатан Бингхэм произнес на заседании Конгресса речь о моем отце. И наконец, «Нью-Йорк таймс» опубликовала мое собственное письмо под названием «Засекреченная генетика», в котором я призывал «американское научное сообщество бойкотировать СССР».

Но дело не сдвигалось с мертвой точки. После визита Погорельского в Макс-Планк-институт противник не проявлял никакой активности. Отец сидел без работы, а я ломал голову над тем, что же еще придумать. И вдруг в апреле 1982 года жена профессора М. В. Волькенштейна, встретившись с моей матерью во дворе академического дома на Ленинском проспекте, сообщила, что по Академии идет слух, будто Овчинников ходил просить за Гольдфарба в КГБ, но «получил отлуп».

Услышав новость, отец, набравшись смелости, позвонил Овчинникову и попросился на прием. Тот сказал: «Приезжайте, конечно, поговорим».

– Юрий Анатольевич, до меня дошли слухи, что вы ходатайствовали по моему делу, – сказал отец.

– Да, это так, – ответил Овчинников. – И у меня ничего не вышло.

– А можно узнать, на каком уровне вы поднимали вопрос?

– На самом высоком, – улыбнулся Овчинников.

И он рассказал отцу, что несколько месяцев назад, после того, как я обрушил на него письма нобелевских лауреатов, он обращался «к руководству на уровне, где принимают решения». И некоторое время спустя «руководство» вызвало его, чтобы сообщить, что дело рассмотрено и решение об отказе Гольдфарбу подтверждено.

– А решение принималось индивидуально или в рамках общей политики?

– Индивидуально, – сказал Овчинников. – На столе во время разговора лежало ваше дело, – и, помедлив, добавил: – И дело вашего сына, – он сделал жест, показывающий толщину досье. – Я же вас предупреждал, что он перегнет палку. Увы, решение окончательное, и я ничего не могу сделать.

Отец повернулся, чтобы уйти.

– Постойте, Давид Моисеевич, – сказал Овчинников. – Ведь вы сидите без работы. Почему бы вам не вернуться к научной деятельности? Я, конечно, не могу вам дать лабораторию, но в качестве консультанта, если хотите, – пожалуйста, в ваш бывший институт. И передайте сыну, чтобы он прекратил свою кампанию. Пока там что-либо не изменится, – он указал глазами на потолок, – это ни к чему не приведет.

* * *

Я много лет сомневался, можно ли верить Овчинникову. Но в конце концов – прошло 30 лет – я получил железобетонное подтверждение, что он тогда действительно ходил к Андропову просить за отца.

Часть IV. Искусство в жизни

Глава 15. Перебежчик в Дюссельдорфе

Когда реальные события вашей жизни почти точно воспроизводят произведение искусства, в вашем восприятии мира стирается грань между реальностью и вымыслом и вы начинаете ощущать себя как бы внутри выдуманной истории. Так произошло со мной через тридцать лет после описанных выше событий, когда передо мной неожиданно возник вестник из прошлого – человек, рассказавший мне поразительные подробности происходившего с отцом в последние годы его пребывания в СССР. Человек этот очень сильно напомнил мне героя фильма, который я незадолго до этого посмотрел.

Начну с фильма. Премия «Оскар» за лучший иностранный фильм 2007 года была присуждена фильму «Жизнь других», рассказывающему о работе Штази – тайной полиции Восточной Германии. Сюжет там такой: главный герой, капитан Герд Визлер, следит за писателем Георгом Драйманом, подозреваемым в переправке на Запад критической статьи о восточногерманском режиме. Визлер днями и ночами просиживает на чердаке дома Драймана, прослушивая квартиру писателя, и постепенно проникается симпатией к своему «объекту», который и не ведает, что его возлюбленная является тайным осведомителем Штази. В конце концов, Визлер спасает Драймана от ареста, проникнув в квартиру и уничтожив изобличающие его улики. Пять лет спустя наступает крах коммунизма, и писатель получает доступ к своему досье в раскрытых архивах. Читая его, он понимает, что обязан своим спасением агенту, наблюдавшему за его квартирой. Драйман разыскивает Визлера, который теперь работает скромным почтальоном, и посвящает ему свою новую книгу.

Я смотрел «Жизнь других» в Нью-Йорке через двадцать лет после падения Берлинской стены, будучи уже пожилым человеком. Фильм напомнил мне мою собственную молодость в мрачной советской Москве, когда я, превозмогая страх, переправлял диссидентские материалы на Запад и мучился вопросом, кто из моих окружающих мог быть стукачом Конторы. О, как бы мне хотелось теперь встретиться со своим бывшим «опером», который знал обо мне и моих близких больше, чем я сам. И если б я только мог заглянуть в свое кагэбэшное досье – ДОР[33] – летопись моей молодости! Но, увы, это было невозможно. Россия не Германия, материалы КГБ, в отличие от архивов Штази, оставались закрытыми, а бывшие сотрудники не работали почтальонами; по сути, они стали опорой нового режима. Зачем кому-то из них разговаривать с таким, как я, – бывшим диссидентом, который живет в Америке и которому даже въезд в Россию закрыт?

Но не прошло и года, как моя мечта сбылась. Волею судьбы я попал в собственную «Жизнь других», узнал секреты своей семьи, хранившиеся в кагэбэшном ДОРе, и встретился с опером, его составлявшим. Это был тот случай, когда жизнь сымитировала искусство с оговоркой, что дело касалось не столько меня, сколько моего отца. Вместо капитана Штази Визлера у меня был подполковник КГБ Безруков.

* * *

Началась эта история так. В 2008 году корреспондент «Радио „Свобода“» в Вашингтоне Владимир Абаринов опубликовал статью «Последний „шпион”, пришедший с холода», посвященную 20-летию окончания холодной войны. Главным героем этой истории был американский журналист Николас (Ник) Данилов – потомок русских эмигрантов и московский корреспондент журнала US News and World Report. В 1986 году Данилова арестовали в Москве по обвинению в шпионаже, а затем обменяли на сотрудника КГБ, задержанного в США.

Это был крупный международный скандал – действительно последняя шпионская драма холодной войны. Поначалу президент Рейган отказывался менять «ни в чем не повинного журналиста на шпиона», назвав Данилова «заложником, схваченным КГБ специально для обмена на пойманного агента советской разведки». Однако в конце концов, США и СССР договорились об «асимметричном обмене», позволившем обеим сторонам сохранить лицо. Чтобы не выглядело, будто американцы приравняли журналиста к шпиону, в придачу к Данилову добавили трех советских диссидентов. Двое из них – правозащитники Юрий Орлов и Ирина Ратушинская – отбывали сроки в советских лагерях; третьим был мой отец. К тому времени я уже 11 лет как уехал из России и работал в Колумбийском университете в Нью-Йорке. 16 октября 1986 года я встречал моих родителей в аэропорту Ньюарк. После приезда отец прожил еще четыре года и умер в 1990 году в Вашингтоне в возрасте 72 лет.

Статья Абаринова об обмене Данилова и выезде моего отца вышла 18 лет спустя. Вскоре Абаринов получил по электронной почте письмо от некоего Сергея Безрукова, которое переслал мне:

«Уважаемый господин Абаринов!

Просматривая рубрику „Секреты спецслужб” журнала „Совершенно секретно”, я натолкнулся на Вашу статью «Последний ‘шпион’, который пришел с холода», опубликованную в номере 9/232, за 2008 год. Вы, напрасно, взяли слово ‘шпион’ в кавычки… Должен Вам сказать, что в августе 1986 года Николас Данилов был арестован за то, чем он действительно занимался в Советском Союзе, а именно за шпионаж.

О том, что Николас Данилов являлся установленным сотрудником ЦРУ США, мне известно, так сказать, из первых рук. Несколькими годами ранее 3-й отдел 6-й Службы УКГБ СССР по г. Москве и Московской обл.[34] совместно с 7-м отделом ВГУ КГБ СССР[35] вел разработку упомянутого в статье генетика Давида Моисеевича Гольдфарба. Офицером, который вел эту разработку, был я. Дело в том, как Вам, возможно, известно, Давид Моисеевич Гольдфарб поддерживал тесный контакт с Николасом Даниловым. Давид Моисеевич собирал и передавал Данилову различную научную информацию в области биологии, генетики, молекулярной биологии, которую получал от своих многочисленных знакомых в различных академических и отраслевых институтах Советского Союза.

В ходе этой совместной разработки было тщательно задокументировано достаточное количество эпизодов передачи такой информации, а также факт вербовки Давидом Моисеевичем одного молодого московского ученого в качестве помощника Данилова. В этом деле свою роль, и немалую, играл и хорошо известный Вам сын Давида Моисеевича Гольдфарба – Александр Давидович Гольдфарб, работавший в то время в Колумбийском университете в США. Планировалось реализовать эту разработку путем ареста обоих фигурантов в ходе передачи информации. Несколько раз намечалась такая операция, но каждый раз руководство ВГУ КГБ СССР откладывало захват. В конечном итоге руководство Московского управления потеряло терпение и решило самостоятельно реализовать дело Давида Моисеевича Гольдфарба, причем реализовано дело было в 1984 году весьма бездарно[36] . Я не участвовал в этом мероприятии, так как в сентябре 1983 года начал учебу в КИ[37] . Но хотел бы Вам сказать – не будьте так легковерны, когда на первый взгляд серьезные и солидные люди говорят, что к организации под названием ЦРУ США они не имеют никакого отношения. Сейчас это, конечно, мало кого интересует, но мне просто хотелось бы, чтобы правда об этом все-таки восторжествовала.

Коротко о себе: Безруков Сергей Александрович, подполковник, до 1983 года сотрудник УКГБ СССР по г. Москве и МО. Далее Управление „С”[38] ПГУ КГБ СССР[39], с 1988 по 1991 год находился в служебной командировке в Берлине (Представительство КГБ СССР при МГБ ГДР). В середине ноября 1991 года остался с семьей в ФРГ. В настоящее время проживаю в Дюссельдорфе.

С уважением,

Сергей Безруков».

Прочитав это, я, естественно, пришел в сильное возбуждение. Подумать только, мой покойный папа – американский шпион! При его жизни мне и в голову не пришло бы спросить, работал ли он на ЦРУ. У него, конечно, были проблемы с КГБ, но мы всегда думали, что они были чисто политическими – часть общего давления советской власти на диссидентов и отказников. Однако отказники и диссиденты входили в компетенцию Пятого главного управления КГБ, тогда как человек из Дюссельдорфа утверждает, что отец находился в ве`дении Второго ГУ, то есть контрразведки!

Что касается Ника Данилова, то теория о том, что он работал на ЦРУ под прикрытием американского корреспондента, циркулировала давно, но так и не подтвердилась. Когда его арестовали, советские власти, включая самого Горбачева, настаивали, что он был «кадровым разведчиком, пойманным с поличным». Но президент Рейган публично это опроверг! Сам Ник Данилов всегда категорически это отрицал – и продолжает по сей день. После освобождения он написал книгу, изданную в 1988 году: «Две жизни, одна Россия. Рассказ американского корреспондента, взятого в заложники КГБ». Через пять лет после этого вышли мемуары бывшего Государственного секретаря США Джорджа Шульца, в которых тот сообщил, что Ник все же был невольно втянут в одну шпионскую операцию: ЦРУ использовало его без его ведома – втемную – для связи с одним из своих российских источников (об этом в 18-й главе).

Шульц посвятил делу Данилова целую главу, в которой он с негодованием обвинил ЦРУ в «подставе» невинного американского журналиста, не защищенного дипломатической неприкосновенностью. То есть, если верить Шульцу и Рейгану, Ник не был агентом ЦРУ. Соответственно, не был им и мой отец.

Наконец, письмо Безрукова затрагивало тему, которая не давала мне покоя уже более четверти века. Речь шла об эпизоде 1984 года – обыске в квартире отца за два года до ареста Данилова и отъезда моих родителей. В мае 1984 года отцу неожиданно выдали выездную визу, однако перед самым отъездом в его квартиру нагрянул с обыском КГБ и обвинил в попытке вывезти на Запад секретные материалы. Визу аннулировали; началось следствие. Но на этом дело и закончилось: отца не стали ни арестовывать, ни предъявлять обвинение. Через два года после этого его включили в обмен с Даниловым, и он уехал.

Что произошло в 1984 году, мы (включая самого отца) так и не поняли. За неимением лучшего объяснения в семье укрепилась теория, что имело место бюрократическое столкновение между двумя разными подразделениями КГБ: одно выдало визу, а другое решило этому воспрепятствовать. Почему так вышло, никто не имел ни малейшего понятия. Письмо Безрукова как бы подтверждало эту версию; он писал, что Московское управление хотело арестовать отца, но центральная контрразведка этому помешала. Однако, в чем была суть этого спора, оставалось непонятным.

Чтобы окончательно не запутать читателя, вот хронология ключевых событий этой истории, растянувшейся на 35 лет:

1975 год – я навсегда уезжаю из России в возрасте 28 лет, оставив там родителей. Прожив два года в Израиле, я перебираюсь в Германию, оттуда – в Нью-Йорк и в конце концов оказываюсь в Колумбийском университете.

1979 год – мой отец подает заявление на выезд из СССР и получает отказ.

1981 год – американский корреспондент Ник Данилов приезжает в Москву и знакомится с отцом.

1982 год – капитан Сергей Безруков в Московском УКГБ готовит арест отца, но этому препятствует контрразведка.

1984 год – отец неожиданно получает выездную визу, но месяц спустя визу аннулируют, а его обвиняют в шпионаже. Через три месяца дело прекращают, но визу так и не возвращают.

1986 год – Ник Данилов арестован в Москве по обвинению в шпионаже и обменян на советского шпиона, задержанного в Нью-Йорке. Три недели спустя советские власти выпускают моих родителей в США.

1990 год – отец умирает в Вашингтоне.

2008 год – Абаринов публикует статью о «деле Данилова – Гольдфарба».

2010 год – до меня доходит письмо Сергея Безрукова, в котором тот утверждает, что отец работал на ЦРУ.

* * *

Я позвонил своей сестре Ольге. После того как я уехал из России, она прожила рядом с родителями еще 11 лет – вплоть до их отъезда – и участвовала во всем, что с ними происходило. Когда мама и папа, наконец, уехали, Ольга, ее второй муж и две дочери остались в Москве еще на четыре года, потому что первый муж не соглашался на отъезд старшей девочки. В конце концов, все они, включая первого мужа, уехали в Америку, и теперь Ольга работала врачом в пригороде Филадельфии.

– Оля, как ты думаешь, наш папа мог работать на ЦРУ? – спросил я.

– Ты с ума сошел?

– Нет, серьезно, тут в Германии один бывший кагэбэшник утверждает, что вел дело папы и что они считали его агентом ЦРУ. И Ника Данилова тоже.

– А почему ты веришь кагэбэшнику?

– Да не то что верю. Но он перебежчик, и у него нет причин врать после стольких лет.

На мгновение Ольга замолчала.

– Нет, папа не стал бы связываться с ЦРУ. Он бы побоялся. Не за себя – за нас. Он слишком беспокоился о нас, чтобы так рисковать.

– Ну, я, пожалуй, все-таки съезжу к этому типу в Дюссельдорф. Если он действительно вел папино дело, я хочу послушать, что он скажет. Может быть, объяснит, почему в 84-м дали визу, а потом отобрали.

* * *

Три недели спустя я приземлился в международном аэропорту Дюссельдорфа. Зрительный контакт с Сергеем установился издалека: он держал табличку с моим именем, а меня он узнал благодаря интернету. Меня охватил внутренний трепет: вот он, стоит передо мной, когда-то хранитель жизнеописания моей семьи, знавший наши самые сокровенные тайны – опер моего отца! Он был примерно моего возраста, но на полголовы выше, хорошо сложен, широкоплеч, с осанкой бывшего спортсмена и сединой на висках. Он протянул руку для рукопожатия, и по его ироничному выражению я понял, что он тоже ощущает драматизм происходящего.

– Поехали ко мне в офис, – сказал он, когда мы сели в его «Фольксваген». – Жена не совсем здорова, a там можно спокойно поговорить.

Как-то по его тону я понял, что недомогание жены было не мимолетной простудой, а постоянной частью его жизни.

Офис оказался небольшой студией – комната, кухня и туалет, – видимо, арендованной в жилом доме: компьютер, копировальный аппарат, несколько папок на полках и плакат на стене: «Fibrotex GmbH, оборудование из Германии». Судя по всему, Безруков был единственным сотрудником своей фирмы.

– Вот, – сказал он извиняющимся тоном, показывая на плакат. – Экспортирую оборудование в Россию.

– Ну и как идет бизнес?

– Да, честно говоря, не очень. Я полностью завишу от российских партнеров. Сам я, как вы понимаете, не могу туда ездить.

В течение последующих двух часов я узнал историю его жизни и то, как в нее вплелась моя собственная. К концу первого часа мы перешли на «ты».

* * *

В 1981 году капитан госбезопасности Безруков, только что окончивший Высшую школу КГБ им. Дзержинского, получил назначение в Московское УКГБ, где в его обязанности входило наблюдение за несколькими академическими институтами на юго-западе города. Среди них был Институт общей генетики (ИОГЕН) Академии наук СССР, где мой отец много лет заведовал лабораторией. Дело отца было первым большим расследованием Сергея.

– Оглядываясь назад, могу сказать, что это было самое интересное дело в моей жизни, – сообщил он. – С него началась моя карьера; я хорошо себя проявил, и меня заметило начальство.

Благодаря этому делу через полтора года Безрукова повысили в звании, перевели из Московского управления в святая святых – Первое ГУ– и отправили учиться в Академию внешней разведки, на немецкое отделение. В 1988 году в возрасте 38 лет в звании майора Сергей отправился в Восточный Берлин, где прослужил до падения Берлинской стены.

В Германии среди его подчиненных оказался 35-летний офицер по имени Владимир Путин. Сергей находился в Берлине, а Путин – в Дрездене, но они тесно сотрудничали.

– Володя был хорошим, надежным товарищем; наши жены сдружились, дети играли вместе, когда они приезжали в Берлин. Он был единственным сотрудником управления «С» в дрезденской резидентуре. Его шеф, дрезденский резидент, относился к управлению «Т» – научно-технической разведке. То есть Путин подчинялся руководству в Москве через меня. У нас были совместные операции и агенты в Западном Берлине. Когда в девяностом году он возвращался в Санкт-Петербург, я его провожал. Мы обнялись. С тех пор я его не видел.

Вскоре после отъезда Путина Сергей поехал в Москву «разбираться в ситуации».

– Все выглядело вполне безнадежно. Все разваливалось. Наша служба была почти уничтожена, все нас презирали и поносили. У меня не было шансов найти работу. На руках была жена без товарной специальности и сын с хроническим заболеванием, для которого нужны были дорогие лекарства. Если бы я повез его в Россию, он бы не выжил. Я вернулся в Берлин, забрал семью, и мы ушли к американцам. После того как я три года работал против них, я хорошо знал адрес, куда идти в Западном Берлине… У меня нет к ним претензий. Они выполнили свои обязательства. Выдоили из меня всю информацию и устроили на работу в немецкую компанию. Хотя через несколько лет я оттуда ушел.

– A почему не уехал в Америку? – поинтересовался я.

– Они предлагали, да я не захотел. Я хорошо знал немецкий, но совсем не знал английского. Кроме того, моя жена не выдержала бы еще одного переезда. Когда мы уходили… ну, у нее был нервный срыв, стресс слишком сильный. Ей до сих пор неуютно с новыми людьми.

– А сын?

– С ним все в порядке. Он окончил университет, есть работа… У него своя жизнь.

Когда Путин стал президентом, Сергей ему написал: «Дорогой Володя…» Ответ пришел на официальном бланке президентской администрации: «В ответ на ваш запрос сообщаем, что оснований для пересмотра вашего приговора по статье 275 УК РФ[40] нет». После паузы он с сожалением добавил: «Все, кто служил с нами, теперь в полном порядке; Володя старых друзей не забывает… Ну а я вот не на ту лошадку поставил. Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Ну да бог с ним, перейдем к делу».

Спокойно и обстоятельно, будто зачитывая официальный рапорт, бывший начальник Путина начал рассказывать мне то, о чем я и не мечтал когда-нибудь услышать: о жизни моей семьи глазами КГБ двадцать восемь лет тому назад.

Глава 16. Операция «Рецензент»

Вскоре после того как капитан Безруков прибыл в Московское управление – дело было в начале 1982 года, – он получил донесение из Первого отдела ИОГЕНа: академик Николай Петрович Дубинин, недавно вышедший на пенсию директор института, искал встречи с КГБ по поводу Давида Гольдфарба, бывшего профессора института, который тоже уже некоторое время находится на пенсии.

Сергей изучил ДОУ Дубинина – «Дело оперативного учета»[41]. Это был известный ученый с богатой биографией. Во время «лысенковщины» – разгрома генетической науки в 1940-х годах, лаборатория Дубинина была расформирована, а сам он провел несколько лет в фактической ссылке, изучая птиц в лесах Урала. После реабилитации генетики в 1960-х Дубинина восстановили на работе, вернули в академическую иерархию, дали Ленинскую премию, должность директора института и провозгласили титульным главой советской генетики.

Готовясь к встрече со знаменитым ученым, Безруков немного робел. В неофициальном табеле о рангах советской бюрократии академик приравнивался к генералу, и молодой капитан еще «никогда не работал на таком уровне». Сергей позвонил Дубинину, и тот предложил встретиться у него дома, потому что «разговор будет конфиденциальным».

* * *

Я хорошо помнил Дубинина по конференции в ИОГЕНе в день, когда я впервые увидел Сахарова. Это был невысокий, кругленький, лысоватый мужчина с полными красными губами, что придавало его лицу немного клоунское выражение. Именно Дубинин когда-то привел моего отца в институт заведовать лабораторией бактериальной генетики. Но потом они разругались из-за попыток Дубинина взять папину лабораторию под личный контроль. Борьба между академиком и ведущим профессором закончилась летом 1979 года, когда Президиум Академии перевел лабораторию в другой институт, после чего папа ушел на пенсию. Вскоре после этого он подал заявление на выезд в Израиль, и ему отказали «по соображениям государственной безопасности». И вот почти три года спустя Дубинин неожиданно связался с КГБ, чтобы «предоставить важную информацию» о своем бывшем сопернике, а теперь – еврейском отказнике.

Удобно устроившись в глубоком кресле в кабинете академика, Сергей поинтересовался, может ли он записать разговор на диктофон.

– Мы абсолютно гарантируем, что ваше имя никогда не будет раскрыто, – торжественно объявил он. – В нашей внутренней документации вы будете фигурировать под оперативным псевдонимом.

– В этом мире нет ничего абсолютного, молодой человек, – улыбнулся академик. – Как ученый, я могу быть уверен только в том, что вероятность раскрытия информации исчезающе мала. Но, конечно, записывайте, если нужно.

– Пророческое замечание, – сказал я.

Сергей криво усмехнулся. От него тоже не ускользнула ирония судьбы, распорядившейся, чтобы предупреждение Дубинина сбылось тридцать лет спустя.

Дубинин рассказал Сергею, что некоторое время назад к нему пришел родственник профессора Гольдфарба, который «имел на него большой зуб». Родственник попросил Дубинина передать «куда следует», что профессор собирает секретную информацию среди своих многочисленных коллег в различных научных учреждениях и передает ее американскому журналисту Нику Данилову. Данилов в свою очередь переправляет эту информацию сыну Гольдфарба в Нью-Йорк, который передает ее в ЦРУ. Дубинин также сказал, что, по его мнению, «сигнал» заслуживает внимания, поскольку профессор Гольдфарб имеет обширные контакты в среде биологов, среди которых, весьма вероятно, есть носители государственной тайны.

Я сопоставил даты. К тому моменту Ник Данилов провел в Москве уже девять месяцев и действительно плотно общался с отцом. Через Ника шла моя переписка с родителями по дипломатический почте. Наш «безопасный канал» особо не афишировался, но члены семьи и близкие друзья о нем знали и не спрашивали, откуда у папы появляется тамиздат. Пятое управление КГБ, следившее за отказниками и диссидентами, конечно, прекрасно обо всем этом знало.

Но какое это имело отношение к контрразведке, ЦРУ и государственной тайне? Я-то не работал на ЦРУ, и не получал, и не передавал никакой секретной информации! Все это казалось чистой выдумкой, а донос Дубинина и «родственника» выглядел как неуклюжая попытка двух личных недоброжелателей навредить отцу без всяких на то оснований. Тут я вспомнил графа Монте-Кристо, который узнал имена своих тайных доносчиков двадцать лет спустя!

Слушая Сергея, я погружался в полузабытую паранойю сорокалетней давности: страхи и подозрения, моральные дилеммы, постоянное осознание, что участвуешь в противостоянии добра и зла. Среди русской интеллигенции донос «в органы» всегда считался высшей степенью морального падения. Во времена сталинского террора такой донос неизбежно приводил к аресту, а часто и к расстрелу подозреваемого. Дни террора прошли, но страх перед Конторой и позор доносительства сохранились в среде образованных людей. Дубинин, который сам когда-то едва уцелел, должен был помнить, как в 1940-х его друзья и коллеги исчезали в ГУЛАГе. Он не мог не понимать, что делает нечто позорное. Его война с моим отцом давно закончилась; для него не было в этом никакой выгоды – зачем же он это сделал? Может быть, думал, что недовольный родственник мог передать свой сигнал в органы по другому каналу и рассказать, как ходил к Дубинину? И тогда недоносительство поставит под сомнение лояльность самого Дубинина?

Так или иначе, моральный облик Дубинина меня мало заботил – он, конечно, сукин сын, но, как говорится, Бог ему судья. Но вот обиженный родственник – это другое дело, семейное! Сергей не помнил его имени, но я знал, что им мог быть только один человек – Давид Ошмянский – Даник, первый муж моей сестры, который отказывался подписывать разрешение на выезд моей племянницы. Хотя Ольга с Даником больше не разговаривала, отец продолжал поддерживать с ним отношения, наводил мосты, пытался их помирить или как-то договориться, но из этого ничего не вышло.

Когда годы спустя Россия, наконец, открылась, Даник вдруг снова передумал, подписал согласие и сам уехал в Америку примерно в одно время с Ольгой, однако их отношения так и не наладились.

* * *

После разговора с Безруковым я позвонил Данику в Детройт, где он теперь обитал. После смерти отца я был единственным в семье, кто с ним еще разговаривал.

– Скажи, Даник, ты в 1982 году говорил с Дубининым о папе? – спросил я.

– Было дело.

– И рассказал ему, как мы с папой работаем на ЦРУ?

– Что-то в этом духе.

– Как ты мог? Ведь его тогда чуть не посадили!

– Ну, это не входило в мои планы. Я только хотел помешать им уехать. Твой папа сказал мне, что ты раскрутил какие-то могущественные силы и вся семья скоро получит выездные визы, несмотря на все мои возражения. И я подумал: «Ну, погодите! Я найду на вас управу!» Куда мне еще было идти?

– И ты выдумал историю про ЦРУ?

– Вы не оставили мне другого выбора. Я воспользовался правом на самооборону. Скажи мне, что я был неправ.

Я повесил трубку. Больше мы с ним не разговаривали.

* * *

После беседы с Дубининым капитан Безруков стал действовать по всем правилам оперативной науки – как учили в Школе им. Дзержинского. Он начал с того, что зарегистрировал ДОР – «оперативное дело» – под кодовым названием «Рецензент», которое также стало оперативным псевдонимом моего отца. Затем он «пробил объект по учетам», т. е. направил запросы об отце во все картотеки КГБ: не фигурирует ли он в какой-нибудь другой разработке и не является ли сам агентом, не имеет ли судимостей, связей с политическим руководством и т. д. Он также разослал запросы о Нике Данилове.

– В те времена не было компьютеров, – пояснил Безруков. – Данные хранились в картотеках и обрабатывались вручную, поэтому на ответ уходило несколько дней.

Тем временем Сергей начал читать ДОУ (учетное дело) отца. Из него он узнал, что его объект родился в 1918 году в Украине, в семье учителей. В 1923 году семья переехала в Москву в ходе послереволюционной миграции евреев из местечек в столицы. Когда в 1941 году Гитлер напал на СССР, Давид Гольдфарб учился на последнем курсе медицинского института и ушел на фронт военным врачом прямо со студенческой скамьи. В 1943 году в Сталинграде он был тяжело ранен; осколок немецкого снаряда угодил ему в колено, и ногу пришлось ампутировать. Позже, в том же году, еще находясь в госпитале, он вступил в партию. Вернувшись в Москву, 25-летний ветеран занялся медицинскими исследованиями и вскоре защитил диссертацию по микробиологии. В 1945 году он женился; его сын Александр, то есть я, родился в 1947 году, а дочь Ольга – в 1952 году. К 1960 году Давид Гольдфарб был уже профессором микробиологии, одним из основоположников новой области – генетики бактерий. Какое-то время у КГБ не было к нему претензий, его даже выпускали в научные командировки за границу, что свидетельствовало о полной политической благонадежности. Он посетил Лондон, Париж и США.

Политические проблемы у профессора Гольдфарба начались в 1970 году из-за сына, который только что окончил биологический факультет МГУ и начал работать в Институте атомной энергии им. Курчатова. Младший Гольдфарб увлекся запрещенной литературой, связался с диссидентами, оказался в ближнем кругу академика Сахарова, общался с западными корреспондентами и т. п. Естественно, с таким сыном о заграничных поездках старшего Гольдфарба не могло быть и речи. Постепенно отец вошел в круг знакомых сына. Однако сам он не занимался активной антисоветчиной, кроме чтения запрещенной литературы. В 1973 году младший Гольдфарб подал заявление на выезд в Израиль и в 1975-м уехал. Старший Гольдфарб был допрошен по делу Щаранского в 1978-м, а в 1979-м вышел на пенсию и вместе с женой и дочерью подал заявление на выезд. Его просьба была отклонена со ссылкой на его участие в секретной программе под названием «Плазмида» – загадочный термин для Сергея.

– Я также почитал твое дело, которое пришло из архива Пятого ГУ, – продолжил Сергей за пивом и бутербродами, заготовленными в холодильнике. – Я никак не мог понять, почему ты и вся ваша семья вообще пошли против советской власти. Твой отец – заслуженный человек, ветеран войны, член партии, профессор. Прекрасная квартира, машина, дача. Поездки за границу. Твоя сестра – врач. Ты окончил МГУ, работаешь в Курчатовском институте, живешь в кооперативной квартире, которую купил тебе отец. Ты упакован! А я, твой ровесник, не могу и мечтать о такой жизни, пока не стану генералом. Я живу с беременной женой в одной комнате в коммунальной квартире, с одним сортиром на три семьи. И при этом я защищаю систему от вас! Почему? Чего еще тебе не хватало?

– Может, свободы, – сказал я не очень уверенно.

– Да-а, свободы, – Сергей оглядел комнату. – У меня теперь свободы вагон и маленькая тележка! – он сказал это таким тоном, что на мгновение я почувствовал себя виноватым.

* * *

Спустя несколько дней стали приходить ответы на запросы Сергея. Первым откликнулось Второе ГУ – контрразведка. Сергею позвонил полковник по имени Александр Хлопьянов и спросил, почему он интересуется Даниловым. «Это мой объект, – сообщил Хлопьянов. – Зайди ко мне, нужно поговорить».

– Хлопьянов заявил, что Данилов – установленный агент ЦРУ в Москве, – торжественно объявил мне Сергей.

– Что это значит? Откуда он знал? – удивился я. – Я очень хорошо знаю Ника. Он говорит, что никогда не работал на ЦРУ. И я ему верю.

Сергей только ухмыльнулся:

– Ну, так он тебе и признался! Послушай, если Второе ГУ говорит «установленный», а не «подозреваемый», это значит, что есть неопровержимые доказательства.

– Он тебе сказал, какие доказательства?

– Конечно нет, – улыбнулся Сергей. – Такие вещи не разглашаются. Он и сам мог не знать. Может, у них был крот в Лэнгли[42], или перебежчик, который сдал твоего Данилова, или перехват сообщений московской резидентуры ЦРУ – кто знает? Но поверь мне, если Второе ГУ говорит – ЦРУ, значит, ЦРУ.

Хлопьянов велел Сергею держать его в курсе дела, и они распрощались.

– А уже на следующий день я получил удивительный документ по делу твоего отца, который меня просто ошарашил, – продолжал Сергей. – Он пришел из секретариата председателя КГБ, и на нем стояла резолюция самого Андропова! Ты только представь – я, молодой офицер, один из многих тысяч, наткнулся на что-то настолько важное, что находится на контроле самого председателя КГБ! Может, это какая-то сверхсекретная операция – откуда мне знать? Я сидел с разинутым ртом и не знал, что делать.

Это было письмо на имя Андропова от вице-президента Академии наук, академика Овчинникова, датированное серединой февраля 1982 года. Овчинников просил Андропова разрешить профессору Гольдфарбу выехать на постоянное жительство за границу «ввиду его прошлых заслуг перед страной и вклада в советскую науку». Овчинников заверял Андропова, что Гольдфарб не участвовал ни в каких секретных исследованиях и нет никаких уважительных причин для его задержания. На письме рукой Андропова было написано: «Не возражаю».

Я не верил своим ушам: все совпало! Примерно в это же время Овчинников сказал отцу, что пытался ему помочь «на самом высоком уровне». То же самое он писал в письмах западным коллегам. Рассказ Сергея был подтверждением, что Овчинников говорил правду, и одновременно доказательством, что и Сергей не врет.

Для Сергея письмо было совершенно поразительным в трех отношениях. Овчинников, будучи членом ЦК КПСС, мог, конечно, напрямую обращаться к Андропову – но зачем ему понадобилось вступаться за рядового профессора, одного из многих тысяч в Академии? Личный интерес тут едва ли был замешан – к председателю КГБ с личными просьбами не обращаются. Такое обращение и, тем более, такая резолюция должны были иметь вескую официальную подоплеку, о которой в письме ничего не говорилось.

Во-вторых, в письме однозначно указывалось, что Гольдфарб не имел отношения к государственной тайне, и Овчинников, видимо, знал, что говорил. Более того, Андропов с этим согласился! А как же секретная программа «Плазмида», которая послужила причиной отказа в выездной визе? И, в-третьих, почему указание председателя КГБ до сих пор не выполнено? Ведь прошли уже почти два месяца, а Гольдфарб все еще в Москве! Резолюция Андропова была равносильна приказу, и теперь, когда дело Гольдфарба было в руках Сергея, он должен был исполнить его, то есть обеспечить немедленный отъезд «объекта» и его семьи.

– Я до сих пор не понимаю роль Овчинникова в этом деле, – продолжал Сергей. – Может, ты мне объяснишь?

– Овчинников был главным в программе биологического оружия, как Королев в ракетной отрасли, а Курчатов в атомном проекте, – сказал я. – А Андропов курировал эту программу в Политбюро. Видимо, Овчинников объяснил Андропову, что ситуация вокруг моего отца привлечет внимание на Западе к работам, которые СССР старается скрыть. А Андропов согласился с этой логикой.

Сергей задумался.

– Но тогда, значит, в контрразведке было другое мнение насчет твоего отца, – наконец, сказал он. – И оно должно было иметь под собой серьезные основания, если они решили не выполнить приказ Андропова. В общем, это многое объясняет. А что такое «плазмида»?

– Это такая цепочка ДНК, замкнутая в кольцо, – объяснил я. – Используется в генной инженерии.

– Мне этого не понять, но звучит внушительно. Значит, твой папа все же чем-то таким занимался?

– Ничем он не занимался. Иначе Овчинников не стал бы за него просить.

Сергей покачал головой, и лицо его приобрело недоверчивое выражение скептического опера.

* * *

Пока Сергей ломал голову над тем, как ему поступить с резолюцией Андропова, ситуация еще более запуталась. Ему опять позвонил начальник Первого отдела ИОГЕНа и сказал, что новый директор института, профессор Алексей Созинов, срочно ищет встречи с КГБ – и снова по поводу Гольдфарба! Вооружившись пропуском в Институт генетики – у него были пропуска во все подведомственные ему институты, – Сергей пошел к Созинову.

– Вчера ко мне приходил Гольдфарб, – начал Созинов, – и принес вот это, – он показал Сергею заявление: «Прошу оформить меня в институт на должность консультанта с 1 мая 1982 года».

– Я, конечно, знаю распоряжение КГБ не брать на работу людей в статусе Гольдфарба; я имею в виду, что ему отказано в выезде в Израиль, – продолжал Созинов. – Но дело в том, что сегодня утром мне позвонил вице-президент Академии наук Овчинников и приказал взять Гольдфарба. Я напомнил ему директиву КГБ, а он разозлился, повысил голос и сказал, что если я немедленно не оформлю Гольдфарба, то могу забыть о валютном финансировании института на следующий год. И что же мне делать? – Созинов развел руками. – У меня противоречивые указания от КГБ и от президиума Академии.

Сергей сделал вид, будто ему известно что-то такое, чего не знал его собеседник, и важно сказал: «У КГБ нет возражений против приема Гольдфарба на работу», – а сам подумал: «Черт знает что происходит! Пора сообщить об этом начальству».

* * *

Заместитель начальника Московского управления, генерал-майор Новицкий заметно разволновался.

– Это серьезное дело! – воскликнул он. – Это важнoe дело, если о нем знает сам председатель! У нас давно не было таких дел! И ты, сынок, правильно поступил, что приказал взять этого типа в институт. Потому что я боюсь, что контрразведка его у нас перехватит. Держу пари, Хлопьянов уже бегает, добивается, чтобы ему отдали твоего «Рецензента». Но если он будет оформлен в Институт генетики, то другое дело: это на 100 % наша территория!

– A что мне делать с резолюцией председателя? – поинтересовался Сергей. – Он ведь приказал выдать Гольдфарбу визу.

Новицкий почесал в затылке:

– Это тонкая ситуация, – он поднял трубку. – У шефа есть для меня пятнадцать минут? Есть срочное дело.

Они поднялись на пятый этаж и оказались в приемной начальника Московского управления, генерала Виктора Алидина. «Виктор Иванович вас примет», – сказала секретарь.

Алидин, низкорослый, тучный мужчина с бычьей шеей, зачесанными назад волосами и свирепыми бровями над пронзительными глазками, сидел за столом в штатском. Сергей встал по стойке смирно и отдал честь.

– Входи, Владимир Иванович, – сказал Алидин хриплым низким голосом. – Как твои дела? – и в сторону Сергея: – А это кто?

– Капитан Безруков, товарищ генерал-полковник! Третий отдел, шестая служба, – отрапортовал Сергей срывающимся голосом. Подумать только, ведь это сам начальник управления!

– Вольно! – промычал Алидин.

Новицкий кивнул Сергею, и тот, сдерживая волнение, изложил суть дела «Рецензент».

– Мы опасаемся, что Второй главк может забрать у нас это дело, – сказал Новицкий. – Они разрабатывают этого цэрэушника, но Хлопьянов признался капитану, что, кроме Гольдфарба, у них на него ничего нет.

– Забрать? Это мы посмотрим, – прорычал Алидин.

В иерархии КГБ глава Московского управления был равен начальнику центральной контрразведки, и было ясно, что Алидин без боя «Рецензента» не отдаст.

– И еще этот Овчинников из Академии, – продолжал Новицкий. – Где это видано – выпускать предателей за их прошлые заслуги?

Не волнуйся, разберемся, – объявил Алидин. – Я переговорю с председателем. Свободны!

Через два дня Сергей получил указание продолжать разработку совместно со Вторым ГУ, поделив работу: Хлопьянов сосредоточится на Данилове, а Безруков – на Гольдфарбе. Директиву Андропова о выдаче Гольдфарбу выездной визы можно не выполнять.

Глава 17. Граф Монте-Кристо

Оперативный план по «Рецензенту», утвержденный начальством, состоял из трех частей: выявление контактов и связей объекта, внедрение агентов в его ближайшее окружение и развертывание технических средств наблюдения. Сергей довольно быстро установил около двухсот связей отца, из которых около семидесяти имели учетные досье – ДОУ – в различных подразделениях КГБ, однако ни один из них, кроме Данилова, не был объектом активной разработки. Изучив все эти дела, Сергей не нашел ничего, заслуживающего внимания.

Среди контактов «объекта» были около десятка тайных осведомителей КГБ, в основном из числа сотрудников ИОГЕНа, но ни один из них в конце концов не предоставил важной информации – за исключением одного, который, по словам Сергея, оказался «совершенно бесценным источником». Увы, Сергей не смог назвать мне его имени.

– Понимаешь, в наших оперативных документах агенты, как и «объекты», фигурируют под кодовыми именами, – объяснил Сергей. – Хотя я был основным потребителем информации этого парня, я никогда с ним не встречался; у него был свой постоянный куратор, который получал от него информацию. Конечно, тогда я знал его имя, но сейчас уже не помню. Могу только сказать, что это тоже был микробиолог, с которым вы вместе учились или работали, и твой отец познакомился с ним через тебя. Когда ему поставили задачу приблизиться к объекту, это было совсем несложно. Он просто пришел к твоему отцу домой, чтобы узнать, как у тебя дела. Тот тут же предложил ему написать тебе записку и намекнул, что у него есть безопасный способ переправить ее в Нью-Йорк.

Рапорт Сергея о внедрении агента, который смог установить со мной связь, был воспринят начальством как оглушительный успех. Вскоре агент сообщил, что «безопасным способом» переписки со мной была почта Ника Данилова, и даже принес ответное письмо, в котором я благодарил его за визит к родителям, которые, как я знал, чувствовали себя довольно одиноко. Вскоре отец познакомил его и с самим Даниловым.

Сергею не нужно было называть мне имя агента; я сразу понял, что это был Вася В. – мой старый друг и коллега! У нас был один и тот же научный руководитель – Хесин, и мы два года работали бок о бок в одной лаборатории. В конце концов Вася защитил кандидатскую, а я бросил науку и занялся политикой. И вот сорок лет спустя я узнал, что мой добрый друг доносил на моего папу в КГБ!

Сомнений тут быть не могло. Вася был единственным из моих бывших друзей, кто регулярно посещал родителей, когда я эмигрировал, – он появился у них как раз в 1982 году и не пропадал до их отъезда! Кроме Васи, папа никого не знакомил с Ником Даниловым. Кроме него, никто больше не переписывался со мной через Ника. После рассказа о походе Овчинникова к Андропову рассказ об агенте был вторым подтверждением того, что Сергей говорит правду.

На мгновение я снова ощутил злорадство графа Монте-Кристо, который узнал имя еще одного виновника своих злоключений, но оно быстро сменилось глубокой печалью. Если действия Дубинина и моего шурина полностью соответствовали моему представлению об их низкой натуре, то разоблачение Васи стало для меня настоящим ударом: ведь я считал его другом и хорошим человеком, доверял ему и был благодарен за то, что он присматривал за моими стариками.

Моя сестра Ольга вспомнила день, когда Вася впервые появился в их квартире: «Он сидел на диване, когда я вошла в комнату. Папа нас познакомил. Помню, он был высок, красив, с ухоженной бородкой и рассказывал о новом американском генноинженерном инсулине, который неплохо было бы получить для папиного диабета. На его лице было искреннее беспокойство; я почувствовала моментальную симпатию. Он был именно тем, в ком нуждались мама и папа – они ведь так по тебе скучали».

* * *

Где-то в начале 1983 года, то есть примерно через восемь месяцев после того, как Сергей начал расследование «Рецензента», я получил письмо от Васи через Ника Данилова. Вася писал, что в институте, где он сейчас работает, ему «поручили провести некоторые прикладные исследования»[43], для которых ему необходим некий биологический препарат из США, «челночный вектор[44]» – вариант плазмиды, используемый в генной инженерии. Я достал с полки каталог Американской коллекции типовых культур[45], набрал номер и начал диктовать заказ. Когда я дошел до адреса заказчика, то дал свой: Кафедра микробиологии Колумбийского университета в Нью-Йорке. Потом, подумав, добавил: «На самом деле заказ не для меня, а для коллеги в Москве». Последовало молчание, а затем я услышал: «Мы вам перезвоним».

Примерно через час зазвонил телефон: «К сожалению, мы не можем принять ваш заказ, потому что этот материал относится к категории двойного назначения и запрещен для экспорта в страны Восточного блока». Пришлось написать Васе: «Поскольку я чту Уголовный кодекс, то, увы, не могу выполнить твою просьбу. В качестве компенсации посылаю книжку Оруэлла „1984“».

Через несколько дней мне позвонили: «Мы из госорганов и хотели бы с вами поговорить».

На следующий день на пороге моей лаборатории появились официально одетые мужчина и женщина, показали внушительные удостоверения и сказали, что это касается заказа на плазмиду, который я пытался разместить в микробной коллекции. Я объяснил, что произошло.

Они спросили, как я связываюсь со своим московским коллегой. Я рассказал о почтовом канале Ника Данилова.

– Не могли бы вы назвать нам имя вашего коллеги? Или, может быть, представить нас ему? Может, он согласится на встречу с нашим представителем в Москве, конечно, строго конфиденциально?

– Сожалею, но я не могу вам его назвать.

– Могли бы вы объяснить почему?

– Видите ли, у диссидентов и отказников в Москве есть абсолютное правило не иметь ничего общего с вашей организацией, при всем к вам уважении. Вы попытаетесь завербовать моего друга, и в конце концов это выйдет наружу. Последнее, что нам нужно, – это обвинения в шпионаже.

– Понятно. Но могли бы вы хотя бы сказать, в каком институте он работает? Нам нужно знать, где проводятся такие исследования.

– Это пожалуйста. Институт микробиологии Академии наук.

Они попрощались и ушли.

Теперь, узнав от Сергея, что в лице Васи я фактически напрямую переписывался с Конторой, я понял, какой катастрофы мне тогда удалось избежать. На самом деле даже не одной, а сразу двух катастроф.

Если бы я не сообщил в микробной коллекции, что заказ предназначен для России, то получил бы плазмиду, и благополучно отправил ее в Москву, и тем самым помог бы КГБ украсть запрещенный материал. Еще хуже было бы, если б я раскрыл цэрэушникам имя Васи; они стали бы его вербовать с моей подачи, дав в руки КГБ прямые доказательства, что все мы – Ник Данилов, мой отец и я – работаем на ЦРУ. Чудом пронесло!

– Скажи, Сергей, это была твоя идея – запросить у меня биологический препарат в 1983 году? – спросил я.

Он понятия не имел, о чем я говорю.

– Наверное, это был Хлопьянов, – сказал он после того, как я объяснил. – Блестящая идея. Я же тебе сказал, что наша контрразведка знала, что делала.

* * *

После разговора с Безруковым я много думал о Васе. Я уверен, что доносить на отца не доставляло ему никакого удовольствия. Я пытался представить, как его завербовали, и решил, что это произошло в первый год его работы в лаборатории, когда с ним случился нервный срыв, а я помогал вытащить его из психушки. Слабый человек, не слишком уверенный в себе и легко уязвимый, он приехал в Москву из провинциального городка, чтобы поступить в аспирантуру. Его мечтой было стать хорошим ученым. Вероятно, именно так его и сломали, пригрозив разрушить карьеру, выслать из Москвы, отправить обратно в родную Тмутаракань.

В сюжете «Жизни других» Штази вербует подругу главного героя, угрожая разрушить ее карьеру. Столкнувшись с неминуемым разоблачением, не в силах вынести позора, она выбегает на улицу и гибнет под колесами несущегося грузовика. Когда я пишу эти строки, Васе уже за семьдесят, он живет в Подмосковье; кто знает, как он отреагирует на разоблачение?

А может быть, он раскаялся и, подобно Сергею Безрукову, будет готов все рассказать, облегчить душу?

В конце концов я разыскал адрес его электронной почты и написал ему. Дело было уже во времена пандемии ковида-19.

«Привет, Вася!

Это Алик Гольдфарб.

Надеюсь, ты уберегся от вируса и это письмо застанет тебя в добром здравии.

Наконец-то, на старости лет я собрался написать книгу про своего папу и хотел бы расспросить тебя про дела давно минувших дней. Если ты не против того, чтобы со мной поговорить, то отзовись, пожалуйста.

А если не хочешь, то тоже дай знать.

Всех благ!»

Он ответил мне одной строчкой: «К сожалению, увы, не смогу. Привет. Здоровья тебе».

Тогда я отправил ему часть рукописи, где рассказывалось, как Безруков его мне раскрыл. И приписал: «Вот для ознакомления три главы. Если решишь отреагировать, дополнить, исправить, то буду благодарен. Успехов».

Он мне не ответил.

Ну что ж, значит, не хочет признаваться и каяться. В память старой дружбы у меня рука не поворачивалась сделать ему, как говорят в тюрьме, «предъяву». Но моя сестра Ольга накричала на меня по телефону: «Опять твое всепрощение! Тоже мне, князь Мышкин. Он папу нашего не пожалел, чуть его в тюрьму не упек. Эти люди – не люди. Их надо искоренять, как класс. Ты чудом, случайно раскрыл стукача и бережешь его чувства – как тебе не стыдно? За ушко его и на солнышко!»

Пока я писал книгу, прошло несколько лет, а я все еще колебался, позорить ли мне имя старого друга. И тут началась война в Украине, разом разрешив мои сомнения. Произошедшее моментально отбросило все стандарты на полвека назад; аннулировало сроки давности, вернуло мне ощущение тотальной конфронтации с Конторой. Ольга права: эти люди не заслуживают снисхождения. КГБ есть КГБ, а Вася – их человек; «за ушко его и на солнышко!» И я все-таки решил назвать его по имени (см. указатель имен).

* * *

Следующим этапом в следственном деле «Рецензент» была установка «техники».

– В смысле, прослушки телефона?

– Да нет, телефон – рутинная вещь, – улыбнулся Сергей. – Это мы сделали с первого дня. Но все в Москве знали, что мы слушаем телефоны, так что это не слишком информативный метод. Нам нужно было слушать разговоры в квартире, в каждой комнате и с высокой чувствительностью.

«Объект» занимал трехкомнатную квартиру на втором этаже двенадцатиэтажной башни в жилом комплексе Академии. Изучив план здания, Сергей вместе со специалистом из 12-го отдела КГБ[46] определили, что лучше всего ставить технику через потолок, из квартиры сверху. Там жил еще один академик, химик Игорь Васильевич Петрянов-Соколов.

Я его помнил со школьных лет и очень гордился знакомством, потому что он был главным редактором научно-популярного журнала «Химия и жизнь», которым увлекались советские школьники. Жена Игоря Васильевича дружила с моей мамой. Своим высоким положением Игорь Васильевич был обязан участию в разработке советского атомного оружия в 1940-х годах.

За советом, как найти подход к Игорю Васильевичу, Сергей обратился к сотруднику КГБ Николаю Белоусову, работавшему под прикрытием в Президиуме Академии.

– Нет ничего проще, – сказал Белоусов. – Этого академика я хорошо знаю; он сочтет за честь помочь органам.

Белоусов устроил встречу, и Сергей попросил Петрянова-Соколова предоставить КГБ квартиру на несколько часов, якобы для того, чтобы понаблюдать за встречей двух подозреваемых во дворе под его окнами. Операция состоялась в одну из суббот июня 1982 года, когда, судя по телефонным разговорам, отец собирался везти всю семью на дачу. Академик отдал Сергею ключи от квартиры, а сам с женой отправился в гости. Всего в операции участвовали 13 человек: трое техников из 12-го отдела, которые устанавливали оборудование; двое оперативников, прикрывавших подходы к квартире; связист с рацией на связи с Сергеем, сидевшим в машине внизу; двое водителей и группа наблюдения из четверых человек, которые прикрывали дачу на случай, если кто-то решит неожиданно вернуться в город.

Когда несколько лет спустя мои родители покидали Россию и мама пошла прощаться со своей подругой с третьего этажа, та шепотом призналась, что КГБ подслушивал отца из ее квартиры, как она выразилась, «с согласия моего дурня» – третье стопроцентное подтверждение, что Сергей Безруков рассказал правду.

Не прошло и двух недель после установки «техники», как начала поступать бесценная оперативная информация. На встрече в квартире Гольдфарба Ник Данилов попросил профессора помочь ему собрать информацию для статьи о ситуации в советской биологической науке. На следующей встрече присутствовал и агент Вася, которого профессор попросил помочь Данилову с проектом. В следующий раз, когда они встретились, Вася рассказал Нику множество пустяков, слухов и анекдотов, которые давали общую картину советской биологии. К следующей встрече Вася обещал принести дополнительный материал, который, по его словам, Нику будет весьма интересен.

– Итак, у нас были агентурные данные, подтвержденные техникой, – подвел итог Сергей, – неопровержимые доказательства того, что наш осведомитель был завербован профессором для участия в сборе разведывательной информации и передаче «установленному» агенту ЦРУ. Другими словами, твой отец выступал здесь как руководитель шпионской группы!

Сергей представил доклад начальству, и на следующий день в кабинете главы Московского управления состоялось оперативное совещание.

– Великолепно, – рычал довольный Алидин. – Мы возьмем их с поличным, при передаче материала. Готовь операцию, капитан!

– Но, увы, операция не состоялась, – с грустью в голосе закончил Сергей. – На нее наложило вето Второе ГУ.

Спустя 28 лет он все еще переживал, что его лишили заслуженного триумфа:

– Ты только представь, мы могли бы взять с поличным целую разведгруппу, включая гражданина США без дипломатического прикрытия. Даже в Центральном аппарате такое происходило не каждый год, а для Московского управления вещь вообще неслыханная!

Генерал Алидин был в ярости. Несколько раз он пытался добиться отмены запрета на операцию, но безуспешно. К тому времени Андропов уже не был главой КГБ, а у Алидина не было таких же хороших отношений с новым председателем. В апреле 1983 года Сергея перевели в разведку, и он перестал вести дело отца. О том, что Данилова в конце концов арестовали и обменяли, а Гольдфарба добавили в придачу, он узнал, находясь в Берлине, в 1986 году.

Сергей закончил свой рассказ. За окном темнело, и мне нужно было уезжать. Я был благодарен ему за информацию, которая заполнила много пробелов в семейной истории, а также за эмоциональный трепет от того, что я на мгновение ощутил себя графом Монте-Кристо. Но сам Сергей был явно разочарован. Он все еще жил делом «Рецензент» и надеялся получить от меня ответы на мучивший его вопрос: почему Второе ГУ запретило реализовать столь блестящую разработку, а три года спустя Данилова все-таки арестовали? Версия, что начальство «берегло Данилова для обмена», была чистой его догадкой, в которую он сам не слишком верил.

Он так и не поверил моим заверениям, что мой отец не был агентом ЦРУ, а все, что с ним произошло, – это комедия ошибок. Безруков верил в непогрешимость Второго ГУ. Он мне так и сказал, когда вез меня в аэропорт: «Представь себе зеркальную ситуацию, что американский профессор-коммунист собирает научную информацию для какого-нибудь корреспондента ТАСС, который работает на нас. По всей совокупности фактов и ты, и твой отец, и ваш Данилов работали на ЦРУ, что бы ты ни говорил».

Чтобы переубедить его, мне потребовалось бы написать целую книгу – эту книгу, которую я писал пятнадцать лет. А я опаздывал на самолет.

Часть V. Посрамление сотрудника таможни

Глава 18. Опять Юрий Анатольевич

Летом 1982 года, когда Овчинников сообщил отцу, что ничего не смог сделать и умывает руки, мы, конечно, не знали, что папа на волосок от ареста. Mы тогда решили принять предложение Юрия Анатольевича, прекратить мою кампанию и ждать лучших времен. Отец написал заявление на прием в ИОГЕН консультантом. Мне пришлось согласиться с тем, что Овчинников помогает ему не на словах, а на деле, ибо мой отец был единственным отказником, который продолжал работать в академическом институте.

В ноябре 1982 года умер Брежнев, и Андропов стал Генеральным секретарем. Андропов в Кремле, Рональд Рейган в Белом доме, Щаранский в тюрьме, Сахаров в ссылке, а советские войска в Афганистане – неудачная позиция, чтобы начинать новую шахматную комбинацию.

* * *

Между тем мы с Валей переехали из Мюнхена в Нью-Йорк, где я получил лабораторию на кафедре микробиологии Колумбийского университета. Провал плана по вызволению отца с помощью Овчинникова, переезд на другую сторону океана, культурный шок от Нью-Йорка – все это в совокупности привело к полному изменению моего мироощущения: неожиданно для самого себя я стал избегать политики и вообще всего, что связано с Россией. Мне стало в тягость не только общаться, но даже думать по-русски. На Манхэттене к моему приезду уже обосновались мои старые московские друзья, включая Козловского и Комара с Меламидом, но я мало общался с русской компанией. Даже в Москву я звонил через силу. Казалось, все, что было связано с жизнью в Старом Свете, вдруг потускнело, как будто в этой части моей памяти перегорел свет и не было ни времени, ни потребности бежать в магазин за пробками.

Печальным следствием такого состояния души стал распад моего брака с Валей; прожив вместе десять лет, мы разошлись через несколько месяцев после переезда в Нью-Йорк. История о том, как и почему наша любовь, выдержавшая перегрузки диссидентства и эмиграции, не смогла справиться с испытанием Америкой, заслуживает отдельной книги. Расставшись со мной, Валя не прижилась на Манхэттене и, переехав через некоторое время на другую сторону Гудзон-реки, обосновалась в исследовательском отделе одной из фармацевтических корпораций Нью-Джерси. Не прошло и двух лет, как у нее родилась дочь, вторая Маша Гольдфарб (увы, не моя), и ее жизнь вошла в жесткое русло одинокого материнства, которое даже в Америке – подвиг. После нашего расставания Валя тоже оказалась в той части моего сознания, где перегорели пробки, а когда там вновь зажегся свет, все это уже было историей. Так моя милая Валентина, которая живет в полутора часах езды от Нью-Йорка, навсегда осталась для меня в заокеанской жизни, в которой мы были молоды, красивы и до гроба преданы друг другу на зависть соперникам и на страх врагам.

Оставшись один, я совершенно американизировался и погрузился в новую жизнь; мне не с кем было говорить по-русски, я набрал себе полностью американскую лабораторию и завел американскую подругу. 4 июля 1983 года, в моей квартире, на 21-м этаже университетского здания над величественным Гудзоном, праздновали американский День независимости: шампанское, принесенное университетским народом, лилось рекой, по Гудзону проплывал парусник, на нем развевался американский флаг, а на кухне два моих аспиранта – один из Китая, а другой из штата Колорадо – пытались найти общий язык за бутылкой водки – единственным, что напоминало в тот день о России.

* * *

Однако Юрий Анатольевич Овчинников оказался упорнее, чем мы думали. Он вновь объявился в феврале 1984 года, через неделю после смерти Андропова и назначения Константина Черненко Генсеком. Овчинников позвонил отцу и пригласил срочно зайти в Президиум, где ошарашил его следующим монологом: «Давид Моисеевич, я хочу вновь заняться вашим делом. Как я ожидал, возникла благоприятная ситуация. Ваш сын тоже правильно сделал, что сбавил тон, это заметно. Но давайте с вами договоримся: если вас отпустят, то вы позаботитесь о том, чтобы конструктивная роль Академии наук в этом вопросе не осталась незамеченной».

При этом Овчинников держался совершенно непринужденно, будто ничего экстраординарного не происходило и речь шла не об отмене решения на высшем уровне страны, а о рутинной академической интриге. Он объяснил, что в июне в Москве должен состояться европейский биохимический конгресс. «Руководство придает этому большое политическое значение, ибо Конгресс должен стать признанием советской биологии в мире. Я председатель оргкомитета, но у нас возникли проблемы: люди отказываются приезжать, в основном из-за Сахарова, ну и многие из-за вас. По Сахарову мы, увы, ничего сделать не можем, но в вашем случае есть шансы на успех. Так что давайте – услуга за услугу. Мы поможем вам, а вы нам».

– Ах, боже мой, какой либерал! – сказал я, услышав рассказ отца. – Ладно, передай ему, что если он тебя выпустит, то я обязуюсь всему свету раструбить, что Юрий Анатольевич – надежда русской демократии. Надеюсь, Сахаров меня простит. Но только: утром стулья, вечером деньги.

А еще через пару недель – победа! Овчинников снова позвал отца в Президиум, где завел в офис к президенту Академии Александрову, моему бывшему директору в Курчатнике. Нужно побывать в Президиуме АН СССР, чтобы представить себе эту обстановку: мраморная лестница, ведущая в зал с зеркалами и огромными хрустальными люстрами, оставляет у посетителя ощущение, что он явился на аудиенцию в Версаль времен расцвета Бурбонов. Мой отец, цокая костылями по зеркальному паркету, входит в гигантский кабинет, и там, под классическими полотнами в золоченых рамах, Александров и Овчинников торжественно объявляют, что ему и его семье разрешен выезд из СССР. На следующий день отец получил открытку с приглашением в ОВИР «по вопросу вашего выезда».

И тут же все западные станции сообщили: микробиолог, профессор Гольдфарб, которому много лет отказывали в визе по соображениям государственной безопасности, получил разрешение на выезд.

– Папа, это ты сообщил корреспондентам, что тебе дали визу? – спросил я по телефону. – Подождал бы, пока она будет у тебя в руках.

– Ничего я не сообщал. Я думал, что это ты, – ответил он.

Мы решили, что это была работа Юрия Анатольевича, – еще одно подтверждение, что мы с ним играем в одни ворота.

И вот, куплены билеты, подписаны доверенности, продана машина, раздарены вещи, сданы внутренние паспорта и получены выездные визы. Выезд назначили на 20 апреля, через пять лет с тех пор, как он подал документы на выезд, и через полтора месяца после того, как Юрий Анатольевич совершил невозможное.

Но не тут-то было.

* * *

Вечером 9 апреля в моей квартире на Гудзоне зазвонил телефон: «Вас вызывает Москва». Я посмотрел на часы: в Москве три часа ночи.

– Привет, у нас новости, – услышал я голос отца в непривычном, чуть растянутом ритме. – У меня были друзья деда Гриши, – произнес он многозначительно.

О чем он говорит, догадаться для меня не составляло труда. Гриша, мой дед по материнской линии, много лет прослужил во внешней разведке НКВД. Во время последней сталинской чистки его арестовали, обвинили в работе на американцев и приговорили к расстрелу. Но расстрелять не успели, поскольку вовремя умер Сталин. Деда выпустили, реабилитировали, и он умер своей смертью в Москве в 1981 году в статусе старого большевика. Арест деда и обыск в нашей квартире был самым ярким воспоминанием моего раннего детства (об этом в главе 1). В общем, эзопов язык отца означал, что к нему приходили из Конторы.

– Папа, те, кто у тебя был, уж точно об этом знают. Что тут конспирироваться? Говори прямо: чего хотели?

– Меня вчера днем отвезли на работу к твоему дедушке, – продолжал отец в том же многозначительном тоне, – и сделали предложение, от которого мне пришлось отказаться. А потом вся компания поехала к нам домой. Вот, только что ушли.

Значит, был обыск – я прикинул время – часов эдак на десять. Это серьезно.

– Ну, и какой результат?

– А результат такой, что мы никуда не едем. И будем продолжать беседы. И вот еще, передай Нику, что дело касается его, ему грозит опасность… – в телефоне что-то щелкнуло и зазвучали частые гудки. Я бросился заказывать Москву, но дозвониться уже не смог.

* * *

«Предупреди Ника», – сказал отец. Но Ник в Москве, значит, он не решается сам ему звонить. И какая опасность может грозить Нику, защищенному американским паспортом? И что за предложение, от которого пришлось отказаться?

Впрочем, через несколько часов все прояснилось: у отца вновь заработал телефон. Очевидно, в Конторе решили, что лучше подслушивать наши разговоры и быть в курсе дела, чем заставлять нас искать альтернативные и, возможно, недоступные для чужих ушей каналы связи. Да и сам отец немного успокоился, перестал говорить эвфемизмами и в подробностях описал мне события предыдущих суток.

Около трех часов дня накануне, через час после того, как от него ушел Ник Данилов, в дверь квартиры позвонили. Мама открыла. Снаружи стояли трое мужчин.

– Это квартира профессора Гольдфарба? Мы из КГБ. Давид Моисеевич, вам придется поехать с нами.

Для родителей это был случай déjà vu. Тридцать два года назад, когда мне было пять лет и моя мать была беременна моей сестрой, КГБ пришел арестовывать ее отца – моего деда Гришу.

– Я арестован? – спросил отец кагэбэшника.

– Нет. Руководство просто хочет задать вам несколько вопросов. И у меня приказ вас доставить в управление.

Отец подумал, что теоретически он мог отказаться ехать без ордера на арест, но по тону оперативника было понятно, что без него они не уедут. Сопротивляться не было смысла; трое оперов легко могли его вынести на руках. С другой стороны, странный какой-то арест без ордера.

Отец снова попробовал прощупать обстановку:

– А я вернусь домой?

– Честно говоря, я не знаю. Скорее всего, вернетесь, но это не от меня зависит.

Они посадили его в черную «Волгу» и повезли в Московское УКГБ – недавно построенный новый корпус в комплексе зданий Конторы на Лубянке.

* * *

– Присядьте, пожалуйста. Меня зовут полковник Виктор Николаевич Гусев, – сказал один из троих мужчин, ожидавших в кабинете. – Я старший следователь по особо важным делам КГБ СССР, – он предъявил удостоверение. – Я перейду прямо к делу: вы знаете этого человека? – он положил на стол пару фотографий.

– Да, это мой друг Ник Данилов. Очень достойный человек.

– Эти фотографии сделаны сегодня утром. Видите, он входит в ваш дом с пустыми руками, а выходит с портфелем типа «дипломат». Что вы ему дали?

– Я подарил ему два альбома; один по истории Гражданской войны, а другой по русским церквям. Редкие издания. Ну, и сам портфель; он у меня лет десять, чистая кожа – тоже подарок на прощание. Как вы, наверное, знаете, мы собираемся покинуть страну.

– Давид Моисеевич, позвольте мне быть с вами откровенным. Мы знаем, что вы ему дали, и это не книги. Поверьте, мы все про вас знаем.

Гусев процитировал отцу разговоры, которые тот вел наедине с Ником в квартире, и продемонстрировал бумаги, извлеченные из мусорного ящика. – Вы нас недооцениваете, – сказал он. – Мы знаем, что вы передаете Данилову секретную информацию. У нас есть достаточно материала, чтобы отправить вас в места не столь отдаленные. Но я предлагаю вам договориться: вы прямо сейчас позвоните Данилову и попросите его срочно вернуться к вам домой с портфелем и тем, что вы ему дали. Если вы согласны сотрудничать, мы не будем выдвигать против вас обвинений и вы уедете в Америку, как и планировали.

– Полагаю, вы будете ждать Данилова у меня дома?

– Да.

– Нет, я не могу этого сделать. Он мой друг. Как я могу заманить его в ловушку?

– Данилову нечего бояться. Если содержимое портфеля так безобидно, как вы утверждаете, он уйдет домой. В противном случае он будет выслан из СССР. Если вы откажетесь, это будет означать, что вы дали ему то, чего у вас не должно быть. Мы ведь можем провести у него обыск – у него нет дипломатической неприкосновенности, – и все равно найдем то, что вы ему дали, а вы ответите по всей строгости закона.

– Вам прекрасно известно, что никакими секретными материалами я не обладаю, – ответил отец. – Иначе мне не выдали бы визу. И на эту тему имеется экспертное мнение самого вице-президента Академии наук академика Овчинникова. Можете у него узнать.

– Ваша виза аннулирована; ее выдали по ошибке. Так что же в дипломате?

– В дипломате два альбома в подарок.

– Ну что ж, значит, вы не хотите сотрудничать. Боюсь, что придется открывать уголовное дело. Материала у нас предостаточно, – и он постучал пальцем по фотографиям.

– Открывайте дело, – сказал отец. – Я старый еврей на одной ноге, и мне все равно, что вы со мной сделаете. Но, боюсь, хлопот у вас от меня будет больше, чем толку.

– Мы не делаем пустых угроз, – сказал следователь. – Я очень сожалею. Вот ордер на обыск.

Обыск продолжался до поздней ночи.

– Ты много интересного пропустил, – сказал отец. К нему вернулось чувство юмора. – Ты хоть помнишь прошлый раз? Тебе было пять лет.

– Прекрасно помню. Так что же они от тебя хотели на самом деле?

– Я же сказал, чтобы я заманил Ника к себе. И там бы они ему что-нибудь подбросили.

– А на обыске что забрали?

– Все книжки, что ты присылал, и еще коллекцию моих штаммов нашли в холодильнике.

– Каких еще штаммов?

– Бактериальных штаммов для диагностики наследственных заболеваний у новорожденных. Ты же помнишь мою работу? – отец сделал упор на слове «мою», очевидно, для слушателей нашего разговора.

– А почему ты держал их дома?

– Ну, как тебе сказать… – отец замялся. – Я собирался их взять с собой, чтобы продолжать работу. Проблема еще в том, что они были не в обычных пробирках, а в сигаретах.

– Как в сигаретах? – не понял я.

– Ну, бактериальные культуры были нанесены на сигаретные фильтры, высушены и заложены обратно в пачку.

Я слушал и не верил своим ушам. Мой осторожный папа держит замаскированные бактериальные штаммы, чтобы тайком вывезти их за границу! И при этом Ник Данилов выносит из его дома черный дипломат! Могу представить себе сцену на обыске, когда агенты обнаружили пачку сигарет в пластиковом пакете в морозилке. Какой подарок для Конторы! Похоже, отец, получив визу, на радостях сошел с ума и совсем оторвался от реальности, забыл, что пока еще он в конторской вотчине. У меня в голове с бешеной скоростью прокрутились возможные сценарии: может, он решил стать героем и собирался вывезти что-то важное, что получил от своих знакомых в глубинах секретной микробиологии? Или, может быть, он в контакте с тем диссидентом, который высылал отчет о катастрофе в Свердловске? История с курчатовским протоколом сошла ему с рук и он решил попробовать еще раз?

– Понятно, – сказал я, хотя мне ничего не было понятно, но говорить об этом по прослушиваемому телефону я не стал.

– В общем, послезавтра меня вызвали на Лубянку, будем объясняться. А сейчас тебе пора спать, – закончил он, будто отправлял меня в постель в детстве.

– Спокойной ночи, папа, – сказал я.

* * *

С утра я разыскал бывшего корреспондента «Ньюсуика» Альфреда Френдли, моего старого приятеля по московским временам, который познакомил меня с Ником Даниловым. После того, как Френдли выслaли из России по делу Щаранского, он некоторое время работал пресс-секретарем у Збигнева Бжезинского в Совете национальной безопасности в администрации Картера. Теперь он сидел без дела и ждал, когда же к власти снова придут демократы. Альфред знал все ходы и выходы в Вашингтоне, и я попросил его сообщить о произошедшем куда следует, чтобы Ника как-нибудь предупредили о возможных провокациях.

– Как ты думаешь, что произошло? У меня будут спрашивать, – поинтересовался Альфред.

– Возможны три объяснения, – сказал я. – Первое – это межведомственная склока. Узнав о визе, полученной столь необычным способом, в КГБ решили, что Академия лезет не в свое дело, и хотят показать, кто в доме хозяин. Во-вторых, мишенью мог быть действительно Ник Данилов, а отец в этом случае играл вспомогательную роль. Ну и в-третьих, может быть, в самом деле отследили какие-то контакты отца в секретных сферах. Об этом мне знать не дано. Но тут есть еще одно осложнение.

И я рассказал ему про штаммы, замаскированные в сигаретах.

– Спасибо, – сказал Альфред. – Я передам в Госдеп.

Как мне рассказал много месяцев спустя Ник Данилов, в тот же день его вызвали в посольство и провели беседу в «пузыре» – звуконепроницаемой переговорной, недоступной для подслушивания. Больше всего его собеседников интересовало, может ли Гольдфарб знать что-либо о советской БО программе.

Через пару дней я снова позвонил отцу.

– Папа, какие новости?

– Был на допросе.

– Тебе предъявили какие-нибудь обвинения?

– Нет, я свидетель.

– По какому делу?

– Разглашение государственной тайны. Мол, мои штаммы могли быть секретными.

– А книжки? Там у тебя достаточно материала на статью за хранение и распространение.

– Об этом речи не шло.

– Ну и что сказали про штаммы?

– Сказали, что отдадут на экспертизу. Еще таскают на допросы всех моих бывших сотрудников.

– А давно эти штаммы лежали у тебя в холодильнике?

– Года два, с тех пор, когда я не уехал в прошлый раз.

«Это значит, когда Овчинников ходил к Андропову», – сообразил я. Мы помолчали. «Судя по всему, – думал я, – штаммы в сигаретах оказались для Конторы полной неожиданностью, а изначальной мишенью был Ник Данилов, вернее – портфель-дипломат, который он вынес из папиной квартиры. Но если так, то почему Ника не задержали на выходе из квартиры с дипломатом в руках? Значит, оперативники прокололись, упустили момент, и им было велено исправить прокол. Вот они и потребовали от отца, чтобы он попросил Данилова вернуть портфель. А отец отказался, думая, что Ника хотят заманить в ловушку, – комедия ошибок! Неужели они действительно думают, что папа – шпион?»

Я был уверен, что Контора слушает разговор в реальном времени, и представил себе оперативника, висящего на «третьей трубке». Текли секунды, а я лихорадочно пытался просчитать ситуацию. От того, что я сейчас скажу, может зависеть жизнь моего отца. Они случайно наткнулись на штаммы и, следовательно, должны, как и я, быть в неведении: то ли штаммы действительно безобидные, то ли отец и вправду вознамерился вывезти что-то секретное, тем более что за ним числился похожий грех со времен курчатовского протокола. Но почему они тогда не арестовали его сразу? Логичный вопрос, который вполне можно задать вслух.

– Папа, если бы у них были к тебе серьезные претензии, тебя бы увезли вместе со штаммами, – сказал я.

– По-моему, они сами не знают, что с этим делать, – папа подтвердил мои догадки. – Хотели устроить провокацию против Ника, а нашли эти дурацкие штаммы. Как говорят, ситуация, деликатная во всех отношениях.

«Деликатная» – значит, отец тоже понимает, что публичный скандал с секретными штаммами может быть еще более нежелателен для СССР, чем утечка самих штаммов – но это в случае, если штаммы действительно безобидные. При этом отец-то знает, что это за штаммы, а я и мои конторские оппоненты можем только строить догадки. Сейчас мой ход. Значит, нужно раструбить тему «секретных штаммов» до небес – другого пути нет. Единственное, что нас может спасти, – это повышение ставок.

– Внимание, информация для того, кто нас слушает, – говорю я торжественно. – Пусть мотает на ус и ведает, что творит. Секретные штаммы – это как раз то, что нужно, чтобы доказать, что СССР нарушает биологическую конвенцию. Особенно после Свердловска. Лучше пусть они оставят тебя в покое, а то вся политика по разоружению вылетит в трубу, уж я об этом позабочусь.

– Но мои штаммы совершенно безобидные, – возражает отец, и по его тону не понять, искреннее ли это возмущение или напускное.

– Безобидные? Тем более, – говорю я. – Вот пусть они и доказывают, что безобидные. В этом случае разоружение еще можно спасти. А Юрию Анатольевичу, когда увидишь, передай, что если тебе суждено стать примером бдительности наших славных органов, то он покатится вслед за тобой. Он и его любимое дело. Он поймет.

После двухлетнего перерыва в российском отделении моего сознания вновь загорелся яркий свет. Забросив лабораторию, я развил лихорадочную деятельность, подключив все свои связи. В Академию опять посыпались телеграммы от нобелевских лауреатов, на этот раз про отцовские штаммы. Биохимический конгресс в Москве оказался на грани срыва. Я ездил из университета в университет, пытаясь организовать бойкот научных контактов с СССР в отместку за конфискацию научных штаммов у профессора Гольдфарба. В журнале «Сайенс» даже появилась карикатура: мой несчастный отец, почему-то с огромными ушами, а перед ним громила с надписью «КГБ», произносящий: «Ну-ка, Гольдфарб, покажи, что у тебя там запрятано?»

Но где-то внутри я понимал, что всего этого недостаточно, что одни лишь вежливые письма научных светил здесь не помогут. Настал момент истины, и пора демонстрировать, что за моими угрозами стоят реальные возможности. Но как это сделать? Одно дело – напугать Овчинникова, что я могу испортить ему репутацию на Западе или сорвать какую-то конференцию. Совсем другое дело – повлиять на какого-то упрямого генерала, который уперся рогом; ведь, по большому счету, для него личные интересы Овчинникова ничего не значат. «Мы не делаем пустых угроз», – сказал кагэбэшник отцу. Значит, надо показать, что мы – тоже. Нужно продемонстрировать, что история с отцом может принести СССР неминуемый и серьезный урон, иначе он действительно может поехать не на запад, а на восток. Настало время переходить от угроз к делу.

И тут я натолкнулся на глухую стену. Мои западные коллеги категорически отказывались сменить вопросительный тон на утвердительный, перейти от озабоченных писем к «оргвыводам» и прямо обвинить СССР в нарушении биологической конвенции. Я хотел, чтобы прозвучали четкие публичные обвинения: мол, ситуация со штаммами Гольдфарба означает, что все, что советская сторона говорит по поводу Свердловска, – вранье, а в портфеле Ника Данилова были боевые штаммы антракса. Пусть СССР доказывает, что это не так.

Но у меня ничего не получалось.

– Пойми, в научном сообществе имеется консенсус: конвенция по БО – священная корова, которую нельзя трогать, – объяснял мне один доброжелательный коллега. – Администрация Рейгана только и ищет повода, как бы самой выйти из конвенции, поэтому любые сомнения в ее соблюдении льют воду на мельницу тех, кто хотел бы, чтобы этой конвенции вообще не было. Вот скажи: Мэтт Мезельсон подписал письмо в защиту твоего отца?

– Подписал.

– Правильно. Потому что если твоего отца не отпускают, то это ослабляет его позиции в спорах с ЦРУ, например, что «желтый дождь» в Лаосе и Камбодже – это вовсе никакой не нервный токсин советского производства, а испражнения тучи насекомых. Вся деятельность Мезельсона построена на том, что и «желтый дождь», и катастрофа в Свердловске – это плод воспаленного воображения ЦРУ. Мэтт будет заступаться за твоего отца, но никогда не подпишется под утверждением, что Советы нарушают конвенцию, – ни он, ни большинство американских биологов[47].

* * *

Помощь пришла с неожиданной стороны. В конце апреля мне позвонил редактор «Уолл-стрит джорнэл» Билл Кусевич: «Я пишу серию статей о советской программе БО, и мне сказали, что у вас есть что сказать на эту тему».

«Интересно, кто его на меня навел? – подумал я. – «Уолл- стрит джорнал» считался рупором непримиримых ястребов в Республиканской партии, а у меня с этим кругом никогда не было никаких контактов. Еще с московских времен мне всегда гораздо ближе была либеральная „Нью-Йорк Таймс“».

Через час я сидел в офисе Кусевича, в здании «Доу Джонс», недалеко от Уолл-стрит. Наконец-то я нашел благодарного слушателя. Билл не скрывал своего взгляда на вещи: СССР вовсю нарушает конвенцию, а американские биологи – мягкотелые либералы, попавшиеся на удочку советской пропаганды. Не стоит и говорить, что Рональд Рейган был для него последней надеждой цивилизации. Имя Овчинникова Биллу было хорошо известно. Юрий Анатольевич был в его глазах исчадием ада, а мой отец, как и Сахаров, – героями в борьбе добра со злом. После политически корректных бесед с академической публикой разговор с Биллом Кусевичем был для меня как бальзам на душу.

Серия из восьми статей Кусевича была опубликована в «Уолл стрит джорнал» в первой половине мая 1984 года. Каждая из них была на полполосы. Помимо интервью с эмигрантами, экспертами по БО, госчиновниками и источниками в разведке, Билл дал волю воображению и постарался создать объемные образы действующих лиц и ощущение интриги, тайны и зловещей опасности, исходящей из глубин «империи зла». Первая статья, «Ведущий ученый на тропе власти», была целиком посвящена Овчинникову. Юрий Анатольевич был представлен в виде почти что сверхчеловека, ученого-монстра из фильма про Джеймса Бонда, антигероя, не останавливающегося ни перед чем карьериста, сочетания таланта, безудержных амбиций, дьявольского обаяния и полного отсутствия морали. Безо всяких обиняков Билл назвал его руководителем тайного советского проекта по созданию смертоносных токсинов и вирусов, «генноинженерной бомбы», которая поставит Запад на колени. Это «один из наиболее опасных людей на Земле», – цитировал Билл источник в посольстве США в Москве. – Когда-нибудь имя Юрия Овчинникова станет не менее известно, чем имена Вернера фон Брауна[48] и Роберта Оппенгеймера[49] – людей, превративших научные открытия в оружие массового уничтожения», – заканчивалась статья.

Вторая статья из этой серии с портретом главного героя посреди страницы называлась «Дверь, захлопнувшаяся перед микробиологом». Наконец-то отцовская эпопея была подана в нужном мне ракурсе. Само ее появление после рассказа о зловещем Овчинникове и рассказа о катастрофе в Свердловске и «желтом дожде» в Лаосе идеально расставляло акценты: «Выдача Гольдфарбу разрешения на выезд и его столь драматичная отмена, не говоря уже об угрозе КГБ предъявить ему обвинения в государственной измене, – серьезное предостережение об опасном военном потенциале советской генной инженерии», – писал Билл.

Заключительная статья содержала рекомендации, как следует изменить оборонную и внешнюю политику США с учетом всего вышеизложенного. Похвалив президента Рейгана и министра обороны Вайнбергера за то, что они, наконец, пересмотрели близорукую политику Никсона, отказавшегося от развития БО в одностороннем порядке, Билл призвал значительно увеличить бюджет Пентагона на исследования в области «противодействия советскому использованию рекомбинантной ДНК в военных целях», после чего дал возможность представителям администрации излить душу по наболевшей теме.

«Советские нарушения, – сказал Биллу директор Федерального агентства по разоружению Кеннет Адельман, – должны напомнить общественности, сенаторам, конгрессменам и нашим союзникам, что процесс контроля над вооружениями без проверки соблюдения соглашений – дело опасное и принесет очень мало или вообще никакой пользы, если обе стороны не будут выполнять своих обязательств». А заместитель Вайнбергера в Пентагоне, Ричард Вагнер, сообщил, что «мы лишь пытаемся восстановить ущерб, нанесенный нашим программам химической и биологической защиты многолетним игнорированием этой проблемы в 70-е годы».

В заключение Билл обрушился на «ученых левых взглядов», которые пытаются «очернить» эти чисто оборонительные намерения Пентагона и обвиняют администрацию в желании начать новую гонку вооружений: «Ведь не существует беглецов из США, рассказывающих о военных разработках в секретных лабораториях… нет в Америке и „желтого дождя” или инцидентов, подобных свердловскому; нет и Давида Гольдфарба, у которого отняли свободу. Призывать Пентагон прекратить исследования – это самое ужасное, что мы можем сделать перед лицом советской угрозы. Как минимум мы должны понимать, куда ведут разработки профессора Овчинникова».

Лучше не придумаешь! Посмотрим, как теперь советская власть станет обвинять отца в попытке вывезти «секретные штаммы».

После выхода заключительной статьи я позвонил в Москву:

– Ну как? Слышали? – я знал, что статьи Билла читали по «Голосу Америки».

– Да, это посильнее, чем Фауст Гете, – сказал отец. – Вся Академия об этом только и говорит.

– Ну, а с тобой-то что? – накануне у отца должен был быть очередной допрос на Лубянке.

– А меня, представь, простили; дело ваше, говорят, закрыто, штаммы оказались для нас неинтересными[50]. Извините за беспокойство.

– А что с визой?

– Вот и я спросил: «А как насчет визы?» А они говорят: «Какой визы? Мы визами не занимаемся. Идите в ОВИР, подавайте снова, если хотите».

– А Юрий Анатольевич?

– Исчез. Не отвечает на звонки. Говорят, ушел в отпуск.

– То есть мы вернулись в исходную точку?

– Выходит, что так, – сказал отец. – После того, что у вас там про него напечатали, к Юрию Анатольевичу соваться бессмысленно. Но ведь могло быть и хуже. В общем, едва ли нам суждено с тобой увидеться.

– Не горюй, папа, – сказал я. – Мы еще что-нибудь придумаем.

– Я просто реалист, – ответил он. – Мне уже 65, как ты знаешь. Кстати, у Хесина диагностировали рак. Он просил передать тебе привет.

* * *

В свете того, что рассказал мне потом Сергей Безруков и что выяснилось о людях Конторы после ее развала, антагонистом Юрия Анатольевича, злым гением моего отца, по всей видимости, был легендарный «охотник за шпионами», генерал Рем Сергеевич Красильников, начальник американского направления центральной контрразведки – Второго ГУ. Это он ставил палки в колеса Овчинникову и два раза добивался отмены папиной визы; это он велел нерадивым оперативникам, упустившим Ника с «дипломатом», вернуть портфель любой ценой. Но он же и не дал Московскому УКГБ арестовать отца в 1982 году и закрыл против него дело в 1984-м, когда выяснилось, что его штаммы не имеют никакого отношения к БО.

Почему? Ответ очевиден: Красильников охотился на Ника; он считал его агентом ЦРУ, но не имел доказательств. При этом ему не нужны были липовые доказательства – он хотел реальных. Он думал, что отец мог быть связующим звеном между Ником и кем-то в недрах советской программы БО, и надеялся накрыть всю цепочку. Отец нужен был ему в Москве, а не в тюрьме или в Америке. И он терпеливо ждал, пока Ник совершит ошибку.

Глава 19. Загадочный инициативник

В конце концов генералу Красильникову удалось заполучить Ника в свои сети, но произошло это не через посредство моего отца, а в ходе совсем другой операции, которая началась вскоре после того, как закончилась история со штаммами. На этот раз Ник оказался жертвой досадного стечения обстоятельств и неуклюжих действий московской резидентуры ЦРУ. До поры до времени эта операция не касалась моего отца, но, в конце концов, она закончилась «последним шпионским скандалом холодной войны» – арестом и обменом Ника и выездом моей семьи.

Все началось в декабре 1984 года с телефонного звонка в московское представительство US News and World Report. Звонивший предложил рассказать о возрождении религиозных чувств среди молодых россиян. Тема заинтересовала Ника, и он пригласил звонившего в офис. Молодой человек в синих джинсах и куртке представился отцом Романом Потемкиным – дьяконом одной из небольших московских церквей. Они пошли прогуляться по заснеженным окрестным переулкам – стандартная предосторожность, ибо офис наверняка прослушивался, – и отец Роман стал рассказывать о вещах, банальных и малоинтересных: об атеистической пропаганде и своекорыстии иерархии РПЦ. В разговоре выяснилось, что новый знакомый Ника отсидел два года по обвинению в незаконной торговле иконами. Он попросил Данилова познакомить его с другими корреспондентами, затем дал свой номер телефона и ушел.

С самого начала молодой человек показался Нику подозрительным. Как всякий корреспондент, он знал, что вступающие с ним в контакт русские бывают только двух категорий, и отец Роман больше походил на провокатора, чем на диссидента. Ник решил больше с ним не встречаться, но через месяц тот снова позвонил и сказал, что пошлет Нику материалы о православной молодежи. Два дня спустя кто-то бросил в почтовый ящик на двери офиса US News большой конверт, адресованный «г-ну Данилову». Ник предположил, что пакет был от отца Романа.

В конверте, однако, не оказалось ничего о православной молодежи; вместо этого в него был вложен другой конверт, адресованный послу США Артуру Хартману. 23 года спустя Ник описал то судьбоносное для него утро в мемуарах, озаглавленных «О шпионах и пресс-секретарях».

Заподозрив неладное и отогнав от себя мысли о тайне переписки, он вскрыл второй конверт. Внутри оказался третий конверт с надписью на русском языке «Мистеру Кейси», то есть Уильяму Кейси – директору ЦРУ. Он открыл и этот конверт; в нем лежало письмо на семи страницах, написанное очень мелким почерком; Ник сразу различил слово «ракеты».

Самое худшее, что он мог сделать в этой ситуации, вспоминал Ник, – это держать письмо дома: ведь если его найдут, то доказать, что он не шпион, будет трудно. Ник показал письмо своей жене Рут, и они вместе стали думать, как быть. Может быть, сжечь письмо? Ведь если это спецоперация КГБ, то в любой момент к ним может нагрянуть обыск – у Ника не было дипломатической неприкосновенности. Можно было пойти официальным путем, т. е. отнести письмо в отдел печати МИД СССР и пожаловаться на провокацию КГБ.

A что, если письмо подлинное? Ведь эта информация может быть важной для национальной безопасности США, подсказывал им патриотический инстинкт. И что будет с автором? Быть может, это ученый-диссидент в недрах советского ВПК, благородный и мужественный человек вроде их друга Давида Гольдфарба. Написав это письмо, автор рисковал жизнью, и доставивший письмо отец Роман, если он не подсадная утка, ведь тоже рисковал. Как Ник мог их выдать? С другой стороны, меньше всего ему хотелось ввязываться в шпионскую историю.

Помучившись сомнениями еще некоторое время, Ник и Рут все же решили рискнуть и передать письмо в посольство. Конверт жег им руки, каждая лишняя минута таила в себе опасность, и они немедленно отправились в посольство в своем красном «Вольво», нервно осматриваясь по сторонам, не видно ли вокруг «наружки» – «Волг» или «Жигулей», с тремя-четырьмя пассажирами. Десятиминутная поездка показалась им вечностью. Наконец, вздохнув с облегчением, они въехали во двор посольства, миновав милиционера в будке.

Пока Рут ждала в машине, Ник поднялся в офис Рэя Бенсона – атташе по культуре. Тот просмотрел письмо, но тоже не мог ничего понять. Ник сказал, что не хочет иметь никакого дальнейшего отношения к этому делу, и Бенсон ответил, что дальше будет разбираться сам.

О том, что дальше происходило с «письмом Данилова» – так ему суждено было войти в анналы американской разведки, – стало известно много лет спустя из воспоминаний Милтона Бирдена, последнего начальника советско-восточноевропейского отдела ЦРУ («Oтдела SE»), озаглавленных «Главный враг. Тайная история последних лет противостояния ЦРУ и КГБ»[51].

* * *

К моменту появления «письма Данилова» у американцев в Москве были полтора десятка агентов-инициативников – тех, кто сам пришел с предложением передавать американцам секретную информацию. Имена некоторых были известны ЦРУ; другие работали анонимно. Это были либо ученые, либо сотрудники госучреждений, в том числе спецслужб, которые по идейным соображениям стремились максимально навредить советскому режиму, помогая противнику. Вступив в контакт с ЦРУ, они, естественно, рисковали головой.

Самой яркой звездой в этом созвездии был Адольф Толкачев (кодовое имя ВЭНКВИШ-VANQUISH) – ведущий конструктор НИИ Радиостроения (НИИРа), разрабатывавшего радиолокационные системы и бортовую электронику истребителей. С 1979 по 1985 год он передал американцам тысячи документов, где было все, что можно было узнать о советской военной авиации. Благодаря этой информации американцы сэкономили на разработках сотни миллионов долларов и смогли создать «стелс-технологию», делавшую мишень (самолеты, корабли, ракеты и т. д.) невидимой для советских радаров.

Мотивация Толкачева, присущая большинству инициативников, была изложена им самим в письме к его американскому куратору:

«…Я могу только сказать, что значимую роль во всем этом сыграли Солженицын и Сахаров, хотя я с ними не знаком. Какой-то внутренний червь стал мучить меня, что-то нужно было делать. Я стал писать короткие листовки, которые планировал отправлять по почте. Но позднее, поразмыслив глубже, понял, что это бессмысленная затея. Устанавливать контакт с диссидентскими кругами, имевшими связи с иностранными журналистами, казалось мне неразумным по причине моего места работы. Я имел доступ к совершенно секретным документам. Достаточно малейших подозрений, и я был бы полностью изолирован или ликвидирован. Таким образом родился план, который я осуществил. Я избрал путь, который не позволяет мне вернуться назад, и я не намерен сворачивать с этого пути».

Полтора года Толкачев часами бродил вокруг американского посольства, ожидая удобного момента, когда можно было бы передать письмо дипломату. В конце концов ему удалось установить контакт, и он стал «самым продуктивным шпионом холодной войны».

После появления Толкачева-ВЭНКВИШа американским дипломатам было приказано оставлять свои автомобили незапертыми, а окна слегка опущенными, чтобы инициативники могли сбрасывать свои материалы «через фрамугу». Таинственный автор письма Ника Данилова, по всей видимости, был очередным инициативником.

* * *

Через час после того как Ник Данилов привез письмо в посольство, в звуконепроницаемом «пузыре» на пятом этаже над ним склонились двое мужчин: глава московской резидентуры Мурат Натырбов и оперативник Майкл Селлерс. Как и Данилов, Натырбов был русского происхождения[52] и свободно владел языком. Несмотря на неразборчивый почерк письма, он смог сделать вывод, что в нем содержались технические сведения о ракетах, однако, будучи не в состоянии их оценить, переправил письмо для дальнейшего анализа в штаб-квартиру ЦРУ в Лэнгли, в Научно-технический директорат.

Письмо Данилова произвело в Лэнгли фурор. Потребовалось совсем немного времени, чтобы определить, что оно написано тем же почерком, что и тетрадь с ценнейшими разведданными, попавшая в ЦРУ за четыре с лишним года до этого. В 1980 году в московском здании, где размещались офисы иностранных СМИ, к одному из журналистов подскочил человек, находившийся в состоянии крайнего возбуждения. Он схватил журналиста за рукав, сунул ему в руки небольшой сверток, прошептал: «Передайте в ЦРУ!» – и исчез так же быстро, как и появился. В пакете оказался блокнот на спирали из примерно 250 страниц, исписанных мелким почерком, с вкраплениями формул и диаграмм ракетных траекторий. Журналист спрятал блокнот, через несколько месяцев привез его в США и отдал своему редактору, а тот передал знакомому из ЦРУ. Все это журналист рассказал Нику Данилову много позже, при условии что тот никогда не раскроет его имени.

Аналитики ЦРУ нашли в спиральном блокноте данные о советских стратегических вооружениях, которые до этого были предметом лишь самых туманных догадок. Эксперты разведывательного сообщества были единодушны: информация в блокноте слишком конфиденциальна, детальна и обширна, чтобы быть дезинформацией, направленной на то, чтобы сбить американцев с толку.

В спиральный блокнот была вложена записка с инструкциями о том, как встретиться с автором, но к тому времени, когда она попала в Лэнгли, прошло более шести месяцев и крайний срок был давно пропущен. ЦРУ многое бы дало, чтобы установить контакт с загадочным источником, но у тогдашнего начальника московской резидентуры Бертона Гербера не было никаких зацепок. Дело оставалось на мертвой точке четыре с половиной года, пока не поступило письмо Данилова. К тому времени Гербер стал главой Oтдела SE в Лэнгли. Он присвоил делу Данилова высший приоритет и приказал Натырбову связаться с таинственным источником, двигаясь обратно по цепочке, по которой письмо попало к Нику.

В начале марта Нику позвонил заместитель посла Курт Камман и пригласил зайти в посольство. Когда Ник приехал, Камман завел его в уже знакомый Нику звуконепроницаемый «пузырь» и попросил повторить все, что тот знает об отце Романе. Как только они сели за стол, вошел еще один мужчина с густыми черными волосами и морщинистым лицом, который представился Муратом Натырбовым, советником по региональным вопросам. Ник довольно быстро сообразил, что это человек из ЦРУ. Он напрямик сообщил Нику, что его письмо имеет важнейшее значение для национальной безопасности США и что написавший его человек ранее передал материалы через другого американского корреспондента, с тех пор уехавшего; теперь ЦРУ пытается установить контакт с источником. Не согласится ли Ник помочь им связаться с отцом Романом?

Ник знал, что существует директива президента, запрещающая привлекать журналистов к разведывательным операциям. Он не обязан был сотрудничать с Натырбовым. У него все еще были сомнения относительно отца Романа. Но он подавил свои опасения, полагая, что профессионалы из ЦРУ лучше разбираются в подобных вещах. Патриотизм снова взял верх над осторожностью, и он дал Натырбову номер телефона отца Романа и описал его внешность. Затем он сказал, что больше не хочет заниматься этим делом, и отправился домой.

* * *

Около 11 часов утра 23 марта, через два месяца после того как Ник Данилов нашел конверт в своем почтовом ящике, оперативный сотрудник ЦРУ Пол Стомбау, красивый спортивный парень лет тридцати, чье кодовое имя в КГБ было НАРЦИСС, вышел из своей московской квартиры. Ему предстояла рискованная миссия – доставить отцу Роману послание от ЦРУ.

«Дорогой друг, – гласил машинописный текст, – сообщаем, что Ваше письмо, переданное через журналиста 24 января, дошло до указанного Вами адресата. Мы высоко ценим Вашу работу…» Тщательно сформулированное сообщение давало адресату инструкции о том, как связаться с ЦРУ, причем полностью понять его мог только автор первоначального спирального блокнота. Текст был продуктом долгого редактирования и обсуждений между Бергером, Натырбовым и Стомбау.

У Пола Стомбау был вероятный адрес отца Романа, который Агентство национальной безопасности (американская служба электронной разведки) определило по номеру телефона. В «легком камуфляже», по терминологии ЦРУ, то есть в накладных усах и очках, меховой шапке и тяжелом пальто Стомбау выглядел обычным московским жителем. В течение трех часов, невзирая на мороз, он выполнял «маневры по выявлению слежки» – петлял по переулкам, менял маршруты троллейбусов и трамваев и т. д., пока не убедился, что за ним нет «хвоста». Наконец Стомбау нашел телефонную будку неподалеку от полученного им адреса.

На звонок ответила женщина. Она назвалась матерью отца Романа и сказала, что тот будет через час. Ровно через час Стомбау позвонил снова, записывая разговор на карманный магнитофон, через индукционную присоску к телефонной трубке. Их разговор был воспроизведен в книге «Главный враг»:

– Алло.

– Вы отец Роман?

– Да.

– У меня есть для вас информация от нашего общего друга Николая. Я должен вам кое-что передать. Не могли бы вы подтвердить ваш адрес? – Стомбау прочитал имевшийся у него адрес.

– Нет, это неправильно.

– Не могли бы вы дать мне правильный адрес?

Мужчина на другом конце продиктовал адрес.

– Спасибо, мы свяжемся.

Потребовалось около сорока пяти минут, чтобы дойти до указанного места. Стомбау нажал кнопку звонка квартиры отца Романа. Дверь открыл длинноволосый мужчина лет тридцати.

– Вы отец Роман, который доставил одному человеку конверт? – спросил Стомбау.

– Да, – ответил мужчина, и у Стомбау не было времени разбираться в неопределенности ответа: то ли это «да» лишь подтверждало имя собеседника, то ли означало, что это он доставил конверт. Стомбау сунул письмо в руку отца Романа и быстро спустился вниз по лестнице.

Через две недели отец Роман позвонил Нику и сообщил, что «встреча прошла неудачно», потому что «ваши ребята все не так поняли». Ник не понял, о чем он говорит, но почувствовал, что за его спиной идет какая-то опасная игра. Позже, на той же неделе на приеме в посольстве он рассказал о звонке заместителю посла Камману и еще раз повторил, что не хочет иметь со всем этим ничего общего. Единственное, что Камман ему ответил, это что Нику «просили передать», чтобы он был осторожен и «абсолютно чист» во всем, что он делает.

Между тем каждый четверг в назначенный час Пол Стомбау ждал на месте встречи у Киевского вокзала, куда ученому-инициативнику было велено прийти. Но тот так и не появился.

* * *

Прошло еще две недели. И тут поступила информация, которая повергла в шок московскую резидентуру и Oтдел SE в Лэнгли: оказалось, что, во-первых, отец Роман Потемкин работал на КГБ, а во-вторых, не имел никакого отношения к загадочному конверту Ника Данилова. Иными словами, Ник был прав, считая отца Романа провокатором, но ошибся, когда решил, что это он подбросил конверт в почтовый ящик.

Источником этих разоблачений был еще один инициативник, который вышел на ЦРУ несколькими неделями ранее, вбросив пачку документов «через фрамугу» – в окно машины американского дипломата. ЦРУ не знало его имени, но из материалов было ясно, что это офицер КГБ, работавший по линии контрразведки – то ли во Втором ГУ, то ли в Московском УКГБ. Новый источник получил кодовое название КАУЛ (COWL). Его первая встреча с ЦРУ прошла неудачно: сотрудник резидентуры не понимал слишком быстрого говора КАУЛа. На следующую встречу, 18 апреля, Натырбов отправил более опытного Майкла Селлерса, превосходно говорившего по-русски. Выполнив все «маневры по выявлению слежки», Селлерс благополучно встретился с КАУЛом, и они два часа беседовали, гуляя по московским переулкам. Селлерс вернулся на базу, все еще не зная имени КАУЛа, но с ценнейшими разведданными, в том числе с образцом «шпионского порошка» – химического препарата, которым Контора «метила» и отслеживала передвижения американских дипломатов по Москве. КАУЛ просто распылил образец из баллончика в пластиковый пакет и отдал Селлерсу.

КАУЛ рассказал Селлерсу, что знает о письме ЦРУ отцу Роману. Священник был мелким осведомителем, сообщил он, и никаких конвертов Данилову не доставлял; резидентура ЦРУ просто вышла «не на того парня» – послание таинственному источнику попало прямо в руки КГБ!

Рассказ КАУЛа положил конец попыткам выйти на автора спирального блокнота. Вместо этого в ЦРУ началась перепалка; посыпались взаимные обвинения и поиски виноватого в вопиющем профессиональном проколе, поставившем под угрозу ничего не подозревавшего Ника Данилова, которого раскрыли в телефонном разговоре и в письме. Бертон Гербер, глава Oтдела SE, утверждал, что не давал разрешения использовать имя Николай. Стомбау настаивал, что ссылка на Николая подразумевалась в одобренной Гербером формулировке «письмо, переданное через журналиста», и теперь Гербер пытается свалить вину на Стомбау. А тем временем за первым проколом последовал второй: Ника так и не удосужились предупредить, что в глазах КГБ он выглядит как связник резидентуры и ему лучше уехать. В «Главном враге» Милт Бирден рассказывает, что на самом деле «в ЦРУ собирались предупредить Данилова, но так и не предупредили», потому что московскую резидентуру отвлекли более срочные и драматические события.

* * *

13 июня, менее, чем через три месяца после неудачного похода к отцу Роману, Пол Стомбау был арестован в Москве. Его схватили, когда он подходил к месту встречи с ВЭНКВИШем – Адольфом Толкачевым. У Стомбау было при себе достаточно изобличающих его улик, в том числе несколько фотоаппаратов размером со спичечный коробок, заряженных микрофильмами. Стомбау не знал, что сам Толкачев уже два месяца находился под стражей и сообщил КГБ подробности предстоящей встречи.

Стомбау доставили в КГБ, где его допросил лично генерал Красильников, а затем передали в руки американского консула. В течение суток он был выслан из Советского Союза за шпионаж.

Арест Стомбау и потеря Толкачевa были только началом серии катастроф, потрясших ЦРУ в 1985 году. В течение нескольких месяцев в Москве были арестованы еще двадцать три агента – 21 мужчина и 2 женщины, – десять из которых, включая Толкачева, были расстреляны. Сыщики генерала Красильникова обнаружили и демонтировали все технические устройства ЦРУ, включая прослушки линий правительственной связи в московском метро и счетчики радиоактивности на железных дорогах, которые регистрировали перевозки ядерных боеголовок. Непостижимым образом Конторе стали известны все имена сотрудников московской резидентуры, скрывавшихся за неприметными должностями младших дипломатов.

Среди этих потерь был и агент КАУЛ, разоблачивший отца Романа. Настоящее имя КАУЛа стало известно много лет спустя: это был майор Сергей Воронцов – сотрудник Московского УКГБ, работавший вместе с моим дюссельдорфским знакомым Сергеем Безруковым.

Разгром сети ЦРУ в Москве произошел благодаря двум предателям, Эдварду Ли Говарду и Олдричу Эймсу, которые начали поставлять КГБ информацию в начале 1985 года. Говард, который должен был отправиться в Москву в качестве оперативника, знал часть агентуры. Но перед самым отъездом его уволили из ЦРУ, так как он завалил проверку на полиграфе – соврал об употреблении наркотиков. В отместку за увольнение Говард в конце 1984 года связался с КГБ. Он выдал Толкачева где-то в марте 1985 года, как раз когда московская резидентура получила «письмо Данилова». Говард довольно быстро попал под подозрение, но в сентябре 1986 года ему удалось уйти от ФБР и сбежать в СССР, используя те же самые «маневры по обнаружению», которым его обучили для обмана «наружки» КГБ[53].

Эймс был офицером контрразведки в Oтделе SE и подчинялся непосредственно Бертону Герберу. В апреле 1985 года он связался с советским посольством в Вашингтоне и предложил информацию за деньги. За вознаграждение в 4,6 миллиона долларов он выдал практически всех российских агентов, в том числе Сергея Воронцова (КАУЛа), которого КГБ опознал по его своеобразному говору. Эймс шпионил девять лет, пока его не поймали[54]. В совокупности предательства Говарда и Эймса привели к тому, что с мая 1985 года московская резидентура и Отдел SE в Лэнгли практически перестали функционировать – им ничего не оставалось, как оплакивать потери и искать предателя в своих рядах. В результате дело Данилова и его таинственного источника отошло на второй план и было тихо забыто.

Сам Ник Данилов узнал об аресте советского ученого Адольфа Толкачева и высылке американского дипломата Пола Стомбау (он никогда раньше не слышал ни того ни другого имени) из официального советского заявления во время отдыха с Рут в Финляндии. По возвращении в Москву он получил еще один звонок от отца Романа, но накричал на него в трубку, чтобы тот больше ему не звонил. Ник не думал, что когда-либо вновь услышит это имя, пока четырнадцать месяцев спустя инцидент с загадочным конвертом не вырвался на первые страницы мировых СМИ, затянув вместе с Ником и моего отца.

* * *

Чтобы завершить тему, сейчас самое время объясниться с читателем-патриотом, негодующим по поводу того, что я пишу здесь с симпатией об «изменниках Родины». Не слишком ли это? Ведь даже сам Сахаров, будучи противником режима, не считал для себя возможным выдавать известные ему секреты. Не является ли предательство позорным поступком в любой системе и во все времена? Отвечаю: нет, не является, и здесь я с Андреем Дмитриевичем не согласен. Для иллюстрации предлагаю вспомнить еще одного агента-инициативника, Фрица Кольбе, сотрудника телеграфного отдела МИД Германии, который в 1942 году установил контакт с американцами и предложил им свои услуги. В течение следующих трех лет он передал американской разведке 1600 секретных документов, за что считается самым результативным шпионом Второй мировой войны.

«Я сделал это потому, что хотел ускорить конец войны, чтобы облегчить участь своих несчастных сограждан и прекратить страдания узников концлагерей, – объяснял свой поступок Кольбе. – Я не знаю, удалось ли мне это, но по крайней мере, это показало, что хоть кто-то в Германии пытался противостоять режиму».

Через шестьдесят лет тот самый германский МИД, который он когда-то предал, официально почтил его память, назвал национальным героем и установил мемориальную доску в честь Фрица Кольбе. Чем отличается Кольбе, скажем, от генерала ГРУ Дмитрия Полякова[55] – еще одного из проваленных в 1985-м году агентов, который за 20 лет продуктивной работы получил от американцев в вознаграждение электродрель и удочку, но отказался от долларов, сказав: «Я это сделал не для вас, а для России»?

В отличие от Германии, Россия так и не смогла изжить своих демонов, поэтому открытие мемориальных досок Полякову, Воронцову, Толкачеву, безвестному ракетчику Ника Данилова, диссиденту, выславшему материалы о свердловской аварии, и им подобным откладывается на длительный срок. Так пусть хоть я отдам им должное от имени благодарного человечества: да, возмущенный читатель, у тебя есть все основания для негодования: в СССР тоже были люди, которые пытались противостоять режиму, причем весьма успешно!

Мысли об ученом-инициативнике Ника Данилова не оставляли меня много лет. Что двигало этим человеком? Может быть, он, как я, выпускник примерно 1969 года, сходил с ума от сознания, что должен служить злобному монстру? Какие запрещенные книги он читал – может быть, какие-то из тех, что я засылал в Москву из Нью-Йорка? Как сложилась его судьба?

В мемуарах Ника Данилова он упоминается лишь вскользь. Его существование было впервые официально подтверждено в мемуарах 1993 года Джорджа Шульца – госсекретаря в администрации Рейгана. В 1989 году Джон Ле Карре, который, по-видимому, знал о нем из собственных источников, опубликовал роман «Русский дом», по которому был поставлен голливудский фильм. В нем советский физик-диссидент по прозвищу «Данте» тайно высылает из СССР блокнот с подробным описанием советского ракетно-ядерного комплекса. В качестве связника он использует британского туриста по имени Барли, которого играет Шон Коннери. По просьбе британской разведки Барли – Коннери возвращается в Москву, чтобы встретиться с Данте и задать несколько уточняющих вопросов. Под влиянием возвышенного идеализма Данте циник Барли претерпевает моральное очищение. Но Данте, увы, погибает после того, как его раскрывает КГБ.

Мой мысленный портрет загадочного инициативника был похож на Данте, блестяще сыгранного Клаус-Марией Брандауэром. Я представлял себе, как он был пойман и расстрелян, подобно Толкачеву и Воронцову. Вероятно, перед казнью его пытали. Я представлял, как бедняга умирает в подвале Лефортовской тюрьмы, думая, что никто на свете никогда не узнает его имени.

«Но, с другой стороны, – думал я, – может быть, его не поймали? Может, он пережил и КГБ, и СССР и спокойно доживает свой век в кругу семьи на даче в Подмосковье?» Чтобы найти концы загадочного инициативника, я позвонил Милтону Бирдену – автору книги «Главный враг». Он сменил Бертона Гербера на посту главы Отдела SE, и ему пришлось разбираться с последствиями предательств Говарда и Эймса. Бирден подтвердил, что ЦРУ так и не узнало имени даниловского источника.

– Возможно ли, что Эймс или Говард его все-таки выдали, но вы об этом не знаете? Если у них был доступ к спиральному блокноту и они передали копию в КГБ, то источник было нетрудно установить по почерку, не так ли? – спросил я.

– Это возможно, но крайне маловероятно, – ответил Милтон. – Говард не мог о нем знать, а Эймс после ареста дал нам полный отчет о своих делах и ничего об этом не сказал. Во-вторых, после распада СССР в 1991 году мы ездили в Москву, и я встречался с Красильниковым. КГБ в те дни был на последнем издыхании; его проклинали в СМИ, чернили всех, кто там служил. Красильников был озлобленным, ворчливым стариком. Гости из ЦРУ были, пожалуй, единственными, кто еще мог оценить его прошлые достижения. Но сам он гордился делом своей жизни. Он рассказал нам все, каждый случай в подробностях. Если б они поймали того парня, он бы мне точно сказал.

* * *

А что же Ник? Он продолжал преспокойно работать в Москве и навещать моего отца, находясь в счастливом неведении, что в сейфе генерала Красильникова лежит убийственный материал – запись телефонного звонка Стомбау и письмо, формально доказывавшее, что Ник был связником между ЦРУ и отцом Романом.

Глава 20. «В Россию с надеждой»

Шел июль 1986 года, и я начал терять надежду. Уже несколько недель мой отец в Москве находился в больнице с проблемой, потенциально угрожавшей его жизни. На его единственной ноге образовалась диабетическая язва, которая не заживала.

Хотя организованный мною бойкот сотрудничества с СССР в области бактериальной генетики продолжался, никакой реакции властей не последовало. Единственным человеком, который мог превратить такого рода давление в конкретное решение, был Юрий Овчинников, но он уже несколько месяцев как исчез с горизонта. Ходили слухи, что он серьезно болен – возможно, заразился одной из экзотических болезней, которые пытался превратить в оружие. После публикаций в WSJ американцы отобрали у него визу, и он ездил лечиться в Японию[56].

Споры о биологическом оружии, которые я пытался связать с делом отца, отошли на второй план с приходом нового советского лидера Михаила Горбачева, который предложил ликвидировать ракеты средней дальности в Европе и уничтожить весь ядерный арсенал к 2000 году. На конец 1986 года была назначена встреча Горбачева и Рейгана. В новой атмосфере разрядки антисоветская деятельность вышла из моды. Я был в отчаянии.

Душной июльской ночью, не слишком надеясь на успех, я написал обращение к Горбачеву, умоляя освободить отца по гуманитарным соображениям. Получилось неплохое, эмоциональное письмо, апеллирующее к человечности нового генсека, которое я надеялся опубликовать в виде статьи в одной из крупных газет.

Но утром, по дороге на работу, когда я входил в здание, где располагалась моя лаборатория, мeня осенило. Здание называлось «Хаммеровский центр медицинских наук» в честь Арманда Хаммера – давшего деньги на строительство этого дома выпускника Колумбийского университета, промышленника, главы корпорации «Оксидентал Петролеум».

На протяжении жизни Хаммер поддерживал тесные связи с советскими лидерами: от Ленина, который дал ему концессию на экспорт экспроприированных у буржуазии произведений искусства, до Брежнева, который позволил ему построить огромный офисный центр в Москве. Хаммер так много занимался «бизнес-дипломатией» с СССР, что один из чиновников администрации Рейгана однажды сказал: «Мы не знаем, по какую сторону баррикад находится Хаммер». Его корпоративный Боинг OXY-1 имел постоянное разрешение на посадку в Москве и курсировал взад-вперед практически ежемесячно. В последнее время о Хаммере много писали в прессе, после того как он привез американских врачей в Россию для лечения жертв чернобыльской катастрофы. Ходили слухи, что он также поставляет гарвардских кардиологов для престарелых членов Политбюро.

Проходя в то утро мимо бронзовой доски, благодарившей доктора Хаммера за щедрость, я подумал, а не отправить ли письмо ему. Может, удастся вовлечь его в ситуацию с отцом, как я сделал это с Овчинниковым. Я быстро переписал текст, адресовав его лично Хаммеру, и позвонил в головной офис «Оксидентал Петролеум» в Лос-Анджелесе.

– Я звоню из Хаммерoвского центра при Колумбийском университете. У меня срочное сообщение для доктора Хаммера.

– Доктор Хаммер в Москве; пожалуйста, запишите номер телекса нашего московского офиса.

Через несколько дней, не дождавшись ответа, я разослал копии письма в редакции нескольких газет, а на следующий день у меня в офисе раздался звонок.

– Алекс? Хаммер тебе ответил? – Это был мой старый знакомый Билл Кусевич, редактор «Уолл-стрит джорнэл».

– Пока нет.

– Очень хорошо! Завтра мы публикуем твое письмо.

В Россию – с надеждой на помощь Арманда Хаммера

Это письмо было отправлено телексом Арманду Хаммеру в Москву 23 июля. На вчерашний вечер ответа не последовало.

«Уважаемый д-р Хаммер!

Я обращаюсь к Вам с гуманитарной просьбой – помочь очень больному человеку, которого необходимо срочно переправить из Москвы в Нью-Йорк для лечения. Вы, вероятно, получаете множество подобных просьб, но я все же решил попытать счастья, потому что оказался в отчаянной ситуации и время не терпит.

Речь идет о моем отце, Давиде Гольдфарбе, в прошлом – профессоре в советской Академии наук, а ныне 68-летнем пациенте московской больницы. Его способность бороться с недугом и возможности получить лечение почти иссякли – из-за того, что уже десять лет он ведет спор с властями о правах человека и свободе науки.

С медицинской точки зрения его состояние – кошмар каждого диабетика: инсулин перестал действовать, а на ноге образовалась язва из-за плохого кровообращения. Помимо этого, есть проблемы, с которыми сталкиваются только советские диабетики – врачи не заметили ухудшения и отправили его в больницу только после того, как процесс дошел до кости и начались боли. Язву нужно очищать ежедневно, чтобы избежать гангрены. Однако на него обращают внимание раз в несколько дней – и то если повезет. В течение двух недель не удавалось найти для него хирурга, и его пришлось перевозить из больницы в больницу. Я не знаю, найдутся ли нужные антибиотики, если дело дойдет до гангрены. Его ногу может спасти шунтирование, но такая операция ему недоступна. Таково состояние медицины в России. Что касается качественного обслуживания, которым пользуется привилегированная элита, моему отцу оно недоступно по политическим причинам.

Другую ногу он потерял в 1943 году в Сталинграде. Это было первой из его многочисленных заслуг перед советским государством. В 1948 году, благодаря его исследованиям, было улучшено лечение столбняка. В 1950-х его метод быстрой диагностики помог справиться с эпидемией дизентерии. В 60-х он много сделал, чтобы минимизировать вред советской науке, нанесенный Трофимом Лысенко. Он обучил тысячи студентов. Если государство и должно о ком-то особо заботиться – то к нему это относится в первую очередь.

Однако в 1972 году мой отец отказался наказать сотрудника за участие в политической демонстрации. За это его перестали пускать за границу. В 75-м он не стал публично отказываться от меня, своего сына, когда я эмигрировал. За это перестали финансировать его лабораторию. В 1984 году он отказался участвовать в провокации против одного американского журналиста. За это КГБ устроил у него дома обыск и обвинил его в измене – отца спасло только заступничество его заграничных коллег. Выйдя на пенсию, он попытался приехать ко мне на Запад, но ему не дают разрешения.

В Нью-Йорке его ждет врач и больничная койка. Необходимо, чтобы кто-то, кто обладает влиянием, попросил г-на Горбачева отпустить моего отца по гуманитарным соображениям. По Москве ползут слухи: сенатор Кеннеди выпросил пять семей, французскому президенту Миттерану отдали три. „Только не зли их, – говорит мне мать по телефону, – мы не «качаем права», мы просим пощады…” Что ж, они добились своего. Мой отец признает свою вину. Они заставили его пожалеть, что он не выкинул того студента из лаборатории в 1972 году.

После чернобыльской катастрофы вы стали самым известным американцем в Советском Союзе. Я пытался дозвониться до вас. Люди, которые не смогли достучаться до вас раньше, считают, что это бессмысленно. „Д-р Хаммер не занимается индивидуальными случаями, – говорят они. – Его волнуют общие проблемы”. Говорят, вы в Москве и с вами нет связи. Тогда я решил обратиться к вам таким способом.

Д-р Хаммер, я прошу вас сделать исключение и заинтересоваться данным индивидуальным случаем. Я понимаю, что в высоких московских сферах человеколюбие считается дурным тоном, а неприятные вопросы могут испортить ваши конструктивные отношения с г-ном Горбачевым. Но рабочие и пожарники Чернобыля благодарны вам не из общих соображений. Для них их случаи – индивидуальны. А случай моего отца имеет так же отношение к общему вопросу. Доставка лекарств, оборудования и медиков в Россию должна сопровождаться экспортом принципов медицинской этики. В советских медицинских вузах клятва верности советскому государству заменила клятву Гиппократа. Игнорировать этот факт и оставлять за Политбюро право решать, кто достоин американской медицинской помощи, превращает сотрудничество не более чем в доставку придворных врачей в Кремль.

Благодарю за внимание к этому вопросу.

Искренне ваш, Алекс Гольдфарб, Хаммеровский центр медицинских исследований, Колумбийский университет, Нью-Йорк».

Не прошло и часа после выхода номера, как у меня зазвонил телефон.

– Доктор Гольдфарб? Это Арманд Хаммер. Я хочу объяснить, почему я не ответил на ваше письмо. Когда вы его послали в Москву, я был в Киеве. Его переслали туда, но я уже уехал в Европу. В общем, письмо следовало за мной с места на место, но так и не дошло. Зря, зря вы пошли в газету.

– Я сожалею… сожалею, что письмо к вам не попало, – сказал я.

– Ну, ничего, я скоро снова собираюсь в Москву и попробую вам помочь. Только, Алекс… вы не возражаете, если я вас буду называть по имени, на правах старика? – Хаммеру тогда было почти 80, а мне не было и 40. – Не бегайте больше в газеты. Некоторые вещи лучше делать тихо…

– Конечно, доктор Хаммер, – ответил я, внутренне ликуя, что меня осенило пойти в газету. – A что мне делать, если пресса будет интересоваться?

– Скажите, что я вам звонил и больше вы ничего не знаете. До свидания.

* * *

Прошло около двух недель, и в Институте хирургии имени Вишневского, где лежал мой отец, начали происходить странные события. В один прекрасный день, без предупреждения или объяснения, отца вдруг перевезли в большую пустую палату и оставили в одиночестве. Через некоторое время он услышал нарастающий гул голосов, и в палату один за другим вошли человек двадцать в белых халатах. Две фигуры приблизились, и человек с вдумчивым лицом сказал: «Давид Моисеевич! Я – профессор Кузин, директор этого института, а это академик Петровский. Вы у нас уже давно, но выздоровление идет медленно. Вот мы и решили устроить консилиум».

В прошлой жизни, когда мой отец еще был профессором в Академии, он встречался с Борисом Петровским – бывшим министром здравоохранения, кавалером всех мыслимых наград и регалий, лауреатом всевозможных премий, первым лицом в советской медицинской иерархии. Среди посетителей, расположившихся полукругом у его постели, отец узнал и некоторых других бывших своих коллег. Они как ни в чем не бывало переглядывались и перешептывались, пока Петровский осматривал его ногу.

Посовещавшись с коллегами, Петровский сообщил отцу то, что тот знал и без него: язва не заживает – обычное дело при диабете. В конце концов ногу, возможно, придется ампутировать – малоприятная перспектива, учитывая, что вторая нога отсутствует. Однако закончил он на оптимистической ноте: «Все достижения медицины – к вашим услугам».

После их ухода отца перевели в палату-люкс, с прихожей, телефоном, телевизором и холодильником. Тут же явился лечащий врач, провел санацию раны и прописал импортный антибиотик. Увы, с медицинской точки зрения они не могли сделать ничего больше, что их пациент прекрасно понимал.

Отец недоумевал. С ним обращались, как будто он был как минимум член ЦК! Такое сборище светил просто невозможно организовать без высшего вмешательства. Он еще более удивился, когда один из младших врачей рассказал по секрету, что утром Кузину звонил министр здравоохранения и требовал отчета по Гольдфарбу, которым интересуются «на самом верху».

Загадка разрешилась, когда мама принесла в больницу свежий номер «Правды». В нем информационное агентство ТАСС сообщало, что состоялась дружеская встреча г-на Арманда Хаммера с членом Политбюро, тов. Николаем Рыжковым, и секретарем ЦК по международным отношениям, тов. Анатолием Добрыниным. Папа знал, что некоторое время назад я написал Хаммеру с просьбой вмешаться в его дело. Все объяснилось: звонка Добрынина или Рыжкова было достаточно, чтобы поставить с ног на голову весь Минздрав.

Выслушав рассказ мамы по телефону, я воспрял духом: новая стратегия сработала! Мне не оставалось ничего делать, кроме как сидеть и ждать, что будет дальше. Но не прошло и недели, как начали разворачиваться иные события, которые заставили меня на время забыть и о Хаммере, и о переполохе в Минздраве.

* * *

Вечером 31 августа я пытался приладить полку на кухне моей квартиры в университетском доме на набережной Гудзона. Анукампа, моя новая подруга, смотрела в гостиной вечерние новости. Анукампа – немецкая девушка из Берлина – переехала ко мне в середине лета. Ее настоящее имя было Катрин-Сабина; необычным прозвищем она была обязана индийскому гуру Бхагвану Шри Ражнишу, популярному в 1980-х. Ражниш управлял своей разбросанной по всему миру паствой из штаб-квартиры в штате Орегон, где эпатировал местных фермеров, разъезжая по окрестностям на «Роллс-Ройсах», подаренных его богатыми последователями. Члены секты носили красную или оранжевую одежду и регулярно собирались на сеансы йоги и медитации в центрах своего культа в разных городах мира.

Я познакомился с Анукампой на конференции по микробиологии в штате Вашингтон, где читал лекцию; своими красными одеяниями она резко выделялась среди толпы научных работников, сидевших в зале. Девушка в красном оказалась студенткой, приехавшей в Америку по обмену из Берлинского университета. Весь остаток конференции, забыв о науке, мы спорили о ее индийском сектантстве, которое казалось мне сущим сумасбродством, и о моем антикоммунизме, который она называла «американским капиталистическим свинством». Спустя несколько месяцев и полетов друг к другу в гости я уговорил ее поступить в аспирантуру в Колумбийский университет и переехать в Нью-Йорк. Мы так и не сошлись в политических взглядах и представляли собой, по словам американцев, «маловероятную пару». Помимо меня и Анукампы, в квартире находилась трехногая собака Бруно – короткошерстный пойнтер, потерявший лапу под колесами автомобиля.

– Иди сюда скорей, – вдруг позвала Анукампа, – по телевизору говорят, что в Москве поймали американского шпиона.

Я успел услышать конец сообщения: «…Белый дом категорически отказался обменивать шпиона на журналиста, в то время как российский президент Горбачев заявил, что Данилова поймали с поличным».

– Что произошло? – спросил я.

– Русские арестовали американского журналиста и говорят, что он агент ЦРУ, – сказала Анукампа.

– Если это Ник Данилов, то я с ним знаком. Он друг моего отца. Он такой же шпион, как я китайский император.

– Ты всегда готов повторять то, что говорит твой любимый Рейган, – сказала Анукампа. – Его арестовали как раз в тот момент, когда ему передавали какие-то секретные документы. Не могли же его арестовать без всякой причины?

– Документы ему наверняка подсунули, такие фокусы нам известны. Причина, возможно, есть, но совсем не та, что ты думаешь.

Как мы узнали из следующего выпуска, Ника арестовали в тот момент, когда один из его московских друзей, некий Миша, передал ему пакет с какими-то бумагами. В ту же секунду из кустов выпрыгнули агенты Конторы, вскрыли пакет, и оказалось, что там находятся секретные карты советских воинских частей в Афганистане. Вместо того чтобы попасть к моему отцу в больницу, куда он собирался в этот день, Ник оказался в следственном изоляторе КГБ в Лефортове. В тот же день по дипломатическим каналам русские соoбщили американцам, что готовы обменять Ника Данилова на советского шпиона – сотрудника ООН Геннадия Захарова, – арестованного за неделю до этого в Нью-Йорке. Арест Ника был обставлен в точности, как арест Захарова: того задержали, когда он получал секретные материалы от сотрудника американской оборонной фирмы. Как и в Москве, на станции метро в Квинсе в засаде поджидали агенты – только не КГБ, а ФБР.

* * *

С самого начала этой истории меня поражало очевидное несоответствие мелкотравчатости эпизода с масштабами кризиса, который за этим последовал: ведь под удар был поставлен саммит Горбачева и Рейгана и весь процесс разоружения. По всей видимости, Геннадий Захаров был агентом очень низкого уровня и не мог нанести серьезного ущерба США. Американцы сами заманили его в ловушку: как писали газеты, за ним следили давно, а человек, передавший ему материалы, был агентом ФБР под прикрытием. Конечно, Ника Данилова взяли в отместку за Захарова, но зачем американцам-то было устраивать кризис на пустом месте? И только десять лет спустя из рассекреченных документов стало понятно, что в те дни за кулисами происходила одна из главных шпионских драм холодной войны.

В течение всего предыдущего года Вашингтон с ужасом наблюдал, как в Москве один за другим исчезли все их русские агенты. В шпионских делах есть железное правило – око за око. Но американцам некого было хватать: Эдвард Ли Говард к тому времени уже перебежал в СССР, а Олдрич Эймс еще не был раскрыт; его выявили только девять лет спустя. В бессильной ярости американцы выслали около 80 шпионов, работавших под дипломатической крышей – практически всех сотрудников резидентуры КГБ и военной разведки ГРУ – и сократили численность посольства СССР и советской миссии в ООН. Но это, конечно, не было адекватным ответом на аресты и расстрелы в Москве.

Правда, в Америке находился многочисленный советский персонал, не защищенный дипломатической неприкосновенностью. Считалось, что среди них имеется достаточно шпионов – но, кто конкретно, оставалось загадкой. Захаров был первым агентом без дипломатического прикрытия, пусть даже и мелким, которого удалось выявить с помощью провокатора. Наконец-то в руки американцев после серии кошмарных провалов попался настоящий русский, которого можно реально упечь за решетку – отыграться за все унижения последних месяцев! В газетах писали, что обвинения, предъявленные Захарову, тянут на 25 лет тюрьмы.

Теперь перед необходимостью ответных действий встала Контора. Но и ее возможности были к тому моменту ограничены. После предательства Говарда и Эймса американские шпионские операции в России практически прекратились, а вся московская резидентура ЦРУ и так уже была выслана. И тогда КГБ арестовало незадачливого Ника, обставив это как зеркальное отражение ареста Захарова в Нью-Йорке. Ник оказался последним в скрытой от непосвященных цепочке ударов и контрударов в предыдущие полтора года.

А пока между спецслужбами двух стран нагнеталась напряженность, на политическом уровне, наоборот, расцветала оттепель. От нового президента СССР в сторону Запада исходили миролюбивые сигналы. Государственный секретарь Шульц докладывал Рейгану, что Горбачев и его министр иностранных дел Эдуард Шеварднадзе, похоже, готовы договариваться. Неожиданно русские согласились не включать британский и французский ядерные арсеналы в расчет числа ракет средней дальности в Европе, что открыло дорогу к новому соглашению. По всему было видно, что СССР всерьез рассматривает вопрос о выводе войск из Афганистана и готов снять ограничения на еврейскую эмиграцию. Все это должно было обсуждаться на предстоящей встрече Рейгана и Горбачева.

В американской администрации разгорелся спор между «голубями» и «ястребами»: верить ли Горбачеву? Противники Шульца во главе с советником по национальной безопасности, адмиралом Джоном Пойндекстером и главой Пентагона Каспаром Вайнбергером убеждали Рейгана, что Горбачеву доверять нельзя, что Советский Союз продолжает оставаться «империей зла» и что все мирные инициативы русских – дымовая завеса для усыпления бдительности Запада. В России в это же время зарождался конфликт между горбачевской группой будущих реформаторов и «ястребами» из КГБ и военных кругов. Оба этих спора клином сошлись на судьбе Ника Данилова, сидевшего в Лефортовской тюрьме.

* * *

Президент Рейган узнал об аресте Данилова во время отпуска на своем ранчо в Санта-Барбаре, штат Калифорния. Пойндекстер сообщал, что КГБ взял ни в чем не повинного американского журналиста в заложники за кадрового офицера советской разведки, который работал без дипломатического прикрытия. Разъяренный Рейган отправил Горбачеву сообщение по горячей линии:

«Могу лично заверить вас, что г-н Данилов не имеет никакой связи с правительством США. Если вам сообщили об обратном, вас дезинформировали… Если Данилов не будет освобожден в ближайшее время, это может иметь самые серьезные и далеко идущие последствия для отношений между нашими странами».

На следующий день Горбачев ответил:

«Как сообщили мне компетентные органы, Данилов длительное время занимался недопустимой деятельностью, наносящей ущерб государственным интересам СССР».

Обмен посланиями ни к чему не привел; обе стороны уперлись рогом.

«Данилов был пойман с поличным», – твердил Горбачев.

Арест Данилова «нарушает стандарты цивилизованного международного поведения. Торга не будет, – заявил Рейган. – Мы не меняем шпионов на журналистов».

В Москве объявили, что Данилов предстанет перед судом за шпионаж. Подготовка к саммиту была остановлена.

* * *

– История о том, как моему отцу предлагали устроить засаду на Ника, спутает им все карты, – сказал я Анукампе в нашей квартире на Риверсайд-драйв, – Заодно, может быть, это поможет отцу, тем более что от Хаммера ни слуху ни духу.

Связывать дело отца с разрастающимся шпионским скандалом было, конечно, рискованно. Но нам нечего было терять. Несмотря на элитные условия в больнице после вмешательства Хаммера, перспективы папы на выздоровление по-прежнему были невысоки. Имелась реальная угроза гангрены и ампутации. «Единственное, что могло бы его спасти, – думал я, – это срочный перевод в Нью-Йорк». И я решил действовать самостоятельно, даже не посоветовавшись с отцом. Я снял трубку и набрал справочную:

– Дайте мне, пожалуйста, номер агентства «Ассошиэйтед Пресс».

* * *

Все следующее утро моя квартира напоминала сумасшедший дом: в нее валом валила пресса. К полудню я успел дать два десятка интервью и записаться для всех вечерних телепрограмм. Не успевала одна съемочная группа свернуть аппаратуру, как в дверях появлялась другая. Обезумевшая трехногая собака путалась под ногами. Я без устали повторял одну и ту же мантру: «Два года назад мой отец, московский профессор микробиологии – вон на стене его фотография, – был вызван на Лубянку, где ему предложили заманить в ловушку своего американского друга, журналиста Данилова. За это отцу обещали разрешить выезд для всей семьи: ему, маме и моей сестре с мужем и детьми. Отец возмущенно отказался и предупредил Данилова о готовящейся провокации. В отместку КГБ устроило у него дома обыск и сказало, что отец никогда не получит визу и никогда не воссоединится со мной. Его начали таскать на допросы – будто бы он сам собирался вывезти за границу секретные материалы. Его спасла от ареста только всемирная известность ученого. Они пытались сфабриковать похожее дело против Данилова два года назад, но ничего не вышло. Сейчас они нашли провокатора, и им это удалось, – заключал я свою речь. – Ник Данилов – никакой не шпион. Он журналист. Мой отец готов выступить свидетелем защиты, если русские станут его судить».

* * *

На следующее утро раздался звонок:

– Мы из госслужбы. Хотели бы с вами конфиденциально поговорить относительно ваших выступлений в СМИ.

– Хорошо, приходите в два, я освобожу время.

В назначенное время на пороге появились двое мужчин в штатском, похожие друг на друга, как близнецы: оба лет тридцати пяти, в костюмах и галстуках, несмотря на жару; открытые лица, короткие стрижки, спортивная осанка, отменная вежливость – все голливудские атрибуты секретных агентов.

– Мы из госслужбы, – повторили они. – Не могли бы вы рассказать нам все, что знаете о Данилове. Это чрезвычайно деликатная ситуация, нам необходимо знать мельчайшие подробности.

Допрос продолжался около часа: знал ли мой отец провокатора Мишу? Называл ли мне Ник кого-нибудь из своих знакомых в Москве? Пользовался ли еще кто-нибудь его дипломатической почтой? Я не мог им сказать ничего сверх того, что говорил журналистам. Разговор был сдержанным и скучным.

– Когда он потерял ногу? – вдруг спросил один из моих гостей после затянувшейся паузы.

– В 1942 году в Сталинграде, – ответил я, думая, что речь идет об отце, и вдруг увидел, как глаза моего собеседника расширяются.

– Ах, извините, – сообразил я, – вы имеете в виду собаку? Это Бруно. Он выскочил на ходу из открытой машины позапрошлым летом и перебил лапу. Пришлось ампутировать. Я думал, вы про отца.

Смешная ситуация растопила лед. Мои гости пили чай, похваливая расстилающийся под окном вид медленно текущего Гудзона.

– Последний вопрос, несколько персонального характера, – сказал один из них, вставая. – Зачем ты это делаешь: даешь все эти интервью?

– Как, неужели не понятно? – удивился я. – Вы ведь все равно обменяете Данилова на Захарова и, я надеюсь, заодно вывезете моего отца. Америка не может оставить его там – после того как он вступился за Ника, ему КГБ открутит голову.

– То есть ты думаешь, что обмен будет асимметричным – два за одного? Почему?

– Потому что Ник не шпион, а журналист, президент же сказал: «Мы не меняем шпионов на журналистов». Но почему бы не поменять шпиона на журналиста с диссидентом в придачу?

Мой собеседник не успел ответить, как раздался звонок в дверь.

– Кто это? – спросили мои гости в один голос. Я взглянул на расписание:

– Это фотограф из «Нью-Йорк таймс», приехал за фотографией отца.

Мои гости смешались:

– Нам категорически нельзя, чтобы нас видела пресса. Можно, мы подождем в соседней комнате, пока он уйдет?

– Конечно, идите в спальню.

Прошло около получаса, пока журналист выбирал фото отца и фотографировал меня с этим снимком в руках на фоне реки за окном.

Как раз в тот момент, когда агенты смогли, наконец, покинуть укрытие, на пороге появилась Анукампа в красной одежде.

– Это Джек и Джэйсон, – сказал я. – Это Анукампа.

– Ну, мы пошли, – сказали Джек и Джэйсон, протискиваясь к двери.

– Кто это? – спросила Анукампа. – Они не похожи на журналистов. И что они делали в нашей спальне?

– Это ЦРУ, – сказал я, – или ФБР. Нет, скорее ЦРУ.

– ЦРУ в спальне, – сокрушенно сказала Анукампа. – Они установили микрофон под кроватью.

Глава 21. Список Рейгана

Об аресте Ника Данилова отец в своей палате-люкс узнал из передачи «Голоса Америки». Следующие несколько дней он провел, приникнув ухом к своему коротковолновому Sony, разбирая новости через треск и шум заглушки. Наконец, он услышал свое имя. Диктор сообщал, что сын профессора Гольдфарба в Нью-Йорке обнародовал историю о том, как еще два года назад КГБ пытался заставить его отца участвовать в провокации против Данилова. «Я решил об этом рассказать, чтобы у КГБ не возникло желания сделать так, чтобы мой отец не вышел из больницы живым», – услышал отец мой голос.

На следующее утро в отделении, где он лежал, объявили карантин якобы из-за вспышки внутрибольничной инфекции: никаких посетителей! А через полчаса в его палату вошли два человека в штатском.

– Давид Моисеевич! – сказал первый. – Я политический обозреватель ТАСС, а это мой коллега из АПН. Мы хотели бы поговорить с вами об измышлениях, которые распространяет о вас враждебная пропаганда. Вас связывают с Николасом Даниловым. Вы с ним знакомы?

– Да, он мой друг.

– Его дело раздули до небес, – сказал второй. – Представьте себе, даже саммит под угрозой.

– Что вы говорите!

– Сообщают, что некоторое время назад органы госбезопасности заставляли вас участвовать в провокации против Данилова, – сказал первый.

– Я бы не сказал, что заставляли – они сделали мне предложение, от которого я отказался. Тогда они устроили разгром в моей квартире, забрали несколько книжек, письма от сына и коллекцию моих штаммов. Письма, правда, потом вернули.

– Давид Моисеевич! Западная пропаганда пытается изобразить вас врагом советской Родины – вас, героя войны! Что вы думаете об этом?

«Классический прием, – подумал отец. – Скажи, на чьей ты стороне?» Это могло подействовать на него еще лет десять назад – но не теперь.

– Я думаю, что это некорректный вопрос, – ответил он. – Я заплатил все долги этой стране, которую я когда-то любил, а теперь я хочу уехать к сыну в Нью-Йорк. Прежде, чем вы уйдете, хочу сделать заявление по поводу Данилова. Я знаком с ним пять лет, и мы много общались. Я никогда не замечал за ним интереса к вопросам, которые выходят за рамки журналистики. Не думаю, что он шпион.

* * *

Тем временем Ник Данилов пытался приспособиться к своему новому положению в Лефортовской тюрьме. По стандартам КГБ, обращение с ним было относительно мягким. Тем не менее к началу второй недели заключения он находился на грани срыва.

«Хотя меня не били, ничего такого, – рассказывал он в интервью после освобождения, – представьте себе, под каким давлением я находился. У меня отобрали ремень. У меня отобрали часы – и даже шнурки. В моей камере всю ночь горел свет, и было трудно спать. Меня плохо кормили, и я стал терять в весе – почти пять фунтов за неделю. А то, что нельзя мыться, нельзя содержать себя в чистоте! Пока вы сами не попадете в это положение, вы не можете понять, что это значит. Для присутствия духа чрезвычайно важно чувствовать себя чистым. А если вам разрешают бриться только дважды в неделю, а мыться – только раз в неделю, и вы нехорошо пахнете, и ваши брюки спадают, и вас приводят на допрос, а следователь в прекрасном костюме благоухает, вы начинаете чувствовать свою ужасную неполноценность и полное его превосходство».

Следователь, полковник Валерий Сергадеев, сообщил, что Ник задержан по подозрению в шпионаже. Он чередовал роли «хорошего полицейского» и «плохого полицейского», время от времени хвалил Ника за его владение русским языком и рассказывал о своей семье, а потом угрожал ему смертным приговором.

В первые дни вопросы Сергадеева касались в основном Миши Лузина, который передал Нику пакет с секретными документами. Миша, как сообщил Сергадеев, тоже арестован по подозрению в государственной измене. Он настаивал, что Ник был куратором Миши от имени ЦРУ.

Ник познакомился с Мишей четыре года назад во время поездки во Фрунзе, столицу советской Киргизии. Плотно сбитый парень лет тридцати, он представился учителем одной из местных средних школ. Он произвел на Ника впечатление «русского парня, выросшего в Средней Азии и ищущего связи с внешним миром». С тех пор он несколько раз приезжал в Москву, делясь с Ником рассказами о провинциальной жизни. В благодарность Ник дарил ему романы Стивена Кинга. После того как Миша помог заманить его в ловушку, Ник, конечно, понял, что у него, должно быть, «была связь с КГБ», но не мог сказать, как долго это продолжалось.

Кстати, мой отец, у которого было достаточно времени для размышлений под «карантином» на больничной койке, тоже думал о Мише, о котором говорили по «Голосу Америки». Вот что он позже об этом написал: «Я думал о том, какие аргументы использовало КГБ, чтобы убедить его подставить своего друга. Бедный Миша, многие назовут тебя трусом и предателем, но я буду последним, кто бросит в тебя камень. Уж я-то на собственной шкуре знаю, как КГБ умеет давить на человека».

Ни папа, ни Ник, конечно, не знали, что на самом деле Миша был кадровым офицером КГБ. Его настоящее имя было Алексей Яцковский, и он никогда не жил во Фрунзе; он приезжал туда один раз с заданием подружиться с Даниловым. На момент ареста Ника он был старшим лейтенантом в подразделении генерала Рема Красильникова.

Историю «Миши», рассказанную им самим, я нашел в интернете, когда писал эту книгу. Алексей Яцковский вырос в Москве, во дворах Красной Пресни. Свою первую судимость за нападение с ножом он имел в шестнадцать лет. Отсидев недолгое время, он сколотил банду и к своему двадцатилетию снова оказался за решеткой по обвинению в убийстве при отягчающих обстоятельствах. Прокурор запросил смертную казнь, но Яцковский, как отец двух малолетних детей, получил минимальные восемь лет. Он отсидел пять, а после освобождения был завербован КГБ в качестве агента по внедрению в преступные организации – с учетом его яркой биографии. Но после двухгодичного обучения на офицерских курсах он оказался в контрразведке, специализируясь на иностранных корреспондентах в Москве.

Провокацию против Ника Данилова Яцковский охарактеризовал как «операцию по вызволению нашего человека, арестованного в Нью-Йорке». Это был пик его карьеры в КГБ, за что он получил звание капитана. После распада СССР он переехал в США, «прошел допрос в американских компетентных органах» и поселился в Бруклине, штат Нью-Йорк, где зарабатывал на жизнь пением блатных песен в русских эмигрантских ресторанах. После прихода к власти Путина он вернулся в Россию.

В Нью-Йорке «Миша» пытался связаться с Даниловым, но Ник отказался его принимать, пока тот не извинится за вред, причиненный Нику и его семье в Москве. Яцковский отказался на том основании, что каждый из них «выполнял свою работу». Так они и не встретились.

* * *

В воскресенье, 7 сентября, на восьмой день заключения, охранники вывели Ника из камеры и препроводили в комнату для допросов. Кроме Сергадеева, его ждал грузный мужчина в кожаном пиджаке. Им оказался генерал военной прокуратуры, который сообщил Нику, что его обвиняют в шпионаже – «особо тяжком преступлении, которое карается суровыми приговорами, вплоть до смертной казни», подчеркнул он.

В своих мемуарах Ник вспоминал этот момент: «У меня перехватило дыхание, закружилась голова. Я чувствовал, что мое кровяное давление зашкаливает, но я молчал».

– Вас не беспокоит смертная казнь? – спросил генерал, барабаня пальцами по столу.

– Беспокоит, – мрачно ответил Ник.

Генерал подтолкнул к нему документ, в котором перечислялись три пункта обвинения: 1) сбор по указанию ЦРУ и передача в ЦРУ информации экономического, политического и военного характера; 2) помощь ЦРУ в установлении конспиративной связи с советским гражданином и 3) иная шпионская деятельность.

До этого момента Сергадеев ни разу не упоминал об эпизоде с отцом Романом, что больше всего беспокоило Ника. Он надеялся, что КГБ каким-то образом проглядел этот инцидент. Но второй пункт обвинительного заключения явно имел в виду именно это, и Ник едва мог сдержать свой страх. Он отказался подписать основную часть обвинительного заключения, но подписал бумагу о том, что прочитал и понял его. Генерал собрал документы и ушел.

Ник мечтал оказаться в тишине своей камеры, чтобы собраться с мыслями. Но Сергадеев не дал ему ни минуты передышки.

– Мы знаем, что вы получили письмо от отца Романа, – лукаво поблескивая глазами, сказал он. – Что вы с ним сделали?

– В нем был второй конверт, адресованный послу Хартману. Я отнес его в посольство и передал нашему культурному атташе, – после некоторого колебания ответил Ник.

– Культурному атташе, говорите? Ну тогда расскажите мне о ваших делах с Полом Стомбау.

Ник слышал это имя – это был дипломат, высланный более года назад после ареста Толкачева, но сам никогда с ним не встречался.

– Я его не знаю, – ответил Ник.

– А у нас есть основания полагать, что таки знаете, – радостно объявил Сергадеев. И рассказал Нику о телефонном звонке Стомбау отцу Роману Потемкину, в котором тот представился «другом Николая». КГБ записал этот разговор на пленку. Он также показал Нику послание, которое Стомбау передал Потемкину, где упоминалось «письмо, переданное через журналиста». Это, сказал Сергадеев, есть прямое доказательство того, что Ник дружил со Стомбау и они вместе работали.

– Ведь вы получали приказы от Мурата Натырбова, не так ли?

Ник был уверен, что и пленка, и записка сфабрикованы, но говорить это в лицо Сергадееву ему не хотелось. Вместо этого он сказал:

– Если Натырбов и Стомбау использовали мое имя, они сделали это без моего ведома и согласия.

Сергадеев взглянул на него скептически, почти иронично: «Николай Сергеевич, вы хотите сказать, что Мурат использовал вас втемную?» – Сергадеев обращался к Нику исключительно по имени-отчеству.

По словам Ника, тот воскресный день был самым мрачным за все время его пребывания в России. Вернувшись в камеру, он чувствовал себя, словно в кафкианском кошмаре, будто на него нахлынула лавина нелепостей, которым он не мог противостоять. Он был уверен, что пленка и письмо сфабрикованы – но как он мог это доказать? Ему и в голову не могло прийти, что улики против него могут быть подлинными.

* * *

На следующее утро на брифинге в Москве пресс-секретарь МИДа Геннадий Герасимов заявил, что обвинения против Данилова не ограничиваются получением секретных материалов от «Миши» в московском парке. «Имеются неопровержимые доказательства, – сказал Герасимов, – что Данилов давно находился в контакте с резидентом ЦРУ в посольстве США, действовал по его инструкциям и служил связником между ним и советским гражданином, уличенным в шпионаже».

По словам Герасимова, Данилов дал по этому поводу признательные показания. На том же брифинге Герасимов сообщил, что находящийся в больнице профессор Давид Гольдфарб в интервью корреспонденту ТАСС опроверг сообщения, будто в 1984 году на него было оказано давление с целью втянуть в провокацию против Данилова.

– ТАСС врет о моем отце точно так же, как Герасимов врет о Данилове, – прокомментировал я в Нью-Йорке. – Если русские хотят, чтобы им поверили, пусть снимут блокаду с больницы и допустят западных корреспондентов к моему отцу.

* * *

Между тем иностранных корреспондентов, которые пытались пройти к отцу в отделение, не пропускал пост, наспех установленный на лестничной клетке: там дежурили два агента в плохо сидящих медицинских халатах. И все же один посетитель смог к отцу пройти. Это был Вася В. – мой старый друг и, как потом выяснилось, информатор Конторы, «опекавший» папу.

Вася вошел в палату в белом халате и медицинской шапочке.

– Я обманул их, прикинувшись врачом, – сообщил он, широко улыбаясь, доставая из портфеля пару апельсинов. – Как вы себя чувствуете, Давид Моисеевич? Вы поддерживаете связь с Аликом? Я слышал его по радио…

Но отец не успел ответить. В комнату вбежал дежурный врач и накинулся на Васю:

– Кто вы такой? Кто вас сюда пустил?

Вася побледнел.

– Я здесь с разрешения Бориса Ивановича, – пробормотал он.

– Не знаю никакого Бориса Ивановича, – рявкнул врач. – Прошу немедленно уйти. Посещения запрещены!

Вася быстро удалился и больше не появлялся. Отец до самой смерти ни в чем его не подозревал. Как, впрочем, и я, пока двадцать два года спустя Сергей Безруков не раскрыл мне его истинной сути.

* * *

В тот же воскресный день, когда Нику предъявили обвинения, госсекретарю Джорджу Шульцу позвонил президент Рейган со своего ранчо в Санта-Барбаре и сообщил, что Арманд Хаммер добивался встречи с президентом. Во время ареста Данилова Хаммер был в Москве и разговаривал с советскими чиновниками. Он думает, что может оказаться полезен как посредник в переговорах.

Как рассказал мне Хаммер впоследствии, он отправился в Москву 30 октября в надежде забрать моего отца и привезти его в Нью-Йорк, но «влетел прямо в кризис Данилова». Его собеседники в Кремле сказали, что все дела отложены до разрешения ситуации. Было ясно, что если саммит будет отменен, то у отца не будет никаких шансов!

Шульц весьма негативно отнесся к предложению Хаммера, как он позже написал в своих мемуарах: «Такая добровольная дипломатия была опасной и пустой тратой времени».

– Хаммер хочет влезть в переговоры, – сказал он президенту. – Если мы захотим торговаться, то можем сделать это сами, без его помощи.

В разговоре также участвовал советник по национальной безопасности Пойндекстер. Шульц сообщил о только что полученном сообщении, что Данилову предъявлены обвинения в шпионаже. Президент был крайне обеспокоен судьбой Данилова; он вслух размышлял, как смягчить американскую позицию, чтобы договориться о какой-то форме обмена. Но Пойндекстер отвергал любые сделки, он предлагал выслать больше советских дипломатов. Они договорились отложить решение до возвращения президента в Вашингтон.

* * *

Джордж Шульц узнал об отце Романе через десять дней после ареста Ника. Утром в понедельник 8 сентября директор ЦРУ Уильям Кейси позвонил ему, чтобы рассказать «обо всем, к чему Данилов имел косвенное отношение». Через два часа Шульц держал в руках секретную справку ЦРУ полуторагодовой давности.

Государственный секретарь был в шоке. Назвать Данилова по имени в разговоре с Потемкиным было «чистым идиотизмом», написал он позже в своих мемуарах.

Шульц показал отчет юрисконсульту Госдепартамента Эйбу Софаеру. «Если бы советский журналист попался в подобной ситуации в США, его можно было бы на полном основании привлечь к ответственности по американским законам», – заключил Софаер.

Как раз в это время Шульцу поступило предложение из советского посольства, чтобы Данилова и Захарова освободить из-под стражи и передать под попечительство послов в Москве и Вашингтоне без каких-либо дальнейших обязательств с обеих сторон. Это был, конечно, шаг к установлению эквивалентности между «шпионом и журналистом», чего Шульц очень не хотел. Но, узнав, как ЦРУ подставило Данилова, он изменил позицию: правительство США было не в том положении, чтобы давить на принцип.

Шульц пытался связаться с президентом, но тот находился в воздухе по пути в Вашингтон из Санта-Барбары. Он позвонил Пойндекстеру, но тот был категорически против даже малейшей видимости эквивалентности. Сначала, сказал он, нужно выслать 50 советских дипломатов, а потом уже говорить о передаче пленников в посольства. Они не договорились и назначили встречу с президентом Рейганом на 9 утра во вторник, 9 сентября.

Когда они встретились, Шульц обнаружил, что Рейган не знает, что у КГБ имеются неопровержимые улики против Ника. Государственный секретарь едва сдерживал гнев. Получалось, что президент сделал свое заявление – «Торга не будет!», – основываясь на недостоверной информации. Выслушав Шульца, Рейган с готовностью согласился на предложение передать пленников в посольства без предварительных условий. Президент глубоко сочувствовал Данилову и хотел вытащить его как можно скорее. Пойндекстер был категорически против любых «уступок». Шульц был где-то посередине: он считал, что нельзя соглашаться на прямой обмен и нужно договориться об «асимметричной» сделке, например, добавив к обмену несколько диссидентов.

На следующий день распространился слух, что еврейские и правозащитные организации составляют по просьбе Госдепартамента список наиболее неотложных случаев отказников и политзаключенных. Но неотложных случаев были сотни. Сколько человек Советы могли поменять на одного шпиона – пять, десять? Кому отдать предпочтение? Кому и как объяснять, что мой отец заслуживает попасть в шорт-лист больше, чем кто-либо другой?

Я пытался найти концы в правозащитных организациях и в Госдепе, но безрезультатно – все молчали. Это было неловкое чувство – будто, расталкивая друг друга локтями, люди борются за место в спасательной шлюпке. Другие в это же время агитировали за своих близких.

По тому же кругу и так же безрезультатно двигался и Саша Слепак – сын моего старого друга, отказника Володи Слепака. К тому времени Володя ждал визу уже шестнадцать лет, из которых пять он провел в ссылке в Сибири за «антисоветскую пропаганду». Мы договорились объединить усилия: если хоть один из наших отцов выберется, так тому и быть – обид не будет. Мы не знали, что имена обоих уже стоят в начале списка, одобренного лично президентом Рейганом. Помимо Гольдфарба и Слепака, среди кандидатов на обмен были: Андрей Сахаров, все еще находившийся в ссылке в Горьком; Юрий Орлов, сидевший в лагере основатель Хельсинкской группы; активистка за права женщин Ирина Ратушинская, тоже в тюрьме, и Ида Нудель, многолетняя отказница.

Позже я узнал, что попаданием в список Рейгана отец был обязан Рут – жене Ника Данилова. Накануне (Ник еще сидел в Лефортове) Рут срочно вызвали в посольство США в Москве. Было около часа ночи. Президент Рейган, сказали ей, хочет, чтобы она просмотрела список кандидатов на обмен и добавила кого считает нужным. «Я растерялась, – вспоминала она позже. – Президент Соединенных Штатов просит меня одобрить его список! В конце концов, я добавила имя профессора Гольдфарба».

* * *

В пятницу, 12 сентября, в 10:00 по московскому времени (18:00 в Вашингтоне) Данилова и Захарова одновременно освободили из-под стражи, отобрав у обоих паспорта. О том, что его выпускают, Ник узнал от седовласого чиновника, пришедшего в комнату для допросов: «Достигнута политическая договоренность, по которой вы будете отпущены под опеку вашего посольства». Чиновник отказался назвать свое имя, но позже Ник догадался, что это был не кто иной, как генерал Рем Красильников.

Как только Ник и Рут вошли в посольство, заместитель посла Ричард Комбс пригласил их в звуконепроницаемый «пузырь» на пятом этаже. И тут его ждал сюрприз.

Комбс хотел знать, что говорили на допросах об отце Романе Потемкине. Ник стал рассказывать о возмутительных инсинуациях Сергадеева: что Стомбау якобы звонил Роману от его имени и показывал ему очевидно поддельное письмо ЦРУ. И тут Рут прервала его дрожащим от гнева голосом: «Ничего им не говори, Ник! Эти люди уже причинили тебе достаточно вреда. Не надо им ничего говорить!»

Ник не понимал, о чем она и почему так взволнована. Ричард Комбс сидел молча. И тут Рут сообщила, что письмо Стомбау не было поддельным и что он действительно назвал Ника своим другом, хотя они никогда не встречались. «У меня закружилась голова, – вспоминал Ник. – Я не мог поверить своим ушам!»

* * *

Слухи о готовящемся обмене всколыхнули консервативный лагерь, который ничего не знал об уязвимости Данилова. В день, когда Ник покинул Лефортово, в Wall Street Journal вышла редакционная статья против обмена, очевидно, написанная моим другом Биллом Кусевичем, под заголовком «Саммит – но какой ценой?». Правда, с моей точки зрения, главное в статье было то, что в ней упоминалось дело отца.

«У президента Рейгана была прекрасная возможность показать, что США не пойдут на позорную сделку с советской тайной полицией, согласившись на обмен американского журналиста Ника Данилова на советского шпиона Геннадия Захарова. Но некоторые советники президента, похоже, сочли, что даже захват заложников не должен стоять на пути саммита Рейгана и Горбачева. У этих людей спутаны приоритеты: США ничего не выиграют от саммита, но, уступив вымогательству, дорого заплатят своим национальным престижем.

Кстати, в деле Данилова есть еще один заложник: Давид Гольдфарб, ученый-генетик, борющийся за жизнь в московской больнице. Его лишили свободы и надлежащего лечения за то, что два года назад он отказался помочь КГБ устроить провокацию против своего друга Ника Данилова…

…Намерения администрации Рейгана указывают на безразличие к принципам. Гораздо более принципиальным было бы настаивать, чтобы г-н Данилов был освобожден без всяких условий, и пригрозить, что, если этого не произойдет, последует неминуемый ответ. Не мешало бы также потребовать, чтобы г-ну Гольдфарбу разрешили выехать на лечение. Однако, похоже, что кто-то в этой администрации зациклился на поверхностных дипломатических целях, упустив из виду цену, которую придется за них платить».

* * *

Между тем либералы из окружения Шеварднадзе намекали американским дипломатам, что идея об асимметричном обмене не вызывает энтузиазма у консервативного лагеря в Москве: КГБ категорически возражает против любого отклонения от эквивалентности: Данилов – шпион и должен быть обменян на Захарова без всяких «довесков».

Раздраженный президент Рейган велел директору ЦРУ Кейси попытаться напрямую договориться с КГБ.

Сказать, что ЦРУ хотело разговаривать с КГБ, было бы сильным преувеличением: Олдрич Эймс еще не был разоблачен, агенты ЦРУ в Москве продолжали исчезать с пугающей регулярностью; Толкачев, арестованный годом ранее, ожидал казни в подвале Лефортова[57]. Соединенные Штаты только что выслали двадцать пять дипломатов – всех сотрудников разведки – из советского представительства при ООН.

И в этих условиях, подчинившись приказу президента, ЦРУ активировало «Канал Гаврилова» – секретную горячую линию между ЦРУ и КГБ, которая была создана в 1983 году для разрешения недоразумений и потенциальных кризисов между двумя спецслужбами. В Вене была спешно назначена встреча; Кейси отправил на нее бывшего начальника московской резидентуры Бертона Гербера и главу контрразведки Гэса Хэтэуэя с заданием убедить КГБ, что Ник Данилов не был шпионом и не имел никакого отношения к ЦРУ. От КГБ прибыли два генерала: Красильников и Анатолий Киреев, начальник контрразведки Первого ГУ.

Четырехчасовая встреча в Вене закончилась безуспешно. Как сообщил Уильям Кейси Джорджу Шульцу на следующее утро, «вместо того чтобы ослабнуть, напряженность только усилилась; стороны лишь обменялись обвинениями». В ответ на то, что американцы говорили о Данилове, советская сторона утверждала, что Геннадий Захаров был не шпионом, а «наивным аспирантом».

Но в конце встречи генерал Киреев неожиданно задал Бертону Герберу вопрос:

– Вы когда-нибудь сами встречались с отцом Романом?

– Нет.

– Ну, вам повезло. Полный му*ак[58]!

Американцы восприняли это как косвенное признание по крайней мере одного из их утверждений: отец Роман действительно был подсадной уткой.

* * *

На этом фоне министр иностранных дел СССР Эдуард Шеварднадзе прибыл в Вашингтон для встречи с госсекретарем Джорджем Шульцем. Как позже писал Шульц в мемуарах, на первой встрече в Государственном департаменте каждый подтвердил свою категорическую позицию. Затем он повез гостя к президенту в Белый дом.

Шеварднадзе привез Рейгану письмо Горбачева с неожиданным предложением: в качестве прелюдии к давно запланированному саммиту в Вашингтоне провести двухдневный «экспресс-саммит» в Рейкьявике, столице Исландии, где можно было бы обсудить нерешенные вопросы разоружения. Но Рейган был суров и непреклонен: ни о каком саммите не может быть и речи, и вообще никакой прогресс в американо-советских отношениях невозможен, пока не будет освобожден Данилов.

Шеварднадзе и Шульц вернулись в Госдепартамент. Потребовалось семь встреч в течение недели – три в Вашингтоне и четыре в Нью-Йорке – с постоянными звонками в Белый дом и в Кремль, чтобы прийти к соглашению:

Этап 1. Советы разрешают Данилову покинуть СССР.

Этап 2. В течение двадцати четырех часов после отъезда Данилова Захаров заявляет nolo contendere[59] в американском суде, и Соединенные Штаты его высылают.

Этап 3. Как только Захаров уезжает, США объявляют, что советскому диссиденту Юрию Орлову будет разрешено покинуть Советский Союз. В тот же день Рейган и Горбачев объявят, что встретятся в Рейкьявике 10–12 октября 1986 года.

Вся последовательность должна быть завершена к 30 сентября. В какой-то момент в ходе переговоров Шульц передал Шеварднадзе список дополнительных пожеланий президента по наиболее неотложным случаям в области прав человека, который советский министр иностранных дел принял без каких-либо обязательств.

* * *

Для сохранения видимости асимметрии объявление об освобождении Данилова и Захарова было разнесено на несколько часов. Об освобождении Данилова – без подробностей – президент объявил в понедельник, 29 сентября. На вопрос журналистов, «моргнул ли он первым», президент с непроницаемым видом ответил: «Это они моргнули».

Днем, во вторник, 30 сентября в Москве Ник и Рут в сопровождении толпы репортеров садились в самолет «Люфтганзы», отправлявшийся во Франкфурт. В Нью-Йорке было еще раннее утро, и Геннадий Захаров, находившийся в советском дипломатическом комплексе в Ривердейле, готовился предстать перед федеральным судьей в Манхэттене со своим nolo contendere, после чего его должны были отвезти в аэропорт Кеннеди на самолет, направлявшийся в Москву. Все ломали голову, сколько диссидентов и кто именно будет включен в обмен.

В то утро машина из ABC News забрала меня из дома и привезла в студию. Саша Слепак уже был там. Мы ждали заявления Белого дома. Журналисты хотели иметь нас под рукой, чтобы получить немедленную реакцию на известие об освобождении наших отцов. Когда президент упомянул только одно имя – Юрий Орлов, – я был в ярости. Это выглядело капитуляцией перед советским шантажом! Почему он согласился только на одного человека? Он должен был получить как минимум десять!

Мы оба изливали разочарование в прямом эфире. «Я просто не понимаю, как американцы могли бросить моего отца в России, – сказал я. – Как только спадет шумиха, КГБ его прикончит за то, что он заступился за Данилова». Моя подруга Анукампа, наблюдавшая за происходящим по ТВ, потом сказала, что мое мрачное лицо было выразительнее слов.

Прошла еще неделя. Я медленно впадал в отчаяние. Через несколько дней в Рейкьявике начнется саммит, и мой отец будет полностью забыт. Хаммер не подавал признаков жизни. Президент принял Ника Данилова в Белом доме – их показывали по телевизору. Ника повсюду превозносили как американского героя, а мой отец томился в своей палате в Москве! Его имя исчезло из новостей.

Особенно неприятным было то, что Ник не звонил и не отвечал на мои звонки. Наконец мне удалось дозвониться до Рут.

– Рут, в чем дело? Почему Ник меня избегает? Почему он не говорит o моем отце? Он, что, не понимаeт, что с отцом теперь сделают?

– Алекс, Ник думает о Давиде день и ночь. Это единственное, о чем он говорил с президентом.

– Спасибо, но какой от этого толк? Что теперь президент может сделать, после того как он сдал все позиции? Сейчас папе нужна мощная публичная кампания, а без Ника это невозможно. Почему он молчит? Да ему и самому сейчас не стоит отмалчиваться, а то ведь можно подумать, что он действительно шпион.

– Поверь, Давиду выступления Ника сейчас не помогут. И потом, Ник не в том состоянии, чтобы участвовать в публичной кампании. Он подавлен. Ему надо отдохнуть, успокоиться.

Голос Рут был извиняющимся, но твердым. Она, безусловно, чувствовала, что творится со мной, и тем не менее ясно дала понять: Ник больше не будет делать никаких заявлений.

Я был вне себя. Кого волнует, что он говорил об отце с Рейганом, если на пресс-конференции ни один из них не сказал о нем ни слова. Когда корреспондент ABC Сэм Дональдсон спросил Рейгана, почему он «капитулировал», Ник вмешался: «Послушай, Сэм, если бы не президент, я бы следующие десять лет провел в Сибири!»

Не попал Ник в Сибирь – молодец, я рад за него! Но как насчет моего отца? Как Ник может теперь умыть руки? И почему?

В общем, не слишком надеясь на успех, я начал планировать поездку в Рейкьявик, чтобы во время предстоящей встречи Горбачева и Рейгана бить во все колокола.

Глава 22. Вторая победа

14 октября 1986 года я возвращался из Рейкьявика в Нью-Йорк, пытаясь свыкнуться с мыслью, что игра проиграна.

Самолет был наполнен народом с саммита. Встречи в верхах – это всегда карнавал; подобно мошкаре, привлеченной ярким светом, десятки всевозможных активистов наводнили Рейкьявик, чтобы продвигать свои темы – от противников размещения американских ракет в Европе до кришнаитов, протестующих против жестокого обращения с их собратьями в СССР. В самолете справа от меня сидел Саша Слепак, а слева – Люда Алексеева из Хельсинкской группы. В течение трех дней, проведенных в Рейкьявике, мы рассказывали всем, кто готов был слушать, о положении с правами человека в СССР.

Переговоры Рейгана и Горбачева проходили за закрытыми дверями, и сотни журналистов, съехавшихся со всех концов света, коротали время в барах и вестибюлях городских отелей. С утра до вечера мы втроем бродили из отеля в отель, объясняя, что пока Советский Союз не вернет Сахарова из ссылки, не освободит политических заключенных и не облегчит эмиграцию, Горбачеву верить нельзя, что все разговоры о «новом политическом мышлении» – пропаганда, рассчитанная на то, чтобы усыпить бдительность Запада, что с коммунистами можно говорить только с позиции силы. Вопросы разоружения и тему прав человека нельзя рассматривать в отрыве друг от друга– твердили мы в один голос.

Но, когда вдруг было объявлено, что два президента не смогли договориться по разоружению, мы были жутко обескуражены – было ясно, что по нашей теме они не договорились и подавно.

«Мы чувствуем себя лилипутами из книги Свифта, – сказал Саша Слепак в интервью, опубликованном в тот день в «Нью-Йорк таймс». – Великаны играют нами. Нет разоружения, и люди в Советском Союзе должны страдать, умирать и исчезать. Кого это волнует?»

На встрече Горбачев удивил Рейгана, предложив, чтобы СССР резко сократил количество стратегических боеголовок в обмен на отказ США от «Звездных войн» – системы противоракетной обороны[60]. Многие считали, что предложение Горби выгодно для Америки, но Рейган отказался. Говорили, что Горби чуть не плакал на заключительной пресс-конференции, которую в отместку Рейгану он провел в одиночестве. Он пошел на риск, разозлил силовиков и военных, предложив разоружение американцам, а получил унизительный отказ. Госсекретарь Джордж Шульц тоже со слезами на глазах говорил о провале саммита на своей пресс-конференции, на которую я пробрался благодаря любезному приглашению одного американского чиновника.

Среди пассажиров летевшего в Нью-Йорк самолета преобладала вашингтонская внешнеполитическая публика – журналисты, политологи, сотрудники Госдепартамента и т. п. Через проход от меня, заняв целый ряд и подняв подлокотники, крепко спал утомленный репортажами Питер Дженнингс – ведущий новостей телеканала ABС. Его ноги в синих носках торчали в проходе. В трех рядах перед нами, в окружении помощников, заканчивал обед советский посол в Вашингтоне Юрий Дубинин. А поодаль, уткнувшись носом в газету, сидел новейшая знаменитость холодной войны Ник Данилов.

Я был зол на Ника. В Рейкьявике мы с ним едва обменялись парой слов. Когда две недели назад его освободили, я ожидал, что он включится в мою кампанию. Но, по непостижимым причинам, он вел себя сдержанно и продолжал меня избегать. «Всего две недели в советской тюрьме, – думал я, – и человек изменился настолько, что забыл своих друзей – какой слабак!»

Полет был длиной в четыре часа. Я сидел и размышлял, насколько моя деятельность навредила отцу. Среди эмигрантов бытовало мнение, что, чем больше шуму идет вокруг отказника, тем выше его шансы выбраться на свободу. С этой точки зрения мне удалось раскрутить имя отца настолько, насколько возможно. Но теперь получалось, что единственное, чего я добился, это до предела разозлил Контору. Сейчас, когда холодная война вышла на новый виток, Контора, безусловно, с ним расправится. Может быть, не стоило ворошить осиное гнездо? С другой стороны, мой старик долго не протянет, и терять особенно нечего. Когда я уезжал из Москвы в 1975 году, таможенник мне предрек: «Ты никогда не увидишь семью». Теперь, 11 лет спустя, похоже, его предсказание сбылось.

* * *

Самолет продолжал путь над Атлантикой. Я был погружен в грустные мысли. Внезапно Саша Слепак объявил: «Сейчас начнется стрельба по советским мишеням». Он скатал в комочек размоченный в чае кусок бумажной салфетки с явным намерением запустить его в советского посла. Саша всегда слыл скандалистом, но мне не верилось, что он это сделает. Он просто ждал моей реакции; хотел сказать, что мы не можем упустить такую возможность – заловить советского посла в присутствии журналистов.

– Подожди, Саша, не валяй дурака, – сказал я. – Давай попробуем что-нибудь более конструктивное.

Я взял лист бумаги и написал несколько слов по-русски:

«Господин посол!

Мы, представители правозащитного движения в эмиграции, сидящие позади Вас в 10-м ряду, пользуемся случаем, чтобы задать Вам вопрос о судьбе наших родных и друзей, подвергающихся в Советском Союзе незаконным преследованиям в нарушение Всеобщей декларации прав человека и Хельсинкских соглашений:

Владимира Слепака, 17 лет добивающегося права на выезд в Израиль Давида Гольдфарба, которому отказывают в лечении угрожающей жизни болезни за то, что он отказался участвовать в провокации против американского журналиста Данилова

Анатолия Марченко, держащего голодовку во Владимирской тюрьме за право считаться политическим заключенным.

А. Слепак, А. Гольдфарб и Л. Алексеева».

Я встал с места, подошел к Дубинину и театральным жестом протянул ему записку, громко сказав по-русски:

– Господин посол, у меня для вас письмо!

– Отправьте в посольство, – отрезал Дубинин и отвернулся. Его советник что-то зашептал ему на ухо.

Тем не менее цель была достигнута. Несколько журналистов обступили меня в проходе и стали интересоваться, о чем я говорил с послом и что было в записке. Мы стали по очереди давать интервью. Ник Данилов оторвался от своей газеты и внимательно следил за происходящим. Внезапно Дубинин встал и направился к нашей группе.

– Я готов ответить на ваши вопросы.

Наступила многозначительная пауза. Обступившие нас журналисты моментально оценили значение происходящего. До этого момента советские представители категорически отказывались вступать в полемику с эмигрантами – все мы считались предателями родины, находящимися на службе у ЦРУ.

Я достал из кармана свою записку и молча протянул Дубинину.

– Я слышал об этих случаях, но не знаю подробностей. Прежде чем я смогу ответить вам по существу, мне нужно навести справки.

Мы смотрели на него, разинув рот. Дубинин, довольный произведенным впечатлением, продолжал вполне миролюбивым тоном:

– Я буду рад возможности обсудить это с вами. Приходите на следующей неделе ко мне в посольство, и мы поговорим.

Первой от шока оправилась Люда Алексеева.

– Господин посол, – сказала она. – Если вы серьезно, то мы готовы приехать к вам в любое время и предоставить вам всю информацию. Только хочу заметить, что если это затянется надолго, то Марченко может умереть в тюрьме, что не пойдет на пользу престижу СССР[61].

– В СССР 11 тысяч отказников, – добавил Саша Слепак.

– И сотни политзаключенных, – сказала Люда.

– Я же сказал, что мы готовы обсуждать эти вопросы. А вам советую с доверием отнестись к нашему новому курсу. Посмотрите на наше руководство – молодое, динамичное, интеллектуальное. А вы по-прежнему стремитесь все и вся обличать, застыли, можно сказать, на старых позициях.

Наша дискуссия, к вящему удовольствию столпившихся вокруг журналистов, продолжалась около 30 минут, вплоть до объявления посадки.

– Выпустите Сахарова из Горького, – сказал я напоследок. – И тогда вам поверят.

Прощаясь с Сашей и Людой в аэропорту Кеннеди, мы договорились на следующей неделе съездить к Дубинину. Наутро в газетах появились сообщения о наших «беспрецедентных» переговорах над Атлантикой. Но в посольство я так и не попал – на следующий день отпустили моего отца.

* * *

«Среда, 15 октября 1986 года, – написал отец вскоре после приезда[62], – началась, не предвещая никаких событий. Обход доктора с утра, обед, принесенный женой, ничто не отличалось от рутины, к которой я привык за 4 месяца пребывания в больнице. Дело Данилова закончилось, Ник и Рут – в безопасности в Вермонте. Никто не проявлял интереса ко мне после интервью ТАСС.

Я уснул и был разбужен около пяти вечера директором института, профессором Кузиным.

– Вы готовы принять высоких гостей? – спросил он.

– Зависит от высоты, – ответил я спросонок.

– Вас собирается навестить Арманд Хаммер, – сказал Кузин. – Он будет здесь в семь часов.

Тут же началась кипучая деятельность. Весь персонал, включая сестер и дежурных врачей, подметал полы, протирал окна, драил спинки кроватей. Ровно в семь часов открылась дверь и сияющий профессор Кузин объявил: „Давид Моисеевич, к вам доктор Хаммер!”

Хаммер подошел к кровати, взял меня за руки и произнес: „Д-р Гольдфарб, я хочу завтра увезти вас в Нью-Йорк”.

Я не поверил своим ушам; даже если бы мы получили визы, бумажная волокита, пошлины, авиабилеты – все это займет не меньше недели. К тому же я даже сидел с трудом– как я поеду в аэропорт, пройду таможню?

– Доктор Кузин, – попросил я. – не могли бы вы перевести на русский, что сказал д-р Хаммер?

– Д-р Хаммер хочет забрать вас в Нью-Йорк завтра, – сказал Кузин.

Хаммер, котoрый, безусловно, понял вопрос, сказал: „О деталях не беспокойтесь. Я обо всем договорился с Добрыниным. Выезжаем завтра в полдень”.

В ту ночь снотворное не подействовало. Я лежал, прислушиваясь к звукам ночной больницы и подводил итоги за прошедшие семь лет. В уравнении жизни отказника фактор времени имеет отрицательный знак. Виза, полученная слишком поздно, может и не стать радостным известием.

В 1979 году, когда я подал документы на выезд, мне было 60 лет. Меня ждала профессорская должность в Израиле. Я был полон планов и энергии. Но за 7 лет многое изменилось, и я полностью отдавал себе отчет, что полуслепой человек в инвалидной коляске, который за семь лет отстал от науки, едва ли будет приобретением для любого учреждения. Я не хотел становиться обузой для сына. И я не хотел, чтобы моя жена, которая не знает английского, осталась одна в совершенно чужой культуре.

С другой стороны, лечение, которое я здесь получаю, не работает, несмотря на старания врачей. В Нью-Йорке, пожалуй, мне перепадет лишний год жизни или даже два. Я очень хотел повидаться с сыном перед тем, как умру. К тому же моей дочери будет легче отсюда уехать, если я уже буду там. К плюсам также следует добавить моральное удовлетворение от гола в ворота КГБ. По совокупности, – подумал я, наконец засыпая, – уехать сейчас будет иметь положительный знак.

Отделение инфекции ран Института хирургии располагалось в двухэтажном особняке XVIII века, через двор от главного здания. Лестничная клетка, ведущая к парадному входу, была слишком узкой, чтобы пропустить носилки, и поэтому меня выносили в коляске. И вот я снаружи – в первый раз на воздухе за несколько недель, и мою коляску опускают на небольшое крыльцо. Прощальная сцена запомнилась мне нереальной и торжественной, как финал героической оперы: бронзовая статуя основателя больницы посреди двора; черная „Чайка” и белая „Скорая помощь” под углом к памятнику; зрители полукругом на заднем плане, а перед ступеньками – основные действующие лица: доктор Хаммер в черном, профессор Кузин в белом и моя дочь Ольга с девочками, взбегающая вверх по ступеням, где я сижу в коляске, в окружении санитаров, словно патриарх.

По дороге в аэропорт жена называет мне улицы, но я не чувствую ни горя, ни радости от того, что покидаю город, где прожил всю жизнь. Я вспоминаю, как провожал по этим улицам сына 11 лет назад и как сломалось такси и он чуть не опоздал на самолет. То, что я уезжаю навсегда, регистрируется в сознании лишь тогда, когда посреди пустого летного поля пограничник шлепает в наши паспорта штамп на капоте „Чайки”, подъехавшей прямо к самолету доктора Хаммера…»

* * *

Утром 16 октября, когда я с трехногим псом Бруно вернулся с пробежки по набережной Гудзона, Анукампа сказала: «Тебе только что звонил Хаммер с дозаправки в Исландии. Он везет твоих родителей. Сказал, чтоб мы ехали их встречать».

Как выяснилось впоследствии, отец все-таки оказался частью пакетной сделки, о которой Ник Данилов знал, но не мог мне сказать. Распорядок обмена был согласован Шульцем и Шеварднадзе перед Рейкьявиком. В придачу к Данилову Америка получила трех диссидентов: Юрия Орлова выпустили 4 октября, поэтессу Ирину Ратушинскую освободили из киевской тюрьмы и отправили в Париж 10 октября, а неделю спустя кремлевские друзья Хаммера неожиданно вызвали его в Москву и «вручили» моих родителей. С этих освобождений началась эпоха гласности – развал «империи зла».

Через два месяца Горбачев позвонит Сахарову, чтобы сообщить ему об окончании ссылки. Через три года рухнет Берлинская стена, а через пять – и сам Советский Союз. Саммит в Рейкьявике войдет в историю как начало конца советского режима, не выдержавшего гонки вооружений; упорство Рейгана по вопросу «звездных войн» окажется, выражаясь по-американски, «последней тростинкой, переломившей спину верблюду».

Роль в этом безымянного советского ученого, который передал американцам ракетные секреты, будут оценивать историки, когда ЦРУ раскроет свои секреты – лет эдак через сто.

Но я не мог знать будущего, стоя в коридоре своей квартиры между трехногой собакой и сияющей Анукампой. Я не ощущал никаких душевных движений. Стресс последних недель, очевидно, притупил мою способность к эмоциональной реакции. Я не испытал ни безудержной радости, ни порыва благодарности к небесным силам или сильным мира сего. В голове промелькнуло, что все, чем я жил в последнее время, – лихорадочная деятельность, высокая политика, шпионские игры, – отошло в эту секунду в прошлое.

«Началось возвращение в реальность, – подумал я, – новая жизнь, в которой я больше уже не отчаянный одинокий воин, борющийся с всесильным монстром, пленившим старика-отца, а частный житель с берегов Гудзона, сын своих родителей, объект их навязчивого воспитания, прерванного 11 лет назад. Что скажет отец, узнав, что моя новая избранница не еврейка, более того – немка, да к тому же еще и член индийского культа? Как мама справится с культурным шоком Нью-Йорка? Где они будут жить?»

Впоследствии, сравнивая свою первую реакцию с мыслями моего отца накануне в московской больнице, я отметил, что, как и у него, баланс приобретений и потерь склонился у меня в положительную сторону за счет злорадного чувства триумфа – единственной эмоции, зарегистрированной памятью в тот момент. Советский таможенник, который 11 лет назад проводил меня в эмиграцию напутствием: «Ты никогда не увидишь семью!», был сегодня посрамлен. Посрамлен!

Иллюстрации

Семейное фото. Москва, 1948. Сидят слева направо: бабушка Старенькая, бабушка Мэри, автор, дед Гриша; стоят: папа и мама. Папе здесь 30 лет, маме 26, автору год. Личный архив автора

Оперативная съемка ФБР. Сан-Франциско, 1944. Справа Григорий Хейфец, резидент НКВД; слева его преемник Григорий Каспаров. В центре – Мартин Кеймен, сотрудник Радиационной лаборатории в Университете Калифорнии в Беркли.

Источник: https://www.osti.gov/opennet/manhattan-project-history/Resources/photo_gallery/ kasparovkamenkheifits.htm

Г. М. Хейфец. Москва, 1945. Личный архив автора

Папа. 1970. Личный архив автора

Член-корр. АН ССС Р. Б. Хесин.

Публикуется с разрешения Сергея Миркина

Академик Н. П. Дубинин.

Автор неизвестен.

Источник: https://ru.wikipedia.org/wiki/Файл: Dubinin_NP.jpg

Академик Ю. А. Овчинников. Автор неизвестен.

Источник: https://www.ibch.ru/en/about/history/personalia/738

Отъезд Кирилла Хенкина (в темных очках). В центре Владимир Слепак; слева Виктор Польский, рядом с ним Елена Афанасьева (Афоня). Москва, 1973. Фото: Дина Бейлина. Источник: http://kosharovsky.com/photographs/activists-of-fifties-sixties/moscow-activists-in-fifties- sixties/?nggpage=4

Каникулы от реальности. Москва, 1974. Стоят: В. Козловский (центр), автор. Сидят: Валя Гольдфарб (слева), Маша Слепак (центр). Публикуется с разрешения В. Козловского

Рисунок А. Д. Сахарова. Личный архив автора

А. Д. Сахаров и Елена Боннер. Москва, 1974. Личный архив автора

Автор (в белом плаще) во время Бульдозерной выставки. Слева (с подрамником) Виталий Комар; рядом с ним (в очках) Александр Меламид. Москва, 1974.

Фото Владимира Сычева

Сергей Игнашев и Диана Немек с цветами от г-жи Никсон. Справа художник Борис Мухаметшин. Москва, 1974. Wire photo UPI*. Личный архив автора

Президент Никсон в «ЗИЛе» на Ленинском проспекте. Москва, 1974. Wire photo UPI*. Личный архив автора

Академик А. А. Баев (слева) и академик В. А. Энгельгардт на Асиломарской конференции по рекомбинантной ДНК. Калифорния, США, февраль 1975. Публикуется с разрешения Национальной библиотеки медицины США. Источник: https://collections.nlm.nih.gov/catalog/nlm: nlmuid-101441128-img

Проводы в Шереметьево: отказники и сочувствующие. Слева направо:

проф. Александр Лернер, двое неизвестных, Давид Гольдфарб (на костылях), за ним Виктор Соколов, автор (в профиль с бородой), за ним Дина Бейлина, неизвестный, Виталий Рубин, Юдифь Лернер (с белыми лацканами), сзади в очках Лев Улановский, Валя Гольдфарб, Людмила Лунц (в очках), Владимир Слепак, Маша Слепак, Сурен Арутюнян, Анатолий Щаранский, Лев Бруни, Мария Липман, Инна Тяпушкина, Ольга Гольдфарб, Ирина Каплан, Елена Баланченко. Москва, май 1975.

Фото: Александр Лунц

Саша Соколов и Иоганна Штайндль в день свадьбы. Вена, октябрь 1975. Вырезка из газеты. Личный архив автора

Комар и Меламид. «Солженицын с Генрихом Бёллем у Ростроповича», фрагмент. Публикуется с разрешения художников

Автор. Синайская пустыня, лето 1977 г. Личный архив автора

Анатолий Щаранский. Москва, 1974. Фото Владимира Сычева

Анатолий Щаранский и Роберт Тот. Москва, 1976. Семейный архив Р. Тота.

Источник: https://www.latimes.com/obituaries/story/2022-12-13/robert-toth-veteran-times-reporter-who-was-arrested-by-kgb-agents-on-fake-spy-charges-dies-at-93

Джошуа Ледерберг. Фото Ingbert Grüttner. Источник:

https://digitalcommons.rockefeller.edu/faculty-members/99/

Мэтью Мезельсон. Фото Janet Montgomery. Источник: https://commons.wikimedia.org/wiki/File: Matthew_Meselson_2010.jpg

Охотник за шпионами. Генерал Рэм Красильников.

Автор неизвестен.

Источник: https://ru.wikipedia.org/wiki/Красильников,_Рэм_Сергеевич#/media/Файл: Krasilnikov_R_S.jpg

Саммит не удался. Рейкьявик, 12 октября 1986. На переднем плане Р. Рейган и М. Горбачев. US National archives. Источник: https://catalog.archives.gov/id/75855103

Семейное фото: мама, папа и автор. Нью-Йорк, октябрь 1986. Wire photo UPI*. Личный архив автора

Автор (справа) и Владимир Микоян. Нью-Йорк, 1988. Личный архив автора

В салоне самолета Хаммера по прибытию в Нью-Йорк. 16 октября 1986. Слева направо: Арманд Хаммер, автор, мать автора, Ник Данилов, Давид Гольдфарб. Личный архив автора

Сноски

1

Евгений Евтушенко, 1961.

2

«Как писатель, я слишком привык к тому, что вот уже скоро полвека чернеет слепое пятно на востоке моего сознания – какие уж тут советские издания!» – Владимир Набоков, по поводу возможности издания «Лолиты» в СССР.

3

Сфабрикованное КГБ уголовное дело против группы врачей-евреев, обвиненных в заговоре и убийстве ряда советских лидеров.

4

Проект «Вено́на» (Venona) – кодовое название секретной программы контрразведки США по расшифровке перехваченных советских донесений времен Второй мировой войны.

5

НКВД, «Народный комиссариат внутренних дел», и МГБ, «Министерство государственной безопасности», – названия советский политической полиции до и после 1943 года, впоследствии – КГБ.

6

Еврейское социалистическое движение.

7

Коммунистический интернационал – международная организация, объединявшая компартии различных стран.

8

Внешняя разведка.

9

Всесоюзное общество культурных связей.

10

Слэнговое наименование КГБ.

11

«ОП», высшая степень секретности документа в СССР.

12

Массачусетский технологический институт.

13

Американская леворадикальная активистка, арестованная и впоследствии оправданная в США по обвинению в терроризме.

14

При поддержке Сталина Лысенко организовал разгром генетики, объявив ее «буржуазной лженаукой».

15

Впоследствии Минатом, теперь Росатом.

16

Легасов покончил с собой в 1988 году, после того как руководил ликвидацией последствий чернобыльской катастрофы.

17

Режимно-секретное подразделение, обеспечивавшее связь с КГБ, существовавшее в каждой значительной организации в СССР.

18

Сфабрикованное КГБ уголовное дело против группы врачей-евреев, обвиненных в заговоре и убийстве ряда советских лидеров.

19

Отдел виз и регистрации иностранцев МВД СССР.

20

Абель был арестован в США в 1957 году, а в 1962-м обменян на сбитого американского пилота Фрэнсиса Гэри Пауэрса. Этому эпизоду посвящен фильм «Шпионский мост».

21

Участники группы наружного наблюдения КГБ.

22

Управление по обслуживанию дипломатического корпуса.

23

Национальный фронт освобождения Южного Вьетнама.

24

Groupie – фанатка, молодая девушка, сопровождающая рок-группу в туре.

25

Подобный сценарий стал реальностью во время пандемии ковид-19 пятьдесят лет спустя.

26

Ведущий многопрофильный научно-исследовательский институт в Израиле.

27

Всеволод Соколов (1913–2000) – генерал-лейтенант, начальник 3-го управления (США, Канада, Латинская Америка) ГРУ.

28

Израильский парламент.

29

Алия (ивр.) – репатриация в Израиль.

30

Сельскохозяйственная коммуна.

31

Основатель государства Израиль и его первый премьер-министр.

32

Последней уехала из России моя дочь Маша в 2000 году. Теперь она – благополучная мать семейства в Калифорнии.

33

Дело оперативной разработки.

34

КГБ подразделялось на центральный аппарат и региональные управления (УКГБ).

35

Второе Главное управление (ВГУ) центрального КГБ занималось контрразведкой.

36

В апреле 1984 года КГБ провел обыск в московской квартире моего отца, что вызвало международный скандал, но ничем не закончилось.

37

Краснознаменный институт – ныне Академия внешней разведки имени Ю. В. Андропова.

38

Управление нелегальной разведки.

39

Первое Главное управление КГБ, занимавшееся внешней разведкой, ныне СВР.

40

Государственная измена.

41

Досье пассивного мониторинга лиц, интересующих КГБ, но не находящихся в активной разработке.

42

Штаб-квартира ЦРУ.

43

Исследовательский проект, цель которого разработать практическое приложение для использования в промышленности, медицине или «оборонке».

44

Молекула ДНК, способная размножаться в клетках двух различных видов, например в бактериях и дрожжах; используется для переноса генов между организмами.

45

Организация, собирающая, систематизирующая и распространяющая стандартные микроорганизмы, клеточные линии и другие материалы для научных исследований.

46

Подразделение центрального аппарата КГБ, занимавшееся электронным подслушиванием.

47

Справедливости ради следует сказать, что после падения Советского Союза Мэтью Мезельсон поехал в Свердловск, изучил доказательства на месте и признал, что ошибался: эпидемия таки была вызвана утечкой боевых спор с секретного завода.

48

Разработчик ракетной техники в нацистской Германии, а после войны в США.

49

«Отец атомной бомбы»; руководитель атомного проекта в США.

50

В своих мемуарах, вышедших в 1995 году, Игорь Домарадский пишет, что КГБ направил отцовские штаммы на проверку в его секретный институт в Оболенске, и «из сигарет выделили безобидные культуры кишечной палочки – обычный объект генетических исследований».

51

Книга написана совместно с журналистом «Нью-Йорк таймс» Джеймсом Райзеном; вышла в США в 2003 году.

52

Мурат Натырбов – сын командира Черкесского полка «Дикой дивизии», участвовавшего в Корниловском мятеже в 1917 году. Семья Натырбовых переехала в Нью-Йорк из Стамбула вскоре после Октябрьской революции.

53

Говард загадочно погиб в России в 2002 году в возрасте 50 лет от перелома шеи в результате случайного падения с лестницы у себя на даче.

54

В настоящее время он отбывает пожизненное заключение в американской тюрьме строгого режима в г. Алленвуде, штат Пенсильвания.

55

Герой телесериалa «С чего начинается Родина» в исполнении Георгия Тараторкина; в ГРУ был подчиненным отца Саши Соколова (см. стр. 131–132).

56

Ю. А. Овчинников скончался 17 февраля 1988 года в возрасте 53 лет. Официальная причина смерти – злокачественное заболевание крови.

57

Его расстреляли 24 сентября 1986 года.

58

В статье от 30 ноября 2021 года под названием «Провокация „джинсового батюшки“» «Независимая газета» написала, что «отец Роман», возможно, впоследствии стал катакомбным «епископом» Мануилом (Платовым), неоднократно осужденным за различные преступления.

59

«Обвинения не оспариваются» – нейтральная юридическая формула, используемая вместо признания – или непризнания – вины в предъявленных обвинениях.

60

Стратегическая оборонная инициатива (СОИ), провозглашенная Рейганом в 1983 году, ставила целью создать космическую систему перехвата советских баллистических ракет. Работает по сей день.

61

Анатолий Марченко умер 8 декабря 1986 года в Чистополе в возрасте 48 лет от последствий тюремной голодовки.

62

A Refusenik’s Story, The New York Time’s Magazine, by David Goldfarb, Dec. 28, 1986.

Content

Александр Гольдфарб
Быль об отце, сыне, шпионах, диссидентах и тайнах биологического оружия

Предисловие

Часть I. Освобождение

Глава 1. Везение деда Гриши

Глава 2. Узкий круг

Глава 3. Явление в ИОГЕНе

Глава 4. Сожжение мостов

Глава 5. Опять Сахаров

Часть II. Каникулы от реальности

Глава 6. Под крышей détente

Глава 7. Империалистические микробы

Глава 8. Принцип Фишера

Глава 9. Двуглавый орел

Глава 10. Разочарования

Глава 11. Первая победа

Часть III. Долгое прощание

Глава 12. Постмодернизм

Глава 13. Бойся друзей…

Глава 14. Юрий Анатольевич

Часть IV. Искусство в жизни

Глава 15. Перебежчик в Дюссельдорфе

Глава 16. Операция «Рецензент»

Глава 17. Граф Монте-Кристо

Часть V. Посрамление сотрудника таможни

Глава 18. Опять Юрий Анатольевич

Глава 19. Загадочный инициативник

Глава 20. «В Россию с надеждой»

Глава 21. Список Рейгана

Глава 22. Вторая победа

Иллюстрации

Сноски