Роман Волков

Черный поток

Автор сердечно благодарит за консультации сотрудников полиции, Следственного комитета, Прокуратуры, специалистов судебно-психиатрической и судебно-медицинской экспертизы.

Книга, которая убивает

Ник Перумов

Глава 1

Город сегодня угрюм и одинок, как и я, шагающий по его грязным улицам, ныряющий в подворотни и выныривающий из них.

Иду, закутавшись в куцее пальтишко, на голову надвинут капюшон, шваркаю ногами по лужам, руки в карманах, голова вжата в плечи.

Три часа дня, а на улице все черно-серое, никого нет на дорогах, только редкие машины фонтанируют из-под колес взрывами пены и ледяной воды.

Я чувствую, как промозглый порыв ветра заползает за воротник. Меня передергивает. Эта телесная слабость — я всегда мерзну, не могу отогреть руки, — бесит неимоверно. Озноб пробирает до самых костей, и я сжимаю кулаки, стискиваю челюсти. Нет уж! До финала еще далеко. Я спокоен и сосредоточен. У меня много дел. Пора начинать.

Привычным перебором я набираю нужные цифры кодового замка и открываю дверь. Код мне известен уже давно — узнать его не составило никакого труда. Было даже слегка обидно, что люди так небрежно относятся к вещам, способным в определенный момент спасти им жизнь. Впрочем, у них всегда так.

Сегодня будний день. До этого в подъезде делали ремонт, но нынче тихо. Я аккуратно прикрываю за собой дверь и осматриваюсь. Так и есть — никого. Прислушиваюсь еще несколько долгих минут. Нет, все верно — никого нет. В тишине подъезда слышно только поскрипывание песка под подошвами моих ботинок да бубнеж телевизора из ближайшей квартиры.

Я неспешно поднимаюсь на третий этаж. Крайняя дверь налево. Я подходил к ней уже раз двадцать, когда составлял план и осматривал территорию. Любой нормальный герой готовится к ПОСТУПКУ тщательно и щепетильно. Предусмотрительность — одно из тех качеств, которые отличают гения от «материала». Это совсем не сложно, потому что у меня нет сомнений, нет душевных метаний, нет тех глупых эмоций, которые мешают принимать решения. Думаете, это я себя уговариваю? Посмотрим. Но мне это незачем. Я УЖЕ знаю ответ. И он дает мне право вычеркивать людей из книги или вписывать их туда. Да, я — герой. Но я еще и автор. И как автору мне дозволено все.

И не нужно думать, что я безумный псих, мнящий себя богом. Я прекрасно отдаю себе отчет, что не могу влиять на законы природы. Я и не пытаюсь это делать. Но законы человеческие… Это совсем другое. Их я могу создавать сам. Вы говорите: общество диктует, уголовный кодекс и все такое? Ну вам, возможно, и диктует. Мне — нет. Законам, придуманным одними людьми для других, подчиняются те, кто ходит в стаде. Я же — пастух.

Чувствую бледную улыбку, которая трогает мои губы. Это улыбка облегчения. Я прекрасно помню, как долго мне пришлось идти к осознанию этого простого постулата. Долго и мучительно. Но я пришел. И вот я здесь, перед заветной дверью, за которой я получу окончательное подтверждение. И хотя сомнений у меня нет, для чистоты эксперимента все должно быть сделано правильно. По-честному.

Если уж я стал Героем, я должен им быть до конца.

Я нажимаю кнопку звонка и прислушиваюсь к звукам квартиры за дверью. Недовольный голос, шарканье старческих шагов. Щелкает замок, и рассохшаяся старая дверь со скрипом приоткрывается. Звякает цепочка. Старый хрыч думает, что она может остановить, если кто-то серьезно решит войти внутрь. Ну-ну.

В щель на меня смотрит слезящийся подозрительный глаз в обрамлении миллиона морщин и складок.

— Добрый день, — говорю я немного нервно. Именно так должен звучать голос моего персонажа. Я пришел поговорить насчет дорогого артефакта. Я нищий, растерянный и испуганный. Думаю, мой визави видел таких индивидов бессчетное количество раз. Я таких, как он, тоже видел немало. Сколько себя помню, моя мама продавала на рынке дедушкины медали ради моего обучения в столице и закладывала все, что можно, чтобы выдать замуж сестру в той же столице… Были и покупатели, такие же, с таким же мерзким запахом… Сейчас я помнил их уже довольно смутно — все они (включая родительницу) остались в другой жизни, где был прежний я. Дрожащий и беспомощный. А от него во мне ничего не осталось.

Я смотрел на собеседника и понимал, что не чувствую к нему ничего. Ни злости, ни обиды, ни даже неприязни. Ни-че-го. Теперь для меня в нем главным было не мое прошлое, не мои воспоминания, страдания или ассоциации, а возможность осознать безграничность возможностей.

Как же хорошо у меня получается это суетливое заискивание в голосе, прямо слух ласкает. Такое искреннее.

— Я насчет той вещицы. Помните, я вам писал? Вы сказали подойти к…

— Аааа, — перебивает меня похожий на карканье голос. — Помню-помню, да.

Глаз окидывает меня подозрительным взглядом. Слегка прищуривается.

— Да-да, помню… Давайте обсудим… Я не привык пускать в дом чужих…

Нет, это в мои планы совсем не входит. Тебе придется открыть дверь, старик.

Я нерешительно сую руку в карман, а затем останавливаюсь, как будто пораженный сомнениями. Смотрю просящим взглядом на деда, поджимаю губы и часто моргаю. Видишь, плесневелый сморчок, до чего ты человека довел? Я сейчас разрыдаюсь.

— Прошу прощения, но, может, вы меня впустите? Все-таки вещь дорогая. Не хотелось бы вот так, на лестнице…

— Ладно-ладно, — снова перебивает морщинистый лепрекон. — Господи боже, какие все нежные стали. Заходите. Как вас зовут, запямятовал? Э-э-э… Рома, кажется?

— Точно так.

Старик снимает цепочку и открывает дверь пошире. Я переступаю порог.

Вот и все. Сейчас я получу окончательный ответ.

Глава 2

— Петя! Петя!

— Да, пап. — Зигунов ответил без особого удовольствия, но с ощутимыми нотками усталого терпения, как говорят с тупыми детьми или спивающимися родителями.

— Петя, ты не занят?

Зигунов посмотрел на труп, потом на второй. Над мальчишкой, словно пытаясь оживить его искусственным дыханием изо рта в рот, склонился судмедэксперт.

— Ну так… Что там, говори.

— Петя… Ну чего суетишься, опять Катя, что ли, нервы мотает?.. Я это… — Отец долго шуршал в трубке. Все уже было очевидно, но пару минут придется потерпеть. — Стихотворение хотел тебе почитать. Из моей милицейской практики. И тебе тоже полезно будет. Называется «Засада». Я тут разбирал на даче-то со скуки и нашел…

Петр отодвинул телефон от уха, сжал его в ладони и подбородком показал на маленький сверток, который судмедэксперт осторожно извлек из крепко сжатого кулака первого убитого, сухонького старичка с наполовину снесенным черепом.

— …Да… Засада, — продолжал отец, шурша своими рукописями. — Это я ж на самом деле в 1974 — м сидел в засаде, как сейчас помню… А уж Куничкин помер вот, старлей тогда был… В общем, «Засада». Четвертый час утра, мы ждем в засаде зверя…

Петр опять отодвинул телефон от уха (тем более что стихотворение «Засада» он слышал от отца уже раз тридцать) и еще раз внимательно осмотрел место происшествия. Это была просторная двухкомнатная квартира в новой монолитной многоэтажке в центре города.

Первый убитый лежал на спине в прихожей. Это был старик лет шестидесяти пяти, в синем спортивном костюме, тапочках на босу ногу и белой футболке.

Судмедэксперт бормотал, выковыривая бумажку:

— Смерть наступила приблизительно восемь часов назад, удар нанесен рубящим предметом, предположительно топором. Скошенность края, плоские разрубы свидетельствуют о большом угле наклона при внедрении оружия. Убийца нанес удар правой рукой… Да что он там держит?

— …Советских граждан сон! — закончил отец и сразу же продолжил: — Хорошее стихотворение! А ты как, Петя, пишешь? У тебя же такие хорошие рассказы были…

— Пишу, пап, пишу, — ответил Зигунов, кивая следователю Следственного комитета, который вел протокол осмотра места происшествия.

— А то я ходил недавно в журнал наш, ну «Сура», и…

— Пап, извини, не могу уже. Давай вечером расскажешь. Гуляй, дыши свежим воздухом и не пей! Все, пока.

…Петр пихнул телефон в карман и нетерпеливо повернулся к судмедэксперту:

— Ну? Что там у него?

В ответ медик посмотрел на него снизу вверх и протянул следователю на голубоватой резиновой ладони маленький бумажный сверток, перетянутый коричневой бечевкой.

— Вот, посмотрите.

— Понятые, внимание! — гаркнул следак.

— Еле пальцы разжал. Как-то он прямо кулак сжал во время смерти и подкоченел.

Комитетский следователь, которому выпала радость вести это дело, Егор Владимирович Клименков, лысеющий рыжий крепыш, напоминавший Петру ирландского лепрекона, волей судьбы выросшего в лесу под Брянском, осторожно взял сверток и взвесил его на ладони — тяжеленький. Бумага обычная, белая, от офисного принтера, бечевка уколола руку. Такой в полузабытом детстве перетягивали посылки перед Новым годом.

Потом протянул Зигунову.

— Развязывай, уже отфоткали…

Судмедэксперт аккуратно присел рядом с телом, стараясь не попасть на потемневшие от крови участки ковра, гримасничая, поправил очки и с интересом уставился на оперативника.

Зигунов положил сверток на пыльное фортепьяно и внимательно посмотрел на узел — полуразвязанный. Он медленно потянул за второй конец бечевки, потом, не дыша, раскрыл пальцами бумагу.

Обычный камень.

Внутри лежал камень. Зигунов придирчиво осмотрел его, попробовал пальцем в перчатке серую шершавую поверхность. Обычный кусок дорожного гравия, ничем не примечательный. Тут, рядом с домом, как раз рассыпана куча. Какая-то чушь. Он еще раз вгляделся в тусклые серые гани. На бумаге не было никаких записей и пометок.

Как поведал медик, в руке Семена Марковича Красовского, директора городского отделения микрокредитных контор «Деньгомиг», был зажат камень в бумажке, и он так его и не выпустил, даже получив два удара по голове. И все это имело бы смысл, если бы речь шла о ковбойском фильме, где герои в мохнатых шубах умирают, не выпустив из кулака самородки, но на убитом был спортивный костюм модели «Олимпиада-80», а орудием убийства был совсем не «смит-энд-вессон», а нечто куда более похожее на томагавк.

Судмедэксперт, кряхтя и охая, поднялся с пола и заглянул Зигунову через плечо.

— Да уж… Стоило так цепляться. — Он прокашлялся. — Теперь по поводу трупов, если вкратце…

Он подцепил Зигунова и Клименкова за локоть и, уже привычным движением переступив тело, вывел из прихожей в комнату — подальше от понятых, которые явно заскучали сидеть на табуретках с недовольным, нахохленным оперативником и теперь вытягивали шеи что есть сил, пытаясь разглядеть что-нибудь через стекло межкомнатной двери.

— Мои предположения таковы. Первый удар старику нанесли со спины, причем, судя по углу наклона, перед этим жертва сильно нагнула голову. Наверное, повернулся к лампочке, посмотреть на этот сверток, тут убийца и нанес удар в область затылка, примерно так. — Медик расставил ноги и махнул в воздухе резиновым кулаком. — Удар был такой силы, что жертву развернуло, и второй удар — смертельный, раскроивший височную кость, — она получила уже лежа на полу.

Петр молча кивал головой, задумчиво глядя туда, куда тыкал резиновым пальцем судмедэксперт, но все равно не мог избавиться от навязчивой картины — лопнувший от спелости гранат на азербайджанском рынке, куда ходил в детстве с отцом, и жирные черные мухи, которые ползают внутри…

— И второй труп… Ох. — Медик потер толстую переносицу рукавом халата и затараторил, стараясь побыстрей выдать информацию: — Молодой мужчина, подросток, если быть более точным, предположительно шестнадцати лет, полного телосложения, множественные ранения области головы, шеи и правой руки. Нанесены тем же оружием… Это тоже предположение, скажем точно после вскрытия… — Продолжая говорить, он извлек из кармана пачку сигарет и ловко выстрелил одну из них себе в рот, но, встретив неодобрительный взгляд Зигунова, нахмурился и не стал закуривать. — Ох… Как я уже говорил — почти наверняка топором. Скорее всего, это был туристический топорик или что-то вроде, не слишком большое, но тяжелое.

— Томагавк? — зачем-то спросил Зигунов.

— Что? А, ну да, что-то вроде томагавка. Но скорее что-то с более широким лезвием. Что еще сказать… Убийца — сильный физически, удар нанесен справа, наверное, это пока все. Остальное будет в заключении, сам понимаешь, пока секционная, экспертиза, то да се — это несколько дней… — Сигарета, словно у фокусника, снова возникла у него во рту, и, чиркая на ходу зажигалкой, он направился к входной двери. — Короче, если проявится вдруг что-то интересное — я телефон помню.

Дверь захлопнулась, и из-за нее раздался звонкий резиновый звук снимаемых перчаток, гулкий в пустоте лестничной клетки. Петр мрачно огляделся: в большой комнате, обставленной с шиком конца восьмидесятых — лакированной мебелью и хрусталем, царил разгром — содержимое полок в спешке было свернуто на пол, книги валялись, бесстыдно распахнув страницы, разоренные шкафы сиротливо чернели пустотой. Но дальний угол у окна сохранился нетронутым, а в детскую преступник, похоже, вовсе не заходил. Все верно, участковый говорил, что убийцу спугнули. Сосед снизу, бдительный старичок, услышав шум и крики мальчика, принялся звонить в дверь, потом спустился обратно за телефоном, и в этот момент убийца улизнул.

Но… Квартира после ограбления — картина Зигунову знакомая и привычная, а тут… Смущала какая-то неряшливость, нарочитый непрофессионализм. Раскрытый и вывернутый бумажник Красовского валялся в метре от тела, однозначно намекая на мотив ограбления, но при этом часы, навскидку не из дешевых, с руки не пропали. Такой старый хрыч больше пары тысяч в кошельке нипочем таскать не будет, ребенку ясно, а вот статуэтки на верхних полках, картины на стенах…

Интересно было бы загнать сюда оценщика, чутье подсказывало Зигунову, что антиквариата тут — еще пару-тройку таких квартир купить можно. Сейф под ванной, который опера обнаружили через три минуты пребывания в квартире, преступника, похоже, не заинтересовал вовсе. Да, грабитель из него дерьмовый, опер хмыкнул было, но сразу осекся. Зато убийца превосходный, хладнокровный, без раздумий и жалости.

Петр еще раз внимательно осмотрел тело пухлого паренька. Толстые губы, глаза навыкате, на лице застыло добродушно-удивленное выражение, которое не смогли изменить даже несколько ударов топора. Футболка с «Человеком-пауком» почернела от крови, в темной луже на полу запеклись разноцветные детальки конструктора.

Участковый рассказывал, что у Антоши Красовского было заболевание, что-то связанное с задержкой развития, он даже говорил невнятно и с трудом, вряд ли он представлял опасность. Но убийцу это не остановило.

— Товарищ майор, Петр Сергеич! С понятыми еще будете общаться?

В голосе опера с экзотической фамилией Республиканский, как всегда, звучала скрытая нота недовольства. В отделении ходили слухи, что его прадед носил совсем другую фамилию — Богов, но во время революции с такой силой уверовал в красную звезду и черный маузер, что быстро продвинулся по идеологической линии и стал известным на Кубани красным комиссаром. В честь него даже назвали улицу в родном городке, но судьба продемонстрировала свой ироничный оскал, и в девяностые, когда идеологическая линия дала резкий поворот, улицу Комиссара Республиканского переименовали обратно в Богоявленскую. За распространение подобных слухов можно было запросто попасть в список личных врагов Республиканского, хотя все работники отдела уже наверняка были в этом списке. Зигунов посмотрел на его тощую фигуру, вопросительно застывшую в дверях, и ясно представил его в черной комиссарской коже, с наганом и непримиримой ненавистью к врагам революции в глазах. Что-то в этом было…

— Товарищ полицейский, у нас бабушка с ребенком сидит, ей на вахту ехать пора…

Понятые, молодая тихая пара с верхнего этажа, робкими тенями маячили за спиной у опера, круглыми глазами оглядывая разгромленную комнату.

— Протокол подпишете — и сразу отпустим. — Петр потер ладонями лицо и встал на ноги. — Эээ… А куда делся Клименко?

— В детской, протокол дописывает. — Республиканский насупился. — Сказал, что от меня негативная энергетика…

— Константин, — Зигунов серьезно посмотрел на подчиненного, — ну если это официальное мнение комитетских — значит, так оно и есть, не нужно спорить, лучше с энергетикой разберись, на йогу запишись, что ли, на аюрведу там… Ладно-ладно, шучу, не кипятись ты! Скажи лучше, что тебе эти хипстеры интересного рассказали.

Опер недоверчиво глянул исподлобья и принялся шуршать протоколом объяснения, разложенном на кухонном столе.

— Да ничего нового, по сути, к тому, что участковый сказал. Красовского ругают, говорят, задолбал весь подъезд. Постоянные склоки, жалобы, угрозы. Жаловался на шум постоянно. А один раз пришел к ним и сказал, что, если шум не прекратится, приедут ребята и сделают так, что их мальчику будет больше нечем топать. Нормальный аргумент, да? Зато внук его, видимо, был добрый малый. Раньше всегда помогал им коляску поднимать по ступенькам, играл с малышней на площадке, пока дед ему не запретил.

— Почему запретил, что-то случилось? — оживился Зигунов.

— Да. — Республиканский хмыкнул и принялся аккуратно складывать листы обратно в папку. — Случилось. Пацан забрал из дома набор статуэток фарфоровых — типа балерины маленькие такие, там на верхней полке в комнате стоят, видели? — Петр утвердительно кивнул, семь хорошеньких статуэток танцовщиц, раскрашенных в цвета Дега, сразу приметились его глазу, привыкшему искать прекрасное везде, где можно, в неприглядной ментовской реальности. — Ну так вот, — продолжал опер, — он этих «куколок» своим друзьям со двора раздавал! Красовский, говорят, просто в ярости был, когда эти фигурки обратно у детей отнимал, опять-таки угрожал расправой.

— Да, дедуля мастер был врагов себе наживать… Интересно, что заявление никто не… А, Чигаркин!

В прихожей послышались щелчок замка, возня и пыхтение, а через секунду на кухню ввалился отдувающийся оперативник.

— Поговорил я с дворником, — отдышавшись, начал он на немой вопрос старшего оперативника, — если можно так сказать. Ни хрена он не видел с десяти до полудня, кроме бутылки и стакана, как и последние три дня. Вообще народу дома в это время почти не было, все на работе, мамашки с детьми на прогулке. Красовский вообще вел замкнутый образ жизни, ни с кем не дружил и плотно не общался, кто он такой и чем занимается, в подъезде знали единицы. Внука его знали лучше, в основном благодаря детской площадке, говорят, хороший парень был, что тут скажешь… Ух, набегался я по этажам, никакого спортзала не надо…

Чигаркин пригладил седой ежик и принялся обмахиваться листами протокола, аккуратно сложенными на кухонном столе. Республиканский, глядя на это, едва слышно зашипел, но не сказал ничего. Злиться на толстяка-напарника было бесполезно, это он знал по опыту, в ответ он только примирительно улыбался и продолжал вносить вокруг себя тот постоянный маленький беспорядок, от которого у Республиканского начинал дергаться левый глаз и возникала непреодолимая тяга кого-нибудь пристрелить.

Чигаркин, давно разменяв пятый десяток, до сих пор сидел в капитанах. Начальство не любило его, то ли за какие-то диссидентские выходки в прошлом, то ли за чересчур мягкий характер, ходу ему не давали, а в последние годы все пытались отправить на пенсию из-за лишнего веса и вообще несоответствия нормативам. Зигунову как начальнику отдела по раскрытию убийств и других тяжких преступлений против личности — или «убойного отдела» — не раз приходилось защищать подчиненного перед высоким начальством, спасая от увольнения, и тут было за что бороться — как оперативник Чигаркин был просто бесценен.

Разговорить молчуна, войти в доверие, собрать информацию — тут ему не было равных. В разговоре с веселым толстяком-добряком многие теряли осторожность и болтали лишнего, а уж он ничего никогда не пропускал и не забывал. Ну и конечно, за столько лет оперативной работы он знал каждую собаку в городе и через своих информаторов мог узнать, что съел на завтрак и как сходил в туалет практически каждый его житель. Зигунов держался за этого оперативника как мог, но в прошлый раз в управлении ясно дали понять, что этот год для Чигаркина будет последним в органах.

— Больше всего информации удалось получить от пенсионера с нижнего этажа, который тела нашел. — Пожилой опер наконец отдышался и шлепнул бумаги обратно на стол. — Рассказывает, что Красовский несколько лет назад ему собаку отравил. Пес часто лаял по ночам, мешал спать. Прямых доказательств не было, но старик уверен, что это Красовский, потому что тот накануне пообещал «накормить шавку до отвала», а через два дня пес подобрал на лестнице кусок колбасы с отравой. Да… Прикольный дед, оказывается, летом тоже на водохранилище ездит рыбачить. У него там гараж с лодкой моторной, так он…

— Хорошо, ясно, — остановил его Петр. — А что там твоя агентурная паутина сообщает?

— Ну я позвонил паре старых знакомых, в коллекторские агентства много кто после работы в органах идет, но все как один говорят, что с «Деньгомигом» работают только отморозки. Настоящие бандюки, Красовский разрешал им работать с развязанными руками — лишь бы был результат и клиенты платили денежки, вот они и беспредельничали. Кстати, помните пожар на Ясеневой, после Нового года?

Полицейские переглянулись. Частный дом на Ясеневой выгорел дотла, а вместе с ним сгорела двухлетняя девочка, забытая родителями в кроватке. Причину пожара тогда так и не установили.

— Их рук дело? — удивился Зигунов. Чигаркин неопределенно покачал головой.

— Люди говорят. В любом случае погорельцы были должны «Деньгомигу» уже пару месяцев на тот момент, и все стены у них были расписаны типа «Верни долг, урод!». Но доказать что-то сейчас — сами понимаете…

— Ладно. Ясно, что ничего не ясно. — Он поглядел на часы и встал на ноги. — Так, я пойду, поговорю с Клименковым, потом в Управление еще ехать, посмотрим, что скажет Комитет по поводу всего этого. Ничего хорошего, и так понятно. — Опера тоже поднялись на ноги и в ожидании смотрели на Зигунова. — Так, ну что — Комитет возбуждает уголовное дело, и вы дуйте в центральный офис «Деньгомига», потрясите их там хорошенько — пусть выдают списки должников, особенно тех, кого их мордовороты в последнее время прессовали особо жестко. Пройдитесь по ним, пробейте каждого тщательно. Ну и, естественно, местные психи, буйные алкаши, прочие ненадежные элементы этого района, все как вы любите. Что с родственниками, кстати?

— Пытаемся связаться с дочкой, она живет в коттеджном поселке, — Чигаркин пожал плечами, — соседи ее давно не видели, вроде как она лечилась от наркомании последние годы и судьбой сына не особо интересовалась.

— Сообщайте немедленно, как что-то будет всплывать!

Клименков поднял взгляд от протокола и подпер голову рукой.

— Ааа… Петр Сергеич! Присаживайся!

Зигунов плюхнулся на стул под плакат с тем же Человеком-пауком, поправив полиэтиленовый чехол.

— Что, достал совсем Республиканский? — Петр сочувственно поглядел на следователя.

— Да спасу нет от него с его кошками, из любого душу вынет! Я все его фотки с этими кошаками сраными посмотрел и даже пару видео. Ну есть же предел? А скажешь что — обижается, как маленький, ей-богу. — Клименков фыркнул. — Так, ладно, я сейчас тебя долго расстраивать не буду — этим сейчас в Комитете займутся. Уже подтвердили возбуждение уголовного дела. Так что слушай, что у нас на повестке дня: дело резонансное, двойное убийство, плюс подросток, плюс Красовский сам человек непростой, на многом завязан был. Короче, без журналистов не обойдется. Я их сюда не пустил, только под обещание, что вечером будет большая пресс-конференция и они там вдоволь смогут напиться нашей крови. Что ты сам-то думаешь?

— Это не обычное ограбление. — Зигунов задумчиво поглядел куда-то наверх. — Тут к бабке не ходи. Все перевернуто, но из ценного на вид ничего не пропало. И зачем он пацана убил? Тот же даже не соображал толком, неужели боялся, что опознает? Какой-то знакомый, друг семьи, раз старик сам ему дверь открыл? Так не было у Красовского никаких друзей… Остается месть. Кто-то из должников…

Клименко согласно покачал головой.

— Да, боюсь, Петр Сергеич, ты прав, и говна мы с этим делом съедим еще не одну бочку. Еще камень этот… Херня какая-то, может, типа послание, намек? Не понимаю… Ты своих орлов в «Деньгомиг» уже отправил?

Опер задумчиво кивнул головой:

— Ага. Родственников ищем.

— Ну ладно. Готовься к прессухе, морально и физически. — Клименков критически посмотрел на мятую рубашку и позавчерашнюю щетину коллеги. — Ты в Управление сейчас сразу? Подбросить?

— Спасибо, я на своей сегодня, давай, удачи.

Они пожали руки, и Петр покинул квартиру, про убийство и предстоящее испытание на пресс-конференции не хотелось даже думать, в голове по кругу летали, натыкаясь друг на друга, унылые рифмы «лужа-стужа-простужен — контужен-не нужен».

За время, что он провел в квартире, опустились тусклые сумерки, окончательно сровняв по цвету серенькое мартовское небо и такие же серые стены домов. Окна горели уютным и оранжевым, люди вокруг спешили скорее скрыться в квартирах от промозглой слякоти, прыгали через лужи у магазина, позвякивая набитыми пакетами, смеялись и переругивались.

Глава 3

Люди есть люди, это Петр знал слишком хорошо. Ими движет жадность, зависть, похоть, слепой гнев, разогретый водкой. Никто не подбрасывает жертве ядовитых змей, не убивает ядовитыми дротиками, пока под рукой есть кухонный нож. Или топор. Но почему камень? Старик собирался отдать его убийце перед смертью, но что это значило? И почему он его в итоге не отдал? Что за послание и почему старик его не отдал? А если оно было так важно убийце, почему он его не забрал? Или это послание не ему? Для всего этого должно найтись объяснение. Обычно эти послания в духе «Дона Корлеоне» — выходки молодняка, играющего в мафиози. Нет, совсем не похоже…

Зигунов перебрал листы с протоколами допросов, в который раз прикидывая, с чего лучше начать и как лучше подать разрозненную информацию, которую собрали его опера за последние три бешеных дня.

Полковник Георгий Иванович Дидиченко, именуемый подчиненными Святым Георгием, хмуро просматривал материалы дела, поглядывая на собравшихся подчиненных с выражением, не сулящим ничего хорошего. Высокий и плотный старик выглядел лет на пятнадцать моложе своего настоящего возраста. В волосах, зачесанных ровно назад, по моде середины прошлого века, еще остались черные пряди, а взгляд выцветших голубых глаз, пристальный и спокойный, показывал ясный ум. Опыта оперативной службы у начальника управления хватило бы на всех присутствующих вместе взятых.

Комсомолец Дидиченко отправился добровольцем из донецкого хуторка прямо в Афганистан, где служил в разведке и вернулся с двумя ранениями и тут же, прихрамывая и позвякивая медалями, отправился в школу милиции. Рассудительный и неторопливый высокий юноша с приятной улыбкой, который становился лучшим другом свидетеля за пять минут разговора, на уличной работе превращался в стремительного хищника, выслеживающего добычу. Он был бесценным оперативником, настоящей легендой, пережившей смену вождей и знамен, заслуженно получил полковничьи погоны, и никто в Управлении даже шепотом не осмеливался заговорить при нем на тему пенсии. Старый лев, даже седой и усталый, был грозен, и все терпеливо и молча ждали, пока его сухие негнущиеся пальцы с трудом перелистывают страницы дела.

— Заноза в заднице… — проворчал он, не обращаясь ни к кому конкретно. Полковник сдвинул очки на нос, стараясь навести резкость, но мелкий шрифт было уже не разобрать. — Ладно… Петр Сергеевич, — продолжил полковник после долгой паузы, наполненной шуршанием бумаги и покашливанием, — давайте начнем потихоньку с результатов оперативно-розыскных мероприятий. Что ваши орлы интересного накопали…

Дидиченко обвел взглядом длинный узкий зал: коричневые деревянные панели, тяжелые гардины, мокрая чернота за окнами. «Орлы» выглядели помятыми и недовольными. Республиканский, которому досталась самая неблагодарная работа по просеиванию через мелкое сито базы должников «Деньгомига», потер кулаком глаза, красные от недосыпа, и что-то тихо пробормотал себе под нос, сидящий рядом оперативник хмыкнул и покачал головой. Зигунов скосил на них глаза, хлопнул протоколом об стол намного громче, чем стоило, и в наступившей тишине начал:

— Георгий Иванович, я бы хотел сначала по поводу домработницы Красовского…

— Ну и что там? Почему ее не было в городе? — оживился полковник.

— Похоже, там все чисто. Пожилая интеллигентная женщина, на последнюю неделю попросила у Красовского отпуск, чтобы съездить в область, к сестре, что, собственно, и сделала. О происшествии ничего не знала, про старика не особо переживала, а из-за мальчика сильно расстроилась. Она у них последние десять лет убирается, говорит, был уже как родной… Про Красовского такого не говорила. Они вообще, видимо, почти не общались, женщина даже не знала толком, чем он занимался, знала, что что-то связанное с банком, и все. Ничего странного в последнее время не замечала… так… — Зигунов перелистывал протокол, страница за страницей, спеша наконец добраться до важного места. — Вот! А теперь самое интересное. Судя по показаниям домработницы, в результате вооруженного ограбления с двумя трупами из квартиры, набитой антиквариатом и тайниками с деньгами… не пропало ничего.

Все голоса и шорохи в зале разом смолкли. Дидиченко нахмурился еще больше и задумчиво постучал карандашом по лакированному столу.

— Уверен? — спросил он после паузы. — Смотри, майор, там столько всего было, все эти мелочи, статуэтки… Как она может сказать с такой уверенностью?

— Ну… Красовский хотел, чтобы все всегда стояло в точности на своих местах, был просто помешан на этом, так что она фотографировала все предметы и вела опись. Мы сверили — кое-что разбито, но ничего не пропало.

— А деньги? — Дидиченко недоверчиво перебирал фотографии полок и стеллажей. — Или их она тоже фотографировала?

— Деньги мы нашли в сейфе, но об этом отдельно. Что касается прочих наличных денег, то, по показаниям той же домработницы, Красовский никогда не носил в бумажнике больше десяти тысяч. — Зигунов ярко вспомнил синие тренировочные штаны на жертве, задравшиеся до колена, и стоптанные тапки на босу ногу. — Это вполне совпадает с тем образом жизни, который он вел. Кроме этого, хозяин квартиры оставлял ей деньги на продукты и мелкие расходы, всегда в одном месте — под янтарной черепашкой в прихожей, и никогда больше десяти тысяч за раз не оставлял. Вот эта черепашка. — Он протянул начальнику управления фотографию, на которой были запечатлены оранжевые и желтые осколки, разбросанные по полу злополучной квартиры. — Она разбилась во время борьбы или позже, когда убийца обыскивал квартиру. Деньги исчезли.

— Ну вот видите, уже двадцать тысяч, — скептически заметил полковник. — Людей и за меньшие суммы убивают.

— Примерная оценочная стоимость янтарной черепашки, которую преступник расколотил в поисках денег, — Петр быстро перевернул несколько листов и провел пальцем вдоль страницы, — эээ… Вот! Четыреста восемьдесят пять тысяч рублей.

Послышались удивленные вздохи, один из оперов в конце зала тихо присвистнул.

— Хорошо. — Дидиченко снял очки и медленно протер их платком. — Судя по фотографиям и описанию места преступления, квартира была просто набита антиквариатом. Там ведь, судя по всему, уже работали оценщики?

— А вот тут самое интересное… — Зигунов выудил из папки несколько листов, заполненных мелким шрифтом списками и цифрами, и разложил их перед собой, как карты Таро. — Потребовалось несколько оценщиков и два дня работы, чтобы составить списки. На самом деле в квартире было сразу несколько вещей, взяв любую из которых преступник мог мгновенно стать долларовым миллионером. Например… вот набросок к картине «Водяная мельница», висел над пианино, прямо у входа, — художник Серов, оригинал. Если экспертиза все подтвердит, стоимость от одного миллиона семисот тысяч евро и больше. Статуэтка «Похищение сабинянок», бронза, двести тысяч евро. Всего десять позиций больше миллиона. И всякой мелочи еще, набор фарфоровых статуэток «Маленькие балерины» по пятнадцать тысяч евро за штуку… тут еще три листа. Общая оценочная стоимость колеблется от пятидесяти до ста миллионов. И это без самых дорогих «экспонатов», их нормально смогут оценить только в Академии художеств.

Он замолчал, оглядывая присутствующих. Полковник с каменным лицом разглядывал мокрый снег за окном. Республиканский что-то напряженно подсчитывал в уме, трое оперов из его команды изумленно перешептывались в конце стола. Только Чигаркин с безмятежной улыбкой разглядывал фотографии изящных вещиц и картин. Если бы не его связи с лучшими антикварами города, оценку имущества никогда бы не удалось сделать так оперативно и качественно, и тогда перед начальником управления ему как руководителю опергруппы пришлось бы несладко.

Хорошие специалисты — оценщики, перекупщики, фанаты и игроки антикварного рынка — часто становились для оперативников ценными информаторами, реже свидетелями, а случалось, что и обвиняемыми. И Чигаркин за годы работы в органах успел не только познакомиться, но и даже завести что-то вроде дружбы со многими важными людьми в этом своеобразном бизнесе. Но лишь немногие в отделении знали, что эти важные оперативные связи — всего лишь прикрытие для одной из важнейших страстей в жизни старого опера — музыкальных пластинок.

Истинной целью информационной паутины, раскинутой Чигаркиным, была добыча драгоценных виниловых кругляшей с великолепной музыкой. Led Zeppelin, Pink Floyd, Jethro Tull, редкие коллекционные издания, хранились на полках в его квартире, но настал день, и все связи пришлось направить на благо оперативной работы.

— Теперь что касается счетов, — Зигунов достал новый файл с документами и раскрыл перед собой, — помимо двухсот тысяч долларов, найденных в сейфе, на счетах убитого было обнаружено суммарно…

— Этим уже занимается отдел по борьбе с экономическими преступлениями, — недовольно оборвал его Дидиченко. — Майор, ваше дело — убийство! Давайте держаться ближе к этой линии. Напоминаю, убийство! Антиквариат — превосходная зацепка, каждый предмет уникален, и если убийца вынес из квартиры хотя бы запонку — по этой запонке мы сможем проследить его! — Полковник привстал в своем кресле, разрубая ладонью воздух, несмотря на возраст, ростом он был выше любого из присутствующих, — Первым делом нужно проследить, не всплыло ли что-нибудь необычное у местных антикваров. Вы работаете в этом направлении?

— Связями с антикварами занимался капитан Чигаркин… — Зигунов перекинулся с взглядом со своим подчиненным, тот едва заметно кивнул в ответ седым ежиком.

— Пожалуйста, — полковник, все еще слегка раздраженно, сделал рукой приглашающий жест, — давайте послушаем!

Чигаркин вежливо привстал, поприветствовал собравшихся и раскрыл перед собой пухлую папку.

— На начальном периоде оперативной работы было опрошены владельцы всех крупных и мелких контор в городе и области, скупок и прочего, а также все сколько-нибудь заметные частные коллекционеры. Некоторые из них так или иначе помогали с оценкой. Также разосланы ориентировки в соседние областные центры и в столицу. Если появится хоть что-то необычное, новые продавцы или подозрительные вещи — нам сразу дадут знать.

— И как? — Дидиченко с сомнением посмотрел на безмятежного опера.

— Пока ничего, — развел руками Чигаркин.

— Довольно, спасибо… — болезненно поморщился полковник. — Больше фактов, меньше домыслов, товарищ капитан. Ладно, хватит антиквариата, что у нас по линии, связанной с профессиональной деятельностью, так сказать?

Республиканский и другие опера, занимавшиеся этим вопросом, заерзали на своих местах. Он взглянул на Петра и, получив молчаливое согласие, прокашлялся.

— Так. Вот. У нас ведется работа по опросу клиентов фирмы «Деньгомиг». На данный момент опрошено более тысячи человек, осталось еще сто тридцать семь человек, под подозрением пятнадцать — ведутся дополнительные мероприятия.

— Усильте! — нахмурился Полковник.

— Есть усилить. Раскопошили все — возможные связи с Красовским, армейскую службу, все приводы и жалобы, короче. — Республиканский заторопился еще больше, заметив, как стремительно мрачнеет Зигунов. — Есть среди них один. Егор Мазнев, бывший сержант ВДВ, контрактник, возможно…

— Не надо «возможно», — прервал его Дидиченко. — Будут факты — доложите. Что говорят криминалисты?

— Первое. Трасологическая экспертиза входного замка установила, что следы взлома либо отпирания отмычками или другими посторонними предметами отсутствуют. То есть Красовский сам открыл убийце дверь.

Второе. В ходе осмотра места преступления с вещей и предметов в квартире изъяты отпечатки пальцев. Тогда же были дактилоскопированы трупы Красовского и его внука. Позже получены отпечатки пальцев домработницы. Как и ожидалось, все обнаруженные следы оставлены данными лицами. Скорее всего, убийца перед нападением надел перчатки. В пользу этого говорит тот факт, что на бумажном свертке, который держал в руках Красовский, не обнаружено ничьих отпечатков, кроме его собственных.

Далее — по следам крови. На месте преступления изъяты смывы с мебели, обоев и предметов обстановки. ДНК-анализ подтвердил, что кровь принадлежит убитым. Под ногтями у жертв чисто. Видимо, они не успели или не смогли оказать активное сопротивление преступнику. Также никаких результатов по иным биологическим объектам: ни окурков, ни волос.

Даже четких следов обуви не удалось обнаружить. Либо преступник был в бахилах, либо затер следы после расправы.

Таким образом, все говорит о том, что убийца тщательно готовился к преступлению. Он не оставил ни одной улики, которая помогла бы его идентифицировать.

Начальник управления смотрелся мрачнее тучи.

— Не может быть совсем пусто. Если вы сами говорите, что у убийцы могли быть необычные мотивы, значит, он наверняка хотел как-то выделиться. Такие всегда не могут удержаться и сами оставляют подсказку. Они считают себя чуть ли не богами, хотят поиграть… — Старик обвел взглядом подчиненных, которые были в два, а то и в три раза моложе его. — И этот тоже не исключение.

— Вы имеете в виду камень? — Зигунов быстро пролистал документы. — Экспертиза проверила его как могла, это обычный кусок гравия: «содержит кварц, полевой шпат, вкрапления мрамора…»

— Да-да, но что он означает? Он оказался там не просто так? Почему? Капитан, как вы думаете?

— Мне кажется, — Республиканский несколько секунд разглядывал лакированный стол, — это что-то вроде предсмертного послания — его передали Красовскому. Вроде как намек Красовскому на его каменное сердце или что-то вроде. Возможно, убийца считает себя кем-то типа народного мстителя.

— Народного мстителя, который юродивых детей убивает? — Дидиченко покачал головой. — Хотя мысль интересная, мало ли какие идеи могут соседствовать в голове у этого ублюдка. А ты, Игорь, чего скажешь? Есть интересная догадка?

Чигаркин едва заметно улыбнулся. Старый начальник управления был из немногих, кто всегда держался на его стороне. Только благодаря Дидиченко его не удалось выставить на пенсию компании недоброжелателей. Полковник чувствовал в толстом добродушном оперативнике профессиональную жилку и интуитивно не хотел вышвыривать его из органов, пока возможно.

— Возможно. Я просто вспомнил, как Красовский кулак сжал с этим свертком, словно даже после смерти отдавать не хотел. Вот я и думаю, а вдруг убийца, наоборот, пришел за этим камнем? Вдруг это что-то ценное для Красовского? Какой-то личный артефакт?

— «…минеральные граниты до семидесяти процентов», — закончил читать Зигунов и закрыл папку. — В лаборатории считают, что, судя по составу, камень с местной стройки, возможно, с ближайшей к дому.

— Но над этой версией тоже стоит подумать, — заметил полковник. — А вы, Петр Сергеевич, сами как считаете?

— Мое мнение — Красовский пытался обжулить неопытного покупателя и положил вместо золота или алмаза камень. Но торг не удался — хитреца перехитрили и наказали.

Дидиченко молча кивал головой, глядя на мокрый снег, пролетавший в темноте за окном, словно он сам тоже обдумывал эту версию.

— Возможно. Шерстите всех любителей антиквариата. Работайте.

— Психи, сатанисты, сектанты — тоже отрабатываем, — добавил Зигунов и кивнул Чигаркину. Оперативник улыбнулся, провел рукой по седому ежику на голове и аккуратно открыл толстую папку, лежавшую на коленях:

— Есть такое, есть такое. Тааак… В Центральном районе, на счастье, у нас всего четыре активных психа с насильственными эпизодами в прошлом. Все четверо отработаны и находятся под наблюдением. Это Шокин, естественно, куда же без него, Вельмин, Кац, это который педофил-неудачник, и, и… секундочку, — Чигаркин перевернул несколько листов, — Нурмангалиев!

Дидиченко даже привстал со своего места и подался через стол, разглядывая черно-белую фотографию в анкете.

— Погоди-ка… Это не тот Нурмангалиев, который дворник? Который сожительницу топором зарубил? Неужели уже вышел? Что там по нему?

— К сожалению, ничего. Полгода назад вышел из стационара, прошел принудительное лечение, сейчас находится под интенсивным наблюдением. У него алиби, он во время убийства в диспансере сидел. А по сектантам и сатанистам… — Чигаркин развел руками. — В нашем городе это большая экзотика, и в основном подростки. В прошлом году был случай вандализма на кладбище… И еще два года назад… Но это все не то, у нас убийство среди бела дня, в центре, в жилом доме, и никаких признаков обряда или жертвоприношения нет. Только этот камень, но это явно не тянет на ритуальное убийство.

Вдруг у Республиканского зазвонил мобильный. Трель повторилась уже громче и настойчивей.

— Разрешите? — спросил капитан у Дидиченко.

Тот, не отрываясь от просмотра папки, кивнул.

— Слушаю… Привет… Да… Когда?.. Понял… Попробуем, — и уже убрав телефон: — У нас тут, похоже, одна зацепка нарисовалась…

Полковник хмуро указал всем на дверь:

— Работайте.

Глава 4

Этот район стал частью города не так уж давно, лет двадцать-тридцать назад, не больше. До того он был обычным поселком, каких в области каждый первый… Таким в общем-то и остался. Зигунов это отлично прочувствовал, свернув на раздолбанную грунтовку, ведущую в глубь района. Прочувствовал буквально задницей. Республиканский, который сидел рядом и пыхтел от расстройства чувств, тоже оценил местный ландшафт:

— Да твою ж… — ругнулся он, подскочив почти до потолка на особо выпирающей колдобине.

Волна многоэтажных застроек в Шуист еще не добралась. Частные дома лепились друг к другу маленькими земельными участками, со дворов лаяли цепные дворняги, а вездесущие старушки глазели на подпрыгивающую машину Зигунова с нескрываемым осуждением.

Однако Петра сейчас занимали совершенно другие вопросы, так что даже на отбитый зад и стонущую подвеску машины он почти не обращал внимания. Случилось именно то, чего он и ожидал с самого начала расследования, — ЧП. Но одно дело — ждать чего-то абстрактного, и совсем другое — получить именно то, что насувенирили обстоятельства в реальности. Размышляя над случившимся, опер непроизвольно покосился на Республиканского. Тот сидел, нахохлившись и мрачнее тучи. Оно в общем-то и понятно. Зигунов даже испытал на секунду приступ жалости к молодому коллеге. Впрочем, это быстро прошло. Короче, пусть теперь пострадает, подумает, отобьет зад на местных ухабах, может, в другой раз умнее будет.

У обшарпанного одноэтажного дома, который и был пунктом назначения, уже стоял уазик. Здесь же неподалеку толпились местные жители. Их разгонял немолодой уже полицейский, похоже, участковый или, может, из райотдела.

Зигунов затормозил неподалеку от разбитого забора и глянул на Республиканского:

— Ну что, пошли?

— Пошли, — неохотно пробурчал тот.

Пока они двигались к участковому, Республиканский все-таки не выдержал:

— Товарищ майор, ну вот, скажите честно: кто мог подумать, что такая херня выйдет, а? Я был уверен, что проблем еще можно ждать от того должника-десантника, но уж никак не от какого-то святоши… Потому и наших бычков к нему отправил, а сюда молодую нашу, стажерку… Пусть, думаю, поучится в полевых условиях, дело-то плевое. Хорошо, Шокин позвонил…

Зигунов многозначительно посмотрел на подчиненного:

— Ты, Женя, теперь молись, чтоб твое «плевое дело» без жертв обошлось. — Голос майора звучал холодно и жестко. — И в одиночку стажеров по делам об убийстве ни один здоровый на голову опер не отправит. Хоть там миллион раз кажется, что проблем не возникнет. Возникнут, еще как. Заруби себе это на носу. И раз лажанул, будь готов отвечать.

— Слушаюсь.

Республиканский сник и потянулся к карману за сигаретами. Однако сочувствовать ему времени не было.

— Добрый день, коллега, — поздоровался Петр со старым знакомым Республиканского. — Ну как у нас дела?

Участковый в потертой кожаной куртке, Шокин, ответил:

— Пока без изменений, товарищ майор.

— Ясно. А что известно о подозреваемом?

— Таак. Аброськин Дмитрий Степанович, безработный, отец четверых детей. Жена — уборщица в детсаду. Сейчас Аброськин периодически подрабатывает пономарем в местном храме, до этого участвовал в украинских действиях. Уволился в звании майора ДНР, командовал батальоном артиллерии. Инвалид, правая рука отнялась… Мы никуда не сообщали, понятно, что у всех головы полетят… Пробуем втихую уладить…

Зигунов посмотрел на Республиканского, но вопрос задал старлею:

— Давно вернулся?

— Пять месяцев как.

— Угу. Спасибо.

— Петр Сергеевич, — взмолился Республиканский, — у меня этой информации не было. Откуда ж я мог знать, что он не просто хорист какой-то, а солдат?

— Если ты сыщик, то должен выяснять все. А не только то, что на поверхности плавает.

Говорил Зигунов негромко и спокойно, однако все, кто его слышал, почувствовали себя очень неуютно. Впрочем, держать театральных пауз он не стал. Кивнув дотошному старлею — спасибо за работу, мол, — Петр неспешно подошел к покосившемуся забору участка Аброськиных.

Двор перед домом был как на ладони. Покосившийся сарай, почти пустая поленница, детская качель, привязанная к толстой ветке раскидистой яблони, пустая конура с проржавевшей цепью. Все выглядело обветшалым, неухоженным и будто дышало безысходностью. Дом тоже выглядел не лучше: облупившаяся краска на стенах, покривившиеся от времени деревянные рамы в окнах. А за посеревшими от времени занавесками угадываются напряженные фигуры — четыре маленькие и одна побольше. Дети и жена. Лица за потертым кружевом видны плохо, но на кого направлены напряженные взгляды, догадаться нетрудно.

Аброськин сидел за спиной съежившейся стажерки, поглаживал лежащий на коленях сверток, вполне напоминающий автомат, и что-то бормотал себе под нос. Правая рука, застывшая и искореженная, висела вдоль туловища.

— Разрешите начинать, товарищ майор? — спросил Шокин.

— Давно здесь работаете?

— Через год — тридцать будет.

— Я понял. Спасибо. Тогда вам и карты в руки.

Однако инициативу у правоохранительных органов неожиданно перехватили.

— Ну че вы там? Все уже собрались или еще кого ждем?

Вставать с деревянного ящика Аброськин не стал, только голову слегка повернул. Его было хорошо видно в просветы между ветхими штакетинами забора. На небритом лице блуждала нехорошая улыбка.

— Ну навел ты шороху, Диман! — загоготал он и похлопал по колену замершую на лавке стажерку, отчего она сильно вздрогнула и побледнела.

— Эх, конвер-конвер-конвертики мои,

Вы солдатские приветики любви.

Эй, подружка, ты червончик не жалей.

От тебя солдатик долго ждеет вестей…

Допеть дебоширу не дали.

— Ты это прекращай, Аброськин… — по-дружески начал участковый.

— Заткнись! Закрой поддувало, козел драный! Ты сначала хлебни с мое, а потом будешь одергивать. Думаешь, я не знаю, о чем вы тут все шушукаетесь у меня за спиной? Сдурел Димон совсем, кукухой поехал. Жену-детей на произвол судьбы бросил, свалил в пострелушки играться. Нет бы делом каким полезным занялся, хозяйство поднял… Ага, поднимешь тут. Одной рукой! Что, товарищ участковый, не знал, что у меня инсульт был пару лет назад?

— Слышал, — ответил участковый.

— А как с завода меня сразу выперли, слышал? Как я тут год без работы подыхал, слышал? Хоть в Луганске взяли пушечным мясом, вон, до командира дослужился, и то лафа кончилась. Димка-артиллерист, ха-ха! Ранение имею, после этого рука совсем отнялась! У меня и свой позывной был — Левша, из-за руки. Все уважали, говорили, что правильный командир — жестокий, но справедливый. А вот и тут все. Домой пора.

Аброськин замолчал и как-то сник.

— Так если ты такой образцовый боец, — сразу же вклинился в паузу участковый, — так и веди себя прилично. Девушку отпусти и…

— И что?! Отпущу, а вы всю душу из меня вытрясете. Да что из меня, и насрать… Я ж вас, кровососов, знаю, за детей и жену приметесь.

— Ты что такое…

— Захлопнись, жиртрест! Не то я этой девке враз башку снесу. Лопнет, как переспелый арбуз, только косточки разлетятся! — и он приподнял сверток.

Стажерка на лавочке сжалась в комок, из глаз закапали слезы.

— Не надо, пожалуйста… — тихонько заскулила она. — Пожалуйста.

— Цыц! Тебе тут вообще слова не давали. Даже и не думай меня кинуть, курва мелкая. Я за тобой внимательно слежу, не смотри, что болтаю. У меня глаз наметан. В бою быстро научаешься следить за противником.

— Да никто тебе тут не противник! — крикнул участковый, но Аброськин его, похоже, даже не услышал.

— Все вы противники. Денег нет, еды нет, кредит взял — а процентов набежало в триста раз больше.

У Зигунова учащенно забилось сердце. Он даже кивнул, как бы соглашаясь с Аброськиным.

— А что закладывать? Себя? Детей?!!

Аброськин со всей дури саданул носком тяжелого армейского ботинка по скамейке. Заложница с воплем рухнула на землю, закрывая голову руками и рыдая в голос. Но он ее тут же схватил за руку и посадил обратно.

— Не ори, дура! Чтоб вы подавились этим баблом! Я ж сказал: верну все! Все отдам, что должен, только не сейчас. Отцепитесь уже от моей семьи!!!

Было видно, что мужик с автоматом совсем на пределе. Сам себя накрутил и теперь трясся всем телом, как взведенная пружина. Одно неверное слово, и голова стажерки реально может превратиться в кровавый фонтан. Зигунов сделал два шага вперед, отделившись от группы офицеров. Нужно было как-то разрядить обстановку, а на пузатого Ивана Карповича особой надежды уже не было.

Однако сверток моментально качнулся в сторону движения. И сжимавшая его рука не дрожала.

— Назад, — просипел бывший вояка.

— Так какие у тебя требования, Аброськин? — деловито поинтересовался участковый. — Ты много наговорил, но давай теперь к сути.

— Простые требования, — тяжело вздохнул Аброськин. И с этим вздохом будто сдулся, утратил всю агрессию, которую так долго в себе распалял. За спиной заложницы стоял потрепанный жизнью, немолодой и очень усталый человек с беспросветным отчаянием в глазах. — От детей отстаньте. И от жены. Я сказал заплачу, значит, заплачу. Просто дайте немного времени. А пугать меня не надо, я пуганый. Что по черному ходу ваших бандюков-коллекторов, что по красному — вас, начальничков, бояться не буду. А сунетесь к моей семье, всех положу. Опыт есть.

Пока никто не успел вклиниться, Зигунов поднял пустые руки над головой и пошел к калитке.

— Дмитрий Степанович, у меня нет оружия, и я не хочу вам навредить. Разрешите сказать несколько слов.

Аброськин окинул опера подозрительным взглядом, чуть сдвинулся, чтоб заложница лучше его прикрывала, и кивнул неохотно.

— Говорите, чего уж. Я никуда не спешу.

— Я зайду?

— Не стоит. Я вас и так прекрасно слышу.

Настаивать Петр не стал. Остановился у калитки и произнес самым будничным голосом:

— Дмитрий Степанович, моя фамилия Зигунов, я начальник отдела уголовного розыска. Произошло явное недоразумение. Моя сотрудница и все остальные, кто сейчас здесь, никакого отношения к вашему долгу не имеют.

— Ага, как же. Свисти больше, начальник. Твоя пигалица как порог переступила, так сразу начала «корочкой» трясти и про долги «Деньгомигу» спрашивать.

Зигунов вздохнул и послал Республиканскому очередное мысленное ругательство.

— Да, этим вопросом наш отдел интересуется, но в связи с расследованием совсем другого дела. Владелец «Деньгомига» убит, мы ведем следствие, связываемся со всеми должниками. Девушка к вам пришла именно по этому вопросу. Кстати, долги теперь, скорее всего, будут списаны.

Аброськин секунду молчал. На его лице эмоции сменяли одна другую, но в конце концов он ругнулся и захохотал.

— Надо же! Все-таки есть Бог на свете. Грохнули наконец-то старого упыря. Давно пора. Я бы и сам не отказался пустить ему кровь, если б не надо было малых на ноги ставить. Вы когда убийцу найдете, пожмите его руку от моего имени.

— Ну теперь-то вы видите, что вся эта катавасия — всего лишь недоразумение?

Аброськин все еще сомневался, покачал свертком, но в конце концов опустил его вниз.

— Вы ко мне приехали, типа, как к подозреваемому?

— Пока нет. Просто поговорить. Вы девочку отпустите, а мы с вами как раз побеседуем. Если хотите, прямо здесь во дворе и устроимся.

— Лады, давайте тут. Чтоб вашим спокойнее было. А ты иди, — обратился он к заложнице. — Хватит уже тут сопли ронять. Звиняй, что страху натерпелась.

Слушать неуклюжие извинения стажерка не стала. Она вскочила и на нетвердых ногах бросилась к калитке, чуть не сбив по дороге Зигунова. Слезы у нее из глаз лились еще сильнее, чем раньше. Интересно, останется ли она после такого и дальше в убойном отделе? Вряд ли. Хотя если справится…

Петр сел на лавку, как ни в чем не бывало достал ручку, блокнот, но открывать не стал. Вместо этого спросил:

— Вы читать любите?

— Чего?

— Читать. Книги.

— А. Ну да.

— И что читаете?

— Да всякое. Больше, конечно, по военному делу. Это у меня еще папка любил, от него как-то и перешло. Исторические всякие. Пикуля все, наверное, перечитал. Классику, конечно — нашу, русскую. Но и мировую тоже вполне, если не пидоры. В последнее время вот еще духовную литературу отец Григорий дает — Кураева, Осипова, ну святых отцов, понятно.

Аброськин постоял и уселся рядом с майором, явно слегка выбитый из колеи.

— А что? Психологический портрет составляете?

— Да нет. Просто у меня жена в пединституте работает и недавно говорила, что у них в филиале в Шуисте, рядышком с вами, в библиотеке никак помощника толкового найти не могут. Зарплата, конечно, не ахти, но все же побольше, чем у чтеца в храме. Одна рука для такой работы не помеха. Опять же в столовой института можно очень недорого питаться, а если договориться, то и домой кое-что забирать. Как вам такая идея?

— Что-то ты слишком добрый, начальник.

— Зовите меня Петром Сергеевичем. Так, думаю, удобнее будет.

— На хрена я вам сдался, а? В благодетели рветесь… Петр Сергеевич?

— Нет, просто вспомнилось, вот и предложил.

— Ага, ну конечно… Только у меня есть идейка получше.

Абоськин приставил сверток к подбородку.

— Бах, и дело с концом.

— Да, вполне вариант, — согласился Зигунов. — А дети как же? Жена? Вы столько сил приложили, чтобы их защитить, а теперь хотите бросить? Думаете, без вас они продержатся?

— Дима, — послышался тихий женский голос.

Дверь в дом приоткрылась, в проеме стояла испуганная женщина, а из-за нее выглядывали четыре таких же перепуганных детских мордашки.

— Тьху ты, — сплюнул бывший вояка и положил сверток на колени. — Иди в дом, мать. Все нормально.

— Но…

— Иди, говорю. Мне тут с Петром Сергеевичем пообщаться надо.

Когда дверь закрылась, Аброськин тяжело вздохнул.

— Вот же заноза… Ну так что? Спрашивайте, я расскажу, как есть. Только…

— Да?

— Давайте, может, лучше у вас в машине. А то нормально поговорить теперь не дадут. Я свою бабу знаю.

— Конечно. Давайте в машине, — кивнул Петр и, сильно понизив голос, добавил так, чтобы слышал только его собеседник: — И автомат возьмите с собой. Незарегистрированное оружие надо сдать, тем более если это автомат.

Отец четверых детей посмотрел на опера очень внимательно.

— Веник это. Только купил в хозяйственном. Откуда у меня автомат?

И вытряхнул из пакета с нарисованным бобром в строительной каске желтый новенький веник.

Глава 5

Как и у любого полицейского, да и вообще любого человека, уважающего свою работу, сериалы «про ментов» российского производства вызывали у Зигунова неприязнь. Врач, глядя на то, как на экране артисты в белых халатах и с непременными фонендоскопами на шее одновременно пересаживают пациенту обе почки, качает головой и выходит покурить. Военный делает кислое лицо, когда киногерой метко стреляет из «узи» на триста метров. Так и майор Зигунов совершенно не мог понять, почему оперативный работник, по мнению создателей сериала, должен быть неизменно бухой или с бодуна, помятый и неопрятный. Он был готов простить сценаристам любые несостыковки, убожество сюжета, который никогда и близко не дотягивал до образцов, знакомых с детства, — Агаты Кристи, Сименона, Конан Дойла, но образ сериального опера раздражал своей нелепостью и безобразием.

Особенно возмутительно обычно показывали личную жизнь героя — он обязательно должен прозябать в мрачной неприбранной берлоге и трахать все, что движется, от плечевых шлюх до полковничьей жены — обязательно сексуальной красавицы (этот пункт казался Петру особенно комичным). Если у опера из сериала и есть жена (тоже сексуальная красавица), то она непременно бросает его, потому что он проводит все время на работе. Герой пытается вернуть жену-красотку с заплаканными глазами, но все безрезультатно — работа всегда важней.

Зигунов объяснял это безобразие тем, что написанием подобных сценариев занимаются в основном одинокие женщины среднего возраста, которые имеют туманное представление не только об оперативной работе полиции, но и о нормальных человеческих отношениях внутри семьи. Поэтому весь свой опыт они и черпают в подобных же сериалах, рождая порочный круг киноляпов и странных гротескных образов врачей, бандитов, полицейских и их жен.

Оглядываясь по сторонам на своих коллег и знакомых, Петр не мог увидеть ничего подобного, хотя его собственная семья была в этом отношении не образцовой, но все скандалы, которые у них случались, как и во всех семьях, вроде бы завершались относительно благополучно.

Тихая воспитанная девочка из педагогического университета, которую он первый раз приметил в городском парке десять лет назад, стала для него такой женой, о которой он всегда мечтал, — покладистой, но легкой, нежной, но сильной и самостоятельной. И сам Петр, тогда еще старлей, стал рядом с ней серьезней, взрослей и вскоре получил свое первое повышение.

С первого дня знакомства, помимо крепкой любви, их объединяла еще одна общая страсть — литература. Катя изучала поэтов Серебряного века и мечтала об университетской карьере, а он делился с ней (и только с ней) своими стихами и набросками рассказов, которые писал на ночных дежурствах. Это было так давно, еще до свадьбы…

Но молодая семья Зигуновых, пройдя через все неизбежные для молодоженов ссоры и выяснения отношений, вскоре прибавилась папиным счастьем: родился Владик — бойкий мальчуган с отцовским проницательным взглядом.

Шли годы, на погонах молодого опера появлялись новые звездочки, жена защитила кандидатскую и начала преподавать на кафедре литературы. Кате поначалу было тяжело примириться с участью жены опера — муж пропадал порой по много ночей подряд, внезапно срывался на задержание прямо из-за семейного стола, временами ходил угрюмый, ушедший мыслями далеко в работу. Тогда на домашней кухне порой вспыхивала нешуточная гроза, но Катя, выговорившись, всегда первая была готова на мировую, не выдерживая того, как муж на ее глазах превращается в каменную скалу.

Понятно, что молодой еще женщине хотелось внимания, хотелось повеселиться, и она частенько ходила на тусовки со своими коллегами и студентами, приводя к вспышкам ревности у Петра — в убойном отделе подобные мероприятия не проводились. Но Кате удавалось успокоить мужа, и скандал со временем сходил на нет.

Так вышло и в этот раз — ссора закипела бурным валом и быстро отступила, еще продолжая слегка бурлить.

— Ну Петя. — Жена положила свою руку поверх его на лакированную поверхность стола. Она смотрела на него с той особой смесью приязни и печали, которая всегда охватывала ее после семейного конфликта. Его черты медленно смягчались, наконец он вздохнул и ответил ей спокойным взглядом. — Петь, ну ты же понимаешь, в какое нелепое положение ты меня поставил с этим своим Аброськиным… Ну вспомни, разве я тебе говорила, что есть открытая вакансия? Мол, пусть приходит, устраивается. Разве так я говорила?

— Ты же сама сказала, что у вас в библиотеке на Шуисте нужен помощник. Что ваша бабушка не справляется из-за возраста и тяжело… — Зигунов рассеянно поглаживал ее ладонь, словно маленького нежного зверька. — Что по хозяйству надо помогать, ремонт сделать… Это же надеюсь, не в мой адрес был камешек? У меня времени не хватает у себя в квартире ремонт сделать. А тут — решил проблему, мужик хозяйственный… Хотя с одной рукой, но управляется, в отличие от меня…

— Ну! Но не про какую открытую вакансию и речи не шло! А ты мне его прислал прямо с трудовой книжкой в руке в отдел кадров! Ну так же дела не делаются…

— Ну извини, Кать, должен же я был ему сказать что-то, что гарантированно его отвлечет, пообещать ему что-то, не знаю… — Петр удержал ее руку, готовую снова обиженно ускользнуть, и посмотрел жене в глаза простым и ясным взглядом: — Вы же его возьмете в итоге-то?

Катя все-таки смогла ловко высвободиться и улизнула к окну, где принялась разливать по чашкам душистую янтарно-красноватую заварку. Зигунов видел только ее спину и ловкие движения тонких рук, летавших над чайниками и чашками, но уже по одному наклону головы, расслабленно опущенным узким плечам мог сказать с уверенностью — буря миновала, и можно продолжать общаться спокойно.

— Так что? Возьмете?

— Может, возьмем, а может, и нет. — Катя поставила перед ним дымящуюся чашку и легко подвинула блюдце с лимонными дольками. — У нас даже по штату такой должности нет — «помощник библиотекаря». Вот что я тебе тут сделаю?

— Ну если должности нет — ее всегда можно придумать! — Зигунов энергично бренчал ложкой по фаянсовым краям, пытаясь утопить непокорный лимон. — И потом, необязательно сразу в штат. Возьмите его вне штата. Главное — платить ему какие-то копейки, и чтобы в столовой он мог питаться, чтобы при деле был человек. Это можно попробовать?

— Ну не зна-а-аю… — протянула Катя, глядя куда-то за темнеющее окно. — Попробуем, все будет зависеть от твоего поведения. Можно пристроить на уборщика. Только больше не бубни, и учти, что завтра у нас подготовка к «Алло, мы ищем таланты». Я приду поздно!.

— Влад до семи на программировании? — Он проследил направление взгляда жены и решил, что пришло время перевести тему. Про «Таланты» лучше промолчать. Понятно, что Катя придет поздно и от нее будет пахнуть вином, но что тут поделать — специфика работы. От него тоже, бывает, пахнет спиртным, когда он задерживается…

— Ага… Слушай, Кать, тут у меня такое дело… — Зигунов неожиданно нахмурился и отодвинул чай подальше. Мысли о деле Красовского не давали ему покоя. Жена замерла и насторожилась, ожидая продолжения фразы. — Помнишь, я тебе рассказывал про этого… Про деда, директора «Деньгомига» этого?

Она повернулась, молча кивнула и уселась напротив, глядя на Петра. Конечно, за годы совместной жизни с опером разговоры про убийства, улики, свидетелей давно стояли ей поперек горла. Но она любила мужа, и то, что было интересно ему, было интересно и ей. Во всяком случае, ему так казалось.

— Ну так вот. Была там одна подробность интересная. При осмотре места преступления у Красовского в кулаке обнаружили зажатый предмет, а именно — камушек, завернутый в бумажку…

— Да… Помню, конечно… — Катя осторожно отхлебнула горячий чай и неопределенно пожала плечами. — Камень, перевязанный бечевкой…

— Принес или, наоборот, хотел забрать. Огрел топором и попытался вытащить из руки, но старик так в него вцепился, что сразу не удалось. А там уже внучок на шум из своей комнаты вышел, пришлось разбираться с ним, потом сосед уже начал в дверь стучать и окончательно спугнул…

— Ты уже рассказывал, хватит! — поморщилась Катя. Желания обсуждать кровавые подробности у нее не было совсем. — Так там что-то новое появилось?

— Да в том-то и дело, что нет. А должно. — Зигунов резко отставил чашку. — Дидиченко еще на совещании просил внимание на этот камень обратить. Проверить на связь с сектантами, сатанистами и прочей нечистью. Я не придал тогда особого значения этому. Ну какие у нас сатанисты? Но чем дальше, тем больше думаю — может, старик прав был? Обычный камень же, щебенка. Кому он еще нужен? Какой в нем еще может быть смысл?

— Петя, к чему ты клонишь? — Катя встала из-за стола.

— Так вот. За последние десять лет у нас по преступлениям с религиозным подтекстом почти что полная тишина. Ничего организованного, по крайней мере. Остаются психи-одиночки, причем кто-то, о ком мы не знаем. Ну я попробовал, конечно, сам поискать в интернете. Но там столько чуши, тяжело разобраться, да и хуже того, что я не понимаю толком, что мне искать? Что за религию? Что за ритуал?

— Нууу… — задумчиво протянула Катя, разминая пальцами мышцы, твердые и под прохладной рубашкой. — Это тебе нужно к батюшке, наверное. Или в семинарию нашу, там точно все про религию знают…

— Да нет. Не то. — Он прикусил губу, подбирая нужные слова. — Просто возможно, что речь идет вовсе и не про христианство. Мне нужен специалист скорее по древним религиям, ну и по современным сектам, которые на эти религии опираются… Я тут вспомнил, ты рассказывала, у вас на кафедре религиоведения курс шел интересный, пару лет назад?

— «История религиозного сектантства в СССР»? Надо же, запомнил!

— Кто там лекции читал? Профессор… эээ…

— Э-ээээ… Зорин. — Катя прошлась взад-вперед по маленькой кухне, глядя в потолок и вспоминая. — Вячеслав… Нет. Александр Васильевич. Хочешь поговорить с ним? Он завтра будет на кафедре.

— Лучше будет, если сначала ты его поспрашиваешь, чтобы не пугать профессора. — Петр встал и подошел к темнеющему окну. — Что он скажет про камень? Вдруг Дидиченко прав? Это была бы неожиданная зацепка, которой сейчас не хватает… Поможешь?

Катя посмотрела на него долгим взглядом, фыркнула и развела руками:

— Ну ладно, если это нужно для пользы следствия…

— Спасибо. Я напишу о представлении тебя к награде. Ты давно ее заслужила…

Он поцеловал ее в щеку. Потом привлек к себе, развернул и легко усадил на подоконник. За окном стало уже совсем темно, и фонари заливали ветки оранжевым светом. Из теплой кухни эта картина казалась даже уютной, и Петру на секунду захотелось просто остаться здесь у окна в обнимку с женой и больше никогда не ссориться, как раньше, и никуда никогда не уезжать, ни на какие задержания, совещания, допросы…

— Кать, а Владька скоро вернется? В восемь? — Он отвел прядь с ее лица, погладил по щеке и заглянул в глаза жене с новым выражением.

— Где-то так. Если не опоздает.

— Может быть, тогда?.. — он изобразил бедрами поступательные движения.

— Ммм… ты же вроде говорил, что тебе этого дела хватает на работе… Да и мне тоже…

— Ну… Может и потом… Как ска…

— Ты что туалетной водой моей не пользуешься? — внезапно опять завелась Катя. — Не нравится? Пахнет куревом от тебя!

— Нравится… забыл просто. — Запах лимона страшно раздражал Зигунова, а отказываться от подарка было смерти подобно. Эх, не хотелось начинать новый виток скандала… Кухня сзади осветилась от экрана телефона, а через секунду заиграла бодрая мелодия. Зигунов, чертыхнувшись, оставил жену и поймал аппарат, который гудел и медленно полз по столу, как рассерженный жук. На экране радостный Чигаркин в болотных сапогах демонстрировал огромную щуку. Петр нахмурился и поднес телефон к уху:

— Зигунов. Слушаю.

— Срочно, Петр Сергеич, собирайтесь! — Голос пожилого опера звучал непривычно взволнованно. — За вами сейчас заедут. Убийство у нас…

Глава 6

Виталий Лисичкин был в области фигурой известной, можно даже сказать знаковой. Слышали о нем практически все — от школьников до пенсионеров. И знали, если не лично, то уж по имени и часто мелькающему в СМИ портрету, что называется, каждый первый. Оно и неудивительно. Лисичкин уже много лет занимал пост главреда самой крупной местной газеты — «Юный Ленинец», которая переросла в крупнейший в России новостной портал «Волга онлайн».

В редакцию он пришел еще при Брежневе, зеленым стажером сразу после института. При Брежневе дорос до редактора, а при Горбачеве резво возглавил газету, когда старый главред решил ретироваться с большой сцены.

Лисичкин не слишком скромно именовал себя «голосом общественности, ледоколом, разбивающим айсберги внешней и внутренней политики». Ему прощали. По сути, ему прощали почти все. Уж больно харизматичен и обходителен был Виталий Осипович. Всегда знал, кому улыбнуться, с кем перемигнуться, а кому и поклониться с надлежащим подобострастием. Его поседевшая грива и очки в золотой оправе постоянно мелькали среди властей предержащих. И со всеми он был накоротке, в дружеских отношениях, каждому оказывал поддержку.

Настоящим талантом главреда «Волги онлайн» была способность мгновенно переобуваться, если этого требовала текущая ситуация. Он менял свое авторитетное мнение не то что на лету, а буквально без единого телодвижения. Казалось бы, вот его обличающее перо в утреннем выпуске обрушивается на «оборотней в погонах, достойных потомках полицаев, душащих ветер свободы в Прекрасной России Будущего», клеймя и раскрывая всю подноготную продажных силовиков, а в обед уже выходит статья о «мужественных сынах Росгвардии, наших мальчиках, дающих отпор гидре оппозиции, фашистских наймитах Запада».

Приходили и уходили секретари райкомов, горкомов и обкомов, затем мэры, депутаты и губернаторы, а главреду «Волги онлайн», казалось, все перипетии, пертурбации и «смены курсов» шли только на пользу. Он заматерел, раздобрел, приобрел вальяжность и лоск, присущий очень уверенным и состоятельным людям. Многим уже даже начало казаться, что Лисичкин на своем посту — величина неизменная, царь-батюшка местного печатного слова…

…И вот над его бездыханным телом склонился судмедэксперт, а рядом присел на корточки майор Зигунов, внимательно изучая картину преступления. Следователь, тот же Крутенков, монотонно диктовал протокол осмотра места происшествия своему помощнику.

Полицию вызвал сосед Лисичкина по даче — выпускающий редактор местного телеканала Дмитрий Петрович Альшин. Услышал крики и как сознательный гражданин тут же набрал нужный номер. Хорошо, что даже в такую погоду местный бомонд предпочитает проводить выходные за городом. А что? Домики у них сплошь «сиротские» — этажа по три (не считая подземных гаражей, саун и бильярдных комнат). Утепленные, с централизованным отоплением и водоснабжением, мобильная сеть и широкополосное подключение к интернету также присутствуют. Можно и круглый год жить, но в городе есть квартира (а то и не одна). Не простаивать же ей без дела.

В любом случае повезло, что на соседнем участке были люди, а то тело Лисичкина могли найти и через неделю — когда бы уже семья и редакция забеспокоились, что от драгоценного кормильца давно ни слуху ни духу. Приходящей домработнице Виталий Осипович дал несколько выходных — съездить на похороны кого-то из родственников. Зигунов про себя усмехнулся: «Иронично получилось, однако».

Тело главреда «Волги онлайн» лежало в гостиной перед камином. Оно было завернуто в одну из сорванных с окна занавесок и насквозь проткнуто, судя по всему, стилизованным вертелом, который вошел в районе печени, а вышел под лопаткой.

Проводя предварительный осмотр места преступления, Петр изучал этот самый вертел особенно долго. Он был сделан в форме шпаги, и это почему-то настораживало, вызывало смутные ассоциации, которые пока что не получалось отловить. Однако Зигунов готов был поспорить, что орудие убийства выбрано не случайно.

Убийца не просто схватил первый попавшийся под руку колющий предмет. Нет, мизансцена была продумана. Точно так же, как и в случае с двойным убийством Красовских.

— Ну что, теперь точно не десантник? — бросил майор, усаживаясь на стул рядом с Республиканским (Чигаркин пошел опрашивать дачников).

Правнук комиссара Богова скривил кислую мину и скрипнул зубами. По всему выходило, что все подозреваемые, которых ему так хотелось пристегнуть к делу, отпадали.

Кроме того, убийство владельца «Деньгомига» и его внука произошло во вторник днем — между пятнадцатью и шестнадцатью часами. Большая часть изначальных подозреваемых на это время имели алиби, так как находились на работе. Также камера, установленная в доме напротив, зафиксировала, что в течение обозначенного часа в подъезд Красовского входили только три человека: мамаша с двухлетним малышом, преклонного возраста женщина и худощавый мужчина средних лет, предполагаемый убийца.

Мать и пенсионерка проживали в этом же подъезде — на пятом и первом этажах. Их опросили несколько раз и никакой связи с убитыми не выявили, кроме того, что обе были с ними знакомы. Старушка иногда болтала с внуком. Неустановленным остался мужчина. После того как судмедэксперты прислали свое заключение, он, по сути, и стал основным подозреваемым. Судя по углу и силе удара, который нанесли Красовскому, убийца был физически хорошо развит, около ста семидесяти — ста восьмидесяти сантиметров ростом, возможно, правша. Эти признаки сразу же отмели женщин — обе были значительно ниже и нанести подобный удар просто не могли.

Да и вообще, среди знакомых и клиенток «Деньгомига» не оказалось женщин с соответствующими параметрами. Другое дело — мужчины. Здесь подозреваемых оказалось хоть отбавляй. Но и их ряды стремительно редели, так как многие не соответствовали по комплекции, кто-то, как тот же Аброськин, нанести нерабочей рукой удар нужной силы не мог.

В пользу версии, что таинственный мужчина и убийца — одно лицо, говорил тот факт, что на записи видно, как в 15:55 он быстрым шагом, почти бегом, вышел из подъезда и направился в сторону центра. Время выхода и поспешность, с которой он покинул подъезд, прекрасно соотносились с показаниями соседа, который рассказывал, как стучал в квартиру, услышав крики внука Красовского, наверняка он спугнул убийцу и заставил того ретироваться.

Кроме того, что касается Аброськина, то его оправдывал еще и тот факт, что у него нашлось неопровержимое алиби — в момент совершения преступления Дмитрий Степанович по просьбе алтарника протирал подсвечники, что тот официально подтвердил.

Что же касается приснопамятного десантника, то и с ним у Республиканского вышел облом. Бывший вояка на гражданке занимался частным извозом и с трех до четырех часов во вторник как раз вез в аэропорт семейство, улетающее на отдых в Турцию. Информацию подтвердила и диспетчерская служба такси, и клиенты, как, впрочем, и сейчас: он сутки работал на извозе в центре города. Да и Аброськин во время убийства журналиста убирался в хранилищах библиотеки педагогического университета, это сразу проверили.

— Ладно, — подытожил красноречивое молчание Зигунов и встал со стула, поправив постеленный пакет — чтобы не уничтожить улики. — Пойду с экспертами пообщаюсь.

У тела что-то негромко обсуждали судмедэксперт и криминалист. Майор подошел к ним, еще раз глянул на тело и задал вопрос:

— А скажите мне, господа специалисты, какие у нас предварительные выводы? Убитого проткнули этой… шпагой после смерти или еще до нее?

— Судя по количеству крови на ткани, — отозвался медик, — до. Смерть наступила в результате массивной кровопотери.

— При том удар убийца нанес очень сильный. Проткнул и занавеску, и самого Лисичкина, и даже на стене вмятину от острия оставил, — добавил криминалист, ткнув пальцем в нужное место у окна.

— Да, постарался он изрядно. Но действовал не слишком аккуратно, — продолжил задумчиво судмедэксперт, переступил через тело и указал пальцем на пол. — Похоже, что вертел прошел мимо сердца, через плевру и легкое, вызвав пневмоторакс. Затем он упал и сильно ударился головой об пол… Вот, травма в височной части, видите? Более детальную информацию смогу дать только завтра, после вскрытия.

— Ну да, понятно. Спасибо.

— Гость, очевидно, был, — начал докладывать криминалист, — замок не взломан, второй стул отодвинут. Четких следов обуви не обнаружено, очень похоже на использование бахил. По отпечаткам пальцев тоже ничего хорошего: спинка стула, входные ручки, рукоять шпаги — все протерто. Убийца — человек, очевидно, опытный. Правша, рост около ста семидесяти сантиметров. Обладает значительной силой.

Зигунов кивнул и пошел в соседнюю комнату, где давал показания сосед Лисичкина — тот самый выпускающий редактор местного телеканала, который и вызвал полицию.

— Можно я присоединюсь? — спросил майор у оперативника, ведущего протокол.

— Да, конечно, Петр Сергеевич. Присаживайтесь.

Зигунов сел на соседний стул и внимательно посмотрел на Альшина. У того было слегка покрасневшее лицо, а рядом на столе стояла изящная серебряная фляжка с гравировкой, откуда отчетливо доносился запах коньяка. Хорошего, дорогого. Губа у выпускающего редактора была не дура. Впрочем, в сложившихся обстоятельствах любого нормального человека потянет хлебнуть горячительного. Правда, выглядел он хоть и разомлевшим слегка, но вполне адекватным.

Крутенков показал свидетелю фотографию вертела-шпаги с экрана телефона.

— Посмотрите еще раз, пожалуйста, — обратился он к Альшину. — Вы точно не узнаете эту вещь? Может быть, Лисичкин пользовался чем-то подобным или держал в качестве сувенира?

— Точно не узнаю, — покачал головой тот. — Мы с Виталькой… с Лисичкиным, в смысле, частенько пикники-шашлыки устраивали, и этой хреновины я ни разу у него не видел. Мы обычно все на решетке готовили или на маленьких шампурах. Вы их у камина должны были видеть. Красивые такие, с головами животных. Кто-то из приятелей ему подарил несколько лет назад. Так с тех пор Виталька только на них все шашлыки и делал — любил зарисоваться. А чего, вещь эксклюзивная, дорогая… Но вот этой фигни я у него никогда не видел.

В гостиной у камина действительно стояло специальное ведерко, в котором были сложены два десятка изготовленных на заказ шампуров. С головами зверей, все как и говорил свидетель. И все они были довольно короткие, не больше пятидесяти сантиметров в длину. «Шпага» в этот набор никак не вписывалась, да и выглядела она дешевой поделкой, а не произведением кузнечного искусства.

В комнату вошел Республиканский, майор ему кивнул — садись, мол, не маячь, — и снова повернулся к свидетелю:

— Подумайте еще. Может быть, вы видели такой вертел у кого-то из соседей или, возможно, из знакомых кто-нибудь привозил?

— Да нет. Точно. Зачем для домашнего пикника такая дурында? Кабана на ней, что ли, зажаривать? Так сколько это народа и времени надо? Хотя нет, для кабана эта «шпага» еще и короткая будет. Для поросенка разве что… Короче, нет. Бестолковая какая-то фигня. Для шампура — слишком длинная. Неудобно. Для нормального вертела — коротковата. В качестве подарка?.. Ну не знаю. По-моему, уж лучше нормальную шпагу купить. Антикварную какую-нибудь. Нет, определенно, Виталька бы такую штукенцию не оценил даже в качестве подарка. И не вертел, и не шпага… Хотя сработала, — угрюмо закончил ТВ-редактор и хлебнул из своей фляжки.

Опера переглянулись. Возразить было нечего.

— Вы, я так понимаю, с покойным были в дружеских отношениях, — продолжил Зигунов.

— Конечно, в дружеских. Столько лет уже вместе, по сути, работаем. Если все посчитать, годков тридцать набежит, не меньше. Я ж тоже в «Юном Ленинце» начинал. Потом, правда, на телевидение ушел, но с Виталькой мы никогда связь не теряли. Дачи рядом опять же. В общем, да, дружили.

— Часто в гостях бывали?

— Само собой. И в гости ходили, и выпивали, и семьями общались. Виталь… Лисичкин, вообще, хороший мужик был. Сердечный, хлебосольный. По долгу службы, конечно, в газете ему печатать всякое приходилось, но лично я с ним никогда из-за этого не конфликтовал. Всем же ясно, в какой мы сфере работаем.

— Вы — хорошо. А другие? Неужели он никого не задел, не обидел за все годы работы?

— Нет, ну всякое, конечно, бывало. Но у него такой характер, понимаете?.. Он легко с людьми сходился, налаживал контакты. Вы — нам, мы — вам. Все счастливы, все друзья.

— А почему он в занавеску замотан? — встрял в разговор Республиканский. — Ритуал какой-то? Или, может, так принято было шутить среди ваших знакомых?

Телевизионный редактор посмотрел на опера как на умственно отсталого:

— Какой ритуал, что за бред? Мы нормальные люди все. И в прятки играть в нашей компании было уже не принято. Не тот возраст, знаете ли.

— Может, с внуками играл? — продолжал гнуть свою линию Республиканский, набычившись.

— И так и остался, замотанный в занавеску, дожидаться убийцу? Что-то я сомневаюсь.

Свидетель уже не скрывал издевательских ноток в голосе. В общем-то было из-за чего.

Зигунов многозначительно посмотрел на помощника и следующий вопрос задал сам:

— А в гостях у Лисичкина мог кто-то быть? Вы, случайно, машину какую-нибудь в окно не видели или, возможно, он сам говорил, что ждет посетителей?

— Нет, я никого не видел. Но это ничего не значит, я ж не слежу, кто там по нашей дороге ездит. Говорить Виталька тоже ничего не говорил. Но у него всегда столько народу терлось, что и смысла говорить об этом не было. Издержки профессии. К нему приходили все, кому не лень. Похвастаться, пожаловаться, информацию слить или просто излить душу. Он всех принимал. Я ему говорил, чтоб он в дом не пускал всех подряд. Только без толку. Он с возрастом разленился сам ездить, так что принимал желающих или в редакции, или здесь. Ну вот и допринимался…

На глазах выпускающего редактора выступили слезы. Наверное, алкоголь сработал.

— Заказных материалов Лисичкин много публиковал? — тут же задал следующий вопрос Крутенков, чтоб не дать свидетелю погрузиться в свои переживания.

— Ну что вы за глупые вопросы задаете? — шмыгнул тот носом в ответ, и слезы сразу высохли. — Как дети малые, ей-богу. Это же бизнес. На правах рекламы может пойти любой текст — хоть про БАДы, хоть про закулисные интрижки мэра. Только расценки разные будут. Это не преступление. Виталька всегда говорил: «У нас все законно. Мы просто доносим информацию до общественности». К любому материалу, который мог бы вызвать проблемы, просто пишется дисклеймер «мнение редакции может не совпадать с мнением авторов». Или что-то подобное. И все, взятки гладки.

— Но ведь случалось, что статьи и к тяжелым последствиям приводили. Срыв нескольких крупных сделок у «Медтехники», например. Или снятие с должности начальника «Горводоканала» в прошлом году. Как мне помнится, как раз из-за серии обличающих материалов в «Волге онлайн».

— Да, такое тоже случалось. Но всем же понятно, что нужно не на топор, а на дровосека смотреть. Виталькины статьи выходили, уже когда все решения были приняты. Чисто для создания определенного общественного мнения. Ничего больше. Серьезными делами занимаются серьезные люди, так что расклады прекрасно все понимают. Нет, на Витальку никто зла не держал, все знают, что в нашем деле «ничего личного, джаст бизнес».

Глава 7

Когда я шел по улочке старинного дачного поселка, было тихо и спокойно. Я был тонким, нервным, то решительным, то нерешительным. И очень нравился сам себе именно таким.

Где-то в стороне журчала вода, я прошел по тропинке у заборов и оказался у неширокой, но довольно быстрой реки среди гигантских плакучих ив. Место было заброшенное, болотистое, купались и ловили рыбу дачники чуть дальше — на золотистом пляже, но не сейчас, все же холодно слишком.

А сюда, видно, люди давно не приходили. Пустота была благостная, тоскливая и безнадежная. Словно для меня могучие северные боги вкопали здесь огромный камень, покрытый мхом, и я, конечно, сел на него.

Помолчал, глядя на воду и на нервно дрожащие камыши, терзаемые ветром.

Шпага моя вошла в этого шута невероятно легко. И все это вышло очень по-киношному, по-театральному. Жалкий паяц в бархатном халатике, потерто-черном, который, наверное, ему самому казался невероятно благородным, но, в сущности, оставался реквизитом, как и моя шпага.

Костюмом из костюмерки, как и его тапочки с загнутыми носами.

Шпага прошла как сквозь какой-то матрац или подушку, что-то мягкое, податливое, бесполезное. Шут заквакал, забулькал, что-то крикнул и потом уже обмяк и свалился на пол, сорвав занавеску с гардины. Хорошо, она сама не упала, лишний шум был не нужен.

Я убрал в сумку пистолет и осмотрелся. Очень хорошо. Никаких следов я вроде бы не оставил, но не мешает все протереть. Я надел на ноги бахилы, извлек влажные салфетки и принялся протирать все, чего мог коснуться, — стол, дверные ручки, рукоятку шпаги.

Шут лежал спокойно и величаво, без той ненужной суеты и фальши, которая совсем недавно делала его смешным и жалким.

Со стороны, я вдруг подумал, эта сцена выглядела до чрезвычайности нелепо — почему он завернут в занавеску? Интересно, что подумают менты. Ну очевидно, что я ему приказал. А зачем?

Интересно, они поняли мое послание?

Я отколупал от камня кусочек мха и бросил его в воду.

Загадка. Зачем я это делаю? Что-то во мне заставляет это делать?

Наверное, нет.

Я хочу, чтобы мое послание поняли люди и изменились к лучшему? Это точно нет.

Я хочу очистить общество… нет, этот бред я даже продолжать не буду.

История с занавеской и шпагой была невероятно яркой. Куда ярче, чем с тем старикашкой и его внучком. Все сошлось, сошлось в одной точке. И даже глаза внука. Полные мудрости, доверия, любви — я ждал их, и они были.

Они любили, благословляли меня, прощали меня, даже когда застыли карим хрусталем.

Вот, наверное, чего я хотел, — этого выпрямления линий и соединения всех этих линий, прошлого, настоящего и будущего, написанного, придуманного и реального, миллиона линий в одной точке — в моем сердце, а потом в кончике моего орудия, забирающего у них жизни.

Глава 8

Полковник Дидиченко имел твердое убеждение, что в человеческой жизни, кроме длительного артобстрела или тяжелого ранения в живот, действительно неприятных ситуаций случается не так уж много. И никакие звонки сверху, от которых другие руководители не спали ночами, считая убывающие звездочки на погонах, не могли заставить старого Полковника отрываться на подчиненных, устраивая «горячие» летучки. Напротив, чем напряженней обстояли дела, тем спокойнее и медлительнее Дидиченко протирал платком очки, внимательно и терпеливо выслушивая все версии.

— Товарищи!

Полковник начал в стиле лучших своих времен, и в его взгляде читались твердость и решимость, неожиданная для человека его лет. Опера притихли, рассевшись за длинным полированным столом. Все глаза смотрели внимательно на пожилого плотно сбитого сыскаря, который не спеша протирал толстые линзы очков. Наконец он водрузил очки обратно и начал спокойно и обстоятельно, делая паузы и внимательно разглядывая собравшихся.

— Как все вы понимаете, ситуация дала серьезный поворот. Лисичкин — это фигура регионального масштаба. И губернатор, и мэр — оба были друзьями убитого. Ну а мэру, кроме этого, напомню, он организовал предвыборную кампанию при полной информационной поддержке всех подчиненных ему изданий, а после победы долгое время руководил пиаром городской мэрии. Оба они уже звонили мне. Да. — Дидиченко обвел зал совещаний взглядом поверх очков. — Я не буду вам пересказывать все подробности этого разговора, скажу только, что он был неприятным и указания мною были получены очень жесткие. Нам предстоит провести оперативно-розыскные мероприятия в крайне сжатые сроки, и я прошу вас отнестись к задаче со всей серьезностью и поработать со всей отдачей. Не буду скрывать, дело хотят передать в Москву, и если это произойдет — я думаю, вы все люди взрослые, объяснять никому не надо, что нас по головке никто не погладит и к награде не представит.

Опера переглядывались с мрачными усмешками, прикидывая в уме, когда в следующий раз им удастся получить выходной.

— Но… — полковник хлопнул ладонью по лежащей перед ним папке, — работа уже ведется, и я уверен, что мы справимся с задачей и ни в какой передаче дела необходимости не возникнет. Ну а теперь начнем, работа по очевидным направлениям уже ведется, но я хотел бы выслушать все ваши версии. Прошу. Республиканский, я вижу, вы хотите высказаться.

Чернявый оперативник действительно с самого начала совещания ерзал и тянул худую шею, пытаясь заглянуть полковнику в глаза, а когда Дидиченко заговорил про версии — чуть ли не принялся тянуть руку, как отличник-первоклассник, и, когда ему дали слово, благодарно просиял и начал докладывать уверенно и с огоньком, лишь изредка заглядывая в свои записи:

— Товарищ полковник, у меня есть очень сильная версия, которая практически не вызывает сомнений, у меня лично. Я сам вообще «Волгу онлайн» читаю давно и хорошо, так сказать, знаком с творчеством убитого Лисичкина. Так вот, в последние несколько месяцев это издание выпустило несколько больших статей и расследований, разоблачающих так называемых «оппозиционеров»: режиссера, выпускавшего в нашем ТЮЗе якобы детские спектакли с подозрительным контекстом, фонд правозащитный этот… «Европейское право», которые давали своих адвокатов всем, кто по 282-й проходил… Потом еще по московским иностранным агентам он прошелся, и ох, хорошо он прошелся по либерастам этим!..

— Хорошо, товарищ лейтенант, давайте держаться ближе к фактам, пожалуйста, — остановил его Дидиченко.

— Так вот. Думаю, что его устранили в связи с его профессиональной деятельностью — «Волга онлайн» наступила на хвост кому-то, и Лисичкина уничтожили киллеры. Возможно, эти люди связаны с оппозиционным блоком. Возможно, дело касается государственной безопасности. — Республиканский выразительно оглядел зал. — Но, как верно заметил товарищ полковник, нам не годится выносить сор из избы, и наши сотрудники обладают достаточным уровнем профессионализма и компетенции, чтобы ФСБ…

— Хорошо, хорошо. — Полковник указал на толстую папку, которую Республиканский бережно положил рядом с собой и несколько раз поправил, чтобы она располагалась строго параллельно линии стола. — Я вижу, вы уже кое-что подготовили в поддержку своей версии?

— Да, конечно! — Опер светился, как начищенная пуговица на парадном мундире. — Я подготовил подробный отчет. Кто, когда, чего. И составил оперативный план. Нужно пройтись по этим организациям из списка: штабам оппозиционеров, к адвокатам этим зайти, в театр, по всем из неблагонадежных, и тряхнуть их хорошенько. Посмотрим, у кого у них мог быть конфликт с Лисичкиным. Писал он хлестко, жестко, а личное оскорбление — мотив для такого убийства. И в Москве, я думаю, будут довольны такой инициативой.

Полковник выслушал, кивая головой, попросил посмотреть папку с отчетом, пролистал, останавливаясь несколько раз, и, поблагодарив, вернул обратно.

— Что же, товарищ лейтенант, ваша версия вполне достойна рассмотрения, дальнейшую работу над ней поручаю вам, исполняйте.

Республиканский, как мог, вытянулся за столом по стойке «смирно».

— Так точно, товарищ полковник!

— Хорошо. Мнение молодых кадров мы услышали, а что скажут зубры нашего управления? Игорь, что думаешь?

Чигаркин в ответ заглянул в свои записи, тяжело вздохнул, покряхтел немного, прочистил горло и начал:

— Я, товарищ полковник, полностью согласен с молодыми кадрами, — он выразительно посмотрел на Республиканского, который деловито наводил порядок в своей папке. — Лисичкин в первую очередь, так сказать, информационный рупор города и области. И заткнуть этот рупор хотелось многим. Но не стоит забывать, что кроме этого, «Волга онлайн» была еще и весьма прибыльным бизнесом, а деньги, тем более большие деньги, — это отличный мотив.

— Так… Речь идет о заказных публикациях? — нахмурился Дидиченко. — Да, конечно, все об этом говорят, но прямых доказательств пока нет…

— Так вот я и предлагаю заняться этим!

Чигаркин скрипнул стулом, устраиваясь так, чтобы живот не мешал сидеть.

— Я считаю, нужно заказать полный аудит «Волги онлайн». Узнать, о каких конкретно суммах идет речь. Также прошерстить всех сотрудников на предмет черного нала — кто, кому, куда, сколько. Возможно, Лисичкин не выполнил чей-то заказ или наоборот — перевыполнил. Обратить внимание на последние резонансные публикации, прошла ли за них оплата и остались ли довольны заказчики. Списки готовы, но… Понадобится помощь налоговой — ревизоры, проверки. Без ребят из отдела по борьбе с экономическими преступлениями тоже не обойтись…

Полковник одобрительно покачал головой.

— Молодец, Валера! Все верно, все верно.

Он посмотрел на часы.

— Я уже говорил с налоговой и с отделом экономической безопасности тоже. Сейчас они как раз приступают к изъятию документов из офиса Лисичкина. Думаю, мы узнаем много интересного. Будете с ними плотно сотрудничать, работы там много… Так, еще версии?

Дидиченко посмотрел на оперативников поверх очков. Несмотря на возраст, в его взгляде были видны цепкость и жесткость опытного сыскаря, азартный интерес, а вовсе не боязнь получить по шапке от вышестоящего начальства.

— Разрешите, товарищ полковник?

Вперед подался рыжий оперативник, высокий и худой, с вечно хмурым выражением лица.

— Конечно, пожалуйста! — Полковник указал широкой ладонью на рыжего опера и обратился к Зигунову: — Петр Сергеевич, как вы уже, наверное, поняли, группа Филиппова поступает к вам в усиление. Работы много, так что сотрудничайте, распределяйтесь… Да, пожалуйста.

Филиппов, известный всему управлению как Филя, быстро кивнул своим большим веснушчатым носом и начал простуженным голосом:

— Меня, товарищ полковник, во всей этой истории больше всего смутила шпага. Ну шампур этот или что там. Наводит на мысли о дуэли или чего-то типа. Зачем иначе оружие странное такое? Может быть, в деле замешана женщина?

— У Лисичкина был имидж примерного семьянина. На всех фотографиях он всегда с женой и детьми, на светских приемах… — вмешался Республиканский, поворачивая Филиппову под нос папку, раскрытую на странице с газетными вырезками.

— Или он сам сделал себе такой образ, — заметил Дидиченко. — Не стоит забывать, что создавать имидж было его работой. А дела чести и дуэли в моей практике уже попадались, так что это вариант необычный, но весьма и весьма реальный. Увел женщину, оклеветал кого-то, и пожалуйста — стрельба в парке на рассвете, дуэль на офицерских кортиках… Да, всякое бывало. Хорошая мысль, Филиппов, займитесь, покопайте в этом направлении, покопайте. Ладно. — Полковник вздохнул и снова посмотрел на часы. — Это все были теории, теперь давайте посмотрим, что мы имеем на данный момент по фактам. Товарищ майор, вы готовы?

— Да, конечно!

— Тогда я слушаю вас, пожалуйста!

Зигунов прокашлялся и скосил глаза в блокнот, лежащий перед ним на столе:

— В первую очередь мы ждем результатов от осведомителей. Чигаркин поднял на уши всех своих агентов на тему того, кто навещал Лисичкина на его даче за последние месяцы. Человек он был популярный, и гостей у него всегда было в достатке, но изучить нужно всех: родственников, друзей, коллег, всех без исключения. Всех просеиваем мелким ситом. — Он поднял глаза на Дидиченко. Но тот молча кивнул и жестом разрешил продолжать. — Дальше… Шпага. Как мы уже выяснили, такую в городе можно купить в магазине для охоты и рыбалки, также в сувенирном магазине на вокзале. Всего на данный момент было в наличии в четырех местах. Не так уж много. Я думаю, что к вечеру мы все проверим. Может быть, и всплывет что-нибудь, может, камеры или кто-нибудь из продавцов заметил странного покупателя.

— Вот это уже интересно, — оживился Дидиченко, — тут может быть хорошая зацепка. Займитесь этим в первую очередь.

— Сделаем, товарищ полковник. И еще… Я хотел попросить вашего разрешения, чтобы привлечь консультанта из университета. Мне нужно разузнать побольше из оккультной области. Все эти секты, тайные ордена… Мне кажется, что здесь что-то нечисто. Странный почерк, странные улики. Явно есть связь с убийством Красовского из «Деньгомига».

— Хорошо. Поговорите с консультантом. Мне и самому кажется, что все это заслуживает отдельного внимания. Сверток с камнем, шпага под сердце. И жертвы: первый — ростовщик, второй — как бы сказать помягче, профессиональный лжец. Чертовщина какая-то. Возможно, в городе объявилась какая-то банда фанатиков-мстителей. Или психопат-одиночка орудует, выбирая жертву в соответствии со своим безумным планом. Вот тогда мы хлебнем горя. Очень не хотелось бы, чтобы это оказалось правдой, но надо быть готовыми ко всему. Петр Сергеевич, займитесь, пожалуйста, этим направлением лично.

— Так точно, — кивнул Зигунов, — Что-то еще?

— Основные вводные для работы вы получили. Жду вас здесь завтра после обеда с результатами. А теперь приступайте. За работу, товарищи!

Глава 9

После совещания, не теряя времени на болтовню с коллегами, Зигунов занялся разработкой версии ритуального убийства. Ему, как и полковнику Дидиченко, это направление казалось одним из наиболее перспективных.

В то, что оба преступления представляют собой некий обряд, он не слишком верил — уж больно разные подходы в каждом случае. Но вот в то, что их объединяет некое общее основание… Эта мысль буквально не давала Петру покоя. Было такое ощущение, что он вот-вот нащупает что-то важное, поймает конец путеводной нити, которая позволит размотать весь клубок. Но какая-то важная деталь постоянно ускользала. И, чтобы отыскать ее, нужен был помощник с гораздо более обширными знаниями, чем у простого опера (пусть и дослужившегося до начальника отдела).

К текущей действительности он вернулся, только когда машина затормозила недалеко от входа в педагогический университет. Здесь была назначена встреча с профессором Зориным, преподавателем религиоведения. Специалистом, которого майору как раз так не хватало.

Поднимаясь по широким пролетам лестниц на нужный этаж, Зигунов пытался себе представить этого знатока религий и разработать стратегию предстоящей беседы. С людьми науки ему сталкиваться приходилось редко. Если, конечно, исключить криминалистов и судмедэкспертов. Но эти совсем другая история. Они — коллеги и такие же практики, как сам Петр. А вот кабинетные мудрецы, всякие доценты и доктора наук… Тут представления майора основательно хромали. Как правильно подойти к разговору, чтобы седовласый старец в очках с толстенными стеклами дал нужную информацию, а не историю всего человеческого рода от сотворения Адама?

У двери с надписью «Зорин А.В.» Петр остановился, так и не придя ни к какому заключению. Вернее, так. Он решил, что будет действовать по обстоятельствам, исходя из того впечатления, какое произведет профессор. За неимением достаточной информации приходилось полагаться на инстинкты, опыт и пресловутое чутье оперативника.

В ответ на вежливый стук из-за двери донеслось довольно раздраженное: «Входите-входите». Зигунову показалось, что хозяин не слишком-то доволен вторжением. Однако делать нечего, придется профессору смириться с неудобствами и помочь следствию.

— Александр Васильевич? — решил удостовериться майор, переступая порог.

— Он самый. — Зорин поднял глаза от гигантской кипы бумаг, разложенной у него на столе, и кивнул. — С кем имею честь?

— Я майор Зигунов. Звонил вам сегодня утром насчет консультации по делу…

— Аааа, да-да. Помню. Проходите, располагайтесь.

Петр поблагодарил и устроился на неудобном деревянном стуле возле стола ученого. Кстати сказать, Зорин мало походил на киношных профессоров или на тот образ, который сложился в голове самого Зигунова. Во-первых, он был далеко не стар — от силы лет сорок пять — сорок семь, крепкий, энергичный. Надень шляпу и дай в руки хлыст — будет вылитый Индиана Джонс. Образ портили только тяжелые очки. Зрение у профессора, судя по всему, было далеко не идеальное. Мягко говоря. Но даже за толстыми стеклами легко читался решительный блеск черных глаз. Впечатление Александр Васильевич производил самое положительное. Во всяком случае, на майора, так как у того появилась надежда, что разговор все-таки может оказаться конструктивным.

— Так чем, собственно, я могу помочь следствию? — с некоторой долей иронии спросил Зорин, поправляя очки.

Петр внимательно, без тени улыбки посмотрел на собеседника и ответил с полной серьезностью:

— При вашем содействии я надеюсь поймать убийцу.

Улыбка сошла с лица профессора, и он понимающе кивнул:

— Ясно. Что от меня требуется?

— Во-первых, вам придется дать подписку о неразглашении, так как, скорее всего, мне придется раскрыть вам детали незаконченного дела. Сами понимаете…

— Да-да, конечно.

Александр Васильевич быстро пробежал глазами документ, который ему вручил Зигунов, и поставил размашистую подпись.

— С формальностями все, — подытожил оперативник, засовывая бумагу во внутренний карман. — Теперь займемся делом. В прошлый вторник был убит пожилой мужчина…

Рассказ об обоих преступлениях не занял много времени, подробно Петр остановился только на странных деталях, которые выделяли преступления из привычного ряда.

— По моему мнению, эти странности можно расценивать как авторский почерк убийцы или убийц, — закончил описание Зигунов и вздохнул. — Однако мне не хватает знаний, чтобы обосновать эту точку зрения. Поэтому я и обращаюсь к вам, Александр Васильевич, может быть, у вас возникнут какие-то теории или догадки, с чем могут быть связаны наши преступления? В каком направлении двигаться следствию? Могут здесь быть замешаны тоталитарные секты? Или, может, вам приходят на ум какие-то ритуалы, связанные с камнем или шпагой? Что-то типа — камень в руке символизирует каменное сердце, а шпага… ну не знаю… В общем, что-то в таком духе…

Несколько минут Зорин сидел молча, полностью погрузившись в раздумья. Он перекладывал с места на место бумаги на столе, но явно не замечал своих действий. В конце концов он насупился и медленно покачал головой:

— Нет, думаю, вы обратились не совсем по адресу. Я вам, к сожалению, вряд ли помогу. Ваше дело — немного не мой профиль. Я — книжный червь. Оперирую только конкретными фактами и датами. Чтобы трактовать как-то информацию, которую вы мне дали, нужно куда больше сведений. Вы ими, судя по всему, на данный момент не располагаете, а когда будете, моя помощь уже не потребуется.

— Но все-таки, Александр Васильевич. Неужели у вас не возникло совсем никаких мыслей, идей?

— Все, что я могу сказать… Камень может отсылать к вавилонским культам, а меч — или что там? Шпага? — служить намеком на масонские обряды. Но это вам мог бы сказать любой первокурсник. Чтобы правильно соотнести все детали, выбрать соответствующий им нарратив, который бы объяснил логику преступления… Необходимо вникнуть в дело гораздо глубже и обладать много более творческим складом мышления, чем у меня. — Профессор виновато усмехнулся: — А последнее, как я уже говорил, совсем не обо мне. Да и временем для погружения в ваше дело я, к великому моему сожалению, не располагаю — готовлюсь к международной конференции.

— Понятно.

Зигунов был разочарован и зол — потратил кучу времени впустую. И чего этому суперзанятому профессору было сразу не сказать, что плевать он хотел на троих убитых, у него есть и свои дела? Черт!

— Постойте! — окликнул его Зорин и протянул визитку. — Вот, возьмите. Это контакты моего коллеги, кандидата искусствоведения доцента Павла Юрьевича Рынды. Он преподает историю искусств на нашей кафедре, раньше вел литературу. Очень… кхм… креативный товарищ. Думаю, он вам сможет помочь гораздо лучше меня.

— Спасибо.

— Да, и… — Профессор почесал кончик носа. — У него довольно своеобразная манера общения. Но вы не обращайте внимания. Он очень толковый специалист и, думаю, с радостью вам поможет.

— Своеобразная? Это в каком смысле?

— Да вы не беспокойтесь. Просто пропускайте мимо ушей, если он вам станет прозвища давать, сыпать цитатами, присказками-прибаутками. Он всегда такой. Издержки профессии.

— Я понял, — кивнул Зигунов. — Спасибо, Александр Васильевич. Извините, что побеспокоил.

— Да нет. Это вы извините, что не смог помочь… А! Вот еще. Павел Юрьевич сейчас в актовом зале. Они там готовятся к смотру художественной самодеятельности, так что вы без труда его найдете.

— Еще раз спасибо.

Настроение у Петра заметно улучшилось. Все-таки Зорин оказался не полным провалом, и, возможно, именно у этого Рынды есть та зацепка, которая нужна следствию.

В актовом зале царила гробовая тишина. На сцене стоял невероятно худой юноша в белой тунике и кедах, настолько тощий, что напоминал узника концлагеря. Белоснежные волосы струились по плечам.

На голове была корона.

Юноша посмотрел на Зигунова и сказал ему:

— К вам ныне обращаюсь, дети Кадма:

Кто знает человека, чьей рукой

Был умерщвлен когда-то Лай, тому

Мне обо всем сказать повелеваю.

А если кто боится указать

Сам на себя, да знает: не случится

Худого с ним, лишь родину покинет.

А ежели убийца чужестранец

И вам знаком, — скажите. Награжу

Казною вас и окажу вам милость.

Но если даже вы и умолчите,

За друга ли страшась иль за себя, —

Дальнейшую мою узнайте волю:

Приказываю, кто бы ни был он,

Убийца тот, в стране, где я у власти,

Под кров свой не вводить его и с ним

Не говорить. К молениям и жертвам

Не допускать его, ни к омовеньям, —

Но гнать его из дома, ибо он —

Виновник скверны, поразившей город.

— Стоп, стоп! — прозвучал выкрик откуда-то сбоку. Зигунов повернулся на голос и увидел высокого седовласого мужчину, который энергично размахивал длинными руками, показывая королю, как правильно делать величественный жест. — Чего ты блеешь! Коля, ты же еще молодой. Ну, в смысле, ты сам, а не персонаж! Надо более уверенно говорить, сильно, ты же царь, понимаешь, царь! А не плакальщик!

— Павел Юрьевич Рында? — спросил майор, подойдя к режиссеру поближе.

— Аз есмь. А кто спрашивает?

В глазах доцента, погребенных под слоями морщинистой кожи, явственно читались лукавство и вызов. Очень странное сочетание, если подумать. Более свойственное юноше, чем человеку в годах. Может, это общий настрой в актовом зале и подготовка к юмористическому конкурсу так влияют? Ладно, не до того.

— Моя фамилия Зигунов. — Майор показал «корочку». — Я расследую два преступления, в связи с которыми мне нужна ваша консультация как специалиста по части искусствоведения…

— Моя консультация? Фу-ты ну-ты! Кто бы мог подумать.

— Мне порекомендовал к вам обратиться профессор Зорин…

— Ах, дорогой Александр Васильевич, — снова перебил Рында. — Тогда, конечно, я весь ваш. Ищите и обрящете!

— Спасибо, — стараясь сдержать раздражение, произнес Зигунов. — Мы могли бы где-нибудь поговорить приватно?

— Безусловно, Холмс. Как же я могу отказать вам, когда речь идет о правосудии? Одну минутку, только дам напутствие своим чадам.

Рында громко захлопал в ладоши, пока не затихли музыка и смех студентов, а затем обратился к ним зычным голосом:

— Дети мои! Я вынужден покинуть вас ненадолго. Юстиции требуется моя помощь, и кто я такой, чтобы отказать богине? Однако вскоре я вернусь и проверю, чего вы достигли в мое отсутствие. Так что и не думайте сачковать.

— Пойдемте, уважаемый! Думаю, в моих скромных пенатах нам будет удобнее всего обсудить дела наши скорбные.

«Держись, опер», — напутствовал себя Зигунов, отчетливо понимая, что предстоящая беседа будет совсем не такой легкой, как ему бы хотелось.

В кабинете пожилого доцента пахло бумагой, пылью и какими-то химикатами.

— Присаживайтесь. Хотите чаю?

— Нет, спасибо.

— Как хотите-с. А я, с вашего позволения, заварю себе горяченького.

Старик задребезжал чашками, забулькал водой и зашипел электрическим чайником, не прекращая вещать:

— Так по какой же причине дражайший Александр Васильевич отправил вас ко мне? Чем скромный доцент может помочь благородному сыщику?

Зигунов обрисовал общую картину и остановился на тех самых странностях, трактовка которых его так интересовала. Чувствовалось, что он зря теряет время.

Пока гость говорил, Рында заварил себе чай и уселся напротив. Как ни странно, рассказ он выслушал до конца, не перебивая. Только временами вставляя междометия и театрально вскидывая брови.

Когда Петр закончил, старик еще некоторое время молчал, беззвучно шевеля губами.

— Я хотел бы услышать ваше мнение о том, что могли бы… — начал было майор, но доцент уже ожил.

— Дорогой вы мой, это замечательная, чрезвычайно интересная история. Я читал в газетах об этих преступлениях, но там только общие сведение были, и я даже подумать не мог… Я просто в смятении от обилия мыслей и догадок, на которые меня натолкнули предоставленные вами факты!

— Ну поделитесь хоть какими-то из них. Начнем с чего-то, а там…

— Да-да-да.

Старик вскочил и стал стремительно расхаживать по кабинету, заложив руки за спину.

— Что нам известно? Первое убийство: пожилой мужчина зарублен острым предметом, предположительно, топором. Удар нанесен с большой силой. В руке убитый сжимал завернутый в бумагу камень. Вместе с ним умерщвлен и его внук. Второе убийство: известный журналист проткнут насквозь орудием, похожим на шпагу… Зрелищно! Постановочно! Сцена первая, явление второе! Очень театральные убийства, вы не находите? Проверяли театры, актеров? Отставных особенно?

Рында резко обернулся к Зигунову, делающему наброски в блокноте. На морщинистой коже щек проступил румянец. Доцента явно захватил азарт поиска, и Зигунов невольно улыбнулся. Несмотря на то что старик был слегка с придурью, рассуждал он дельно. Театральность и постановочность в убийствах присутствовала, спятивший актер или постановщик — реальная версия. Проверим.

— Правильно Зорин сделал, что отправил вас ко мне. Он, безусловно, прекрасный специалист и виртуозно работает с источниками. Но уж больно узко и сухо воспринимает данные. Не видит за ними масштаба, действующих лиц. А здесь надо думать шире. Ab ovo usque ad mala, как говорили древние римляне. От яиц до яблок. Надо все принять в расчет.

— Собственно, за этим я и пришел.

— И верно поступили, дорогой Порфирий Петрович! Мы с вами…

— Я Петр Сергеевич. И вот что, давайте уже без этих присказок, они меня невероятно раздражают. Можете более официально выражать свои мысли?

— А? — Рында, казалось, вынырнул откуда-то из глубин своих мыслей и удивленно уставился на гостя. — Что? А, конечно… Я не хотел вас никак… Порфирий Петрович — это же великий сыщик, талантливо описанный Федором Михайловичем Достоевским, я думал, это комплимент…

— Знаем, читали. Не надо комплиментов, — нахмурился Зигунов. — Называйте меня «товарищ майор» или по имени-отчеству.

На душе полегчало. Уж очень сильно раздражал его многоуважаемый знаток искусств, а ради дела надо было держать себя в руках. Теперь справляться со словесным извержением собеседника получалось чуточку легче.

Однако старик не обиделся, а что-то забормотал себе под нос, подошел к книжной полке, достал один из многочисленных томов, стал лихорадочно перелистывать страницы длинным узловатым пальцем, затем бросил книгу и подбежал к Петру.

— Погодите-погодите. Вы говорите, был камень, который нашли у первого убитого? Камень — то есть Петр! Скала! Как вам такая версия? Может, проверить всех Петров?

— Проверим, — вздохнул Зигунов.

— Или вот еще мыслишка… Камень этот был завернут в бумагу и перетянут веревкой. Так? Чтобы его развязать, пришлось бы потратить время. Распутать узлы и все такое.

— Видимо, да. Пострадавший так и не успел этого сделать. Узлы были сильно затянуты.

— А кем работал убитый? Я читал в газетах, что он занимался финансовыми операциями. Но не за кассой же он сидел в супермаркете, правильно? В банке служил? В какой-то инвестиционной конторе? Где?

— Он занимался займами. Давал деньги под огромные проценты. Возвращать долги часто бывало нечем. Понятно, что это много врагов, искалеченных судеб. Всех проверяем.

— Хм-хм… очень-очень интересно… Похоже… Кое-что проясняется…

Доцент поднял указательный палец в назидательном жесте и продолжал как ни в чем не бывало:

— Что ж, продолжим искать ultĭma ratio regum — последний довод королей, который сможет разнести ваши сомнения в щепки. Пусть такой подход ненадолго станет нашим модусом операнди, и когда мы найдем принцип, идею, тогда найдем и убийцу.

— Вы что-то нашли?

— Подождите-подождите. Я думаю. Второе убийство было сделано мечом или шпагой… Так мечом или шпагой, кстати? Чем именно?

— Скорее орудие можно шпагой назвать. Вертел, стилизованный под шпагу.

— Шпага, значит. Тогда, может быть, дуэль.

Зигунов кивнул. Все же старик соображал в верном направлении, хотя рассуждения его шли весьма запутанным путем.

— Так, дуэль-дуэль. Может «Капитанская дочка»? Но Петруша Гринев выжил… Нет. «Каменный гость»? Фауст и Валентин?

— Мы думали про дуэль, да, — кивнул Зигунов.

— Надо будет поспрашивать в сувенирных и на всяких туристических раскладках. Не покупали ли у них набор из двух шпаг? — предложил Рында, делая рукой выпад.

— Вторую шпагу мы не нашли, беспорядка особого тоже в помещении не было. Если и дуэль, то без сопротивления второй стороны.

Пожилой доцент поджал губы и стал ходить из одного угла кабинета в другой. Сейчас он как никогда походил на задумавшегося над чем-то преподавателя. А Петр сидел нерадивым учеником и не мог придумать ни одной стоящей идеи.

— Может, вы о чем-то забыли упомянуть? — остановился Рында напротив гостя и пытливо заглянул ему в глаза. — О чем-то, что может оказаться весьма существенным. Деталь, реквизит, без которой нет мизансцены. Вроде перевязанного камня, маленькая деталь, но сразу картинка заиграла! Если нужно подписать какие-то бумажки о неразглашении или еще что, я готов. Тут уже задето не только мое любопытство, но, я так понимаю, на кону жизни людей, не так ли? Ведь пока мы не знаем, как преступник мыслит, на что опирается, мы не можем быть уверены, что он не нанесет удар снова. Или что этот удар нанес именно он. Ведь вы можете просто не понять, что убийство совершено тем же человеком, если не расколете в первую очередь его модус операнди.

— Вы с этим модусом прямо как с родным носитесь, честное слово, — проворчал в ответ Зигунов, открывая папку.

— Может, — легко согласился Рында. — Не узнаем, пока не рассмотрим со всех сторон. Давайте, Порфирий Петрович, сказали «а», говорите уже и «бэ». А иначе зачем вы ко мне пришли?

— Да, пожалуй… Ладно. Об этой детали СМИ не говорили, так что и вы не распространяйтесь, пожалуйста. Вот подписка о неразглашении. Прочитайте и подпишите.

Старик не глядя подписал документ и пытливо уставился на майора.

— Тело Лисичкина было завернуто в штору. И уже сквозь нее проколото шпагой. А если быть совсем точным, вертелом в виде шпаги. Такая подарочная ерунда, которая в магазинах для туристов продается.

— Хммм, — уткнулся губами в кулак Рында, мелко кивая головой. — Вертел, значит. Карабас-Барабас хотел Буратино проткнуть вертелом. А Лисичкин в последнее время никакого компромата на директора цирка или театра не собирал? Не хотел утопить там или очернить? Опять театр. Сходится!

Зигунов кивнул и приподнялся, протягивая руку доценту. Надо было идти и не тратить время.

— Да, театр и режиссеры, куклы и марионетки. Интересно. Спасибо.

— Я еще буду думать! Вроде что-то нащупал! Подождите, еще мыслишка…

— Ну, заходите, как надумаете!

Пока все это было мимо.

Глава 10

Чух-чух чух-чух.

Чух-чух чух-чух.

Тууууу!

Это товарняк промчался мимо нас.

Мчи дальше, товарняк!

Мы ждем не тебя.

Мы с моей былой возлюбленной, с моей запутавшейся любовницей сидим в замызганной машине. Дождь моросит по лобовому стеклу, со скрипом работают дворники. В салоне горит свет. Одной рукой я сжимаю ее холодную руку, другой просматриваю записи в ее телефоне. Это можно удалить… Это тоже…

Станция пуста, лишь мигает огонек сигареты одинокого таксиста, на удачу ждущего клиента. Он меня не видит, а я его вижу из-за густых ветвей кустов, растущих у станции.

А вот побежал вдалеке бедолага без зонта. Он не встретил таксиста, а таксист не встретил пассажира. Слиться друг с другом им не судьба. Они разминутся в разные стороны, как бывшие любовники после долгой ссоры.

Одинокие машины редеющим ночным потоком проносятся одна за одной. Но улица, на которой стоит мой автомобиль, пустынна. Никто не проехал.

Моя любовница спит, рука ее нервно подрагивает. Спи, любимая. Пока мы вместе. Еще недолго, но вместе.

Время еще есть.

Я открываю приложение «Электрички», еще раз смотрю расписание.

Станция Железнодорожная. Знаковая. Та самая.

Электричка прибудет через двадцать три минуты. Если моя ушедшая любовь очнется чуть раньше, эффект смажется, но я готов и к такому исходу. Добавим шокером, главное, чтобы следы не обнаружили. А если все делать четко, то следы никто не обнаружит.

Главное, чтобы нашли то, что нужно, и не нашли то, что не нужно, в этом и есть главный замысел.

Даже если вскрытие покажет наличие в крови седативов (я высыпал ей в шампанское целую горсть, почти опустошив свою пластиковую баночку, придется снова идти к врачу), то кого это удивит? Женщину бросил любовник, и она…

Я знаю пароль от ее телефона, конечно. Я все о ней знаю, я спросил даже, хрустит ли ее муж пальцами. И есть ли у него редкие седеющие волосы на груди.

Я еще раз быстро проглядываю записи в ее телефоне, переписку со мной, точнее, с моим персонажем, в «Тиндере», соцсетях, звонки, эсэмэски. Все зрелищно, красиво и по-классически сильно.

Удаляю ненужные детали переписки, лишние фото, хотя их было всего три, и то без моего лица. Я всегда осторожен. Мои аккаунты уже удалены — осталась лишь одна фотография, где мой герой в песочной форме где-то на фоне развалин и пустыни. Блестящий офицер спецслужб, попавший в опалу, фотографий иметь не положено. Ха-ха.

В начале мой герой, В., слегка заинтересован, но вот он уже влюблен, вот уже разгорелась неистовая страсть, и она уже готова бросить мужа, и я готов уехать с ней далеко-далеко, но вот я разбил машину на гонках, и вот наша встреча, и я слегка холоден, и она злится и…

Говорит, что накажет меня…

И вот. Наказание неожиданное для всех! Бедный муж, этот унылый сухарь со своим идиотским офисом и сексом по расписанию! Правильный до икоты! Догадывался ли он о романе этой бедняжки, этой запутавшейся красавицы, которой было нужно только одно — любовь!

Бедный сын, несчастный малыш, поймет ли он? Простит ли он?

А бедный офицер, побелевший от горя, снова отправляется на войну, чтобы сложить там голову!

Черт возьми, как изящно! Какая великая, сильная история!

Но сложно!

Они не поймут, не поймут!

Они тупые, они даже не смогут это все прочитать!

Но я должен их учить, я должен заставлять их, тыкать разбитым носом в строчки, написанные кровью.

Я залью весь мир этой кровью из строчек, лишь бы они научились!

Их!

Читать!

Я выхожу из машины, открываю пассажирскую дверь и выволакиваю ее под мышки. Еще раз оглядываюсь по сторонам. Никого нет. Уже поздно, это последняя полуночная электричка.

Но даже если кто и кинет взгляд из проезжающей машины или из окна стоящего вдалеке дома, что он увидит? Недорогой автомобиль, заляпанный грязью (свой гоночный-то я разбил, ха-ха). Мужчину в военной форме, который волочит к последней электричке свою подвыпившую подружку. Он ее оставит на платформе — и она бросится под поезд, не выдержав глубины собственного падения и разлуки.

Глава 11

Зигунов вышел из машины и окинул взглядом окружающий пейзаж. Н-да, мало что меняется в российской провинции. Даже в такой близости от столицы. Казалось бы… Будто на двадцать лет назад вернулся одним махом. Петр поежился. Воспоминания сами собой стали просачиваться откуда-то из закромов памяти… «Город в тени лип вековых…» Одно из самых первых своих дел он вел как раз в Железнодорожном, в Железке. Правда, тогда городок еще не был районом областного центра.

Но здесь, кажется, так же темно и сыро. Даже здание вокзала вроде бы такое же. Или нет? Тогда с перил свисало искромсанное тело. Майор непроизвольно глянул в том направлении… Сейчас ничего нет… Ну да. Конечно… А перила прямо один в один такие же.

— Железка-железка, в заднице леска…

Строчки из детской частушки смешались в голове Зигунова с картинами из прошлого, потеками крови, глухими и неразборчивыми голосами свидетелей… Сегодня вряд ли что-то будет иначе. В том давнишнем деле атмосфера тоже складывалась неприятная. Хотя какие из его расследований бывали приятными? Пожалуй, ни одно вспоминать особо не хотелось…

Перед мысленным взором Петра мелькнуло радостное лицо Кати. Они тогда ждали Владика, и жена светилась изнутри каким-то нереальным прекрасным светом. Щеки румяные, глаза сияют… Такими красивыми бывают только беременные… А он сам в то время вел дело про каннибала, который считал, что мясо младенцев продлевает жизнь и лечит от рака желудка. Ох и веселенькие же кошмары снились будущему майору по ночам. Приходилось спать на работе, чтоб жену криками не пугать… Она, конечно, об этом не знала. Зато сам Зигунов тогда много нового узнал о человеческой психике, анатомии и нетрадиционных способах лечения.

«Так, все! Пора с этой ретроспективой завязывать», — с раздражением подумал он и резко втянул холодный воздух, пахнущий машинным маслом. Петр знал за собой моменты такого эмоционального «зависания». Воспоминания начинали настырно вылезать на поверхность, связываясь с текущим моментом ассоциациями, настроением, похожими словами и фразами.

И если этот поток вовремя не остановить, начинало казаться, что он — Зигунов Петр Сергеевич, начальник убойного отдела, — ходит по кругу, распутывая одно и то же дело год за годом, и никак не может найти выхода из этой петли. А она с каждым новым убийством затягивается все туже…

Нет уж!

Майор стряхнул с себя липкую паутину незримых связей и быстрым шагом направился в сторону здания вокзала.

Как и во всех маленьких городах, над которыми не висит светящееся марево мегаполисов, в Железнодорожном темнота была буквально осязаемая. Где фонари — светлые пятна, где промежутки — полный мрак.

Оказавшись на перроне, Зигунов покрутил головой, всматриваясь в чернильную черноту ночи. Слева вдалеке маячили фонари железнодорожников, похожие на скопление светляков. Видимо, там и место преступления. Может, на машине подъехать? Нет, лучше пройдусь. Проветрю голову.

Петр поглубже засунул руки в карманы полупальто и спрыгнул с края перрона на насыпь у железнодорожного полотна.

Сигнал поступил около двух с половиной часов назад, значит, опергруппа уже должна быть на месте. Сам майор заканчивал отчет по последним опросам, потому выехал не вместе со всеми, а чуть позже. От центра до Железнодорожного сколько? Минут сорок. Плюс на сборы-подготовку минут десять-двадцать. Значит, бригада работает самое большее минут сорок. Скорее всего, еще даже все фотографии не сделали, не говоря уже о хоть каком-нибудь анализе. Так что, скорее всего, он ничего важного не пропустил. А если ребята все-таки накопали что-то интересное, то его введут в курс дела.

До места преступления оказалось метров триста. Периметр, как положено по протоколу, огородили. Зигунов показал корочку охраннику РЖД со станции, который стоял в оцеплении, и спросил, где следователи.

— А вон, — ткнул тот узловатым пальцем в сторону группы из нескольких человек в форме, что-то активно обсуждавших с двумя штатскими.

— Здравствуйте, коллеги, — поприветствовал местных полицейских Петр и снова показал корочку. — Майор Зигунов. Думаю, вам уже сообщили, что я буду курировать это ОПД (оперативно-поисковое дело) от областного управления?

— Так точно, товарищ майор, сообщили, — кивнул немолодой полицейский в расстегнутой форменной куртке. — Капитан Серов, начальник участкового пункта полиции Железнодорожного…

— Очень приятно, — перебил Зигунов. — Давайте сократим время на формальности. Докладывайте. Где, кстати, комитетские?

Из сведений Серова становилось ясно, что следователь СКР на транспорте пишет протокол в здании станции. О происшествии сообщили в центр практически сразу же. Точное время инцидента известно. Машинисты, которые принимали в нем непосредственное участие, сняты с рейса, дожидаются опроса.

— Вон стоят. Мы как раз начали брать с них показания. Люди надежные, законопослушные. Начальник станции за них поручился.

— Хорошо-хорошо. Я понял. Если можно, я тоже хотел бы с ними поговорить. Чуть позже.

— Конечно. Без вопросов. Мои ребята пока по протоколу…

— А что с телом?

— Тело не трогали, — моментально отреагировал Серов. — Ваши эксперты уже работают.

— Замечательно. Тогда давайте первым делом с него и начнем. Проводите меня?

До места предполагаемого преступления оказалось всего несколько десятков шагов.

Разрезанное напополам тело женщины лежало чуть поодаль от путей — видимо, машинисты по инструкции убрали его с проезжей части. На самом железнодорожном полотне, где и произошел наезд, все было забрызгано кровью и мелкими кусками плоти. Однако крови для подобного повреждения оказалось сравнительно немного. (Зигунов, конечно, не был специалистом, но многолетний опыт все-таки давал о себе знать.)

— Сразу после инцидента движение по этой линии перекрыли, — негромко пояснил Серов, старательно отводя глаза от расчлененного трупа. — Но, вы ж сами понимаете, если остановить сообщение надолго… В общем, если можно побыстрее убрать…

— Я понял.

Быстро переговорив с экспертами, работающими над телом, Петр кивнул капитану:

— Максимум через пятнадцать минут тело увезут, так что движение транспорта можно будет возобновить в штатном режиме.

Пожилой капитан облегченно вздохнул. Майор между тем, не сбавляя шага, направился к свидетелям:

— Теперь давайте с машинистами поговорим. Узнаем их версию событий. Где, кстати, сам поезд?

— Так это… На маршруте. Вызвали сменщиков, они и повели электричку дальше. Там же люди. Расписание. Ну, в общем…

— Понятно. Значит, мои ребята его в депо уже осмотрят.

Водителей электрички было двое: главный машинист лет пятидесяти — пятидесяти пяти, седовласый крепыш с пышными рыжеватыми усами. И его помощник — молоденький парнишка, видимо, недавно из железнодорожного колледжа. Оба выглядели сравнительно спокойными, только младший казался немного бледным. Хотя, возможно, он всегда такой.

— Здравствуйте, господа. Моя фамилия Зигунов, я веду следствие по поводу сегодняшнего происшествия. У вас показания, думаю, уже взяли, но я попросил бы вас рассказать мне все подробно еще раз. И потом вы сразу же сможете уйти, мы вас больше не задержим.

Старший разгладил свои усы, крякнул и ответил:

— А и рассказывать особо нечего. Мы все по инструкции сделали: как только поняли, что наезд, поезд остановили. Только без толку. Видите? Тут кусты почти к самым путям подходят. Она, из них и сиганула. Прямо под колеса. Я даже углядеть ничего толком не успел. Даже ничего не почуял, ну тут махина под двести тонн. Так, шлепок легкий, «шлеп» — и все. Правда, Антон вон говорит, что ее толкнули. Но я этого не видел, так что не поручусь. Я просто как Тоха крикнул, мол, тормозь, сразу по тормозам дал, и дальше, как предписано…

— Спасибо, — кивнул Петр и посмотрел на помощника, который под его взглядом нервно заерзал. — А вы, значит, видели, как женщину на рельсы толкнули? Кто это сделал, не успели разглядеть?

— Нееет. Это я… — затараторил парень, покусывая губы. Цвет лица у него из бледного сделался буквально землистым. — Мы когда к станции подходим, я за путями смотрю обычно. И тут вижу, будто из кустов что-то летит. Я даже сразу не понял, что это человек.

— Летит? Как именно? Пострадавшая стояла в кустах у рельсов и ее толкнули или…

— Не. Я думаю… Думаю, не стояла. Ее, понимаете, не то чтоб толкнули даже. А будто швырнули. Такое впечатление было, что она уже не живая. Как кукла будто бы… Я хорошо видел, как она летит, потому что тут, глядите… — Парень ткнул пальцем в нужном направлении: — Тут будто такой маленький пригорочек за кустами. И откос идет под уклон. Вот. И она прямо ласточкой такой полетела, — помощник машиниста согнул ладонь и показал пологую траекторию. — Будто в воду нырнула.

— А точно! — подхватил внезапно пожилой машинист. — Ты в мониторы как раз глядел на дорогу, а я через стекло. Ну однозначно. Я ее тоже видел. Нырь — и все. Антоха правильно сказал: как ласточкой. У меня так внучка в бассейне прошлым летом…

Воспоминания свидетеля прервал младший лейтенант, который подошел с пачкой распечаток.

— Товарищ майор, — козырнул он, — пришли кое-какие данные о нашей пострадавшей.

Зигунов сделал жест, мол, минутку, и обратился к Серову:

— У свидетелей уже показания сняли?

— Так точно.

— Хорошо. Тогда, — он кивнул машинистам, — вы свободны, господа. Спасибо.

Когда те ушли, младший лейтенант начал, перебирая листы:

— Значит, так. Информации оказалось довольно много. В-первых, пострадавшую опознали и установили имя — Климова Алена Владимировна. Тридцать семь лет. Проживает в городе Железнодорожный. Замужем. Есть дочь — Светлана, учится в двадцать второй средней школе. Последние несколько месяцев Климова состояла в связи с неким Алексеем Расколиным. Связь они поддерживали через «Одноклассника». В профиле у Расколина указано, что он проходит службу в Сирии недалеко от Дамаска. В личной переписке с Климовой на тех же «Одноклассниках» Расколин написал, что не просто служит, а является сотрудником спецслужб.

— Проверяли?

— Само собой, — с некоторым апломбом ухмыльнулся местный полицейский. — Только тут нестыковочка получилась. Наши технари проверили все аккаунты этого самого Алексея Расколина — и те, что засветились в общении с Климовой, и все остальные, какие смогли найти за пару часов. Так вот. Оказалось, что все они фейковые. Фотки базы взяты просто из Гугла, и никакой Сирией там и близко не пахнет. Надо провести анализ фотографий, но это обычная военная база Минобороны. Плюс все сообщения написаны через анонимайзер. Вы, наверное, знаете. Прога такая, которая IP скрывает. Короче, это дело явно для наших местных возможностей сложноватое.

— Ну затем мы и приехали, — чуть раздвинул уголки губ Зигунов, но думал он в этот момент совсем о другом. — Так что получается? Что этого Алексея Расколина на самом деле не существует? Или он себе просто цену набивал всеми этими спецслужбами и сириями?

Младший лейтенант пожал плечами и снова зашуршал распечатками.

— Тут еще такое дело. Судя по тону сообщений, дела между голубками в последнее время разладились. Видимо, Расколину эта романтика надоела, он даже прямым текстом предложил Климовой расстаться. Но она не захотела. А три дня назад Расколин сообщил, что его посылают назад, под Дамаск, на неопределенный срок. Короче, вчера у них должен был состояться прощальный ужин.

— После которого влюбленную даму переклинило, и она бросилась под поезд, как Анна Каренина.

— Ага, очень похоже на то. Но и здесь есть загвоздочка. — Подержав театральную паузу, местный продолжил: — Все можно было бы списать на несчастную любовь и бутылку портвяха, если б не один момент. Поглядите воооон туда. Видите, там стоянка виднеется возле супермаркета? Ну вот. Раньше там «Пятерочки» не было, а вот стоянка была, как и сейчас. Только для таксистов, а не для водителей своих машин. Сейчас-то, конечно, все такси по телефону вызывают, но пенсионеры или разные таджики-армяне, которые подзаработать стремятся, иногда там по старой памяти становятся. Местные эту фишку знают. Так вот. Наши парни поспрашивали там завсегдатаев, пока ваши спецы тут работали, и нашли одного таджика, который, похоже, что-то видел. Он сказал, мол, остановилась у самого края стоянки тачка — вся грязная и убитая в хлам. Из нее вылез мужик в камуфляже, вытащил с переднего сиденья бабу. Без чувств или пьяную. Взял ее в охапку и потащил вниз к кустам, которые возле путей…

— Опознание провели? — встрепенулся Зигунов.

— Почти. — Полицейский почесал в затылке. — Этот дурень, как фото покойницы увидел, раскудахтался, включил дурачка и стал тараторить, что ничего не знает. Что вроде она, а может, и нет. Не запомнил, темно было.

— Ясно. Ну, вы нам координаты этого таджика оставьте, мы с ним еще побеседуем. Мало ли.

— Ага.

— Петр Сергеевич, — вдруг раздалось из-за спины. Зигунов обернулся и нос к носу столкнулся с Чигаркиным. Сколько тот уже стоял рядом, сказать было трудно. Вечно он так. Человек-невидимка.

Майор хмыкнул:

— Что, есть идеи?

— Да не совсем… Просто… Тут вроде все понятно. Скорее всего, обычная бытовуха. Но из-за того, что наш местный коллега рассказал… Странности эти все. А что, если предположить, что это очередное выступление нашего маньяка? В смысле, если он вообще есть, маньяк этот.

— Слабовато. Почерк совсем не похож. Да и у нас мужчины были. Он их своими руками убивал. Предположительно из соображений некой высшей справедливости, потому что они поступали непорядочно, нечистоплотно… А тут женщина, да еще и такой способ, сильно на самоубийство смахивающий…

— Подождите, Петр Сергеевич. А внук как же?

— Вышел из комнаты, увидел. Пришлось убрать лишнего свидетеля. Или мы просто еще чего-то не увидели, не поняли связи. Здесь же все указывает на два самых очевидных варианта: или самоубийство запутавшейся женщины, или убийство надоевшей любовницы неким мужчиной. Возможно, военным, наемником, а может, и просто вруном. Ты, Игорь, не плоди сущности, пока для этого повода нет.

— Да я как бы… — Чигаркин хрустнул толстой шеей и взъерошил свой седой ежик, что выдавало высокую степень сомнений. — Просто не дает мне покоя кое-что. И к делу не пришьешь, и выбросить не можешь. Женька это называет «чуйка».

Зигунов понимающе кивнул и усмехнулся:

— Согласен, есть такое. Но ее и правда к делу не пришьешь. Давай подумаем. Если здесь действительно замешан серийный убийца такого типа, как мы предполагаем, то что у него должно было быть в первую очередь? Правильно, система! Каждый такой маньяк имеет определенный шаблон, ритуал, манифест, если хочешь, который он демонстрирует. Ну хорошо, предположим, что здешнее дело подходит. Наш «Робин Гуд» казнил грязного ростовщика, журншлюху, а теперь прелюбодейку. Логика есть. Но зачем такой странный спектакль? С предыдущими убийствами его ничего не связывает. Даже отдаленно.

— Нуууу, может, он что-то пытается нам сказать?

— Может. Что?

— Не знаю. Просит, чтоб мы его остановили.

— Ты из чего такое заключение делаешь? Есть какие-то предпосылки, факты, улики? Мы, конечно, у наших психологов спросим, чтоб твоя душа была спокойна, но пока что, на мой взгляд, гораздо проще предположить, что это дело и наши убийства никак между собой не связаны.

— Хорошо.

— Тогда пошли работать.

Петр хлопнул старого товарища по плечу и зашагал к бригаде экспертов, что-то помечавших на развернутой карте.

— Ну что, коллеги, какие мысли по нашей «ласточке»? — спросил Зигунов, подходя к экспертам.

— Тут, Петр Сергеич, не все так просто, как кажется с первого взгляда, — ответил старший. — Вон тот пригорочек видишь? — Криминалист указал на небольшой подъем возле путей, покрытый зарослями кустарника. — Женщина именно с него прыгнула на рельсы. Вот только прыгнула ли? Мы осмотрели там каждый сантиметр и не нашли ни одного следа от ее туфель. Не могла же она по воздуху туда добраться? Зато есть множество следов примерно 43–44 размера, которые оставлены грубой массивной обувью. Рабочими ботинками, например. Или армейскими берцами. Причем следы довольно сильно вдавлены в грунт. Что может говорить о большом весе обладателя обуви или…

— Или о том, что этот обладатель тащил на себе тяжелую ношу, — продолжил за него Зигунов и посмотрел на Чигаркина.

— Ну что, Игорь, похоже, машинисты и водитель-таджик не врут. Вполне вероятно, что какой-то вояка или просто любитель «милитари» действительно помог нашей даме распрощаться с жизнью.

Глава 12

— …конечно, интересная, но не получается. Я уже об этом думал, — говорил Зигунов, переступая порог Управления. Они с Чигаркиным возвращались писать отчеты о сегодняшнем происшествии и попутно обсуждали разные гипотезы. Настроение было так себе и очень хотелось есть — перекусывать на месте преступления, понятное дело, не с руки, а по дороге в город даже завалящая шаурмячная на глаза не попалась. Так что первым делом подуставшие коллеги собирались заглянуть в столовую. А там можно и за бумажки…

— Товарищ майор, — шепотом позвали откуда-то сбоку.

Петр недоуменно повернулся. Сквозь стекло «регистратуры» (как называли между собой в Управлении пропускной пост) им призывно махал дежурный.

— Ну что там еще случилось? — вздохнул Зигунов и отчетливо ощутил, как с голодухи подводит желудок. Сколько он не ел? Часов десять уже?

— Товарищ майор, — между тем заговорщицки зашипел из окошка дежурный, делая огромные глаза. — Москвичи приехали.

— Что за москвичи?

— У самого сидят. Вас ждут.

— Меня? Почему именно…

Но вахтенный не слушал. Он судорожно перелистнул несколько страниц регистрационной книги и, повернув ее к Чигаркину и Зигунову, ткнул пальцем:

— Вот. Полковник Лепнин и профессор судебной психиатрии Перемогин.

— Хорошо, иду, — пожал плечами Петр.

— Сам распорядился: как вернетесь, сразу к нему. Они вас уже пару часов дожидаются.

— Понятно. Спасибо.

Майор повернулся и удрученно посмотрел на Чигаркина:

— Похоже, обед отменяется.

— Думаете, за десять минут там что-то прям кардинальное произойдет? Пошли, перекусим по-быстрому…

— Нет. Святой Георгий ждать не любит. Не хочу, чтоб он мне потом эти десять минут вспоминал следующие десять лет. Слушай, возьми для меня в столовке что-нибудь. Хоть пару кусков хлеба с чаем. Жрать хочу, сил нету. Может, быстро управлюсь с этими москвичами… принесла их нелегкая…

— Ох, наживете вы себе язву, товарищ майор, будете так рьяно служебный долг исполнять, — кривовато ухмыльнулся Чигаркин. — Вот возьмите бутербродик, мне жена положила.

— Спасибо, — Зигунов, слегка вздохнув, хлопнул Чигаркина по плечу, явно думая уже совсем о другом, и быстрым шагом направился к лифту.

Пока кабинка поднимала его на нужный этаж, Петр пытался отвлечься от мыслей о еде и думал о всяких глупостях. Если бы он был героем какого-нибудь сериала или, на худой конец, остросюжетного детектива, то полковник Лепнин должен был бы оказаться восемнадцатилетней жгучей красавицей Натальей Лепнин, наследницей древнего дворянского рода.

А профессор психиатрии Перемогин носил бы загадочное имя Изабелла и прожигал майора Зигунова страстным всеведущим взглядом миндалевидных глаз. Эх! Если бы это было правдой, то могло бы — хотя б отчасти — искупить неприятное тянущее чувство в пустом желудке. И почему в Управление не набирают знойных цыпочек? Работать было бы куда…

Додумать Петр не успел, потому что в памяти отчетливо проступил портрет крепко сбитого мужчины далеко за сорок. Черт! Все-таки Лепнин — совсем не Наталья. Звали полковника Владимир Петрович, и он вел несколько резонансных дел по серийным убийствам. Вел весьма успешно. Судя по отчетам, которые попадались на глаза Зигунову, почти все дела были закрыты, а обвиняемые оказались там, где им и положено быть. Так вот что сюда привело москвичей! Хотя странно — два убийства, пусть и необычных, — это еще маловато для серии. Ладно, чего голову ломать? Сейчас все прояснится.

— Заходи, Петя, заходи, — сделал приглашающий жест полковник Дидиченко. Выглядел он немного утомленным, но, как всегда, собранным и энергичным. — Знакомься — наши коллеги из Главного управления.

За столом для совещаний рядом сидели двое. Один — немолодой крепыш с острыми чертами лица и стриженный почти под ноль — полковник Лепнин, каким Зигунов помнил его по фотографиям в газетах и отчетах. Второй — видимо, тот самый профессор психологии — больше походил на пожилого хипстера. Модный причесон в стиле undercut с миниатюрным хвостиком-пучком на затылке, аккуратная борода, стильно спрыснутая благородной сединой. Он вызвал у майора противоречивые чувства. Ну хотя бы похож на героя сериала… пусть и не женщина.

Стол перед гостями был завален знакомыми фотографиями. Рядом стоял поднос с чайником и чашками.

Полковник указал рукой на крепыша:

— Владимир Петрович Лепнин. Его, наверное, и представлять не надо — личность известная…

— Да не такая уж… — уголками губ улыбнулся тот.

— И Валерий Всеволодович Перемогин — наше большое везение. Один из крупнейших специалистов по судебной психиатрии в стране.

— Здравствуйте, — кивнул «хипстер», постукивая по столу тонкими пальцами. Почему-то этот жест показался Зигунову настораживающим. Да и вообще, весь вид профессора вызывал напряжение. «Старею, — подумал майор. — Начинаю уже за внешний вид людей осуждать».

— Мы с товарищами уже познакомились, — продолжал между тем Георгий Иванович. — Я ввел их в курс дела, а ты уже познакомишь с тем, что у нас есть, более детально. С этого момента ты со своими архаровцами напрямую подчиняешься полковнику Лепнину. Оказывайте всяческое содействие. Я рассчитываю, что такое сотрудничество даст плоды в самом скором времени — опыта у вас всех хоть отбавляй. Делитесь. Я со своей стороны тоже помогу, чем смогу. Задача ясна, майор?

— Так точно, товарищ полковник!

— Вот и отлично.

Конечно, от такого поворота событий Зигунов был не в восторге. Но, с другой стороны, свежий взгляд и опять же впечатляющий опыт Лепнина… Да и помощь профессионального психиатра может сильно продвинуть дело. В общем, будем мыслить позитивно.

— Да! — спохватился Дидиченко. — Наши московские коллеги разместятся в вашем кабинете. Чигаркин с Республиканским пока пусть на второй этаж переберутся.

— Хорошо. Я им передам.

— Ну тогда вроде бы все. Можете приступать к работе. Не буду вас задерживать.

Москвичи быстро сгребли материалы дела со стола в папку, из которой их ранее и достали, и, попрощавшись, вышли в коридор вслед за Зигуновым.

— Ну как у вас впечатления? — задал он вопрос небрежным тоном. По сути, от того, как гости на него ответят, будет зависеть то, сложатся у них отношения или нет. Лепнин и Перемогин это тоже прекрасно понимали.

Полковник кашлянул и неторопливо ответил:

— Судя по материалам дела, у вас все под контролем. Я бы даже сказал, что ваша команда в такой нестандартной ситуации сработала очень хорошо. И выводы ваши, на мой взгляд… У меня тут по ходу пьесы… в смысле, пока знакомился с данными, даже кое-какие мыслишки возникли. Хотелось бы обсудить. Да и у Валерия Всеволодовича, думаю, найдется что нам сказать.

— Кое-что найдется, — улыбнулся в холеную бороду психиатр.

— А потом я бы хотел заглянуть в морг — своими глазами на тела посмотреть. Ну, знаете, непосредственный контакт — он подстегивает мыслительный процесс.

Лепнин хохотнул, и благодаря этому Петр как-то сразу расслабился. Даже в желудке снова гадко потянуло и зверски захотелось есть. С плеч будто гора свалилась. Все-таки сотрудничать с вычурными борзыми выскочками, которых тебе спустили сверху, не слишком приятно. А эти вроде нормальные мужики.

— Да, я и сам хотел, чтоб вы на них посмотрели. Свежий взгляд…

Зигунов открыл дверь в кабинет, где работала их группа, и удивленно остановился на пороге. За одним из столов сидел Республиканский и о чем-то увлеченно беседовал с профессором Рындой.

— А мне все-таки кажется, Павел Юрьевич, что Гамлет обычный псих… О! Здравия желаю, товарищ майор! Тут вот к вам посетитель…

— Привет. Спасибо, вижу. Здравствуйте, Павел Юрьевич… И подождите одну минутку, пожалуйста. У меня тут небольшой организационный момент.

— Да-да, конечно.

— Республиканский, это наши коллеги из Москвы. Познакомлю вас позже, не хочу задерживать посетителя.

Майор недвусмысленно посмотрел на подчиненного, давая понять, что при посторонних ничего обсуждать не следует.

— Короче. Вы с Чигаркиным на время их пребывания здесь переезжаете на второй этаж. Пойди, осмотри там обстановку, потом доложишь, если что-то нужно будет.

— Есть! А…

— Все, свободен.

— Так точно!

Недовольно козырнув, Республиканский ушел.

— Присаживайтесь, господа, — Петр сделал приглашающий жест. Москвичи сели, а Рында, наоборот, встал и сделал шаг вперед чуть ли не с распростертыми объятиями:

— Дражайший Петр Сергеевич…

Зигунова прошиб холодный пот. Сейчас Рында начнет сыпать своими присказками-прибаутками, называть его Порфирием Петровичем, царем Эдипом и так далее, и потом сто лет придется Лепнину объяснять, что это не псих со словесным поносом, а уважаемый доцент литфака и консультант в расследовании.

— Познакомьтесь, господа, — повернулся он к москвичам, перебивая уже готовые сорваться с уст Рынды излияния. — Это наш консультант из университета. Доцент кафедры мировой литературы Павел Юрьевич Рында.

— Очень приятно, — в унисон ответили гости, внимательно рассматривая сухощавого незнакомца.

Видимо, их пристальные взгляды произвели на доцента определенное впечатление, потому что он приосанился, опустил руки и вообще внезапно стал похож на уважаемого ученого, а не на скомороха, как обычно. Петр про себя с облегчением выдохнул.

— Так что вас привело, Павел Юрьевич?..

— Да… Просто, вы понимаете, я тут думал, а вы говорили забегать, если вдруг какие мысли появятся. Вот я и…

— Правильно сделали.

Рында с опаской поглядел на Лепнина и Перемогина.

— Это может прозвучать странно…

— Говорите, Павел Юрьевич, не стесняйтесь, — подбодрил ученого полковник с доверительной улыбкой. — Иногда даже самые фантастические идеи могут оказаться полезными. Хотя бы как отправная точка, намек.

— Да-да-да, вот именно. Намек.

Рында приободрился.

— Понимаете, я по долгу службы провожу много времени в нашем читальном зале. В университете. Вооот. А сейчас как раз идет месяц литературы. Уже две недели как. Ну и библиотекари украсили там все шарами, плакатами, потому что в университет из-за этого месячника часто водят учеников из подшефных школ. Им там викторины проводят, разные литературные состязания…

— Это как-то связано с нашим делом? — в голосе Зигунова проскользнуло легкое нетерпение. От голода начинала болеть голова.

— Ничего-ничего, — примирительно улыбнулся Лепнин и посмотрел на майора. — У нас есть время послушать Павла Юрьевича. Продолжайте, пожалуйста.

— Ну да. В общем… Я сидел за столом, готовился к лекции — у меня как раз начался курс по поэтам Возрождения… Хотя это неважно. Короче, краем уха я услышал, как аспирантки, которые водят школьные группы, придумывают для них конкурсы. Так вот, один из конкурсов был такой: нужно угадать произведение по фотографии. Самой фотографии, конечно, никакой нет. Детям просто дают описание или изображение со сценой, которая есть в произведении из школьной программы, а они должны угадать, что это за произведение.

— И это натолкнуло вас на какие-то мысли? — спросил психиатр, поглаживая свою ухоженную бороду.

— Нуууу, — усмехнулся Рында, — это еще не натолкнуло. Но! Девчонки стали хихикать, типа: утопленник в море — Мартин Иден; половина женщины на рельсах — Анна Каренина… ну и так далее. Чувствуете связь?

Рында с видом триумфатора обвел взглядом слушателей.

— Этот банкир из «Деньгомига» — это старуха процентщица, его внук — слабоумная сестра Лизавета. Зарубили топором! Даже фальшивый заклад дали, обмотанный веревкой! Он повторяет литературные убийства!

— Всего лишь версия, не более, — кивнул Лепнин. — Мы, конечно, думали об этом, да… Но она подходит для первого убийства. При чем тут тогда шпага?

А в голове Зигунова между тем происходил настоящий ядерный взрыв. Да, про «Преступление и наказание» они сразу подумали, но теперь появилась четкая связь. Анна Каренина! О смерти женщины в Железнодорожном доцент никак знать не мог, так что пример с Анной Карениной — явное совпадение. Но какое! Ведь несчастная любовница офицера Вронского бросилась под рельсы на станции Обираловка, потом получившая название Железнодорожная!

— Подождите! Я начал думать, и вот какие мысли родились в моей голове. Давайте глянем не со стороны жертвы, а со стороны убийцы.

— И что?

— Смотрите. У обоих масса врагов. Почему? У старика-процентщика масса должников, которые находятся в безвыходной ситуации. И наш условный Раскольников выполняет миссию избавителя, очищает мир от таких стяжателей. Что же касается Лисичкина… Кто он такой? Подхалим, подлец, царедворец, который крутится, как флюгер, угождая властям предержащим.

— Крыса, — продолжил ассоциативный ряд Петр.

— Точно! В замке крысы!

— Что?

— Гамлет!

— Что — Гамлет?

— Вспомните шекспировского Гамлета. Смерть Полония. Ну! Гамлет заколол прятавшегося за занавеской подлеца Полония шпагой.

— Ну и что? — пожал плечами Зигунов. — Даже если мы нашли сцену из классики, подходящую под второе убийство, это еще не значит…

— Да нет. Значит. Один раз — это может быть совпадение. Но два — это уже система. То, что мы нашли определенную закономерность (пусть пока не стопроцентную) в этих преступлениях, подтверждает, что ваше мнение об их связанности правильное. И к тому же, если мы правы, то у нас есть психологический портрет убийцы, так как литературные образцы, которые он выбрал за основу, имеют в себе много общего. Убийца явно считает себя благородным, не понятым обществом одиноким героем, вынужденным вершить правосудие самостоятельно. И второе, что мы знаем теперь почти наверняка: убийца — большой поклонник классики. Возможно, как-то связан с литературой. Его преступления — это его послания вам, его знаки. Так он играет с вами в викторину, Порфирий Петрович со товарищи!

— В общем, — закончил Павел Юрьевич, не скрывая самодовольства, — у меня как пелена с глаз упала. Процентщик с дурачком-внуком — это, безусловно, отсылка к «Преступлению и наказанию». Совпадает все, кроме пола жертв. Но я подумал, что пол, возможно, и не так уж важен для убийцы. Главное, чтобы сама мизансцена, принцип были тождественны. Лисичкин. Чистой воды придворный лизоблюд. А кто у нас самый известный из таких персонажей? Правильно! Полоний, которого благородный Гамлет заколол шпагой из-за портьеры. Ну как? Все сходится! Я это рассказал уже вашему коллеге, но раз уж вы просите, можно освежить, сами видите! Все сходится!

От наплыва эмоций Рында даже вскочил со стула.

— Да уж… Сходится — не то слово, — нахмурился Зигунов, думая о своем. Мозг начал работать, как машина, отщелкивая факты. В стройную картину экстравагантного доцента могло прекрасно уложиться и разрезанное электричкой тело Алены Климовой, потому что уж бо́льшей аллюзии на «Анну Каренину» и придумать нельзя.

— А что, по-вашему, такие аналогии могут значить для преступника? — спросил тем временем Перемогин у литературоведа. Глаза психиатра цепко и внимательно следили за собеседником.

— Да что угодно, — пожал плечами тот. — Может, загадка больного на голову любителя литературы или очумевшего студента, или просто какой-нибудь пунктик законченного психа, повернутого на классике. Выяснять зачем — это уже ваша епархия. Ищите — и обрящете.

— Тут вы правы, — доверительно усмехнулся полковник Лепнин, встал и протянул Рынде руку для пожатия. — Спасибо за содействие, Павел Юрьевич. Вы очень нам помогли. Если появятся еще какие-то мысли, непременно звоните. Вот моя визитка.

Глава 13

Члены оперативной группы рассаживались по местам, перебирали бумаги в своих папках, негромко переговаривались. Опустившись на стул, Зигунов внезапно почувствовал, как устал за последние дни. Расследование выходило каким-то тягучим и выматывающим, будто они дурными мухами влипли в патоку и теперь погружались в нее все глубже и глубже. «Если увязнем окончательно, задохнемся — и пиши пропало», — сумрачно подумал он. Висяками, конечно, пахнуть еще не начало, но предчувствия у майора были самые нерадостные — уж очень медленно они продвигались. Даже невзирая на помощь московских коллег.

Зигунов посмотрел на Лепнина и Перемогина. Психиатр активно щелкал мышью, настраивая что-то в своем ноутбуке, и взгляда Петра не заметил. А вот седовласый полковник перехватил его, будто ждал, и улыбнулся, как показалось майору, с пониманием. Это постоянное чувство, что Лепнин обо всем знает и все понимает, немного раздражало. Оно будто не оставляло места для маневра… и вызывало стыд за любую слабину. Временами так и хотелось гавкнуть полковнику в лицо: «Да! Я в дерьме! И что с того?! Имею право!»

Петр отлично понимал, что это детство какое-то, глупые обидки, которые интересны только ему самому, а Лепнин ни в чем не виноват. Но желание все равно продолжало временами посещать. Может, это погода так угнетающе на него действовала или банальная усталость. Тем не менее определенное злорадное удовлетворение вызывал факт, что не только ему, майору Зигунову, было плохо в последние дни. Республиканский тоже поглядывал на москвичей с почти нескрываемой обидой.

Судя по насупленным бровям, не нравилось ему на втором этаже. В отрыве от мейнстрима расследования и привычной обстановки. Но тут Зигунов ничего поделать не мог, хотя ясно видел, что скоро у подчиненного сознательность закончится и он выступит с очередной пламенной речью. Вот пусть Святой Георгий в обнимку с москвичами Республиканского и приводят в чувство.

Последняя мысль вызвала у Петра кривоватую усмешку, но получить полное удовлетворение он от нее не успел — заговорил полковник Дидиченко:

— Итак, товарищи, что у нас есть на сегодняшний день? Я знаю, что московские коллеги подготовили целую презентацию…

— Да, верно, — перебил Перемогин, не обращая внимания на осуждающие взгляды офицеров. — Я позволил себе сделать некое наглядное пособие, чтобы всем было проще вникнуть. Если вас не затруднит, Георгий Иванович, сдвиньтесь чуть в сторону — я выведу слайды на экран.

Полковник отъехал на кресле немного влево и повернулся так, чтобы видеть то, что будет показывать психиатр. На лице старого вояки не дрогнул ни один мускул, но Зигунов мог бы поклясться и дать голову на отсечение, что нахальный москвич еще получит за свою бесцеремонность. Но сейчас дело было важнее.

— Чтобы предвосхитить вопросы и недопонимание, — начал Валерий Всеволодович, — на первой схеме я продемонстрировал, какова роль психиатра (конкретно — моя) в расследовании серийных убийств. Знакомясь с обстоятельствами преступлений, по явным и косвенным уликам, по деталям, которые неспециалисту покажутся отвлеченными и незначительными, я пытаюсь выявить закономерности поведения преступника. Проникнуть в его подсознание, чтобы понять главный момент: его мотивацию. Что именно им движет?

Перемогин несколько раз щелкнул дистанционным пультом, и на экране начали сменяться слайды с фотографиями и сканами документов по текущему делу.

— В результате тщательного анализа вырисовывается облик преступника. Я могу с высокой точностью назвать его пол, возраст, уровень сексуальной зрелости, психического здоровья, указать некоторые его привычки, семейное и социальное положение, особенности поведения в быту, взаимоотношения с жертвой, возможные следующие шаги.

На экране появилась разветвленная схема, в которой стрелки от имеющихся улик переплетались, соединялись и вели к блокам с выводами.

— Задача психиатра — проникнуть в подсознание убийцы. В те его скрытые уголки, которых он и сам старается не касаться (осознанно, во всяком случае), но которые формируют и определяют его личность. На основе имеющейся информации я делаю выводы и предоставляю следствию психологический портрет преступника.

Психиатр обвел аудиторию вопросительным взглядом:

— Надеюсь, с этим теперь все предельно понятно. Может быть, есть вопросы?

Ни у кого вопросов не было.

— Прекрасно. Тогда переходим конкретно к нашему делу.

Снова защелкал пульт. На экране появились фотографии Красовских — старого ростовщика и его внука.

— Судя по имеющимся данным, убийца каждый раз старается как можно точнее воссоздать сцену из литературного произведения. Это явный и очень характерный почерк, который его выделяет и позволяет сделать определенные выводы, о которых я скажу чуть позже. Принимая данное обстоятельство во внимание, мы можем объяснить странности, которые наблюдаются в преступлениях. «Литературная теория» — давайте назовем ее пока что так — отвечает практически на все вопросы. Зачем убивать умственно отсталого подростка, который не сможет дать следствию какую-либо полезную информацию или опознать преступника (кстати, он, скорее всего, значительно изменил свою внешность перед тем, как пойти «на дело»)? То есть мальчик не опасен, однако его все равно убивают. При том, заметьте, нет поводов думать, что наш преступник — садист, который просто получает удовольствие от самого процесса умерщвления. Хотя младшему Красовскому он нанес ударов больше, чем требовалось.

На экране появляется несколько фотографий с крупными планами внука ростовщика.

— Это можно списать на азарт или некие внутренние колебания… конечно, если это дело у нашего пациента… в смысле, преступника, первое. Я в этом не уверен, но сейчас нам это и не так важно. Важно, что садисты так не действуют — у них совсем другой паттерн поведения… В общем. Наш убийца все делает собранно, спокойно, по четко выверенному плану, не смакуя и не растягивая страдания жертв.

Так почему же все-таки младшего Красовского нужно было убить? Ответ прост: он — аналог блаженной Лизаветы, сестры старухи-процентщицы из «Преступления и наказания». Первое преступление — вообще почти дословное цитирование сцены из романа. За исключением пола жертв, само собой. Даже камень в бумажке обретает смысл — такой же использовал Раскольников, чтобы отвлечь старуху-процентщицу.

Перемогин снова нажал на кнопку пульта, и все увидели слайд с фотографиями второго места преступления.

— Переходим к следующей жертве — журналисту Лисичкину. Он завернут в штору и проткнут импровизированной шпагой. Это бесспорная отсылка к убийству Гамлетом Полония. И тоже детали воссозданы максимально близко к оригиналу, хотя вместо настоящей шпаги вертел (видимо, найти настоящую не удалось). Третье преступление…

На экране появляются изображения окровавленных железнодорожных путей и частей трупа Климовой.

— …еще более идеальная копия литературного произведения. Убийца не поленился провести свой ритуал в географически достоверном месте — на станции с названием, где погибла и Анна Каренина у Толстого. Название самой станции изменилось на Железнодорожную, преступник нашел именно такой город. Более того. Если рассмотреть профиль Алексея Расколина — который, как мы предполагаем, имеет непосредственное отношение к убийству, — станет понятно, что это калька с образа Вронского. Профиль в соцсетях, информация в личных сообщениях во многом соотносится с литературным персонажем. Тут и гвардия, и высший свет, и любовь к скачкам — в нашем случае гонкам, и отбытие на войну.

Если рассматривать все описанные мной детали в отрыве от литературы, они теряют смысл. А так вырисовывается довольно стройная картина, которая дает нам очень много сведений. Также она позволяет составить внятный психологический портрет преступника… Да? У вас вопрос?

Психиатр с нескрываемой досадой прервал свое выступление и уставился на Республиканского, поднявшего руку. Полковник Дидиченко тоже выразительно посмотрел на своего подчиненного, явно давая ему понять, что сейчас любопытство неуместно. Однако наследника красного комиссара уже было не удержать — на лице проступило то само выражение упрямого бычка, которого и опасался Зигунов. Все, лавина пошла.

Республиканский откашлялся и задал вопрос, тон которого никак не соответствовал содержанию:

— Простите, конечно, за мою глупость — возможно, я что-то упустил из вашей презентации. Но то, что все преступления связаны с книжками, мы предположили давно и отмели как слабую гипотезу, так как она мало что могла дать расследованию. Предположим, хорошо, убийца оставляет послания или все это — одно большое послание. Чем оно нам сейчас поможет? Что это за послание? Что во многих книгах людей убивают? Ну да, это новость, конечно. Правда, мы о ней еще с детства знаем, с братца Иванушки. Так что, суть в этом? Глупо же. Но даже бог с ним, с посланием, важнее другое: как нам от него перейти к тому, кто это самое послание оставил? Вы простите, пожалуйста, Валерий Всеволодович. Вы специалист и все такое, но я, по ходу, чего-то не понял, как и некоторые мои коллеги, судя по выражению их лиц. Только спросить стесняются.

— Республиканский… — стальным тоном заговорил вместо психиатра Дидиченко, однако в назревающий конфликт грациозно вклинился Лепнин:

— Прошу прощения, Георгий Иванович. Позвольте мне ответить.

Дидиченко вздохнул и сделал приглашающий жест. Полковник повернулся к Республиканскому и приятно улыбнулся:

— Вы задали очень хороший вопрос, капитан. И не стоит стесняться подобные вопросы задавать, так как они полезны не только вам, но и всей оперативной группе — чем лучше мы понимаем имеющуюся информацию, тем лучше сможем ее использовать. Но вернемся, собственно, к тому, о чем вы спросили. Думаю, вы не будете спорить, что в преступлениях есть очевидная закономерность. В первую очередь: все убитые (исключая младшего Красовского) могут считаться… скажем так — отрицательными персонажами.

— Вот-вот, — азартно подхватил Перемогин. Судя по всему, слова Республиканского задели его значительно сильнее, чем приглашенному специалисту хотелось показать. Он заерзал в кресле и стал говорить горячо и быстро: — Мое предположение построено на том… Отвечая на ваш вопрос… Если взять весь комплекс оставленных убийцей подсказок, то вырисовывается образ, который можно охарактеризовать как «маленький человек». Понимаете, да? Есть основания полагать, что он пострадал от властей, бюрократии или, скажем, бандитов. Справедливости добиться не смог… Травмирующим событием могла, кстати, выступить и женщина… В общем, посредством наказания плохих, как ему кажется, людей он вершит правосудие, позволяет справедливости восторжествовать. При том не столько для себя, сколько для мира, для родного города. Похоже, он видит себя в роли судьи, карающего преступников или, если хотите, грешников. Минутку, я сейчас покажу…

С психиатра почти полностью слетел налет хипстерского лоска, и он внезапно стал таким же увлеченным и поглощенным своим делом человеком, как и остальные члены следственной группы. В этот момент Перемогин даже стал нравиться Зигунову. Оказалось, что он приехал не просто потрясти своим столичным высокомерием, но действительно глубоко погружен в дело.

— Вот, смотрите. — Москвич снова щелкнул пультом, и на экране замелькали документы со множеством пометок. — Исходя из улик и общей картины преступлений, можно заключить, что наш преступник — мужчина старше тридцати лет. Скорее всего, очень много читает. Вероятно, пережил тяжелую травму, может быть, его травили в школе или в ближайшем окружении. Он из тех людей, которые в детстве мало гуляют во дворе и плохо налаживают социальные контакты. Успокоение и поддержку он находит в вымышленном мире — в данном случае в литературе. Вероятнее всего, особых вершин в жизни он не достиг. Типичный маленький человек, белый воротничок. Какой-нибудь офисный клерк, менеджер среднего звена, тихоня, на которого орут начальство, клиенты, коллеги, а дома — жена и соседи. Впрочем, вполне подойдет и охранник, продавец, кладовщик — маленький человек. И единственная возможность укрыться от всего этого — книги, благодаря которым он может почувствовать себя наконец-то не тварью дрожащей, а имеющим право.

— Ну если так посмотреть… — буркнул Республиканский и насупился.

Было заметно, что возразить ему нечего, и борзого потомка комиссара это совсем не радует, но придумать достойный ответ не получается.

— Думаю, теперь картина несколько прояснилась, — снова улыбнулся полковник Лепнин, и в ту же секунду его лицо приобрело деловое выражение, а реплики стали четкими и отрывистыми. — В связи с этим я считаю, нам следует предпринять следующие шаги: перетряхнуть все жалобы в городские отделения полиции, Следственный комитет и СМИ, оставшиеся без ответа, за последние десять лет. Там, конечно, бескрайнее море, но другого выхода нет. Подозреваемого могли облапошить с кредитом — и убит владелец «Деньгомига»; могли высмеять в газете любимую партию — и убит журналист; могла обмануть любимая женщина — и убита изменщица.

— Но зачем сюда приплетать книги? — все никак не унимался Республиканский.

«Теперь это надолго», — подумал Зигунов с легкой досадой. Его подчиненный славился своим ослиным упрямством. И иногда это даже было полезно в работе, но явно не сейчас.

Между тем Республиканский продолжал напирать:

— Почему всех этих… почему их нельзя убить просто так? Зачем эти шпаги с рельсами? Они же только усложняют.

— Потому что «просто» — далеко не всегда «правильно», — снова взял слово психиатр. — Или даже «возможно» в случае нашего паци… преступника. Он прошел сложную психологическую трансформацию, обосновал для себя необходимость и своеобразную благотворность убийства. Его очищающий посыл, если можно так сказать. Однако он маленький человек, которому может банально не хватать духу даже ответить обидчику. А уж отважиться на такой шаг, как убийство себе подобного, и подавно. Здесь-то ему на помощь и приходят любимые персонажи книг. Убийства совершают как бы Гамлет и Раскольников, а совсем не он.

— А как же с Карениной? — вклинивается Зигунов. — Ее-то убил не Вронский, она сама с собой покончила.

— Верно. Однако побудительным мотивом для этого шага, по мнению многих, был именно он. Не будь Вронского, не было бы и мучений Анны, не было бы и самоубийства. Так что можно сказать, что опосредованно Каренину все-таки убил граф Алексей.

В кабинете повисло молчание — вопросов, похоже, больше не было. Опера сидели, переваривая полученную информацию. Но времени на это им никто давать не собирался.

— Господа, если больше никто высказаться не хочет… — заговорил, вставая, полковник Лепнин, — то пора вспомнить, что не зря наша работа называется оперативной.

— И с газетчиками поосторожнее, — добавил Дидиченко. — До них вроде дошло, что дело государственной важности и «файпа» надо по минимуму. Но с этими писаками никогда нельзя быть уверенным.

Ни подчиненные, ни московские гости не стали поправлять Георгия Ивановича. Никто не позволил себе даже намек на улыбку, но все оценили стремление старика к постижению молодежной культуры.

— Если кто пронюхает, что все три убийства — дело рук одного маньяка, в городе начнется паника. Так что наша задача — полная секретность.

— Меня, кстати, немного удивляет, — сказал в раздумье Перемогин, поглаживая свою хипстерскую бороду. — Обычно серийный убийца хочет, чтобы о нем узнали: оставляет зашифрованные послания, дразнит полицию, иногда даже сам связывается с прессой — как тот же Зодиак, например. А у нас ситуация обратная. Он будто для себя убивает. И это страшно.

Все посмотрели на психиатра, и температура в помещении как будто упала сразу на несколько градусов. Зигунов почувствовал, как по спине пробежали неприятные мурашки.

Глава 14

Вчера был выходной… Ненавижу выходные. Изо всех щелей шум, гам, болтовня. Непрекращающийся поток звука, в котором нет никакого смысла, никакого содержания. Вообще ничего. Даже сейчас, когда из каждого утюга жалуются, что дети не играют больше на улице, что все поголовно сидят за компьютерами, а личные встречи стали антикварной редкостью, — даже в этом мире разобщенности невозможно получить хотя бы полчаса тишины. Нет, дружочек, не положено. Нельзя, потому что людям ведь нужно общаться, нужно контактировать, делиться своими мнениями и глубочайшими умозаключениями по любому поводу. Нужно разговаривать, болтать, трындеть. Забивать каждый миг своего существования непрекращающимся звуковым потоком. А в выходной день — и подавно. Ведь нам всем как раз нечего делать. Так давайте же исторгнем из себя как можно больше слов. Просто заткнуться и помолчать немного — это выше человеческих сил.

Почему? Ответ очевиден. Потому что тогда ведь наступит тишина. Тишина, из-за которой в голове могут появиться мысли, а не бессвязный и бесполезный поток сознания, мозговой шум, спасающий от вопросов и необходимости отвечать на них. Мысли… О, мысли — это слишком опасно. Слишком неприятно. Ведь жить безмозглой коровой в стаде куда проще и легче.

Нет. Ненавижу выходные. В это время еще сильнее заметно, какие тупые и скучные эти хлопающие челюстями индивиды. Их и людьми-то назвать язык не поворачивается. Но я еще не потерял надежду. Не разочаровался окончательно в том, что человеков можно если не вдохновить, то хотя бы заставить думать и развиваться. Заметить и оценить творчество ближнего своего. Прочувствовать красоту смысла и формы.

Глупцы. Глупцы! Идиоты! Ничего вы не видите вокруг себя. Ничего не замечаете.

Я весь день вчера просидел за компьютером, силясь отрешиться от козлиного блеяния за окном и за стенами. Читал новостные ленты, смотрел видеовыпуски о последних событиях в городе, копался в соц.сетях, чтобы понять: оценил ли хоть кто-то мои творения? Хватило ли хоть у кого-то мозгов понять, что именно я им говорю?

Куда там! Даже полиция еле-еле почесалась по этому поводу. Но как же так? Три спланированные смерти… (Я постарался все сделать так, чтобы сомнений не было — никто из персонажей не покончил с собой по собственному почину… даже Анна! Сыскари должны были заметить, что она оказалась на рельсах не по своей воле.) Но, похоже, эти тупоголовые жандармы даже и не подумали о связи. Не смогли разглядеть очевидного, хотя я чуть ли не носом их в это ткнул.

Я лихорадочно искал хоть какой-то намек, что это хитрый ход, утка, но ситуация выглядела совершенно безнадежно. Хитрый лис Дидиченко не фигурировал ни в одной новости: не делал заявлений, не давал интервью, даже не упоминался в тех скудных обрывках информации, которые мне удалось обнаружить.

Единственный, кто говорил о моих зарисовках, — майор Зигунов. Замначальника уголовного розыска или что-то вроде того. Этот гнилой столп правосудия вызвал у меня самую настоящую тошноту. Невозможно было слушать его монотонный бубнеж о том, что «господина Красовского, очевидно, убил один из многочисленных должников «Деньгомига». У нас уже есть несколько подозреваемых, и мы готовы в ближайшее время произвести аресты». Еще немного, и они просто закроют дело. Тогда никто никогда не узнает, за что и почему заплатил мерзкий процентщик и его полоумный внучек. Я надеялся, что до людей ДОЙДЕТ мое послание, моя аллегория…

Насчет царедворца выступал, очевидно, помощник Зигунова, тощий, с глазами навыкате капитан Республиканский. Он оказался еще глупее майора и, похоже, плотно сидит на транквилизаторах. Он тоже нагородил несусветной чуши. Будто бы неопознанные пока что террористы-анархисты угрожали знаменитому журналисту. А он перед смертью вел некое расследование, связанное с экстремизмом и подрывной деятельностью в нашей области. И есть основания полагать, что именно фигуранты этого расследования как раз и являются виновниками смерти… бла-бла-бла… Когда Республиканский начал плести ахинею про вероятную связь с «делом Сети», рассказывать, как некоторые пытаются раскачать лодку нашего государственного устройства и заткнуть рот демократическим изданиям, а потом начал туманно намекать на участие ФСБ, я не выдержал и швырнул кофейную кружку в стену. (Но даже не услышал звона разбитой керамики, так громко у меня шумела в ушах кровь от разочарования.)

Какие экстремисты, террористы и ФСБ? Вы там что, ацетон все пьете и от мозгов уже одна каша осталась?! Неужели никто из вас, идиотов, никогда не прочел ни единой строчки, кроме заголовков к роликам на Ютубе? Ведь очевиднее отсылку уже и придумать нельзя! Протрите глаза, вы, хреновы органы правопорядка!

Хотя… Чего я хочу от этого невежественного быдла? На что надеялся, воздвигая свою инсталляцию? Судя по тому, что ни Зигунов, ни его подпевала Республиканский ни единым словом не обмолвился о судьбе несчастной Анны, ее смерть они даже не посчитали нужным расследовать.

Позже, покопавшись еще какое-то время в новостях, я понял, что ее кончину расценили как несчастный случай. Вот так. Трагическая жертва любви стала в один миг банальной косолапой тетехой.

О деталях, которые я оставил специально для копов, оба вообще умолчали. Не было сказано ни о «залоге-папироснице», ни о шпаге. Даже умственно отсталый внук процентщика был упомянут совсем вскользь. Типа «бедному мальчику не повезло оказаться не в том месте и не в то время…» Придурки!

Или это все-таки какая-то хитрая задумка? План, который заставит меня сделать неосторожный шаг? Зигунов, как злобный редактор, вырезал из моих произведений самое главное. Такое вряд ли может оставить равнодушным, и расчет на то, что я брошусь очертя голову в эту ловко расставленную сеть. Ага, как же! Я бы и рад в это поверить, но ты посмотри на его лицо. Черты резкие, грубые, в глазах ни проблеска творческой мысли. Безмозглый солдафон, не видящий дальше кончика собственного носа. Позорище!

До вечера меня еще грела мысль, что на эту вопиющую безмозглость хоть как-то отреагируют пресса, блогеры, соцсети, наконец. Но напрасно. Газеты молчали, пережевывая заплесневелые скандалы. Городские паблики пестрели заголовками, вроде: «Шок! Британские ученые поймали снежного человека!»

А в соцсетях… Ну там было как всегда — жуткое зловонное болото, где каждый готов втоптать другого в грязь. Читая комментарии к заметкам о смертях процентщика, царедворца и Анны, я не уставал поражаться тому, какие жестокие и злые нынче люди. Правда, кое-где я сам оставлял комментарии, чтобы развить дискуссию, но, похоже, крошечная спичка превращалась в лесные пожары.

Под сообщением об убийстве ростовщика ликующая толпа готова была собрать премию «таму, кто пришыл этаво вшывава казла». Так что если бы я делал все это ради денег, то, наверное, вполне мог бы обогатиться.

С перебивками на «мне нравки» и «дай ссыль пазязя» люди предлагали мочить и директоров банков, и держателей ломбардов, и всех других, кто владеет кредитными организациями. Нет, я определенно добивался совсем не этого. Впрочем, с тем, как полиция все представила…

Смерть царедворца вызвала чуть менее яростные призывы к «мочить», но ненамного. Из сообщений пользователей все равно складывалось впечатление, что идет гражданская война и беснующаяся толпа готова выжигать каленым железом, раскулачивать и делить все и вся. Плюс из-за того, что царедворец был, так сказать, личностью медийной и местами даже политически активной, в комментариях добавлялись еще и яростные срачи насчет политики.

Для бедной Анны нашелся всего один комментатор, который написал: «Под ноги надо смотреть». И все. Я пытался свернуть тред в сторону «все бабы суки» или «поделом шлюхе» — но тут обленившийся народ даже и думать не захотел, так, пара-тройка комментариев, но до холивара не дошло.

Н-даааа… Совсем не такой реакции я ждал. Не для такого итога создавал свои зарисовки. Не таких настроений добивался. Люди очерствели, заскорузли и покрылись панцирем из грязи, который словами, похоже, не пробить. Такое ощущение, что, пока весь город не выжжешь, никто и не вздрогнет. Так и будут строчить свои бессвязные и безграмотные вопли, брызжа слюной на клавиатуру.

Вся структура, которую я выстроил в своих произведениях, рассыпалась в прах — слишком черствыми стали у людей сердца, слишком узким кругозор, слишком куцым образование.

Я переходил с ссылки на ссылку и чуть не плакал от омерзения и разочарования. Один из комментариев оставила некая блогерша Маша milycot. Судя по профилю, молодая девушка. У нее числилось более миллиона подписчиков, при этом все, что она размещала на своей странице, — это фоточки котиков, мемчики и бездарные статусы, а-ля «После ночи наступит утро» или «Из земли вырастет трава». И это интересно миллионам! Мои же труды…

Все! Хватит! Я резко закрыл браузер и несколько минут сидел, приводя в порядок мысли и дыхание. Давно я не был в такой ярости. Давно. Но благодаря всему тому аду, который разверзся перед моими глазами через экран монитора, я понял, что останавливаться рано. Нужно идти вперед. Нужно взорвать это застойное болото, которое только и делает, что пускает вонючие пузыри.

Я изменю ситуацию. Вы перестанете лить слюни на идиотские статусы и тупые картинки. Совсем скоро вы будете говорить обо мне. Говорить до хрипоты и крови из горла, до дрожи в коленях и мокрых подушек по ночам. Я нашел сюжет следующего произведения. И вот-вот от вашей черствости не останется ничего.

Глава 15

Из-за событий последнего брифинга у Святого Георгия в рабочей группе сложилось впечатление, что Республиканский решил организовать против Лепнина и Перемогина оппозиционный блок. Зигунов про себя даже придумал ему название «Антимосковия». Потомок красного комиссара прикладывал много усилий, чтобы найти в действиях приезжих специалистов какие-то просчеты и ошибки. Самым лучшим исходом для него было бы, вероятно, полное фиаско «литературной гипотезы» (хотя первым ее стал разрабатывать его непосредственный начальник, а совсем не москвичи), однако…

Здесь снова сыграла свою роль противоречивая натура Республиканского. Он был упрямым и злопамятным, но не тупым. Временами его даже посещали некие озарения, которые бывали полезны в расследованиях. А уж куда дует ветер, острый нюх наследника героического деда чуял замечательно. К тому же и версия с несогласными ему самому очень понравилась. Дело оставалось за малым. Найти доказательства (или хотя бы что-то на них похожее) и подозреваемых.

И Республиканский подошел к этому с размахом. Здесь даже сыграло на руку то, что его с Чигаркиным выселили на второй этаж в отдельный от всех кабинет. Благодаря такой своеобразной автономии и бьющей обильным ключом энергии неудержимому Евгению удалось развернуть широкий фронт работ. Напарник только смотрел да головой покачивал. Сам Чигаркин был в некотором роде оппортунистом, предпочитал действовать не нахрапом и в лоб, а аккуратно, не торопясь и по возможности без конфликтов. Впрочем, когда методы Республиканского давали результат, он первый признавал их эффективными и полезными.

В общем, каждый работал в своей манере. Но сейчас пальма первенства, без сомнения, была за потомком революционера.

Республиканский мобилизовал весь свой арсенал помощников и осведомителей и постарался дотянуться до всех возможных источников информации. Команды «нюхачей» были сформированы с космической скоростью из стажеров, недавно работающих в органах, и даже целой армии практикантов юрфака. Ведущим в каждой из них был назначен старлей из доверенных. И всем поставлена одна-единственная задача: искать!

Особо продвинутым человеком в области интернета Республиканского сложно было назвать, но даже он имел представление о том, сколько полезных сведений люди постят о себе во всяких «Одноклассниках» и «Вконтактах». Большинство даже не задумываются, что вываливают во всеобщий доступ конфиденциальные сведения, личную информацию или просто то, что в какой-то момент может здорово аукнуться. Нет, людям кажется, что они просто делятся своим бесценным мнением, всего лишь размещают фото, всего лишь регистрируются (указывая все — от номера телефона до домашнего адреса и данных паспорта). И как раз вот в этой-то громадной информационной клоаке «нюхачам» и предстояло покопаться.

Уже через день-другой на столе боевого опера возвышалась гора распечаток — в лучших традициях стариковского подхода, — где были собраны посты всевозможных хейтеров самого разного толка. Республиканский внимательно штудировал материалы, и чем больше он читал, тем плотнее становилась очередь приглашенных на беседу граждан.

Чигаркин смотрел на всю эту бурную активность с большим скептицизмом и старался участия ни в чем не принимать. Благо ему хватало заданий от Зигунова, так что основную часть времени Игорь проводил на выездах и в кабинет возвращался только для написания отчетов. Тем не менее полностью избежать контактов с «подозреваемыми» напарника все-таки не удавалось. Республиканский временами умудрялся выловить коллегу на перекуре или за поеданием бутерброда и тут же подключал к своему расследованию.

Допрашивать подростков, несущих с гордым видом всякую нигилистическую ахинею, было чудовищно скучно. И бесполезно — в этом опытный опер не сомневался ни на секунду. То же касалось и озлобленных на весь мир стариков, которым приходилось выживать на нищенскую пенсию, а воспоминания о счастливой советской жизни с каждым днем казались все реальнее. Но собачиться с напарником Чигаркин не хотел, так что иногда все же тратил пару часов своей жизни на эти бессмысленные беседы.

Прошла еще пара дней. И в какой-то момент Игорь уже не мог не замечать, что нелепая, казалось бы, идея Республиканского наконец стала приносить определенные плоды. После первых отсевов в кабинет начали заходить индивиды, которые уже совсем не выглядели обычными интернет-болтунами. Это были люди средних лет, в основном мужчины, неразговорчивые, подозрительные, почти не идущие на контакт. У некоторых за плечами имелось военное прошлое, а весь вид и поведение говорили о том, что насилие для них не такое уж табу. Скорее даже наоборот. В общем, контингент заметно изменился и стал куда перспективнее, чем поначалу.

Правда, в подавляющем большинстве своем уже через несколько минут допроса и демонстрации фотографий с мест преступлений эти «крепкие орешки» лопались, как воздушные шары. Тон менялся с круто-сурового на козлиное блеяние, а некоторые даже начинали плакать и каяться в том, что писали свои злобные выпады, не подумав. Судя по всему, не подумав вообще ни о чем, и в самую первую очередь — об ответственности и последствиях.

Под вечер дня, когда контингент допрашиваемых сильно поменялся, в кабинет заглянул старший лейтенант Порфирьев — один из доверенных бойцов Республиканского — и зловеще пробасил, изображая шепот:

— Евгений Александрович, сейчас будет интересный экземпляр. Ларин Александр. Обратите внимание.

— Принято. Тогда заводите не сразу, а минут через пять.

— Есть.

Когда дверь за старлеем закрылась, наследник красного командира с вызовом посмотрел на Чигаркина: что, мол, не ожидал?! А мы и не такое могем.

Затем он порылся в распечатках, достал нужную пачку и стал внимательно штудировать. Александр Семенович Ларин даже при самом беглом взгляде сильно напоминал лубянского стрелка. Можно сказать, просто до безобразия. Возраст — сорок лет, безработный, в разводе, живет с матерью. Раньше работал охранником, но недавно был уволен. Есть лицензия на оружие.

У Республиканского запульсировала жилка на виске — он отчетливо почувствовал, что нащупал нечто стоящее. А после знакомства с комментариями, которые Ларин оставлял в сети, ощущение стало почти материальным. Призывы учить, наказывать и убивать у Ларина звучали не просто как эпатажные выкрики. Они вполне походили на руководства к действию. Без лишних экивоков. Все четко, аккуратно, «по делу».

«Я бы, таких, как этот вонючий ростовщик, — было написано под сообщением об убийстве старшего и младшего Красовских, — сажал на кол. И пока кишки старого хрыча натягиваются на деревяху, рубил бы внучка крупными кусками. А так — слишком легкая смерть. Халтура».

В одном из сообщений на личной странице Ларин заявлял: «Некоторых журнашлюх следовало бы поучить с пристрастием, чтобы всем стало понятно: будешь лизать жопы властям и брехать, как последняя шавка, — поплатишься головой. Тогда во многих этих газетенках заметно бы поубавилось проплаченных жидомасонских прихлебателей. Выстрел в бочину хорошо вправляет мозги».

Но даже не его злобные посты больше всего привлекли внимание Республиканского, нет. Самым интересным были аккаунты, которые Ларин зарегистрировал в разных соцсетях. Вернее, имена владельцев этих самых аккаунтов. Тарас Бульба, Мордаунт, Влад Цепеш, Эдмон Дантес и, самое интересное, — Родион Романович. Фамилия последней учетки была не указана, но это и не требовалось. Кто ж не знает, как звали Раскольникова? Да и остальные персонажи прекрасно известны всем, кто хоть немного помнит школьную программу. Так что выходит, что все имена, которые Ларин использовал, — это литературные персонажи. И не просто персонажи, а мстители и убийцы.

Ай да Перемогин, ай да сукин сын. Все угадал, мозгоправ чертов.

— Игорь, ты погляди! — Республиканский ткнул распечатки под нос напарнику. — Ну что скажешь?

Тот пробежал первые листы глазами.

— Может, и не пустышка, — уклончиво, как всегда, ответил он и нахмурился.

— Ха! Ставлю пол-литра, что это самый перспективный вариант из всех. И у наших столичных «специалистов» ничего даже близко похожего нету.

— Нууу…

— Да и плевать! Начнешь с ним работать, ладно? Я пока дочитаю его писанину и подключусь. Хочу со стороны послушать, что наша птичка будет петь.

— У меня вообще-то и своих дел…

— Эй! Ну, не заставляй тебя упрашивать. Ты ж знаешь, за мной не заржавеет. Пожалуйста.

Чигаркин вздохнул и согласился.

Буквально через пару секунд дверь открылась, и на пороге возвысился все тот же старший лейтенант Порфирьев, пропуская вперед мужчину в больших очках с роговой оправой.

— Присаживайтесь, Александр Семенович, — сделал приглашающий жест Чигаркин и стал вертеть в руках ручку, не сводя глаз с посетителя.

Ларин производил не самое приятное впечатление. Фигура рыхлая, оплывшая, одежда неопрятная, несколько дней не бритое лицо все в пегой щетине, плечи опущены из-за привычки сутулиться. Судя по землисто-лиловому цвету лица, жизненные проблемы зачастую решаются алкоголем. И все было бы во внешнем виде этого мужчины довольно обычным, если бы не тяжелый неприязненный взгляд. Глаза за толстыми стеклами очков смотрели цепко и оценивающе.

Одет он был в черное худи с капюшоном и передвигался слегка заторможенно. Худи было такое же, как у преступника, зафиксированного камерой.

— Меня зовут Игорь Валерьевич Чигаркин, и я хочу задать вам несколько вопросов.

Ларин никак не отреагировал. Он сидел на стуле и мрачно смотрел перед собой. На диалог он был явно не настроен. Ладно.

— Назовите, пожалуйста, ваше полное имя и дату рождения.

— Александр Семенович Ларин, шестое января тысяча девятьсот восьмидесятого года.

Дальше пошли стандартные вопросы: где прописаны, кем работаете. Ларин отвечал односложно и неохотно.

— А где вы были три недели назад примерно в четырнадцать — пятнадцать часов?

— Вы издеваетесь, что ли? Я, по-вашему, записываю свой распорядок по часам? — С каждым вопросом мужчина горячился все больше. — На кой хрен мне это? Я безработный, сижу дома. Я и на часы-то почти не смотрю. Откуда мне знать?

— Вы не горячитесь, Александр Семенович…

— Да идите вы… Сами не горячитесь! Притащили меня сюда без всяких объяснений, а теперь еще тупые вопросы задаете.

— Кстати, да, — внезапно встрял Республиканский, который уже пару минут внимательно наблюдал за тем, как протекает беседа. — Могли бы и не спрашивать такого, Игорь Валерьевич. Ну какой нормальный человек помнит, чем занимался три недели назад? Вот вы сами-то помните?

Потомок красного командира по-свойски плюхнулся на стул напротив Ларина и снова заговорил как со старым приятелем:

— Я, например, не вспомню и что три дня назад было, не то что три недели. Да и зачем это нормальному человеку, согласны?

— Ну да, — неохотно отозвался Ларин.

«Хорошего копа», роль которого явно взял на себя Республиканский, такая холодность не смутила. Он наклонился к собеседнику и заговорил сочувственным тоном:

— Вы ведь до недавнего времени охранником работали, правильно?

— Работал. И что?

— Да ничего. Просто вспомнил… У меня вот брат тоже супермаркет охранял. В армии был героем, а потом… кому он нужен… К нам не взяли по инвалидности — вот пошел в ВОХРу… А потом — раз! — и в один прекрасный день его уволили. Ни причин не объяснили, ничего. Просто выставили за дверь, как собачонку.

— Я на складе работал…

— Тогда вы понимаете. А при увольнении вам сказали, в чем причина?

— Ну сказали, что уже возраст и навыки… Что им нужен человек помоложе…

— Это в сорок-то лет? Ну вообще уже совесть потеряли! — возмутился Республиканский, качая головой. — Моему брательнику тоже что-то вроде такого наплели. Но кто ж поверит этой брехне? Просто начальство кого-то своего решило пристроить на хорошее место, да и все.

— Скорее всего.

— А теперь ведь пойди еще найди работу нормальную, а? Кризис. Никто не хочет брать — лишние расходы. Вот и приходится сидеть дома, книжки читать. А что еще делать?

— Ну да. Я тоже на книжки присел, — кивнул в ответ Ларин и поправил очки. — Даже в библиотеку записался.

— И правильно. Покупать сейчас книги — это ведь никаких денег не хватит.

— Ну да. А так и время есть где скоротать, и просвещение, и вообще.

— Вот-вот. Нынче-то молодняк ничего не читает. Они и говорят с трудом, а уж пишут — и подавно.

Ларин начал кивать все активнее и включился в беседу. Все! Наживку захватил, осталось только грамотно его провести. Республиканский победно глянул на Чигаркина.

Между тем Ларин начал говорить уже сам:

— Раньше-то книжки по десять копеек стоили — любой мог купить. А если подписку оформить, в библиотечный клуб вступить, так вообще шикарные издания можно было покупать. А теперь что? Паршивенькое издание на туалетной бумаге — тыщу рублей. И кто их покупать будет?

— Так если б только книги. Сейчас же все в такие деньги, что на зарплату в принципе жить невозможно. Разве что в каких-нибудь банках-ломбардах в кредит брать.

Ларин посмотрел на собеседника, как на наивного ребенка:

— Какие там кредиты? Вы что? Вы видали, какие упыри этими конторами всеми владеют? Это ж проще сразу удавиться.

— Или их удавить. Ну серьезно. Натуральные же вампиры — наживаются на несчастьях других. И только жиреют.

— А вы потом в долгах, как в шелках, материну пенсию на проценты отдаете.

— Жесть! Их бы топором по башке…

— Вот именно! — горячо замахал руками Ларин. Щеки у него покраснели, дыхание сделалось прерывистым и неровным. — И не только их, но и щенков их, и всех сочувствующих. До седьмого колена!

— Правильно! Как Раскольников старуху-процентщицу! И как этого, из «Деньгомига», да? Хрясь топором!

— Да! — с горящими глазами повторил Ларин.

— И журналюг заодно туда же…

— Вот-вот. Проститутки паршивые. И как только совесть им позволяет? Такое пишут? Вы читаете газеты? Нет? Я сейчас тоже редко. Потому что этот поток дерьма невозможно же воспринимать. Это же брехня от первого и до последнего слова. Кто больше заплатил, тот и прав. Они и про нас писали, что мол, хищение было, шлюхи поганые!

Республиканский от всей души поддакивал:

— И не говорите. Их надо, как в Гамлете, помните? Как Полония. Этого Лисовского особенно!

— Точно! Прямо в сердце. Одним ударом.

— Да! Этой самой… как ее?.. Ш… (и Республиканский показал фехтовальный выпад).

— Шпагой.

— Верно!

Чигаркин неодобрительно смотрел на напарника. Он недвусмысленно показывал всем своим видом, что недоволен его методами. Но тому было плевать. В конце концов, дело ведь шло, диктофон исправно записывал разговорившегося подозреваемого.

— Была б моя воля, — продолжал разливаться Республиканский, блестя глазами (похоже, этот спектакль доставлял ему самому неподдельное удовольствие), — я бы поучил уму-разуму всех сволочей, которых нынче развелось просто видимо-невидимо.

— И не говорите. Куда ни плюнь — попадешь в мразоту.

— Особенно если баба…

— Да уж. Эти умеют достать до самых печенок.

— А потом быстренько находят себе другого…

— …с атлетической фигурой и при деньгах, — писклявым голосом и кривя губы, произнес Ларин. Похоже, цитировал что-то прочитанное в соцсетях или на каком-то из сайтов знакомств. — И хорошо, если хватает порядочности честно признаться, а то ведь рога наставит и ходит довольная… Сука. И свалит, когда все у тебя оттяпает.

— Такой самое место на рельсах. Каренина сама прыгнула, но тут и помочь не грех. Чтоб другим неповадно было. Только помочь некому.

— Я бы уж помог, если бы мне такой случай представился. Так помог — кишок бы не собрала.

— Как я вас понимаю, Александр Семенович. Вот как в Железнодорожном — правильно? На рельсы шлюху, и разговор короткий. Нечего от мужа гулять. Верно?

— Верно!

Республиканский встал, театрально выпил стакан воды и вышел из кабинета, прихватив со стола диктофон. Полученной записи вполне хватит, чтобы задержать подозреваемого на сорок восемь часов — Следственный комитет подпишет постановление как миленький. А за это время с ним можно будет хорошенько поработать. У всезнающих господ москвичей такого результата нет и в помине. Так что придется оценить его старания, умение и вообще. Не только у вас соображалка работает.

Глава 16

Одиночество меня не пугает. Ха-ха. Думали запереть меня, загнать в угол? Не смешите. Впрочем, что еще могут придумать серые людишки? Это им — пустышкам без фантазии и устремлений — наедине с собой страшно. Для них карцер — пытка, испытание, наказание. А для меня… О, для меня нет ничего лучше, чем возможность побыть один на один со своими мыслями, рассмотреть их со всех сторон, упорядочить, разложить по полочкам. Я не простенькая кантовская вещь в себе, я хочу и могу быть феноменом. Тем, кто не постигается умом, а может быть прочувствован только сердцем, душой. Тем, кто наполняет и наполняется творчеством. Внемлите мне, рабы божии… Нет, просто рабы. Своей ограниченности и невежества. Аз есмь феномен! Мой мир внутри, а не вовне, поэтому меня невозможно ограничить.

Заприте целый мир, и что? Разве от этого он перестанет быть миром? Я, как галактика, плыву по просторам вселенной. Только я сам могу ограничить себя, только я сам создаю для себя рамки. А уж точно не общество, примитивные законы и серые людишки, которые эти самые законы якобы исполняют. Я неподвластен вам, идиоты! Я — Творец!

Да заточите меня хоть в единственной комнате на вершине железной башни посреди необитаемого острова! Ха! Но и тогда вам не удастся ограничить мою свободу. Хотелось бы, конечно, чтоб в моем карцере были книги… Но это не так уж важно на самом деле. Мелочь. Те произведения, которые прошли сквозь века и пребывают в вечности, и так всегда со мной. Пусть не дословно, но духом, эмоцией.

Они питают мой источник вдохновения, дают мне силы, расширяют мой космос. Я помню их все. И тем отраднее, что еще столько чудесных произведений не познано. Впереди еще столько открытий. Но даже если вы запрете меня в четырех стенах навсегда и отберете возможность черпать из источника мудрости гениев, я не расстроюсь.

«…Не будь дураком! Будь тем, чем другие не были.

Не выходи из комнаты! То есть дай волю мебели, слейся лицом с обоями. Запрись и забаррикадируйся шкафом от хроноса, космоса, эроса, расы, вируса».

Да, Иосиф Александрович, я последую вашему совету. Ха-ха-ха. Последую и воспользуюсь возможностями, которые дает изоляция от всех мерзостей человеческого муравейника.

Неужели вы могли подумать, что такая мелкая пакость, как сидение взаперти, меня сломает? В таком случае глупость ваша еще глобальнее, чем я предполагал. Ведь подобное может быть страшно только тому, кто сам не способен создавать. А я творю. Творю каждую секунду своего бытия. Когда рождаю новые личности, новые события, новые идеи. Когда выхожу к вам, открывая новые горизонты, будоража, а иногда даже пугая.

Страх — великий двигатель стад человеческих. Классики прекрасно знали об этом и неоднократно тыкали людишек носом в их основной инстинкт. (Одноименный фильмец, кстати, невероятно узколобый. Секс как причина намного скучнее и мельче. Пованивает фрейдизмом и эпатажем, а совсем не желанием исследовать проблему и помочь с ней справиться. Впрочем, о чем это я? Разве Голливуду когда-нибудь было не плевать на зрителя? Лишь бы деньги несли. А выставленная напоказ вагина стоит гораздо больше неприятной правды).

Но великие умы никогда не чурались неудобных тем. Показывая людям их убожество, они указывали его первопричину. Ведь если присмотреться к обычному человеческому существу поближе, то тут же станет ясно: его желания и страсти открывают путь страху, а вслед за ним — слабости и бездействию. Стерильное общество воспитало нас так, что страх руководит нами всю жизнь, потому что даже в помыслах любое наше действие приравнивается к совершению греха, вызывает чувство вины и самоосуждение. Господи, да даже рождение в христианстве — это УЖЕ грех! Ну не скотство?! В итоге у ограниченного тупого обывателя нет никакой возможности разорвать этот порочный круг, так как нечего противопоставить страху.

Именно это я и хочу изменить в людях! Я хочу, чтобы их страх сделался так силен, чтобы мириться с ним уже не представлялось возможным. Чтобы наконец-то человек вспомнил о том, что он Человек! Я не так эгоцентричен, чтобы единолично восседать на троне Создателя. Я хочу, чтобы и остальные разделили со мной эту честь… Но не даром, не просто так. Сила требует платы. И чем больше она, тем более требовательна. Я заплатил свою цену, лишившись свободы. Вернее, сознательно выбрав изоляцию. И не жалею об этом. По сути, плата мизерная — люди, в смысле личных контактов и взаимодействий, никогда не были мне интересны. Но сам наш вид, сообщество, потенциал человеков… О, это совсем другое дело.

Тем более что у меня есть изумительный инструмент, который вы сами вложили в мои руки. Интернет. Глобальная сеть. Связь со всем миром без необходимости вступать в прямой контакт. Простор без горизонта!

Вот вы для чего заходите в интернет, пасетесь в социальных сетях стадом гыгыкающих баранов? Чтобы потешить свое эго, выпятить несуществующую значимость, блеснуть нагугленным интеллектом.

Низость и мерзость ограниченного умишки. Вам дан такой невероятный инструмент, позволяющий стать в глазах всех остальных кем угодно. Гамлетом, Дракулой, графом Монте-Кристо… Но вы предпочитаете оставаться в образе дрожащей твари.

Но я — не такой, как вы. У меня хватило смелости спросить себя однажды: кто я? Кем хочу быть? К чему стремлюсь?

Ответы пришли удивительно быстро. Вероятно, они всю жизнь теплились где-то в глубине моего сознания, и не хватало маленького толчка, чтобы мир вокруг и внутри стал ясным, как грань кристалла.

Я художник, творец, создатель. Все так. Но какова моя роль? Кого я хочу воплотить в глобальном сценарии? Какой результат должен быть в итоге?

Мое вынужденное заточение заставляет или скорее позволяет снова вернуться к этим вопросам. Я воздаю по заслугам тем, кто должен быть наказан. Значит, я судья? Или палач? Но и в том и в другом случае это означает, что моя роль — слуга. Неважно чей — бога, царя, правителя. В любом случае подобное недостойно творца. А значит, я не буду ни судьей, ни палачом. Мой выбор — не прислуживать людям, законам или обычаям, но создавать нечто собственное.

Я надеваю маски героев, чтобы донести до публики свои идеи, свое понимание и видение бытия. Возможно, я в какой-то мере Учитель. Наставник, указующий стаду человеческому верную дорогу. Правда, пока что мои уроки явно не достигают цели. Все, что я сделал, лишь скользит по поверхности, не затрагивая души, не требуя от наблюдателей изменений. А раз это так, видимо, придется поменять адресата. Если общие призывы остаются неуслышанными, я направлю свое острое перо на конкретных участников.

Но кто из них достоин разделить со мной роль главного героя? У кого достаточно ума, воли, таланта, чтобы сыграть свою партию так, как надо?

Капитан Республиканский? Он очень хотел показаться проницательным и хитроумным. Так старался продемонстрировать свою эрудицию. Я бы расхохотался ему в лицо, глядя на эти жалкие потуги. Но пока еще пусть поживет в своем пресном мирке, в котором ему кажется, что он на что-то влияет. Болтать он горазд, это да. Но для серьезных поступков кишка тонка. Это даже невооруженным глазом заметно. Я таких «умников» на своем веку перевидал несметное множество. Нет, он не слишком подходящий материал.

Господин Республиканский — всего лишь тупой солдафон, жаждущий выслужиться и доказать всем свою значимость (даже не компетентность, к сожалению). Мне он не подойдет. Да и общественности, думаю, будет глубоко плевать на его судьбу. А это тоже большой минус, так как может негативно повлиять на всю мою виртуозную конструкцию. Нет, Республиканский Как-Вас-Там, живите и дальше в обнимку со своими страхами. Жаль, но вы недостаточно умны. Мне нужен визави посообразительнее.

Трам-там-тарарарам-там-тару, трам-там-тарарарам-там-тару. Крутится колесо Фортуны! И кого же оно выберет? Кто же станет все-таки моим помощником, моим исполнительным дворецким? Может быть, вы, майор Зигунов? Возможно, именно вам выпадет эта честь. Посмотрим-посмотрим. В новостных роликах вы выглядели не слишком впечатляюще, однако что-то мне подсказывает, что таким блеклым образ получился не по вашей вине. Я склонен полагать, что вся та ерунда, которую вы нагородили СМИ, — всего лишь грубо сколоченная ширма. А за ней, там, где обитаете настоящий вы, все намного интереснее. Сидя сейчас здесь, в четырех стенах, я сливаюсь мыслями с обстановкой, пытаюсь прочувствовать, понять. Ощутить каждой клеткой своего естества истинную сущность своего будущего помощника-антагониста. Так что же, майор Зигунов… простите, не помню, к сожалению, вашего имени-отчества. Впрочем, это ведь не проблема, правда? У нас еще будет время представиться друг другу как следует. Так что же, вы согласны стать действующим лицом моей притчи? Вам хватит эрудиции, пытливости ума, настойчивости, чтобы пройти по сюжету до конца? До самой развязки.

Да, мне кажется… Нет, я даже почти уверен. Вы подойдете на ту роль, что я для вас приготовил. Вы сами решили выйти из тени, предстать перед публикой… А значит, вписать себя в мою историю — тоже ваш выбор. Хотя, может быть, и неосознанный.

Добро пожаловать, майор Зигунов. Декорации уже установлены, сцена расписана, статисты на местах. Ваш выход! А я, пока у меня появилось немного свободного времени благодаря активности ваших коллег, как раз подберу костюм для себя.

Глава 17

Поначалу Республиканский думал пойти с докладом о Ларине сразу к Лепнину и Перемогину, а там и к комитетчикам. Ему очень хотелось посмотреть на кислые мины «московских специалистов», когда он им сообщит, что задержал подозреваемого… Даже не так. Практически гарантированного обвиняемого!

Да, желание было почти непреодолимое, но все-таки капитан не первый день работал в органах и был достаточно сообразительным, чтобы думать о последствиях. Триумф триумфом, а субординация по расписанию. Прыгать через голову непосредственного начальника мысль, прямо скажем, так себе. Тем более если твой начальник злопамятный козел.

Республиканский не то чтобы недолюбливал Зигунова. Скорее даже наоборот — он отдавал должное его уму и хватке сыщика. Работать с ним было интересно и в определенном смысле даже удобно, так как майор своих людей никогда не бросал, как бы ни складывалась ситуация. А в работе с людьми, да еще такой небезопасной, «ситуации» возникали нередко. Чигаркина опять же Петр Сергеевич отстаивал перед начальством с завидной регулярностью. В общем, хороший мужик, но… Ко всему этому у капитана примешивалась известная доля страха.

Зигунов ничего не забывал. Ошибки прощал, но помнил каждую с точностью до последней запятой. И в один не слишком прекрасный момент можно было напороться на список своих косяков, представленный бесстрастным, деловым тоном. Это бесило больше всего — майор не стремился потешить свое чувство собственного величия за счет подчиненного, а проводил разъяснительные мероприятия, работу над ошибками, тренировку самоконтроля, будь он неладен. Короче, учил думать над своими действиями. И это доводило Республиканского просто до белого каления. Именно тем, что в такие моменты он ощущал себя полным и законченным идиотом. А кому такое понравится? Какому-нибудь долбанутому мазохисту разве что, но мы-то не из таких.

Короче, размышления о Зигунове быстро привели капитана к единственно верному решению: сообщить про подозреваемого нужно непосредственному начальнику, а там уже видно будет. В конце концов, если в итоге все окажется на мази и Ларин таки ответит за убийства, он — Евгений Республиканский — будет сидеть в первом ряду и сможет без помех лицезреть унижение столичных умников.

Вытащив из кармана видавший виды служебный мобильник, капитан нажал кнопку быстрого набора.

— Нет, Владик, — в сотый раз вздохнул Зигунов, устало глядя на сына. — Подумай еще раз. Какая у нас тема сочинения?

Уже второй час они сидели на кухне и пытались написать сочинение на городской конкурс, на который сына почему-то выдвинула коварная русичка. Сочинение на тему «Моя семья и ее вклад в Великую Победу». Катя помогать отказалась, сказала мол, пусть отец хоть полчаса времени уделит сыну.

— Смотри, — объяснял отец почти на пальцах. — Первым делом ты должен подумать, кто из нашей семьи участвовал в войне.

— Дедушка Сережа? Он же стихи про это всегда пишет.

— Нет. Оба дедушки тогда еще не родились. В какие годы шла Вторая мировая?

— В тысяча девятьсот сорок первом — тысяча девятьсот сорок пятом годах, — отрапортовал Владик.

— Правильно. А мой и мамин папы — твои дедушки — родились только в пятьдесят втором и пятьдесят пятом годах.

— Ясно. Тогда, значит, воевали их папы — мои прадедушки?

— Точно. Помнишь, когда мы были у дедушки Сережи в гостях на даче, он тебе показывал награды, которые его отец получил за участие в военных действиях?

— Угу.

— А помнишь, что он тебе про это рассказывал? За что именно дедушка Женя — твой прадедушка — удостоился орденов Отечественной войны и Красной Звезды?

Лицо мальчика стало отсутствующим и напряженным. Ясно, ничего он не запомнил. Вот если б они с дедом стихи читали, тогда другое дело. Это бы он вспомнил молниеносно, а такие мелочи, как семейная история и героическое прошлое страны, в голове не задерживаются. Ну не интересно ему, и что теперь делать?

— Влад. Влад, посмотри на меня. Не расстраивайся. Давай вспоминать вместе.

Зигунову хотелось сбежать от нудного вымучивания сочинения. «Владька, наверное, сейчас то же самое чувствует», — ухмыльнулся он про себя. Нет, надо собраться и попытаться вызвать в сыне хоть мало-мальский интерес к войне, а уж потом — образы, метафоры, чтобы сочинение было именно сочинением, литературным произведением, а уж потом отчетом о предках-героях.

— Петя, телефон, — заглянула на кухню Катя и протянула жужжащий мобильник. — Опять работа, что ли? Опять я с сыном буду заниматься? О, когда же это кончится…

Такое сильное облегчение чувствовать было даже неприлично, но майор ничего не мог с собой поделать.

— Слушаю. Зигунов.

— Петр Сергеевич, это Республиканский.

— Привет. Что там у тебя?

Пока подчиненный докладывал, лицо майора становилось все более напряженным. Он посмотрел на часы. Восемь пятнадцать.

— Поедешь в Управление? — тихо спросила жена, не дожидаясь объяснений. Тон у нее был скорее утвердительный, чем вопросительный. В ответе она не сомневалась.

Зигунов виновато поджал губы.

— Я понял, — ответил он телефонной трубке. — Вы его уже допросили?

— Предварительно только. Чисто формальности. Особо не вдавались. Я подумал, вам тоже будет интересно.

— Хорошо. Тогда без меня и не трогайте его. Сейчас приеду.

— Так точно.

— Все, до встречи.

Нажав на кнопку завершения звонка, Петр посмотрел на сына:

— Так-с, придется тебе с мамой сочинение делать. Прости. Но ты уж постарайся. И будь молодцом. Ты же хочешь на городской олимпиаде победить?

Майор потрепал Владика по голове, улыбнулся и чмокнул в макушку.

— Как ты хитренько все на меня скинул, — с недовольством сказала Катя и вздохнула. — И придешь, наверное, уже под утро?

— Не знаю. Как пойдет…

Майор поцеловал жену в щеку (она его оттолкнула) и пошел одеваться.

В кабинете, который временно заняли Республиканский с Чигаркиным, пахло старой мебелью и дешевым чаем.

— Не слишком вам тут уютно? — с сочувствием поинтересовался майор, осматриваясь по сторонам.

— Та нормально. В нашем прошлом кабинете тоже не курорт.

— Это да… Ну что? Давай все, что накопали.

— Вот.

Капитан передал пухлую папку с бумагами.

— Расшифровка аудиозаписи допроса с самого верха.

— Поглядим.

— Чаю, может?

— Не откажусь… И спасибо, что сразу сообщил о задержанном, — деловито поблагодарил Петр. Всякие расшаркивания ему всегда давались с трудом, но ситуация требовала, так что приходилось напрягаться.

— Ну а как иначе? — пожал плечами наследник революционера. — Я ж понимаю — вот-вот шумиха начнется. Шила в мешке не утаишь, внушения Святого Георгия писак этих всех надолго не удержат. Так я и подумал, чем быстрее будут хоть какие-то результаты, тем лучше… А то и вообще… поймаем гада, и пускай все утрутся.

Республиканский всем своим видом пытался продемонстрировать, как болеет за общее дело и что благодарности от Петра не очень-то ему нужны, а трудовое рвение вроде как само собой разумеется. Однако майор не первый день знал своего подчиненного и отлично понимал его мотивацию. Евгению признание необходимо было как воздух. Не получая заслуженных (хоть и только по его собственному разумению) знаков внимания, он начинал дуться, ходил хмурый и доставал окружающих своим демонстративным недовольством.

Но сейчас времени на долгие реверансы друг перед другом не было. Так что Зигунов бросил скупое:

— Угу, — и погрузился в чтение.

Судя по тому, что значилось в бумагах из пухлой папки, до «поймаем гада, и пускай все утрутся» было еще ой как далеко. По большому счету вся собранная Республиканским информация представляла собой «притягивание хрена к носу». Этот Ларин, конечно, еще тот фрукт. Однако он вполне может быть и совершенно непричастен к убийствам. Или, во всяком случае, к тем, которые ведет его — Зигунова — группа.

Слишком уж все мутно, с натяжкой. Да, множество аккаунтов с именами литературных героев, да, подходит под психологический портрет, который дал Перемогин. Но чего-то не хватало этим красочным экзерсисам и злобным выпадам в соцсетях. Чувствовалась в них пустая бравада вместо реальной готовности действовать. За свою карьеру майор повидал немало больных ублюдков. Тем не менее далеко не все из них были убийцами. Большинство как раз только гавкало, а не кусало. И все-таки стоило с господином Лариным разобраться повнимательнее. Чем черт не шутит, когда бог спит.

Да и сверху уже начинали конкретно наседать. Заммэра по информационной политике Кулик звонил несколько раз и настоятельно требовал, чтобы Дидиченко выступил с заявлением. Что заявлять, о чем говорить, если пока существенных подвижек в деле нет? Не волнует. Пусть подвижки появятся, иначе, сами понимаете… И долгая пафосная пауза, которая, видимо, должна быть угрожающей. Но мы же не можем придумать факты. Конечно, не можем, поэтому действуйте активнее, подходите к проблеме творчески. В конце концов, не напрасно же вам в помощь прислали экспертов из Москвы. Пользуйтесь. Вы должны понимать, что буря в соцсетях и СМИ сдерживается сейчас исключительно искусственно и надолго этого не хватит. Время пришло, Петр Сергеевич. Нужны результаты. Коллеги Лисичкина весьма заинтересованы в том, чтобы убийца их товарища по цеху был пойман и наказан. Так что подумайте над заявлением. Я вам в ближайшее время перезвоню.

Банный лист! Майор скрипнул зубами, перевернул последнюю страницу распечаток и отдал Республиканскому распоряжение:

— Ларин ждет? Я сейчас подойду.

— Я вам нужен?

— Да нет. Я сам пока что. Можешь идти домой.

— Я… ээээ… — Капитан хотел возразить и напроситься «вторым пилотом», но передумал. Судя по выражению лица, Зигунов сейчас и так был не в духе. — Слушаюсь.

Дверь в комнату для допросов открылась с противным поскрипыванием. Майор на секунду остановился на пороге, окидывая взглядом сидящего в помещении человека.

Ларин никак не отреагировал на скрип и ничем не выдал того, что заметил вошедшего опера. Он сидел на стуле, ссутулив плечи, и безучастно смотрел в стену. Впечатление было странное — сложно было сразу сказать, нормальный ли перед тобой человек или у него проблемы с психикой. Что-то во всем облике Ларина настораживало, казалось неприятным и даже опасным.

Однако его внешний вид тут же еще больше усилил сомнения Зигунова в том, что перед ним реальный литературный убийца. Потрепанный немолодой мужчина с землистым цветом лица плохо вязался с персонажем Вронского. Хотя она могла его полюбить за «муки»… Пойми их, этих женщин…

— Так и будете молча на меня пялиться? — охрипшим от долгого молчания голосом бросил задержанный. Голову он так и не повернул, обращаясь будто бы к стене.

— Простите, профессиональная деформация, — примирительно ответил Петр. — Меня зовут…

— …майор Зигунов. Я вас знаю. По зомбоящику показывали.

— Польщен. Что ж, Александр Семенович, раз мы оба немного друг друга знаем, давайте пообщаемся.

— Ага, давайте.

Ларин растянул губы в кривой усмешке, и весь его вид не предвещал легкого разговора. Что ж, придется попотеть.

Первые вопросы были чистой анкетой, и Чигаркин их уже задавал задержанному. Но они были нужны Зигунову, чтобы понять, как строить беседу. И, в общем, его опасения на счет замкнутости собеседника не оправдались. Ларин отвечал на вопросы без особых проблем, можно даже сказать, охотно. Складывалось впечатление, что он получает даже некое удовольствие от процесса.

— …служил в Казахстане, при Совке еще, недалеко от Байконура. С тех пор сволочей этих узкоглазых ненавижу… да и всех черных…

— Почему?

— Потому что у них там мафия своя была. Странно, что зубы мне не повыбивали и почки целые.

— А за что они вас невзлюбили?

— Шут его знает, я с ними старался не общаться. Потому что тупые узкоглазые ублюдки.

— Понятно. Стрелять умеете?

— А то! Я это дело даже люблю. Иногда выезжаю по банкам пошмалять. Есть у меня мелкашка…

— На охоту?

— Нет, на охоту никогда не ходил. Слишком тягомотно.

Дальше Ларин с чувством рассказывал, как получил инвалидность из-за язвы желудка, но пособие мизерное, а нормальную работу не найти — никто не хочет брать инвалида. Он писал властям, просил увеличения пособия, но власти начхать. И не только на него, вообще на всех. Сами в деньгах купаются, а остальным хрен без масла. В общем, пришлось пахать на стройке. В смысле, на строительном складе. Дерьмовая работа, денег платили мало. А когда взял кредит на покупку небольшой дачи за городом, оказалось, что там такие проценты… Жена — да, тогда еще была жена — чуть глаза не выцарапала, когда узнала. Лахудра.

Что он, для себя, что ли, дачу эту брал, это она все слюни пускала на загородный отдых летом. А эти жиды в кредитной конторе просто кинули его. Небось еще и посмеивались, когда счета присылали. В итоге пришлось машину продать, чтоб с долгом рассчитаться. И, конечно, никакой дачи так и не вышло купить. Как кризис грянул, еще и с работы уволили. И не просто, а со скандалом и газетными статьями. Будто бы какое-то хищение со склада было. Да какое там хищение? Ну пропала пара мешков цемента, так это небось строители сами и сперли. В итоге позор на весь город, нищенское пособие и одиночество. Да, потому что жена — сука драная — сбежала, как только вся эта каша с хищением заварилась. Мол, я терпела-терпела, но больше не могу. Вшивая проститутка. Хорошо, детей с ней не завел, а то сейчас бы еще тянула алименты, на садик, на школу, на универ, на что-нибудь еще — только давай.

— А сейчас вы, я так понимаю, не работаете? — прервал поток неожиданных излияний Зигунов.

— Нет, не работаю. Живу с мамой, потому что эта кобыла — бывшая моя женушка — при разводе потребовала разделения совместно нажитого и забрала в итоге квартиру.

— Понятно. А чем занимаетесь в свободное время?

— Читаю. По телику одно дерьмо показывают, так что…

— Что читаете?

— Хорошие книги, не дрянь какую-нибудь, типа «Гарри Поттера». Слащавые сказочки… Классику люблю. Чтоб жизненно и правдиво. Чтобы душу наизнанку. Как у Толстого, Достоевского или в «Гамлете».

— По нашим сведениям, вы довольно много времени в соцсетях проводите.

— Провожу, да. А что? — сразу же встрепенулся Ларин и глянул на майора с вызовом. — Вы ж из-за моих комментариев меня и притащили сюда, да? Я догадался, вы не думайте, что я кретин какой-нибудь. Я ваши шуры-муры насквозь вижу. Но мне плевать, я и хотел, чтоб вы обо мне узнали.

— Хотели? Зачем?

— Чтобы поняли, как я ненавижу всяких паршивых вшей, которые составляют «элиту» нашего прогнившего общества. Они живут, а я даже не существую. Меня нет. Я — персонаж. Закрыли книжку — и я растворился.

На слове «элита» Ларин сделал характерный жест пальцами, будто ставя кавычки. Лицо его с каждым словом кривилось все больше, а в глазах загорался нехороший огонек.

Зигунов внимательно слушал злобные выпады задержанного и отчетливо понимал, что каждое его слово прекрасно ложится в рамки портрета, данного Перемогиным. Правда, то же самое можно было бы сказать и о многих других завсегдатаях соцсетей. Особенно определенных их сегментов. Но впечатления впечатлениями, а фактов пока что так и нет. Но, похоже, клиент как раз созрел, и пора переходить к основному блюду.

— Похоже, вы очень злы на общество, Александр Семенович.

— Зол, и что? Хотите сказать, незаслуженно?

— Да нет, просто хочу понять.

— Ага, как же! Вы же как раз этому самому обществу и служите. Пляшете под дудку государственных и всяких других выродков.

— А вы с выродками боретесь.

— Уж поверьте! Еще как!

— Искореняете их.

— Я вам даже больше скажу, майор Зигунов. — Ларин наклонился вперед, приблизив свое лицо к лицу собеседника. — Я их убиваю.

Глаза двух мужчин встретились, и Петр увидел, что во взгляде Ларина больше нет безразличия или страха, в них плещется чистый неудержимый восторг. Восторг убийцы, переживающего самые яркие моменты своей жизни. Дедовщина, строительный склад, развод и другие обстоятельства перестали иметь значение, осталась только чистая ненависть и чистое наслаждение.

— Кого убиваете? — стараясь сохранять максимальное спокойствие, спросил Зигунов.

— Вы дурачка-то не включайте, товарищ майор. Тех, кто заслужил: процентщика, писаку-жополиза, шлюху ту тоже.

По затылку Зигунова пробежал холодок. Неужели это и есть ОН? Неужели литературный убийца сидит прямо перед ним?

— И как же вы их убили?

— Известно как: ростовщика и его внучка топором тюкнул, журналюгу этой штукой проткнул (он показал выпад шпагой), а бабу пихнул на рельсы.

Напряжение зазвенело в воздухе так сильно, что Петру понадобилось две долгие секунды, чтобы собраться с мыслями. Спешить нельзя и скоропалительных выводов делать — тоже.

— Хорошо. Если это сделали вы, то мне необходимо услышать подробности: как, где, при каких обстоятельствах?

Ларин посмотрел на собеседника с ехидной улыбкой и откинулся на спинку стула:

— Не помню. Никаких подробностей не помню. Все происходило самой собой, как на страницах хорошей книги. Знаете, так бывает, когда читаешь по-настоящему классное произведение. Вот так. Что у вас там дальше по сюжету? Конвой, уведите арестованного?

На дальнейшие вопросы задержанный отвечать отказался. Только сидел и улыбался с видом полного удовлетворения… или даже счастья.

Глава 18

После пресс-конференции у Петра появилось стойкое ощущение, что его сунули в мясорубку и с десяток раз хорошенько провернули. Сил не осталось никаких: ни душевных, ни физических. Теперь понятно, почему Святой Георгий отправил в этот вольер с гиенами его, а не выступил сам. Старый стрелочник.

Хотя, может, начальник здесь и ни при чем, а вся проблема в самом Петре Сергеевиче Зигунове. Может, если бы он на сто процентов был убежден, что они поймали того самого преступника, выступление перед журналистами не показалось бы таким тяжким.

Однако что-то грызло, не давало покоя. Где-то картинка не складывалась, рябила и вызывала головную боль. Только майор никак не мог найти нужную мысль, место несостыковки, чтобы рассмотреть со всех сторон и убедиться в правильности своих сомнений… Хотя, конечно, очень хотелось бы найти подтверждение тому, что выводы правильные и все наконец закончилось. Но внутри будто сидел и хихикал злобный гном, похожий на тянущую зубную боль. Он дергал за нервы, нашептывал туманные намеки, зловонно дышал беспокойством.

Что-то не так. Что-то не так…

Дорога до дома показалась чудовищно долгой, ключ в замке поворачивался миллион лет, а когда дверь все-таки открылась… Изнутри жахнуло ярким светом, бестолковым музыкальным умп-ца-ца и сильным запахом чеснока. Черт возьми, нигде нет покоя.

— Привет, па! — замахал руками, выбежав из комнаты Владик. Он подпрыгивал, выделывал какие-то идиотские коленца вперемешку с неуклюжими балетными па — в общем, вовсю плясал какой-то модный танец, видимо.

— Угу, — кивнул в ответ Петр и стал снимать туфли, отчетливо чувствуя себя старой лошадью, с которой сдирают подковы, прежде чем отправить на убой.

— А я смотрел твое выступление на ноуте.

Энергия из сына хлестала через край. Зигунов, раздеваясь, поглядывал на него с завистью — мне бы столько сил.

— И как впечатления?

— Офигеть! Ты такой серьезный, солидный. Я прям загордился. Ты круче Железного человека прям!

— Ну, положим, я далеко не один его поймал. И к тому же еще есть кое-какие…

Но Владик не слушал, продолжая тараторить:

— Я этот видос с твоей конференцией даже у себя на странице повесил. Написал: «В бан, Бэтмен! Это мой батя». Так пост уже больше двадцати лайков собрал. Прикинь?

— Здорово, конечно, ну то есть зря ты про меня… Ладно… но ты сочинение-то свое домучил? Тебе его когда сдавать?

— В понедельник… И чего сразу «домучил»? Я на кружок ходил, типа по литературному мастерству, к маме в институт, там три часа целых торчал и написал все как надо, можешь посмотреть. Мама, кстати, сказала, что получилось хорошо.

— Так даже? Ну о’кей, сейчас переоденусь и почитаю… Кстати, а мама где?

— Пошла в магазин, сказала, скоро придет.

— Ясно. Тогда чайник поставь пока что, пожалуйста. И прекрати дергаться, в глазах рябит… Из меня эта конференция и так все соки выжала.

Последнюю фразу Петр пробубнил уже себе под нос, так, чтобы сын не услышал. Ему было приятно восхищение Владика, но настроение все равно осталось ниже плинтуса.

В домашних штанах и футболке было уютно и спокойно, даже на душе как-то полегчало. Зигунов по пути на кухню глянул на себя в зеркало, пригладил рукой волосы и постарался придать лицу более человеческое выражение. Нечего сына пугать своими закидонами. Все, пусть работа остается на работе, будем о ней думать завтра, а сейчас — сочинение.

У Владика всегда черновики были размалеваны, как полотна художника-графомана, но эта домашняя работа даже для него была выдающейся. На полях и между абзацами красовались старательно выписанные витиеватые кубки и старинные перстни, вперемешку с нотами самых разных размеров. Смотрелось интересно и даже в некотором роде стильно, хотя и никак не сочеталось с темой домашней работы. Впрочем, если мальчику так проще справляться с трудными заданиями, то почему бы и нет? Он же не в чистовике это все рисует, в конце концов.

— Ты еще и художником решил заделаться?

— А! — Владька отмахнулся, как будто речь шла о несущественном.

Глянув с улыбкой на сына, майор погрузился в текст. «А неплохо написано, — с приятным удивлением подумал он про себя. — Это уже похоже на художественное (до определенной степени, конечно) произведение, а не на набор разрозненных фактов. Катя, ты гений педагогики! Нашему сыну, определенно, сильно повезло с матерью. Смотри чего, на кружок отвела. Ну да, раз отцу времени не хватает…»

Владик сидел рядом, блестящими глазами вперившись в экран смартфона. И это бы ладно, даже хорошо, далеко не всегда дети стремятся составить родителям компанию, особенно в подростковом возрасте. А что в телефон уткнулся, как зомби, ну… К такому поведению молодого поколения старшие Зигуновы почти притерпелись, глядя на Владькиных одноклассников, да и просто на малышню в городском транспорте и на улицах. Однако сегодня Петра раздражало все, а любимый отпрыск еще и постоянно подергивался, будто его било током.

— Чего ты корячишься?

— Я не корячусь, — надулся Владик. — Это флешмоб от Милы Милый кот.

— Что? Кто? По-русски можешь…

Договорить Петр не успел, в замке входной двери щелкнул замок, и раздался голос жены:

— Владя, папа уже вернулся?

— Вернулся, — ответил за сына Зигунов. — Читаю сочинение.

— Ага, давай. У него хорошо получилось, скажи? Хорошо с ним позанимались — сразу все и получилось. Я сейчас, только разденусь.

Пока родители разговаривали, Владик встал у окна и стал, все так же неотрывно глядя в телефон, выдавать еще более яростные коленца.

— Ты так и не дорассказал, зачем эти пляски дикого Вита?

— Никакие не пляски… Короче. Мила Милый кот…

— Кто это?

— Крутая блогерша и тиктокер.

Брови Зигунова-старшего поползли вверх, но он взял себя в руки.

— О’кей….

— Вот, гляди.

На экране протянутого телефона красовалась розовая кошечка с длинными ресницами. Затем заставка с тягучим «мур-мур» уехала в сторону, и в кадре появилась красивая девушка, выделывающая всякие замысловатые коленца под ритмичный саундтрек. Смотрелось все это забавно и даже симпатично.

— Это Мила, — пояснил отцу сын. — Она выложила ролик со своим танцем… или не танцем… в общем, неважно. И устроила флешмоб. Надо повторить ее движения, снять себя на камеру и прислать ей.

— Зачем? — спросила Катя, заходя на кухню и открывая дверь холодильника.

— Затем. Потом она с помощью рандомайзера выберет победителя, и он получит новый айфон.

На секунду в кухне Зигуновых повисла пауза.

— Понятно, — с преувеличенным спокойствием прокомментировала мама Владика и положила пакет молока на нижнюю полку.

— Ну вы же мне его никогда не купите.

В голосе мальчика слышались одновременно вызов, обида и надежда.

— Никогда, — спокойно подтвердила бессердечная родительница. — Давайте лучше поужинаем.

— Не хочу я есть. Пойду тогда досниму ролик. И выиграю!

— Успехов. Мы в тебя верим!

Когда сын ушел в свою комнату, Катя посмотрела на мужа:

— Ты как? Живой после этой конференции?

— Не совсем.

— Есть будешь?

— Да, наверное, тоже нет. Пойду лучше лягу.

— Ну вот, опять готовила, старалась — и все зря! Впору выбрасывать! Твою баранину все равно никто не ест…

Но Петр пошел в спальню и быстро закрыл дверь. Однако уснуть никак не получалось, хотя усталость буквально размазала его по кровати. Из темноты постоянно всплывали какие-то образы, в голове непрерывно крутились беспокоящие мысли.

«Какого черта тебе неймется? — задал самому себе вопрос Зигунов. — Дело уже раскрыто. С Лариным работает московский психиатр. Есть добровольное признание. Так чего же тебе еще не хватает? Что не устраивает? Ларин псих? Безусловно. Перемогин уже дал первичное заключение о невменяемости задержанного. Да там и подтверждений не нужно — вполне хватит сообщений, которые он настрочил в интернете. С какой стороны ни посмотри, все сходится: и психологический портрет, который дал Перемогин, и заявления самого Ларина, и даже улики вроде бы… Так что не так? Что?!»

Майор ворочался с боку на бок и скрипел зубами.

Что тебя так настораживает во всей этой ситуации? Что не нравится? Сам Ларин — вот что.

Ответ прозвучал в голове, будто грохот барабана.

Он, конечно, законченный психопат с миллионом запущенных комплексов. Но разве он тянет на литературного убийцу (тьху ты! Прилепился же дурацкий ярлык)? Разве за таким может пойти женщина, наплевав на семью и обязательства? Разве хватит ему ума (или безумия), чтобы спланировать три убийства? И не просто убийства — с этим он, пожалуй, справился бы, — но театральные постановки, в которых важны детали и реквизит… А еще в плюс к этому… как он там сказал? «Что у вас дальше по сюжету»? У ВАС! Не «у меня», не просто «что дальше по сюжету», а именно «у вас». Будто не он руководит действом, не он ведет этот самый сюжет, а всего лишь подстраивается под него. Как персонаж или сторонний наблюдатель, но не автор. Может ли такое быть? Укладывается ли это в логику событий? Что-то не очень. Создается впечатление, что Ларин считает всю эту историю некой книгой. Даже допрос, да… даже допрос, похоже, ему представлялся сценой из какого-то произведения.

Черт! Если так, то снова все укладывается в теорию Перемогина. Ларин — маленький человек, который совершает все действия как бы не лично, а посредством известных персонажей. Он и на самом деле (в своем мире) только сторонний наблюдатель, читатель книги, события происходят помимо него — он только смотрит за их развитием.

И опять мы возвращаемся к вопросу: так что же не так со всей этой ситуацией? Что не так с Лариным? Нет ответа. Только расплывчатое ощущение. Чуйка, сформировавшаяся за годы работы, за десятки расследований.

Зигунов бесился от того, что не мог найти точку опоры. Хоть какую-нибудь внятную зацепку, которая дала бы возможность раскручивать сомнения не в голове, а в реальности. Искать улики, строить обоснованные гипотезы. Делать свою работу, а не вариться в беспокойстве и недовольстве ситуацией. Но ничего не получалось.

Внезапно в темноте зажужжал телефон. Как ни странно, но майор даже обрадовался этому неожиданному звуку — он позволил вырваться из замкнутого круга, по которому уже в сотый раз пробегали его рассуждения.

— Зигунов слушает.

— Петр Сергеевич, — раздался в трубке голос Чигаркина, — у нас еще одно убийство.

— Еще одно? Что значит…

— Сами увидите. Я уже отправил за вами машину, будет минут через десять.

— Хорошо.

Служебный автомобиль остановился на улице Московской перед фешенебельным домом. В центре, конечно, все дома ничего себе, но этот выделялся даже среди них. Судя по всему, здесь обитали самые сливочные сливки местного общества. Ну, блин! Вот же подкинула вселенная подляну: с таким контингентом работать — прямой путь к язве. На каждый чих находится адвокат, а уж права покачать и продемонстрировать свою охренительную значимость — только дайте. Ладно, соплями делу не поможешь.

У подъезда Зигунова ждал участковый. Он проводил его до квартиры, но по существу дела ничего не сказал. А по бледно-зеленому цвету физиономии было понятно, что дела обстоят не очень хорошо.

В огромной зеркальной прихожей Петра встретил Чигаркин.

— Не добрый вечер, товарищ майор, — с усталой иронией поприветствовал он патрона.

— Что у нас?

— Молодая женщина, двадцать три года, зовут Мила Котайкина. Работала, как сказал сосед, моделью и певицей, была очень популярна в соцсетях. Денег у нее было явно предостаточно, но следов ограбления нет.

— Я, похоже, про нее слышал, — хмыкнул Зигунов. — Сумасшедший поклонник?

— Думаю, вряд ли, — скривился Чигаркин. — Рекомендую глубоко вдохнуть перед тем, как зайдете в комнату, — зрелище не для слабонервных.

— Все так плохо?

— Не то слово. Убийца, похоже, совершенный псих. Я такого давно не видел.

Опера прошли через огромный коридор, увешанный постерами, коллажами из фотографий, мультяшными изображениями кошек, и вошли в бело-золотую гостиную, посреди которой возвышался белоснежный рояль… Вернее, когда-то он был белоснежным, а сейчас его поверхность густо покрывали потеки кровавой рвоты. На крышке стоял замысловатый кубок из хрусталя, в который было налито шампанское (судя по пузырькам на стенках), а рядом валялись листы партитуры, придавленные стилизованным под старину крупным перстнем.

Бумага с нотами почти полностью пропиталась красным.

Здесь же, у самых ножек рояля, разметалось поломанной куклой тело жертвы. Если когда-то это и была молодая девушка, сейчас это сложно было понять, так как от ее лица осталось только кровавое месиво, сквозь которое местами проступали кости черепа. Запекшиеся пузыри крови и вздутые куски плоти не позволяли даже представить, как Мила Котайкина выглядела при жизни. Худенькая, довольно высокая, длинные светлые волосы с несколькими яркими разноцветными прядями. В шелковых шортах и майке, на левом предплечье милая розовая кошечка с длинными ресницами… Постойте… Что?!

— Как, ты сказал, ее зовут? — переспросил Зигунов Чигаркина, чувствуя, как внутри все леденеет.

— Мила…

— Мила Милый кот, — не совсем внятно сказал кто-то сбоку.

Петр повернул голову и встретился с мутным взглядом парня лет двадцати пяти. Тот стоял, покачиваясь, как дерево на ветру. На нем был дорогой спортивный костюм и домашние тапки. А еще майор уловил отчетливый запах травы, который от него исходил, и, очевидно, не сена.

— Это понятой. Сосед, — пояснил Чигаркин. — Он, правда… Но вроде соображает.

— Соображает, — хмыкнул сосед. — Еще как соображает. И говорит: кто-то сжег лицо Милы Милый кот — звезды «Инстаграма». Понятно, да? А у вас пакета какого-нибудь нету, а то я ща блевану прям так? А?

Кто-то из присутствующих подхватил понятого под руки и спешно повел к туалету… или куда там?.. Но Зигунов на это почти не обратил внимания. Его взгляд, как приклеенный, неотрывно метался между татуировкой с розовой кошечкой, кубком, перстнем и нотами. Уложить все это в голове никак не получалось. Вообще никак. Совсем… Потому что и кубок, и перстень, и ноты слишком сильно походили на рисунки, которые он видел в черновике Владика… «Она крутая блогерша и тиктокер»… тиктокер… смешное слово… тик-ток, тик-так…

Зигунов резко втянул носом воздух и с силой потер лицо. Так, без паники! Всему должно быть рациональное объяснение… Одно плохо — в данной ситуации рациональное, вероятно, было и самым страшным.

Глава 19

Служебная машина везла Зигунова по темным пустым улицам предрассветного города, неприятно шурша шинами по асфальту. Впрочем, после всего увиденного в квартире Милы Котайкиной неприятным казалось абсолютно все. Петр никак не мог выбросить из головы сожженное кислотой тело блогерши. Он работал далеко не первый день и повидал многое, но этот случай выходил уже за всякие рамки. Это как же нужно было ненавидеть девушку, чтобы сделать с ней такое?

Скрипнув зубами, Петр уставился в окно. Бегущая за стеклом череда улиц должна была бы его успокоить, отвлечь. Но вместо этого в каждом темном пятне ему мерещилась мертвая Мила, от которой отваливались куски сожженной кислотой плоти. А самым отвратительным было то, что рядом с ней майор видел Владика. Фигура и лицо мальчика тревожным наваждением мерцали и расплывались в ночной мгле. Зигунов даже не смог бы уверенно сказать, что это его сын. Тем не менее он в этом не усомнился ни на секунду. Там, в холодной темноте его ребенок держал за руку убитую девушку и махал отцу, словно подзывая того составить им компанию.

Владик, что ты там делаешь?! Иди сюда!

Но мальчик только улыбался в ответ черным провалом лица. С каждой следующей тенью его фигура становилась выше, плечи раздавались вширь, и вот уже взрослый мужчина, скрывающий лицо в густой тени капюшона, улыбается издевательской улыбкой. Из растянутого рта течет кровь, зубы вываливаются из десен и медленно падают на мостовую лепестками весенней яблони. А со всех сторон накатывает непроглядный мрак, внутри которого клубятся изуродованные лица Милы Милый кот.

— Милый, милый, — зовет она Петра булькающим голосом. — Кис-кис-кис. Иди к нам. Иди, я почитаю тебе книжку.

На плечо ложится тяжелая железная рука человека в капюшоне, дышать становится тяжело. Еще миг, и она раздавит, размозжит кости, плеснет кислотой в лицо…

— Товарищ майор, приехали, — раздался откуда-то издалека голос водителя. Он легонько похлопал Петра по плечу и устало усмехнулся.

Зигунов протер слипшиеся от сна веки, кивнул в знак благодарности и вышел.

Дома было тихо — Катя и Владик спали, только часы на кухне мерно тикали, отсчитывая мгновения. Через час-полтора домашние проснутся, так что ложиться сейчас спать — дурная затея. Да и после кошмара, который приснился в машине, сон сдуло совершенно. Нет уж, лучше выпить чаю и дождаться, пока жена с сыном встанут, а потом уж… Тем более что это убийство подкинуло очень, прямо очень много пищи для размышлений. Да еще эти кубки с перстнями. Рисунки Владика никак не шли из головы. Нужно было упорядочить информацию, чтоб она перестала болтаться в голове, как дерьмо в проруби.

Зигунов сунул ноги в тапки, пошел на кухню.

«Очень странно, — думал он, набирая воду в чайник, — что в таком фешенебельном доме на входе работала только одна камера. Консьержка сказала, что у них там накануне что-то замкнуло. Мастера вызвали, но приехать он должен был только завтра, то есть уже сегодня. Интересно, что за замыкание такое, которое выводит из строя пять камер наблюдения, но не выводит шестую? Как они там у них подключены? Надо будет спецам эту загадку загадать, пусть проверят.

А видео с оставшейся камеры абсолютно идентично тому, которое было в доме Красовского заснято. Такое впечатление, что специально прям кадр в кадр поставлено. Издевается, гад».

Петр, поджав от раздражения губы, ткнул чайник на огонь.

Значит, чутье его не подвело — Ларин не тот, кто им был нужен, не убийца. Похоже, он просто несчастный идиот, который оговорил себя в попытке изменить свою скучную пустую жизнь. Сделать ее главой приключенческого романа. Вот же… Столько времени из-за него потеряли!

Глядя сегодня на запись с камеры дома Милы, майор наконец-то понял, что так долго не давало ему покоя после ареста Ларина. Он помнил фигуру подозреваемого в балахоне с капюшоном и главное — его манеру двигаться. Подозреваемый был, судя по движениям, сравнительно молодой, собранный, активный. Во всяком случае, в гораздо лучшей форме, чем Ларин, который еле ноги передвигал. Конечно, арестованный вполне мог быть замешан, и на видео фигурировал его соучастник или последователь (что сомнительно). Или сам он в момент преступления начинал вести себя более собранно, и арест его, конечно, подломил… Ладно… В конце концов, из ИВС Ларин никуда не убежит, а вот второй…

Второму наглости и уверенности было, бесспорно, не занимать. Направляясь к Котайкиной, он даже оделся совершенно так же, как перед убийством процентщика и его внука. А что, в прошлый раз же сработало на ура — опера так и не смогли идентифицировать личность неизвестного.

Да уж, убийца явно хотел заявить, что это его рук дело. Интересно, какую байку он Миле в домофон наплел, что она ему сразу открыла? Или они были знакомы? Может быть, конечно, но как-то странно. Звезда соцсетей и откровенный психопат, прячущийся за маской маленького человека. В любом случае, кем бы он ни притворялся, блогерша-миллионщица вряд ли могла бы им заинтересоваться, да еще так, чтобы пустить в свой дом. Хотя почему нет? Психи отлично умеют подстраиваться и промывать мозги.

Это Зигунов знал отлично — у многих из его «клиентов» были проблемы с головой. Правда, этому ума не занимать. Башка у него, может, и ку-ку, но соображает на пятерочку. Поэтому есть неиллюзорный шанс, что неизвестный знал Котайкину до последнего визита. Если так, то это, конечно, очень бы помогло. Все-таки отследить тех, с кем блогерша поддерживала постоянный или периодический контакт, плюс живущих где-то в пределах досягаемости, возможно, даже в самом городе… Но не будем забегать вперед и строить воздушные замки.

Факты. Запись с камер ничего толком не показала — такой богатый район, элитный дом, а камеры — фигня! Изображение зернистое, черно-белое, ничего толком не видно. Экономят на безопасности, никто всерьез не верит, что в таком месте у них могут возникнуть проблемы.

Подозреваемый пришел около семнадцати ноль-ноль, перекинулся с кем-то (предположительно с Милой) парой фраз через домофон, после чего входную дверь ему открыли, и он вошел в здание. Консьержка на посетителя внимания не обратила. Вернее, она сказала, что он даже поздоровался, когда шел к лифту, но лица у нее рассмотреть не получилось — не то против света посетитель стал, не то тень от капюшона его скрыла, не то еще что. В общем, не увидела, опознать не сможет. Одежда тоже обычная была. Джинсы, куртка серая… или синяя… В общем, какая-то темная. Кажется, рюкзачок за плечами.

Затем подозреваемый поднялся до квартиры Котайкиной. К тому же, чтобы его встретить, она переодеваться из домашнего не стала. Это плюс за то, что они были знакомы и раньше, притом достаточно близко… Или же ей было настолько плевать, что девушка не посчитала нужным переодеваться.

Задерживаться надолго неизвестный в квартире Милы не стал — об этом говорила вся обстановка места преступления. Судя по предварительному заключению медэкспертов, он схватил блогершу, прижал к роялю и насильно влил в рот большое количество соляной кислоты. Часть раствора вылил на лицо. Причем сделал это после того, как жертва проглотила основную часть и уже не могла кричать. Кислота сожгла почти все мягкие ткани лица, шеи и желудочно-кишечного тракта.

Мысленно возвращаясь к месту преступления, майор ощутил, как снова похолодело в животе. Чайник как раз закипел, так что он залил в кружке две ложки заварки и сделал большой глоток. Помогло не особо, но деваться было некуда. Хочешь не хочешь, а следовало обмозговать и эти треклятые перстень, кубок и ноты, которые убийца любовно разложил на рояле.

Их наличие было однозначно не случайным. Они, конечно, могли принадлежать и жертве — тогда неизвестный знал, где они хранятся. Ладно еще ноты на рояле, но старинный перстень (даже фальшивый) никто туда класть не будет. Да и присутствие кубка тоже сомнительно. Все, конечно, может быть, подождем результатов дактилоскопии, но чуйка подсказывает, что это художества убийцы. И если это так, то что эти вещи символизируют? Что должны означать?

Самое тревожное и даже пугающее — это то, что точно такое же сочетание вещей почему-то нарисовал Владик в своем черновике. Надо будет у него спросить, когда проснется. Но допрос сыну не устроишь, а захочет ли он сказать правду?.. Ладно, подумаем логически. Откуда могла взяться такая явная параллель? Самое очевидное — очередное задание от любимой блогерши. А если так, тогда композиция на рояле может никакого отношения к убийству не иметь, а быть всего лишь реквизитом для флешмоба. Ну ответ на этот вопрос узнаем через полчаса — когда сын встанет. Хотя даже в таком контексте совпадение очень странное.

И еще… Зигунов был уверен, что где-то уже видел подобные рисунки. Если не изображения эти конкретных предметов, то что-то в той же стилистике. По ощущениям, видел давно, очень давно, может, еще в школе или что-то около того.

Он опять взял в руки черновик сына и стал вглядываться в рисунки, в мелкий неразборчивый почерк. Задумчиво листая тетрадь, Петр Сергеевич наткнулся на старое сочинение, озаглавленное «Темы весны в стихотворениях Александра Сергеевича Пушкина». О да! Эта работа давалась Владику особенно тяжело. Они с Катей тогда извелись, посменно стараясь помочь сыну изваять этот шедевр. Как говорится, ай, да Пушкин, ай, да сукин сын!

Стоп! Майор нахмурился, внимательно вглядываясь в рисунки, которых и здесь было предостаточно. Ну точно же! Владик буквально копировал рисунки «солнца русской поэзии». Видимо, рисование помогало ему сосредоточиться или просто разбавляло скуку. Нет, гуманитарка, сто процентов, не твоя сильная сторона, сынок.

Взяв смартфон, Зигунов набрал в поисковой строке: рисунки Пушкина. И Всемирная сеть услужливо выдала ему десятки картинок. Да, в смысле изображений все сходилось: профили со скошенными лбами, красавцы в узких шинелях, пистолеты, печальные дамы в кринолинах, повешенные, болтающиеся на веревках со связанными за спиной руками. Безрадостно, честно говоря. Так и просится на язык: «Нет правды на земле, но нет ее и выше…»

Мать твою за ногу!

От волнения Зигунов аж вскочил с табуретки, на которой сидел, потягивая давно остывший чай. Нет правды на земле… Это же из «Маленьких трагедий», правильно? Поисковик в телефоне ответил, что да, Петр не ошибся. А если это так, если поэму Пушкина и все эти кубки и перстни с нотами объединить, то что получается? Получается «Моцарт и Сальери»! Ноты — отсылка к двум композиторам. Кубок и перстень — яд, которым завистливый итальянец отравил своего гениального конкурента. Хорошо. Если посмотреть с такого ракурса, то посыл понятен: юная блогерша, уже вкусившая славы и почитания, за которой следят и которой восхищаются миллионы, умирает от руки завистника. Отравленная, изуродованная и униженная.

Скорее всего, конечно, убийца не был конкурентом или завистником. Хотя кто знает? Чигаркин говорил, что Мила получала по сто тысяч рублей за один рекламный пост, вроде «я попробовала йогурт от нашего молокозавода, и мне пришло восхищение». От такого реально можно в завидках на куриный помет изойти. А это приводит нас к тому, что убийца тоже может быть блогером или, например, кто-то из блогеров обратился к нему, чтобы избавиться от слишком успешной коллеги по цеху. Над этим мы еще поработаем. Но теперь понятно главное: литературный убийца никуда не делся. Он продолжает свое черное дело. И теперь, похоже, пытается намекнуть, что гений и злодейство — вещи не такие уж несовместные. Разыграв большую трагедию в доме Милы Котайкиной, он будто бросил перчатку следствию, отправил им вызов.

Похоже, убийце сильно не понравилось, что его «лавры» достались другому. Ларин — совсем не тот герой, на которого кому-то хотелось бы быть похожим. Даже если они соучастники (пока этот вариант не отбрасываем). Но и в этом случае, скорее всего, Ларин играл не первую скрипку. Он больше похож на последователя, на ведомого, помощника, чем на активного лидера. Даже если вспомнить психологический портрет Перемогина и натянуть на имеющуюся ситуацию, то скорее получается, что Ларин так и остается маленьким человеком. Кризис произошел у второго, что и дало ему смелость убивать. И он руководит, рулит происходящим и людьми, которые задействованы в его сценариях. А уж никак не пляшет под дудку смотрителя склада.

Что ж. Если Зигунов правильно понял послание литературного убийцы, то спектакль, похоже, продолжается, а путаница с Лариным была всего лишь антрактом.

Глава 20

«…нет правды на земле. Но правды нет и выше…» Ах, Александр Сергеевич, какие же пророческие слова. Уже за одну эту фразу я навеки стал бы вашим трепетным поклонником. Но вы дали миру еще столько, столько прекрасного, чарующего и вечного. Неудивительно, ведь вы же гений. Если бы у меня была возможность встретиться лично, я поклонился бы вам в ноги и от всего сердца поблагодарил за тот неописуемый восторг духа, который испытал благодаря вашим стихам… Жаль только, что ныне времена совсем другие — в них нет места гению. Вернее, лавры, почет и награды получают бесталанные пустышки, а не те, кто истинно их заслуживает.

Я не жалуюсь, нет. Мне плевать на мнение этой аморфной серой массы, которая готова стелиться под ноги всякому, кто кривляется перед камерой, выкладывая свою заурядность в соцсети или приходя с ними на телевидение. Я не осуждаю людей, ибо они — стадо, которому нужен поводырь. Они не ведают истины, не отличают правды от лжи, гения от бесталанного кликуши. Нет, люди не виноваты. Виноваты те, кто пытается стать их поводырями, не имея на то ни права, ни способностей. Пыль и грязь человеческая. Вот они — зло. Чистое и незамутненное. Именно таких нельзя оставлять безнаказанными.

Вы видели, сколько подписчиков и фолловеров у этой пустой фифы с ником Милый кот? Миллионы! Миллионы — это уму непостижимо! Как поглупел наш народ, какие низкие у него стандарты. Откуда эта слепая любовь к мишуре? Почему вы идете за размалеванной куклой, которая даже говорить и писать грамотно не умеет? Русский язык велик и прекрасен, а она втаптывала его в грязь каждым своим идиотским постом, каждым роликом. И тем не менее вы шли и шли к ней, впитывая серость и мерзость. Девчонка получала сотни тысяч, хотя все, что было у нее за душой, — симпатичная мордашка и непроходимая тупость. Я о таких деньгах могу только мечтать, хотя у меня духовного багажа хватит на сотню таких Мил-дурил.

Я завидую ей? «Нет! Никогда я зависти не знал, о, никогда!»… Это было бы низко и пошло, а подобное совершенно не пристало талантливому человеку. Творчество не терпит банальности. А зависть — самое банальное, что можно придумать… Но и в стороне я остаться не могу. Я должен как-то влиять на эту чудовищную тенденцию отупения и всепрощения. Благодаря мне, моим произведениям люди поймут наконец, что поклоняются не истинным кумирам, а всего лишь мешкам плоти, не способным создать ничего выдающегося, великого, вечного.

Ха-ха! Я разыграл для них Моцарта и Сальери. И поначалу, я уверен, они решат, что вот он, юный гений, повержен рукой вероломного завистника… Горе нам и анафема святотатцу! Но пройдет день, другой, третий… И станет понятно, что этот «гений» не оставил после себя ничего — только пустоту. После смерти Моцарта наследием мира стала его божественная музыка, после Пушкина — чарующие стихи, после сестер Бронте — неподражаемые романы. А что оставила блогерша-миллионщица Милый кот? То-то же! И уже ничего не оставит. Пойдет на корм червям — хоть какая-то польза.

Ну и хватит о ней. Она — это уже прошлое. Я же нацелен на будущее. Я хочу, чтобы мои произведения трогали души зрителей. Чтобы они вызывали у них эмоции и через десять, и через сто, и через тысячу лет.

И моим новым героем станет невинный отрок. «Мальчик, которому не повезло». Согласитесь, емкое название. Оно привлекает, таит в себе загадку. Это будет очень простое произведение. В кавычках. Ведь его герой — просто сын начальника отдела уголовного розыска, он просто ходит в мою библиотеку, и ему просто не повезло.

Я долго думал: какой должна быть книга с таким главным героем? Или даже не так… Каким главным героем станет наш отрок? Это важно. Ведь герой несет на себе основную идею. А что мы хотим сказать, чему научить нашу публику? Самое очевидное, наверное, для книжки с героем-ребенком: не суй свой нос куда не надо и не водись с опасными людьми. И это неплохо, ибо ярко, знаково, узнаваемо. Но, на мой взгляд, немного пресно. Не хватает остроты и накала. Что же тогда? Тогда можно пойти от греческой трагедии и воплотить нечто вроде: тебе всего лишь не повезло, малыш, виной всем твоим страданиям — отец. Однако в таком случае сюжет выходит чересчур предсказуемым, излишне каноничным. Так что же делать? Ах, автор в тупике, автор растерян… был бы, если бы у него не было ответа на все эти вопросы. «Простота» — вот наше ключевое слово. В нем таится ответ на все вопросы и разрешение всех сомнений. Не нужно усложнять — если не можешь сделать выбор, объедини условия! Все просто. Постмодернизм вам в помощь, как говорится.

Я — автор! Я — всесилен!

Глава 21

Главный корпус пединститута надвигался серо-зеленым исполином. Почему-то у Зигунова каждый раз, как он сюда приходил, возникала такая ассоциация. Может, из-за цветового сочетания, стойко напоминающего военную форму, может, из-за того, что сама педагогика внушала необъяснимый трепет, может, еще почему. Тем не менее майор всегда чувствовал, что не он приближается к зданию института, а оно само подходит к нему чеканным шагом, нависает, рассматривает поблескивающими окнами, будто червяка на лабораторном стеклышке.

После того как здесь начала работать Катя, неприятное ощущение немного притухло, но до конца не ушло. Вот и сейчас Петр с внутренним трепетом оглядывал внушительный фасад, поднимаясь по лестнице на крыльцо.

Владик семенил рядом, что-то недовольно бухтя себе под нос. Громких протестов он не издавал и внешне почти смирился с горькой судьбой, но продолжал еле слышно высказываться и осуждать действия бессердечного родителя.

Дело было в том, что первого урока у недовольного отпрыска сегодня не было, а были назначены внеклассные занятия по литмастерству. Направила его на них все та же пресловутая Жужа (учительница русского языка и литературы), узрев прозорливым педагогическим оком в мальчике талант к писательству и призывая отстоять честь школы в городском конкурсе сочинений (а скорее возжелав получить премию «Учитель года» за воспитание юного Пушкина). Талант, вероятнее всего, принадлежащий маме, которая угрохала несколько часов на то, чтоб у сына получилось приличное сочинение.

— Не пойду я на эту тупую внеурочку! — вопил Влад. — Если Жужа хочет быть писателем, вот пусть и пишет, нечего меня в это тянуть. На фига мне литмастерство? Я не собираюсь быть Достоевским. Пусть другого отправляет на эту олимпиаду!

— Это что еще за восстание с утра пораньше? — поднял брови Петр и сурово посмотрел на сына. Но тот уже впал в бунтарский раж и сдаваться не собирался.

Поругавшись еще минут десять, отец с сыном пришли к примирению после того, как Владик пришел к выводу, что лучше сидеть в читалке и слушать байки про писателей от библиотекарши, чем подыхать в шакальне с тупыми одноклами, которые из кожи вон лезут, лишь бы подлизаться к Жуже и получить хорошие четвертные.

Ясно стало одно, что кто-то (кто?) нарисовал в тетрадке сына те же рисунки, что и на столе убитой Людмилы Котайкиной. И после долгих расспросов и клятв (хорошо, что Катя, уткнувшаяся в ноутбук в спальне, этого не слышала) выяснилось, что художник, скорее всего, был кем-то из читального зала пединститута, где Владька оставил тетрадку на столике у окна, пока отходил за книгами во время занятий по литмастерству — вчера в 16.00.

— Ты все понял? — прозвучал контрольный вопрос, и майор сурово посмотрел на мальчика. — После занятий сразу идешь к маме на кафедру. Она как раз придет к третьей паре. Сидишь у нее в преподавательской, пока она не освободится, делаешь уроки, а затем идешь домой с ней за ручку.

— Да понял я, понял. Ты уже пятый раз мне это говоришь. Я не идиот. А это что?

Владик недоуменно посмотрел на отца, сжимая в руке барабанные палочки, разрисованные звездами.

— Ты подсунул? Я ж сказал уже, что не хочу заниматься музыкой. И на барабанах тоже. Мне вообще музыка не интересна. Что ты прицепился с ней, ну?!

Пока сын возмущался, Зигунов завороженно смотрел на палочки и чувствовал, как руки и ноги превращаются в ледышки. Во рту резко пересохло, а сердце пронзило тупой иглой. Что это? Откуда? Неужели ОН был у него дома?! Прикасался к вещам сына… а может, и… Нет, стоп! Никакой паники! На нее сейчас времени нет, от слова «совсем». Так, Зигунов, соберись, дыши ровно: вдох-выдох, вдох-выдох. Нечего пугать сына и окружающих. Наверное, подложил в рюкзак в той же читалке.

В голове вспыхнули строчки из рассказа Чапека: «И эти палочки — трагедии знаменье!»

Сделав глубокий вдох, майор аккуратно вынул из рук Владика палочки и как можно спокойнее произнес:

— Так, иди к маме в кабинет и сиди там. Никуда не выходи, ясно? Сядь за ее стол и сиди. Жди ее.

— Так я же собирался…

— Я спросил: ясно?! — гаркнул Петр, сверля мальчика взглядом. Тот дернулся, с испугом посмотрел на отца и кивнул:

— Ясно.

— Вот и отлично. Давай, вперед.

— Хорошо.

По лицу Владика было видно, что он растерялся, но понял, что сейчас лучше делать то, что говорит отец.

Пока мальчик бежал по лестнице, Зигунов провожал его взглядом. Затем он вытащил из кармана пачку одноразовых носовых платков, завернул в них палочки и сунул в карман. Криминалисты его, конечно, не поблагодарят, но у него с собой не было даже обычного пакета, так что чем богаты… Зато, может, преступник оставил какие-то следы. Маловероятно, конечно, судя по тому, как аккуратно он действует из раза в раз, но чем черт не шутит. Бывает, на таких мелочах и прокалываются. Так, теперь библиотека. Мы туда направлялись, так что туда и пойдем.

Петр посмотрел на лестницу, куда убежал сын, резко повернулся и направился в читальный зал. Рука инстинктивно тянулась к наплечной кобуре. Очень хотелось вытащить табельное оружие и нестись с ним наперевес, как показывают в американских боевиках. Было бы в разы спокойнее. Но, увы, мы не в кино.

Перед дверью читального зала Петр на мгновение задержался, еще раз глубоко вздохнул, унимая бешеное биение сердца, и нажал на ручку.

За те считаные доли секунды, что дверь открывалась, перед мысленным взором пронеслись все кровавые сцены, которые он видел за свою жизнь. Только сейчас жертвами в них все время были жена и сын. Забрызганные кровью стены, растерзанные тела, испускающие последний предсмертный хрип, отрубленные руки и ноги, сожженные кислотой лица… Посреди багрового кошмара стоит огромная черная фигура, сжимающая в руке зазубренный ржавый тесак… раскаленные щипцы… нож, ножницы, пилу, топор… Все, что может причинить страдания и убить. А в черноте, где должно быть лицо, широченная улыбка…

Зигунов уже готов был выхватить-таки пистолет… но в читальном зале было все как всегда. Никаких маньяков и трупов. Тишина, в которой изредка раздается шуршание страниц, поскрипывание столов и стульев, едва различимый шепот посетителей.

«Успокойся, идиот!» — приказал себе Петр, расслабил руки и направился к старушке-библиотекарю.

— Доброе утро, — голос прозвучал хрипловато, но почти нормально.

— Доброе.

— Я — майор Зигунов. — Петр показал удостоверение так, чтобы пожилая женщина смогла прочесть, что на нем написано. — У меня есть к вам пара вопросов.

— Да, конечно, спрашивайте. Что-то случилось?

Библиотекарь заметно занервничала, стала протирать стекла очков и смотреть взглядом, полным готовности сотрудничать. Советская школа.

— Да вы не переживайте, ничего особенного. Как я могу к вам обращаться?

— Балабанова Анна Никифоровна.

— Очень приятно, Анна Никифоровна. Скажите, в зале камеры видеонаблюдения есть?

— Нет, нету.

— Понятно. А кто дежурил здесь вчера часа в четыре дня? Вы?

— Да, я тут каждый день.

— Кто-то еще из сотрудников?

— Денис Иннокентьевич. У него с двух до четырех как раз был кружок ЛИТО. К нам школьники приходят заниматься…

— Хорошо, — перебил майор. По опыту он знал, что если свидетелей не останавливать, они тебе расскажут историю своей жизни во всех подробностях, а заодно приплетут еще истории родственников, знакомых и друзей. А потом и героев любимых сериалов. Короче, Шахерезада из «Тысяча и одной ночи» отдыхает. Самое же печальное во всем этом, что достоверность такой информации примерно на уровне все той же знаменитой сказочницы. Так что извините, Анна Никифоровна, но времени работать психоаналитиком у меня в данный момент нет — где-то совсем рядом ходит убийца. Притом так близко, что роется в портфеле моего сына и оставляет рисунки в его тетрадях.

Петр чуть усмехнулся, давая понять старушке, что сейчас не время для долгих историй, и задал следующий вопрос:

— Можно с ним побеседовать? Где я могу его найти?

— Да здесь, — библиотекарь махнула морщинистой ручкой в сторону стеллажей с книгами. — Он каталоги разбирает.

— Спасибо.

Зигунов кивнул и направился в указанном направлении. Заглядывая в проемы между стеллажами, он вскоре обнаружил молодого человека, склонившегося над маленьким столиком, заваленным бумагами. На нем были очки с толстыми стеклами, и он что-то сосредоточенно проверял, ведя пальцем по списку.

— Денис Иннокентьевич? — поинтересовался майор.

— Да.

— Майор Зигунов. Уделите мне минутку?

— А в чем, собственно…

— Пойдемте, поговорим вместе с Анной Никифоровной.

— Ладно.

Парень привычным жестом поправил очки и пошел за неожиданным визитером.

Когда они подошли к столу библиотекаря, люди, сидевшие в читальном зале, уже начали бросать в сторону маленького собрания любопытные взгляды. Майор сделал вид, что не видит этого, и обратился к Денису Иннокентьевичу:

— Анна Никифоровна сказала, что вы вчера проводили занятие у школьников с двух до четырех. Верно?

— Да, все правильно. У меня кружок по ЛИТО…

— Сможете мне дать список тех, кто его посещает?

— Да, но я все еще не могу понять…

— Не беспокойтесь. Просто в вашем зале вчера был небольшой инцидент, так что мне нужно опросить всех возможных участников. Тут студенты были? В то время, когда вы вели кружок?

Молодой человек почесал нос, размышляя, и через пару секунд покачал головой:

— Нет, студентов не было. На время занятий со школьниками студенты в читальный зал не допускаются. Бывают, конечно, исключения — перед экзаменами там или если какой-то форс-мажор. Но вчера здесь был только я и мои ученики.

— Из каких классов?

— Четвертый — седьмой.

— Отметите для меня в списке, кто из какого, хорошо?

— Конечно.

— Из взрослых кто-то еще был в зале вместе с вами?

— Само собой. Анна Никифоровна была.

— Кто-то еще?

— Да нет, вроде все.

Зигунов повернулся к пожилой библиотекарше.

— Да-да, все так и было, — часто закивала она и с волнением посмотрела на молодого человека. Тот стоял, насупившись, и всем своим видом демонстрировал отстраненность.

— Хорошо, — произнес майор, секунду подумал и добавил, обращаясь к парню в очках: — Денис Иннокентьевич, вам нужно будет проехать со мной ненадолго. Ваши вещи здесь или в гардеробе?

— Тут, в подсобке.

— Пойдемте.

— Ой, подождите! — окликнула их Анна Никифоровна, поднимаясь со стула. — Так Аброськин же еще вчера заходил! Однорукий. Мастер наш. Помнишь, Денис? Как раз когда кружок шел. Он раму оконную ремонтировал — она закрываться нормально перестала, а пластиковые окна поставить денег у института нет.

Петр повернулся к старушке, удивленно вздернув брови:

— Аброськин? Дмитрий Степанович?

— Он самый. А вы его тоже знаете? — Теперь уже пришел черед Анны Никифоровны удивленно смотреть на Зигунова.

— Он же в Шуистинском филиале работал? Как он тут оказался?

— Работал, да. И сейчас работает. Но теперь он и в главном корпусе помогает, и у нас, и на физвосе… В общем, мастер на все руки… хоть и без руки. Пошустрее иных двуруких мужиков-то. Вон тополь старый рубил, топором-то — ух! Любо-дорого глядеть!

У майора мысли в голове летели с космической скоростью, опережая одна другую. Вот это поворот, как говорят в интернетовских роликах. Неужели Аброськин все-таки имеет отношение к делу литературного убийцы и он — Зигунов — катастрофически ошибся, когда предложил ему работу в пединституте? Может, не напрасно Катя ему тогда на этот счет высказывала? А что, если… Да нет, бредовая мысль. Он же однорукий. Как он мог бы, например, справиться с Лесковским? В штору его замотать и шпагой проткнуть. Одной руки там бы явно не хватило… Хотя… Если не основной исполнитель, то вполне может оказаться, что Аброськин — пособник. А раз мастер на все руки, то ему пофигу, с какой стороны рубить. Черт! Черт! Черт! Все запутывается еще больше. Понятно пока одно: и Аброськина, и этого Дениса Иннокентьевича необходимо допросить как можно детальнее. И как можно быстрее.

— Так что, мне с вами все-таки нужно ехать или как? — вклинился в размышления очкарик.

— Что? А, да. Через минуту поедем… Анна Никифоровна, вы не в курсе, где я могу сейчас Аброськина найти?

— Сейчас? А сейчас который час? — Старушка посмотрела на часы. — Начало десятого. О, так он как раз должен сюда прийти — вторую раму делать.

— Вот как. Отлично.

Зигунов вытащил телефон и нажал на кнопку горячего вызова.

— Дежурный слушает, — раздалось в трубке через несколько гудков.

— Майор Зигунов. Пришлите группу спецназа в читальный зал педагогического института. Срочно!

— Принято.

Когда Петр нажал кнопку окончания вызова, библиотекарь и Денис Иннокентьевич смотрели на него, разинув рты.

Глава 22

Ну что, мой Проницательный Читатель, ты уже догадался, какой автор станет основой для нового полотна? Кому посвящено мое ситуационное переосмысление с мальчиком — главным героем? Думаю, догадался, ведь это совсем простенькая загадка. Особенно для людей, существующих в пространстве постсоветской реальности. Если вы ходили в школу еще в СССР, то изучали его произведения в рамках школьной программы. Конечно, это могло привнести некую негативную коннотацию, ведь сейчас модно ненавидеть все советское. Но если вы хоть немного мыслящий человек и способны оценивать творчество по достоинству вне рамок политических течений, то прекрасно осознаете, какой вклад этот автор сделал в историческое бессознательное. Его произведения — редкий образчик детской литературы, осмысливающий совсем не детские вопросы: войну и роль ребенка в ней.

Вы можете сказать, что сейчас эта тематика не актуальна, ведь нет никакой войны. Разве? РАЗВЕ?! Вы это серьезно? Посмотрите в окно. Неужели для вас неочевидно, что война идет постоянно, она не прекращается ни на минуту, просто потому что люди — это всегда конфликт. Как только ты, да, конкретно ты, мой имплицитный читатель, покидаешь свою уютную квартирку (и то если живешь там один, без родственников и соседей), ты выпадаешь в тот слой реальности, где твой эстезис сталкивается с эстезисом других людей. Особенно если ты достаточно продвинут и твое сознание отвергает традиционную бинарную логику, логику господства, инструментализм, принцип строгой организованности и иерархической упорядоченности социальных структур. И вот ты уже осознаешь, что каждая встреча с миром другого мыслящего существа (или даже просто верящего в то, что оно мыслит) — это уже поединок, локальная война. А ведь людей на планете миллиарды! И локальный конфликт превращается в общемировой. Так какая тема, как не война, может быть более актуальной? Просто роль ребенка в ней — это лишь один из аспектов. И аспект, позволю себе заметить, невероятно важный. Ведь каждый из нас был ребенком. И на каждого из нас оказывала влияние эта непрекращающаяся битва внешнего мира. Война реальностей, если хотите.

Ну что, вы наконец догадались, чью авторскую маску я собираюсь примерить? Ну конечно! Конечно же, это великий Аркадий Гайдар. Светлый гений, незаслуженно забытый моими узколобыми современниками. А ведь его произведения призваны воспитывать — и воспитывали! — Хороших Людей. Что ж, если вы сами не способны рассмотреть, я вам покажу. Мой «двойной код» будет простым и понятным. Я хочу, чтобы мои произведения, мое искусство было доступно каждому. Но не каждому идиоту! А лишь мыслящим, высокоорганизованным индивидам. Тем, кто способен, а значит, и достоин его понять.

Так какова же фабула, спросит автора читатель? Какова задумка? Ах, мои пытливые умы, как приятно, что вы этим интересуетесь. Ну конечно же, я расскажу. Приоткрою завесу над гениальной в своей простоте задумкой. Оцените ее изящество. А уж когда она воплотится в кровь и мясо… О, это будет незабываемо!

Наш герой — Владик Зигунов — обычный мальчик, который живет обычной жизнью. Ходит в школу, в читальный зал пединститута, где работает его мама, играет в компьютерные игры и мечтает прославиться. В детстве мы были совершенно такими же, не правда ли? И, возможно, жизнь Владика шла бы своим чередом — спокойно и размеренно, с невысокими взлетами и не слишком болезненными падениями, но… У него есть отец. Отец его — личность героическая. А как всякий герой, он не может укладываться в рамки обыденности. Реальность выталкивает его на поверхность, за границу «нормальности», в героическую плоскость, где кипит, бурлит и разбрызгивает свои соки жизнь. И вслед за отцом-героем мальчика затягивает в водоворот разума и безумия, преступления и закона, искусства и реальности.

О, какая же чудесная динамика! Феерия! Экспрессия! Помните гайдаровскую «Судьбу барабанщика»? Там было так же:

«Выпрямляйся, барабанщик! — уже тепло и ласково подсказал мне все тот же голос. — Встань и не гнись! Пришла пора!»

И я сжал браунинг. Встал и выпрямился.

Как будто бы легла поперек песчаной дороги глубокая пропасть — разом остановились оба изумленных друга.

Но это длилось только секунду. И окрик их, злобный и властный, показал, что ни меня, ни моего оружия они совсем не боятся.

Так и есть!

С перекошенными ненавистью и презрением лицами они шли на меня прямо.

Тогда я выстрелил раз, другой, третий… Старик Яков вдруг остановился и неловко попятился.

Но где мне было состязаться с другим матерым волком, опасным и беспощадным снайпером! И в следующее же мгновение пуля, выпущенная тем, кого я еще так недавно звал дядей, крепко заткнула мне горло.

Ах, какая прекрасная картина! Какая яркая и пронизывающая! Следуя за гением такого масштаба, я должен… нет! — просто обязан создать полотно не менее масштабное и сверкающее. Я даже палочки подложил в рюкзак «юного барабанщика». О, как бы мне хотелось увидеть его с ними в руках! Но увы… Впрочем, это не единственная проблема в данном сценарии. Выстрелить в мальчишку тоже будет сложновато. Ведь необходимо, чтобы картинка была тождественной, но это может вызвать массу нежелательных осложнений и в итоге испортит все произведение. Конечно, когда барабанщик идет домой из библиотеки, он частенько срезает путь между гаражами. Места там уединенные и были бы почти идеальными подмостками, но горло…

Хмммм… Тогда, возможно, стоит рассмотреть другой вариант. Как вам такая идея:

— Брось, оставь! — крикнул отклонившийся Сергей.

Но ослепленный злобою, отуманенный водкой человек рванулся к земле, и целый град булыжников полетел в Сергея. Крупный камень ударил ему в плечо, и тут же он услышал, как сзади хрустнули кусты и кто-то негромко вскрикнул.

— Стой!.. Назад… Назад, Алька! — в страхе закричал Сергей, и, вырвав из кармана браунинг, он грохнул по пьяному.

Пьяный выронил камень, погрозил пальцем, крепко выругался и тяжело упал на проволоку.

Сергей обернулся.

Очевидно, что-то случилось, потому что он покачнулся. В одно и то же мгновение он увидел тяжелые плиты тюремных башен, ржавые цепи и смуглое лицо мертвой Марицы. А еще рядом с башнями он увидел сухую колючую траву. И на той траве лицом вниз и с камнем у виска неподвижно лежал всадник «Первого октябрятского отряда мировой революции», такой малыш — Алька.

Сергей рванулся и приподнял Альку. Но Алька не вставал.

— Алька, — почти шепотом попросил Сергей, — ты, пожалуйста, вставай…

Алька молчал.

Божественно! Восхитительно! Это, пожалуй, еще лучше, чем предыдущий сценарий. Отец-герой, непогрешимый чекист вступает в бой с бандитом и становится причиной смерти своего сына. Мальчик ни в чем не виноват, все произошло случайно. Он просто гулял с отцом и, по сути, из-за него и погиб. Это же почти греческая трагедия, где за поступки родителей расплачиваются их дети. Бандит метил в чекиста, а попал в его сына! Камнем! Камень — такая грандиозная метафора. О даааа! Это то, что нужно! И убить ребенка камнем элементарно, проще не придумаешь.

Но что с палочками барабанщика? Я ведь их уже подложил, уже задал вектор… Впрочем, почему бы и нет? Мой герой станет объединяющим конструктом героев Гайдара. В конце концов, все дети в его произведениях — это единый образ, компиляция лучших человеческих качеств, идеал. Так что для моего интертекстуального полотна уже не так важно, какой конкретно, тот или другой. Палочки просто станут дополнительной подсказкой. В таком ключе хорошо бы, конечно, включить еще какую-нибудь отсылку к Мальчишу-Кибальчишу как к наиболее узнаваемому ойконосу. Но с ним будет слишком много технических сложностей. Впрочем, всегда можно намекнуть на Мальчиша «бочкой варенья да корзиной печенья». Подумаю над этим моментом еще. Дадим же волю вдохновенью! А там вихрь событий сам принесет нас в нужную точку.

Итак, начнем! Камень уже ждет своего вступления у нужного гаража. В моем внутреннем кармане лежит пистолет. Дело за малым — проводить «барабанщика» до дома. Идем в читальный зал!

Глава 23

Времени на дипломатию не оставалось, так что Петр Сергеевич повернулся к посетителям читального зала и объявил зычным голосом:

— Прошу внимания! Произошла небольшая накладка. Сейчас в читальном зале будут проводить ремонтные работы. Всем необходимо покинуть помещение как можно быстрее.

— Чего? Какие работы? — раздались в ответ вопросы и недовольные комментарии.

— Еще раз приносим извинения. Поторопитесь, пожалуйста.

Зигунову хотелось подлететь к каждому медлительному идиоту и вышвырнуть его в коридор вместе с манатками. Но, увы, у нас демократическая страна, секретная операция и вообще никакой паники.

— А нам тоже нужно уйти? — поинтересовалась библиотекарь.

— Нет. Вам придется остаться, Анна Никифоровна, и немного мне подыграть.

— Так а что все ж таки стряслось?

— Вероятно, ничего. Но есть небольшой шанс, что Аброськин не захочет добровольно отвечать на мои вопросы, так что…

— То есть мы в опасности? — Старушка растерянно посмотрела сквозь очки на своего помощника, а затем на майора.

— Нет, что вы, — быстро возразил последний. — Вы в полной безопасности. Я ручаюсь. Все, что от вас требуется: просто ведите себя, как обычно.

— В такой ситуации, знаете ли…

— Мы с Денисом Иннокентьевичем встанем вон за теми стеллажами. Мне вас оттуда будет прекрасно видно, вам меня — тоже. Так что, если вдруг возникнет какая-то нештатная ситуация, я мгновенно буду рядом с вами. Но уверен, что никаких особых действий не понадобится.

Анна Никифоровна с сомнением покивала и стала усердно протирать очки.

— Выходит, Аброськин совершил правонарушение? — с удивлением спросил помощник библиотекаря.

— Пока не ясно. Пойдемте, он может в любой момент зайти в зал.

Оттеснив Дениса к самой стене, Зигунов занял положение за стеллажами. Отсюда ему хорошо был виден стол библиотекарши, а заодно и окна, которые предстояло чинить Аброськину. При этом сам угол, в который спрятались двое мужчин, оставался в тени. Идеально.

Петр посмотрел на часы — они показывали уже десять десять. «Опаздывает наш однорукий герой», — пронеслась нервозная мысль. Но не успела она раствориться в лабиринтах памяти, как скрипнула входная дверь.

Аброськин зашел в читальный зал со степенной медлительностью сотрудника на ставке. Зачем спешить, если зарплата все равно будет такая же? С последней встречи он заметно подтянулся и как-то окреп. В движениях чувствовалось больше уверенности. Весь внешний вид бывшего вояки говорил о некоторой расслабленности. Ни подозрительности, ни нервозности, ни внутреннего напряжения, которые были в прошлый раз, Зигунов сейчас не заметил. В читалку вошел обычный человек, живущий обычной жизнью… Или очень умело притворяющийся…

На плече у Аброськина висела большая строительная сумка, кое-где испачканная краской, маслом и еще чем-то черным.

— Здрасьте, — полушепотом сказал он библиотекарше и тут же удивленно посмотрел на пустой зал. — А чей-та у вас так пусто? Где детишки? Сегодня ж вроде тоже занятия должны быть.

Анна Никифоровна метнула испуганный взгляд в сторону угла за стеллажами, но ответила бодренько:

— Денис перенес. Сказал, чтоб вам не мешать, да и ему удобнее. А то малышня на вас сильно отвлекается. Вместо занятий смотрит, что вы там такое интересное делаете.

— Да прям-таки. Сомневаюсь, что для них такая уж новость, что дядька на окне что-то отверткой крутит… Дядька, правда, однорукий. Так что, может, и ваша правда, любопытный цирк получается.

— Да бог с вами, Дмитрий Степанович…

— Та ладно, чего уж. Я привычный. Мы вчера с мальцом, который вон за тем столом сидел, даже перемигивались.

Аброськин ткнул узловатым пальцем и расплылся в улыбке, как довольный кот.

— А, — закивала пожилая библиотекарь, — там обычно Владик Зигунов сидит, сын нашей… в смысле, один из самых толковых ребят в группе Дениса.

— Ага, забавный пацан.

Однорукий мастер с ухмылкой посмотрел на Анну Никифоровну и пошел к окну, которое ему предстояло починить. Зигунову эта ухмылка очень не понравилась. Во-первых, она выдавала то, что Аброськин заметил оговорку библиотекарши, а во-вторых, чем-то его эта оговорка здорово порадовала. Может, конечно, у страха глаза велики и майор приписывает несуществующие смыслы невиновному, но что-то здесь было все-таки нечисто.

Между тем Аброскин подошел к окну, поставил на подоконник сумку с инструментами и взобрался сам. Его движения казались привычными и спокойными. Открыв раму, он несколько раз поводил ею туда-сюда. Раздался отчетливый неприятный скрип, и стало заметно, что рама буквально ходит ходуном. Мастер порылся в сумке, достал отвертку и стал подкручивать расхлябанные петли.

— И что, прям на весь день детишек выгнали? — как бы невзначай бросает Аброськин, продолжая работать.

На лице Анны Никифоровны появилось беспомощное выражение. Она в панике посмотрела на притаившегося за стеллажом Зигунова. Тот отрицательно помотал головой.

— Нет, зачем же? — как можно спокойнее ответила библиотекарь. — Попозже придут.

— Попозже? Это в котором часу? А то я тут этому забавному мальчишке гостинчик притащил. Хотелось бы вручить.

— Нууу…

Старушка снова метнула взгляд в угол, ища поддержки. Петр показал растопыренные пальцы на обеих руках и быстро повторил сигнал пять раз. Не факт, что Анна Никифоровна успела сосчитать, но даже полчаса должно вполне хватить, чтобы отряд спецназа оказался на месте. А там уже будет не так важно, даже если Аброськин выпрыгнет в окно — его там все равно сразу же примут. Главное, чтоб успели приехать. Даже будет лучше, если он сиганет из читального зала на улицу — меньше опасности, что заденет библиотекаршу или очкарика.

Однако беспокоиться оказалось не о чем — бабуля попалась на удивление глазастая и расшифровала сигнал Зигунова совершенно верно:

— Наверное, через час придут, а то, может, и пораньше немного.

— Отлично, — откликнулся мастер, продолжая что-то подкручивать в оконной раме.

Майор помахал рукой, привлекая внимание Анны Никифоровны, и несколько раз нарисовал указательным пальцем в воздухе окружность, а затем сделал движение кистью, мол, продолжайте. Он пытался дать понять своей связной, что нужно тянуть время, забалтывать подозреваемого, чтоб он отвлекался и ничего не заподозрил. Или не начал действовать раньше удобного для Зигунова времени.

Пожилая женщина на секунду замерла, недоуменно приподняв брови, но почти сразу кивнула.

— Кстати, Дмитрий Степанович, — заговорила она тоном, будто только что вспомнила нечто важное. — Я же тут книжки приготовила, которые вы просили.

— О, замечательно.

Анна Никифоровна начинает извлекать из тумбочки стола книги и складывать перед собой:

— Так. Достоевский, Эдгар По… А, вот и те, что вы для деток просили.

— Спасибо, Анна Никифоровна. Малые обрадуются. Да и мне будет чем на выходных заняться, а то по телику одну рекламу крутят. С перебивками на еще более бесполезную дрянь.

— И не говорите.

— Так. — Аброськин поводил раму из стороны в сторону, подергал — никакого скрипа и дребезжания как не бывало. — Вроде все. Принимайте работу.

— Ой, ну, что вы… Я же знаю, что вы всегда на совесть…

И в этот момент раздался громкий скрип, а затем еще более оглушительный стук падающего на пол чего-то тяжелого.

— Ах ты ж!..

Зигунов резко обернулся. Денис Иннокентьевич сидел на полу с перекошенным от испуга и боли лицом — стул, на котором он сидел и который служил еще, наверное, студиозусам при царе-батюшке, разъехался ножками во все стороны и развалился на части.

— Это кто там? — с преувеличенным спокойствием спрашивает Аброськин, начиная тянуться к своей объемистой сумке. — Засаду, что ли, устроили?

«Ему нельзя дать добраться до сумки, мало ли что у него там может быть припрятано, — вихрем неслись в голове Петра мысли, наскакивая друг на друга. — Если серийный убийца он, то ему ничего не помешает пристрелить бабку-библиотекаршу». Двигаться он начал еще до того, как успел закончить мысль.

— Не двигаться! Руки вверх! — крик Зигунова заполнил весь читальный зал. Он выпрыгнул из-за стеллажа и нацелил пистолет прямехонько в лоб Аброськину.

— Аааа, начальник, ключик-чайник, — скривил губы тот, продолжая тянуться к сумке с инструментами. — Снова оружие на меня наставляете. Вы ж сами отпустили мою грешную душеньку, даже подсобили с работой. Чего же теперь-то…

— Руки, я сказал, — отчеканил Зигунов. — Не уберешь руки от сумки, получишь пулю.

Дуло пистолета сместилось чуть вправо, чтобы не убить подозреваемого, а прострелить плечо, если понадобится. Но этой доли секунды Аброськину хватило, чтобы отреагировать. Он молниеносно схватил сумку и швырнул ее в майора. По полу зазвенели ключи, плоскогубцы, отвертки. Анна Никифоровна в ужасе вскрикнула. Зигунов отскочил в сторону и попытался снова взять на мушку подозреваемого. Сумка грохнулась за спиной, рассыпая остатки своего содержимого. А Аброськина на подоконнике уже не было — он выпрыгнул в окно.

— Вот же гад, — бурчит себе под нос Петр и бросается следом.

То, что читальный зал располагался на первом этаже, было и плюсом, и минусом одновременно. Конечно, не было риска сломать себе ноги, но и задержать беглеца это не могло. Аброськин бежал через институтский двор, петляя, как заяц. Видимо, эта привычка сохранилась еще с того периода, когда он воевал в ДНР, потому что сейчас маневрировать смысла не было никакого. Во дворе была куча народу: студенты, преподаватели, обслуживающий персонал, посетители. Короче, народу столько, что вести прицельный огонь здесь начал бы только маньяк.

Зигунов несся за бывшим боевиком через двор, опустив оружие и думая только о том, чтобы у Аброськина не оказалось огнестрела под спецовкой.

Спецназа до сих пор не было, и времени его ждать не было тоже. Расстояние между беглецом и догоняющим неумолимо увеличивалось. Еще немного, и Аброськин доберется до выхода со двора, а потом его ищи-свищи. Вариантов оставалось немного.

— Стой! Стрелять буду! — гаркнул Зигунов и выстрелил в воздух.

Звук выстрела прогремел в замкнутом пространстве двора пушечной канонадой. Люди бросились врассыпную, какая-то девушка закричала. Но с линии огня ушли все непричастные, и это было хорошо. Между Аброськиным и Зигуновым оказалось чистое пространство. Но другое было плохо — однорукий добежал уже практически до выхода, еще шаг, и стрелять будет не в кого. А там он растворится в толпе, снова рванет в какую-нибудь ДНР и ищи ветра в поле. Нет уж! Отпускать его нельзя ни в коем случае!

В голове билась одна-единственная мысль, повторяясь снова и снова: «Я тебе эти барабанные палочки знаешь куда засуну»?

Кипя от ярости, майор рванул за Аброськиным изо всех сил и почти схватил, но тот оказался на долю секунды быстрее. Резко метнувшись влево, он сиганул в небольшой овражек лесополосы, окружающей часть территории пединститута. Но, на удачу Зигунова, овражек оказался глубже, чем, видимо, посчитал беглец.

Однорукий вскочил недостаточно проворно, и Петр успел напрыгнуть на него сверху. Однако триумф длился недолго. Аброськин угрем вывернулся из захвата и постарался перехватить руку с пистолетом, но тут уже его противник не оплошал. Зигунов резко отдернул руку и, пока бывший боевик по инерции продолжал наклоняться в его сторону, размашисто врезал ему рукояткой табельного оружия в челюсть. Послышался неприятный хруст, Аброськин захрипел и осел на землю.

— Теперь не убежишь, гнида, — с трудом восстанавливая дыхание, прошипел майор. Он наклонился, проверил пульс поверженного врага и удовлетворенно кивнул — тот был в отключке. Затем Петр прохлопал спецовку на предмет оружия, и все оказалось чисто. Значит, оружие было либо в сумке, либо его не было вообще. Второе вызывает некоторые вопросы, но о них мы подумаем позже.

Зигунов отер с лица пот и посмотрел на часы.

Глава 24

— Да-да, конечно. Если вдруг что, я позвоню… сообщу… в смысле…

Профессор Рында продолжал кивать и тараторить, и сразу становилось понятно, в каком он шоке. Пожилой литературовед внезапно оказался одним из активных участников кровавой истории… Вернее, только сейчас, после ареста Аброськина, осознал, что является этим самым участником. Видимо, поначалу расследование представлялось ему детективной историей а-ля Шерлок Холмс. Что-то такое отстраненно-увлекательное, с загадками для пытливого ума и неожиданными поворотами. Да уж. Стоит только вспомнить, как профессор веселился, когда Зигунов пришел к нему в первый раз. С каким азартом набрасывался на головоломки, как вдохновенно искал аналогии убийств в литературе. Но теперь, когда реальность подошла слишком близко, все оказалось куда неоднозначней и страшнее.

Сегодняшним утром майор не смог дозвониться до Кати, что бывало частенько, когда она, увлеченная работой, отключала телефон, и решил подстраховаться — позвонил отцу и сказал, чтобы он срочно дул в пединститут, забрал внука и вез к себе на дачу. Там его точно никто не найдет, да и Катя тоже будет в безопасности.

Потом он вызвал Рынду к себе, тот охотно откликнулся и пришел в управление. Как всегда, разговорчивый, веселый, со странноватым чувством юмора. Короче, профессор как профессор.

— Знаете, дорогой Порфирий Петрович, а я уже и соскучился по вам. Думал, вы давно разрешили свою загадку да и забыли о старике.

— Садитесь, Павел Юрьевич. — Петр указал рукой на стул. — Мне снова нужна ваша консультация.

— Да-да, конечно. Сколько угодно. Я весь к вашим услугам.

Профессор уселся перед Зигуновым и уставился на него блестящими глазами. В эту минуту он походил не то на ребенка, с нетерпением ожидающего конфету, не то на наркомана, предвкушающего дозу. Петр вздохнул.

Некоторое время они беседовали о героях детской литературы, о том, что могут обозначать барабанные палочки и на какое произведение они могут намекать. Конечно, Петр не стал говорить, что речь идет о его сыне. Но хватило и того, что вопрос коснулся ребенка. Рында моментально изменился — прекратил сыпать словами, сосредоточился и стал таким серьезным, каким его видеть майору еще не доводилось. Наконец-то профессор стал походить на серьезного ученого и преподавателя, перерывшего несметные горы книг и знающий о литературе если не все, то очень многое.

Павел Юрьевич крутил создавшуюся ситуацию и так и эдак, накидывал варианты, но все как-то не складывалось. Ни одна из предложенных версий не подходила. Внезапно, как раз в самом разгаре обсуждения очередной версии, дверь в кабинет открылась и конвой ввел Аброськина. Следом зашли Перемогин и Лепнин.

— О, извините, Петр Сергеевич, вы еще не закончили? — вежливо поинтересовался полковник и кивнул Рынде. — Здравствуйте.

Однако литературоведу было не до расшаркиваний. Он смотрел на Аброськина, переводя ошарашенный взгляд с его лица на пояс брюк, где не было ремня, и на ботинки, в которых отсутствовали шнурки — их забирают у арестованных, значит…

— Дмитрий Степанович… — охрипшим голосом произнес профессор. — А вы…

— Здоров, Павел Юрьевич. Неожиданая встреча, да? — скривился в ухмылке однорукий. — Спасибо за книжки кстати! И вообще!.. — и шутовски подмигнул и показал еще большой палец здоровой рукой.

— Да, я никак не думал…

— Мы почти закончили, — ответил Зигунов Лепнину и похлопал застывшего профессора по спине, подталкивая того к двери. — Пойдемте, Павел Юрьевич… А вы начинайте без меня, — кивнул он москвичам. — Я буквально на пару минут.

Когда оба мужчины оказались в коридоре и дверь в кабинет за ними закрылась, Рында тут же повернулся и спросил:

— Дмитрия Степановича что, арестовали? Он имеет какое-то отношение ко всей этой истории? Он же в нашем институте… Он, конечно, недавно работает, но такой приятный человек. Мы несколько раз даже что-то вроде дискуссий устраивали… Очень начитанный человек, хотя суждения, конечно, не всегда отличаются глубиной, но тем не менее… Тьху, господи, о чем это я вообще?! Он подозреваемый, да?

— Я не могу это обсуждать, Павел Юрьевич, — как можно спокойнее ответил Зигунов. — Вы же понимаете, следствие еще не окончено.

— Да-да, конечно…

Но Рында, похоже, не слушал ответ собеседника, полностью погрузившись в свои переживания и мысли.

— Кто бы мог подумать? Аброськин… Он же такое хорошее впечатление произвел. Спрашивал у меня, какие книжки можно детям почитать. Чтобы правильные моральные ориентиры у героев были… Понимаете? Чтоб дети видели, где добро, а где зло… Чтоб без вот этих вот странных посылов, которые в современном детском кино… Он же… Я ему Гайдара посоветовал.

Профессор резко замолчал. Его губы начали мелко дрожать, а взгляд, который он обратил на майора, был до краев наполнен паникой.

— «Судьбу барабанщика» и «Военную тайну». «Судьбу барабанщика», понимаете? Барабанщика. Барабанные палочки… Ох, боже мой! Что я наделал? Получается, я…

— Павел Юрьевич, Павел Юрьевич, — настойчиво повторил Петр. — Успокойтесь. Вы ни в чем не виноваты. Аброськина пока только допрашивают, и еще ничего не ясно.

— Но я же… а что, если он и есть убийца? Что, если он ребенка… О, господи! Я же себе никогда не прощу…

Лицо пожилого литературоведа превратилось в пергаментную маску. Он был в такой прострации, что Зигунов даже испугался, что старику может сделаться плохо. Чтобы отвлечь его от ужасных мыслей, майор легонько потряс его за плечи и попытался заглянуть в глаза, приговаривая:

— Перестаньте, Павел Юрьевич. Перестаньте. Никакой трагедии не случилось, и я не допущу, чтобы она произошла. Все в порядке. Вы никому не навредили. Зато, похоже, у нас есть зацепка к барабанным палочкам — повести Гайдара. Так что вы, наоборот, помогли.

— Да?

— Ну конечно! Теперь у меня есть направление, в котором можно двигаться… Как раз чтобы предотвратить любую опасность. И вы мне в этом очень помогли.

— Помог? Хорошо. Хорошо. Спасибо.

Профессор кивал и благодарил так, будто Петр только что его от смерти спас.

— Вам не о чем переживать. Или вы во мне сомневаетесь? — Зигунов лукаво усмехнулся, стремясь переключить внимание старика на что-нибудь другое. Похоже, получилось. Рында округлил глаза и горячо запротестовал:

— Что вы, что вы, Петр Сергеевич! Я целиком и полностью…

— Вот и славно. И в другой раз, когда решите помучить себя обвинениями, сразу вспоминайте, что этим вы напрямую выказываете мне недоверие… А это, знаете ли, обидно.

Майор снова улыбнулся и с облегчением заметил ответную улыбку на губах старика. Похоже, инфаркт откладывается. Аккуратно взяв Рынду под локоть, Петр повел его к выходу из здания.

— Вы мне очень помогли, Павел Юрьевич. Надеюсь, новая встреча не понадобится, но кто знает.

— Само собой, я понимаю. Конечно. Буду рад помочь.

— Спасибо. Всего доброго. И звоните, если вдруг что заметите или вспомните.

— Да-да, конечно. Если вдруг что, я позвоню… сообщу… в смысле…

Продолжая кивать и бубнить что-то себе под нос, профессор стал спускаться по лестнице. Зигунов несколько секунд провожал его взглядом, а затем резко повернулся и быстро пошел назад в кабинет.

— …вы меня на «понял» не берите, я такие пугалки в гробу видал. У нас в Луганске ребята рассказывали, как укропы на подвалах пытали. И я одно хорошо усвоил: лучше молчать с самого начала. Тогда и дальше полегче будет. И вам и мне. А еще говорили — когда сил нет, просто отключаешься.

Аброськин сидел на стуле вразвалочку и смотрел на полковника и психиатра с кривенькой полуулыбкой.

— Ну что вы такое говорите? — очень вежливо возмутился Перемогин. — Никто вас пытать не собирается. Мы на вашей стороне. Просто хотим прояснить несколько моментов.

— Ага, как же.

— Владимир Петрович, — Зигунов наклонился к уху Лепнина и прошептал: — Алтарник сказал, что в момент убийства Красовского разговаривал с Аброськиным только по телефону. Сам он его в храме не видел.

— Понятно.

Кивнув Петру, полковник повернулся к подозреваемому. Майор же между тем прошел в угол кабинета и сел за стол там, словно устраняясь от допроса. Через окна в кабинет лил яркий солнечный свет, создавая какую-то неподходяще-оптимистичную атмосферу. Зигунов смотрел на Аброськина, которого видел со своего места в профиль, и думал, что модных зеркальных окон у них в управлении нет, и будут не скоро. А еще в голове неотступно крутились мысли о «Судьбе барабанщика». В повести мальчик выжил, но планирует ли маньяк оставить в живых нового героя?

Смешной вопрос. Петру до невозможности хотелось схватить однорукого за грудки, прижать к стене и выкрикнуть в лицо этот вопрос. А если ответа не последует, прекрасная твердая стена может несколько раз удариться о голову бывшего вояки. И ударяться она может столько раз, сколько понадобится — пока не прозвучит ответ. А уж когда он прозвучит… Кулаки сжались сами собой, и Зигунов услышал, как заскрипели зубы.

Нет, так не пойдет. Он усилием воли разжал руки и челюсти, сглотнул и попытался сосредоточиться.

— Мы установили, — говорил между тем Лепнин, — что в ЛНР вы служили не в артиллерии, а занимались контрразведкой и диверсионной деятельностью.

Аброськин никак на это заявление не отреагировал.

— Кроме того, выяснилось, что и это не было вашей основной деятельностью. Большую часть времени вы лично вели допросы и пытали пленных. И свое прозвище Левша получили именно за эти «заслуги». За инструментарий. Мастером своего дела были?

— Всяко бывало, — усмехнулся однорукий. — Война, она и есть война. То я хохлов допрашивал, пальцы лягушкой резал, соловьиные песни слушал, то сам попался, и уже меня укропы током жарили. Хорошо, наши все-таки отбили, и в итоге только одна рука отнялась. Там все по-другому, начальник. Если вы там не были, не вам и каверзные вопросы задавать. Мне каяться не в чем.

— А я вас ни в чем и не обвиняю, — спокойно возразил полковник. — Мне нужно подтвердить полученные факты, только и всего. Интерпретировать вы вольны как душа пожелает.

— Какой вы щедрый.

— Не обольщайтесь… Пойдем дальше. Есть информация, что среди сослуживцев вас еще называли Библиотекарем за то, что вы собирали книги и организовали нечто вроде библиотеки для ополченцев. Это правда?

— Было дело.

— Зачем вам это было нужно?

— Да так… Чтение помогает в крови не захлебнуться.

— Интересная мысль. Что ж, войну и ваши на ней подвиги оставим на потом, а пока займемся делами насущными. Алтарник храма, где вы якобы были в момент убийства Красовского, показал, что лично вас не видел. Он только по телефону с вами разговаривал, и вы сами ему сказали, что находитесь в храме. Подтвердить же это достоверно никто не может.

Сухорукий поднял и опустил брови, выражая свое полное равнодушие к озвученной информации.

— Есть свидетели, которые говорят, что вы неоднократно выражали желание физически расправиться с Красовским «и всеми его ублюдками и прихлебателями». Сотрудники института показали, что своей левой рукой вы отлично работали, и — цитата — «когда рубили сухое дерево, наносили сильные удары и слева, и справа». Этим вопрос об ударах справа, думаю, закрыт.

Ответом было молчание. Аброськин как будто впал в полудрему и не особо слушал, о чем говорил Лепнин. Тем не менее полковник продолжал с полной невозмутимостью:

— А когда к вам приехали сотрудники управления для снятия показаний, вы взяли одного из них в заложники и угрожали убить… Почему это спустили на тормозах, разберемся позже.

Владимир Петрович метнул недвусмысленный взгляд в сторону Зигунова. Тот сжал губы, а подозреваемый снова усмехнулся, тем самым выдавая, что он все-таки слушает Лепнина.

— На данный момент у нас есть следующая версия: ваше военное прошлое, пытки и смерти, а также увлечение литературой оказали на вас пагубное действие. Возможно, вызвали некие изменения в психике… но этим более подробно будет заниматься уже Валерий Всеволодович (психиатр серьезно кивнул). Вам показалось знаковым сходство вашей собственной ситуации с историей Раскольникова, и вы решили это сходство развить. А заодно избавиться и от насущных проблем. Вы отвлекли старика фальшивым портсигаром и зарубили топором и его и «Лизавету» — его слабоумного внука… Кстати, а куда топор дели? — резко переключился полковник и задал прямой вопрос Аброськину: — Следуя книге, вы должны были стащить его из дворницкой, а затем вернуть обратно. Или вы банально купили топор в магазине, а потом швырнули в реку?

— Дворницкая — лишнее, — насупившись, пробурчал однорукий.

— Согласен. И как же вы поступили?

Но подозреваемый, похоже, уже спохватился и отвечать на этот вопрос не спешил. Наоборот, Аброськин выглядел все более хмурым и замкнутым, а его губы стали едва заметно беззвучно шевелиться, будто он разговаривал параллельно еще с кем-то.

— Хорошо. Оставим ростовщика. Ладно. Тогда объясните мне вот что.

Лепнин открыл ящик стола и выложил на стол два предмета: крупный осколок белого кирпича и пистолет Стечкина.

— Оба эти предмета нашли в вашей рабочей сумке и изъяли при свидетелях. Зачем они вам? Что вы собирались с ними делать?

Сухорукий долго смотрел на кирпич и оружие. Взгляд его при этом становился все более и более мрачным. Он долго что-то обдумывал.

— Так что же, Дмитрий Степанович? — подтолкнул его полковник. Но Аброськин сделал вид, что не услышал (а может, и правда не услышал — вид у него был совершенно отсутствующий). Затем его лицо расслабилось, он откинулся на спинку стула и произнес:

— Камень мой, все верно. Я его по дороге подобрал, думал положить под раму, чтоб не хлопала, пока буду с ней возиться. В читальный зал же люди приходят, чтоб книги читать, а для этого тишина требуется. Не хотел мешать, в общем. В зале ж раму подпереть нечем особо, не книгой же, в самом деле.

— Ясно. А пистолет?

— Пистолет не мой. Впервые его вижу.

— Впервые?

— Точно так. Это не мое добро. Или мои отпечатки на нем есть? Нету же. Ну и не о чем говорить — пистолет мне подбросили.

Лепнин пожевал губами, не сводя глаз с подозреваемого.

— На это рассчитываете? — он выложил связку матерчатых перчаток.

— А как же, — кивнул Аброськин с самым простецким видом. — Это и со времен карантина, и по работе иначе нельзя.

Полковник и психиатр переглянулись. Разговор явно складывался не так, как они предполагали. Зигунов наблюдал за всем действом со стороны и тоже чувствовал, что допрос, по сути, ни к чему не приводит.

— Ладно, давайте отвлечемся от материального, — вздохнул Владимир Петрович. — Вы сказали библотекарше, что «перемигивались с мальцом», который сидел за правым крайним столом. Вы с ним говорили?

— Парой фраз перекинулись. Славный мальчуган, вот я и…

— О чем?

— Да так, ни о чем. У меня свой такой же. Поболтали малость про оружие, войну, ну всякое такое… Пацаны все подобное любят.

— В тетради у него тоже вы рисовали?

— Чирканул в черновике пару рожиц. Это что, преступление?

— И палочки барабанные в рюкзак тоже вы подбросили?

Аброськин фыркнул…

— Чего? Впервые слышу.

— Значит, не вы? А Екатерине Климовой свои геройские фотографии из Луганска в соцсетях отправляли?

— Может, и отправлял кому, всякое бывало.

— А блогерша вам чем не угодила?

— Ничем. Жрала и дурь курила, пока мои дети голодали. И вообще, я больше отвечать не буду. Если у вас есть что-то против меня, делайте свою работу. Если нет — до свиданьица.

— Понятно. Что ж, разговор у нас не задался, Дмитрий Степанович. Я рассчитывал на то, что вы будете более сознательным…

— Ой, только не надо мне эту пургу заливать! Я такого дерьма уже объелся за свою жизнь.

— Хорошо. Закончим на этом.

Полковник нажал на кнопку вызова под столом и, когда в кабинет вошли двое дежурных охранников, распорядился:

— Уведите.

Глава 25

«Владика забрал. До места добрались. Все в порядке», — прочитал Зигунов эсэмэску и с огромным облегчением вздохнул. Значит, сын теперь в безопасности. Хотя бы на какое-то время. Перед глазами всплыло лицо Зигунова-старшего. После смерти мамы отец сильно сдал. Временами казалось, что он переехал куда-то в свой собственный мир и живет теперь там, не слишком обращая внимание на реальность. Написание стихов по поводу и без стало чем-то вроде компульсии. И оно бы ладно, но отцу необходимы были слушатели. Почти каждый день он названивал, чтобы зачитать свой очередной шедевр. Слушать все это было мучительно. Тем не менее Петр старался, понимая ситуацию. Не всегда хватало терпения и выдержки, но он честно прикладывал усилия. Когда мог, конечно. Если очередная поэма заставала его на работе… Ну тут уж «извини, папа, в другой раз».

Справедливости ради нужно сказать, что, по сути, это был единственный такой серьезный заскок у отца. В остальном он оставался вполне адекватным человеком. А нынче далеко не всякий, кому перевалило за шестой десяток, может похвастаться подобным везением. На него можно было положиться, не переживая, что просьба вылетит у него из головы, он забудет выключить газ или уронит включенную лампу в наполненную ванную. И это главное. Потому что сейчас Петру Сергеевичу положиться больше было не на кого. Катя, безусловно, была опорой и поддержкой, но они жили в одной квартире, и, скорее всего, маньяк знал о жене не меньше, чем о самом майоре. Да и в принципе оставлять Владика сейчас в городе было преступной неосторожностью. Если убийца смог так просто залезть к нему в портфель, значит, он бродит где-то совсем близко… Стоп!

А разве это не Аброськин? Зигунов посмотрел в окно и нахмурился. Снова эта пресловутая чуйка. Не дает поверить в то, что все закончилось и убийца наконец пойман. Может, это уже просто паранойя? Профессиональное заболевание, когда все на подозрении, если ты не стоял с ними рядом в момент совершения преступления? А раз все подозреваемые, значит, преступник на свободе. Тьху! Ересь какая-то.

А и плевать! В любом случае Владику лучше находиться подальше и от школы, и от пединститута, и от родителей. Он, наверное, сейчас на седьмом небе от счастья. Дед его балует, учиться не нужно, свободного времени тьма-тмущая — веселись не хочу.

С немалым удивлением Петр внезапно ощутил, что соскучился по сыну. Вот так, внезапно. Не то чтоб обычно ему было на него плевать или мальчик его не интересовал… Нет, он любил Владика, просто тот с момента своего появления встроился в жизненный цикл и был его неотъемлемой частью… На которую обращаешь не так уж много внимания. Пока она на месте. А сейчас Владик уехал с дедом на дачу. Он и раньше уезжал, только обстоятельства были совсем другие. Сегодня же… Понимание, что Зигунов придет домой и сына там не будет, болезненно кольнуло в сердце. «Надо же, майор, у тебя есть сердце», — грустно усмехнулся Петр. Уже не первый раз за последние годы.

Он прекрасно понимал, что работа съедает львиную долю его жизни и меняет его как человека — никуда от этого не деться. Семья же всегда оказывается на втором месте. Семья и люди, из которых она состоит.

В памяти всплыли слова Кати: «Знаешь, как больно, когда понимаешь, что нет ни шанса. Никакого способа, хитрости, инструмента, чтобы ты обратил на нас с сыном внимание. Когда предельно ясно, что дальше будет точно так же и никогда не изменится». Тогда эти слова его здорово задели. Впервые в жизни он почувствовал себя бессильным. И сволочью. И подумал, что, может быть, развод будет для всех наилучшим исходом. И сразу же возненавидел себя за эту мысль. Возненавидел так сильно, что стал подозревать жену, как какой-то карикатурный ревнивец из третьесортной оперетты. В институте-то куча молодых преподавателей, студентов, которые не пашут по двадцать часов в сутки, не срываются по ночам, помнят о праздниках и днях рожденья родных. И вообще, со всех сторон мужья куда более идеальные, чем Петр Сергеевич Зигунов, почетный трудоголик. Твою ж мать!

Петр резко сжал челюсти и разжал только после того, как они начали болеть. Боль — прекрасный переключатель. Если нужно избавиться от неприятных мыслей, просто долбанись башкой об стену — сразу все пройдет. Фух! Нет, сегодня нужно забыть о всех злоключениях и посвятить время жене. В кои-то веки выдался вечер, когда он едет домой в нормальное время, сын с дедом на даче, и они с Катей дома одни. Можно наконец-то посвятить время друг другу. Так что прочь хандру, страхи и угнетающие мысли!.. Сейчас, только надо позвонить отцу, удостовериться, что у них там все хорошо, а там уже можно и переключиться в романтический режим.

— Алло, пап, привет. Ну как вы там? Все в порядке?

— Да, нормально все. Отлично. Как раз на вечернюю рыбалку собираемся.

— Здорово. Владик как, хлопот тебе не доставляет? Ты уж извини, что я тебе все планы испортил…

— Та перестань. Какие у старика планы? Телик посмотреть да газету почитать? Это я и с внуком могу. Что, Катя-то твоя все не отвечает? В институте ее не было…

— Ну дома она работает, ничего страшного. Что еще у вас?

— Опять же слушатель есть. Покажу внуку свои новые стихи.

— Ну да, только…

— Что?

— Да нет, ничего. Веселитесь. Владик далеко? Я бы с ним перебросился парой слов.

— Что, соскучился уже? — хихикнул отец, и Зигунов от такой проницательности весь взъерошился, как сердитый пес. — Только он сейчас червей копать пошел. Хочешь, скажу ему, чтоб перезвонил, когда вернется?

— Червей? А, нет, не нужно. Я тогда попозже сам… или уже завтра, если вы на рыбалку собираетесь.

— Да, давай завтра уже. Мы еще думали перед сном почитать что-нибудь, я тут на книжный рынок ходил недавно, прикупил кое-что интересное. Владику понравится.

— Не сомневаюсь.

— Тебе тоже книжку купил. Без чтения нельзя, без него мозги плесневеют.

— Я помню. Ты мне с детства это талдычишь.

— А что? Правда же. Вот потому ты у меня такой умный и вырос. Майор уже…

— Ладно, пап. Мне бежать пора. Пока. Владу привет, и хорошо вам провести время. Я завтра позвоню.

— Давай-давай. Катюшу поцелуй от меня. Как только она тебя, дурака, терпит?

— Пока, папа.

Петр повесил трубку, кипя от раздражения. Вот всегда с отцом так: то «ты у меня умный», то «как она тебя, дурака, терпит». Какие-то взаимоисключающие параграфы постоянно. Без проблем биполярочку можно заработать, если на этом зацикливаться. Ну да ладно. Главное, что у них с Владиком все хорошо. И в той глухомани, где семейная дача, никто их не найдет. Наверное…

Интересно, что там отец за книжки накупил? Недостатков у него, может быть, и много, но хорошую литературу он выбирать умеет. Книги… Книги — сокровище. Только как-то уж очень много от них зла в последнее время. Хочется верить, что на сей раз все наконец-то кончено, но не верится. С Аброськиным что-то нечисто. Так, хватит. Сегодняшний вечер нужно посвятить Кате. Все остальное — забудь!

Вечер выдался на удивление теплый. У Петра даже появилась мысль пойти с женой погулять после ужина. Погода шикарная, а они уже сто лет не выбирались из квартиры вдвоем. Там, глядишь, свежий ветерок сдует все неурядицы и позволит провести приятный вечер. Без мыслей о работе, страхов и забот.

На глаза попался цветочный ларек. Не раздумывая, Зигунов купил букет белых роз — любимых Катиных цветов. Плевать, что дорого. Он слишком мало радости жене доставляет, чтоб жмотничать на таких мелочах. Настроение поднималось с каждым следующим шагом к дому. У подъезда Петр остановился и полез в портфель за ключами, зажав букет под мышкой. Ключи звякали где-то в недрах, но в руку никак не давались. Внезапно пальцы нащупали что-то мягкое и шелковистое. Ткань. Нахмурившись, майор потащил ее из портфеля и с удивлением уставился на ажурный носовой платок. Явно женский. Откуда он мог взяться у него в портфеле? Катя по ошибке положила ему свой? Да вряд ли, она знает, что он пользуется одноразовыми.

Мысли сменяли одна другую, и откуда-то из глубины под ребрами стала подниматься густая леденящая чернота. Зигунов уже знал, что этот платок не принадлежит жене. Его положила к нему в портфель чужая, безжалостная рука.

Когда майор вытаскивал из кобуры пистолет, букет белых роз упал на асфальт, но Петр этого не заметил. Судорожно сжимая рукоять, он бежал вверх по лестнице, повторяя только одно слово: Катя, Катя, Катя…

Дверь квартиры вроде бы была заперта. Но когда в замке щелкнул ключ, стало понятно, что она просто захлопнута. Тихо и очень осторожно приоткрыв створку, Зигунов переступил порог. Прислушался. В квартире царила тишина, за исключением тихой музыки, струящейся откуда-то из гостиной.

Петр сделал несколько шагов по коридору, включил свет. Все вещи, казалось, находятся на своих местах, никаких подозрительных несоответствий. Все как всегда. Туфли жены под вешалкой, плащ на крючке, значит, она должна быть дома.

— Катя, — позвал он. Ответа не последовало. Слыша, как звенит в ушах от напряжения, майор заглянул в кухню, туалет, ванную, чтоб убедиться, что там никого нет. Включил свет в гостиной — там тоже оказалось пусто.

— Катя, — еще раз позвал Зигунов жену.

Сердце барабанило с такой силой, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.

Музыка слышалась все отчетливее. Какая-то опера. Странно. Ни он, ни Катя не были особыми поклонниками… Ноутбук, из которого и доносилась мелодия, стоял на комоде прямо перед спальней.

— Катя! — в последний раз окликнул Петр, толкнув дверь.

И остановился на пороге, не в силах сделать больше ни единого движения.

Катя лежала, вернее, полусидела на кровати, как будто читая книгу. На ней была надета атласная снежно-белая ночная рубашка с кружевом. Очень красивая. В руках — толстый фолиант в темном переплете. И на первый взгляд все могло бы показаться невинным, если бы не огромные темные кровоподтеки на шее и струйка крови, засохшая в уголке рта.

— Катя… Катюша… — почти беззвучно выдохнул Петр. Он стоял на пороге, изо всех сил пытаясь войти в комнату, но не в состоянии заставить себя двигаться. Пока он здесь — еще есть надежда. Но когда он дотронется до нее — надежды больше не останется.

Титаническим усилием воли майор принудил мышцы слушаться. Он убрал пистолет в кобуру и внимательно осмотрел спальню. Отгородившись от ужаса годами следственной работы, мозг начал функционировать в штатном режиме. Зигунов отмечал мельчайшие детали, которые могут иметь значение, пытался сохранить в памяти картину убийства, чтобы затем разобрать и понять его смысл.

Убитая наряжена в ночнушку, словно собиралась лечь спать. Ждала мужа, читала. Что читала?

«Молииииилась ли ты на ночь, Дездееемона»? Внезапно вся картина сложилась сама собой. Наряженная ко сну женщина, держит в руках молитвослов, платок, подброшенный рукой коварного Яго… Оперу с очевиднейшей подсказкой можно было и не включать. Но убийца это сделал. Видно, считает Зигунова законченным быдлом. Значит, в этот раз «Отелло».

Продолжая блуждать взглядом где угодно, только бы не смотреть на тело жены, Петр повернулся спиной к спальне и достал телефон.

— Дежурный? Говорит майор Зигунов. Пришлите следственную группу ко мне домой. И сообщите Перемогину и полковнику Репнину. Пусть тоже приедут. Литературный маньяк убил мою жену.

Три последние слова Петр из себя буквально выдавил и сразу повесил трубку. Он наклонился, уперев руки в колени и слушал, как воздух со свистом вырывается из легких. В горле застрял ком, из-за которого дышать было практически невозможно. В висках барабанило, сердце заходилось неритмичной канонадой. Еще немного, и он грохнется в обморок. Вдох-выдох, вдох-выдох, вдох-выдох. Вроде полегчало.

Все так же не позволяя себе обернуться, майор пошел по квартире. Так, следов взлома нет. Значит, убитая либо знала убийцу, либо он смог придумать логичную причину, чтобы войти в дом. Слесарь какой-нибудь, например, мастер из ЖЭКа. Вариантов миллион.

Когда это могло быть? Они с Владиком ушли из дома утром. Катя еще оставалась — ей нужно было на работу только к третьей паре. Аброськин тогда был еще на свободе. И на десять минут опоздал — должен был прийти в читальный зал к десяти, а пришел в десять десять. Молитвослов опять же. В принципе, совпадает — он же воцерковленный. К тому же они с Катей знакомы были — она ведь его рекомендовала на работу, после того, как Зигунов сам ее и попросил… Так, стоп! Не туда повернули. Самобичивание — потом… Дышим. Хорошо. Короче, Аброськин мог. Придумать причину, чтоб она его впустила, не проблема. Он далеко не дурак. Начитанный… Может, он ей даже писал-звонил? Придумал какую-нибудь очередную слезливую историю, как ему, инвалиду, жить тяжело на свете. А Катя, добрая душа, ему и поверила. Задушить опытный палач слабую женщину сгибом локтя мог запросто.

Внутри Петра заклокотала ярость такой силы, что ему даже пришлось остановиться посреди коридора. Убью гниду! Разорву на мелкие куски! Черт! Его же от дела отстранят как причастного. Он теперь свидетель по делу. Хрена лысого он до Аброськина при таком раскладе доберется. Дерьмо! Что делать? Что делать? Так, надо проверить телефон жены. Теперь-то уже можно, у него железное оправдание — она мертвая. Ха-ха-ха…

Зигунов о всей силы треснул кулаком в стену, чтоб остановить истерику. Сработало. От боли в глазах потемнело, но зато она перекрыла все другие ощущения и эмоции. Спокойно. Где Катин телефон? Он заметался по квартире, как раненый зверь по клетке. Рука адски болела, и это было прекрасно, потому что хорошо отвлекало от всяких других мыслей. Наконец телефон обнаружился на холодильнике в кухне. Петр стал лихорадочно пролистывать эсэмэски, но в них не было ничего интересного. Все только по работе: переносы лекций, конкурсы, олимпиады, семинары, форумы. Даже если какой-то компромат когда-то и был, Катя все предусмотрительно стерла. С таким-то мужем, тем более… Так, но если не телефон, то можно посмотреть в ноутбуке.

Блин, отпечатки!.. Хотя он все равно уже грохнул по клавиатуре пятерней. Вряд ли теперь с нее можно что-то снять. Да и… Простите, коллеги, в общем. Петр взял ноут, поставил на стол, а когда экран засветился, увидел, что открыта страница форума ЛИТО пединститута. И не просто страница, а с размещенным сочинением Владика. Похоже, Катя правила его, чтоб отправить на конкурс. Мухлевщица. Исправления и курсор остановились перед фразой «Могу ли я пережить боль моего прадеда?». Господи, а ведь Владик вполне мог, но чудом избежал этого… а Катя…

Сделав над собой усилие, Зигунов стал смотреть комментарии под сочинением. Он был всего один. Юзер под ником Унтервегер написал: «КАК ВСЕГДА БЛЕСТЯЩЕ, МОЯ УМНИЦА. НО МОЖНО ЧУТЬ РАЗВИТЬ ВТОРОЙ АБЗАЦ — «МОГУ ЛИ Я ПРЕДСТАВИТЬ СТРАДАНИЯ ФРОНТОВИКА?» МОЛОДЕЦ, Я УВЕРЕН, ЧТО ВОЗЬМЕМ ГОРОД»!

Что за Унтервегер? Петр открыл его профиль и начал методично просматривать сообщения и темы. Следственная группа должна была уже вот-вот прибыть. Но несколько минут в запасе еще было.

Тааак. Тема «9 Мая». В ней сочинения наподобие того, что и Владик написал. Тема «8 Марта». Тоже куча сочинений. Тема «Мой внутренний голос». В теме всего одно сочинение. Эссе «Мое первое убийство». Нахмурившись, майор стал читать:

Своего первого я убил, когда мне было лет двенадцать.

Было это так. Конечно, в те годы я еще не успел поставить перед собой важные задачи, так что руководила мной страсть. Любовью это назвать тоже было нельзя — настоящую любовь я познал тоже позже, это была страсть, правда, тоже чистая, идеальная и безответная.

Страсть, почерпнутая из книг, из букв, и ими же обернувшаяся, и в них же и ушедшая.

Она, моя чистая и безответная любовь, возвращается домой со школы, а я иду за ней, как бы случайно, но на самом деле не совсем, она меня не видит, а я-то вижу все, незаметный преданный рыцарь

и когда она проходит через заросли мимо заброшенной стройки

а в кармане куртки у меня нож, перочинный, большой охотничий, отцовский я побоялся взять

пока.

Да, перочинный тонковат, и, конечно, лезвие шириной с карандаш, но я знаю, что делать.

Знаю, что делать:

и когда из-за густых кустов выходят двое, тоже мальчишек, чуть постарше меня, один преграждает ей дорогу, другой пытается схватить сзади а я уже подлетаю, на ходу раскрывая свой нож, и с размаху

вонзаю

вонзаю ВОНЗАЮ!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

ему под ухо

чвак чвак чвак

главное — резко вынуть ножик, чтобы он не завяз в мясе, и бить, бить, бить

из дыры извергается фонтан крови

она мягко падает на землю, потеряла сознание.

А второй — ну, конечно, я знаю этого упыря, это та сука, которая докапывалась меня в раздевалке и шапку на глаза надвигала, и я бью его ножом прямо в открытый рот, и нож превращается в огромную жуткую торпеду, которая разрывает его в клочья, так что все вокруг в крови.

И из рук моих вылетают фонтаны огня как фейерверки, рассыпаются искрами, звездочками и водоворотами пламени, сжигают трусов и подлецов, ничего от них не остается.

НИЧЕГО!

НИЧЕГО!

А она цела, конечно, просто сильно испугалась

и я, потрогав трепещущую жилку под подбородком, увидев, что она дышит и приходит в себя, складываю нож и удаляюсь

весь дрожа от восторга и возбуждения. Она не должна знать своего спасителя.

Как сладко было мечтать тогда в то невинное время.

Тогда я еще не понимал, от чего я больше всего получаю удовольствие в своих мечтаниях. От того ли, что спас свою любимую, или от того, что кромсал чужую плоть, лишал жизни другое существо. Конечно, все это было неважно.

Дочитав до конца, Зигунов почувствовал, как у него похолодели руки. Такое не мог написать обычный человек. Это эссе явно было не просто болезненной фантазией. В нем чувствовалась реальность.

Аброськин мог писать здесь? Вряд ли, хотя… Какого числа размещено эссе? Январь прошлого года. В то время Аброськин был еще в ДНР. Значит, почти сто процентов — это другой человек.

Петр лихорадочно стал открывать темы Унтервегера.

УНТЕРВЕГЕР. 1 октября.

Главное — это…

Никому и дела нет до меня, а если кто и выглянет из окна — только плюнет, что за маленький, гаденький человечек портит нам картину вселенского потопа?

Маленький. Ничтожный даже. Может быть, я и выгляжу так со стороны. Идет себе куда-то, спешит по своим ничтожным делам.

Но я не только раб и червь.

Я еще и Царь!

Есть у меня Тайны Великие. Тайны величайшие! Вы даже не знаете и не догадываетесь какие, и не уместятся они в вашем разуме и в разуме тысяч таких, как вы! И с этими тайнами я богаче и сильнее вас и всех ваших мужчин в миллион раз.

Вы не подумайте что моя тайна — это огромный топор, который висит у меня под мышкой. Топор и топор, который, перемазанный кровью и с прилипшими волосами, завернутый в пакет, через сорок минут, по моим подсчетам, окажется в реке.

Или что все думают, например, что сейчас я нахожусь на работе, разбираю склад, а я на самом деле подхожу к подъезду, с козырька которого водопадом стекают дождевые потоки.

Или то, что я ненавижу этот мир, этих людей, этот дождь, ненужные, бесполезные, не умеющие думать, не умеющие читать, не умеющие понимать ничего, и достойные только быть вымаранными из этой книги жизни этим самым топором. Что написано пером — не вырубишь топором. А вы, люди, машины и дома — даже не написаны!

Нет.

И это не тайна.

Мои три Тайны великие и ужасные. И начну, пожалуй, с третьей, самой безобидной. Я уже сказал, и если вы внимательно читаете мои экзистенции, то уже все поняли: я писатель и пишу книгу. Учусь делать это правильно, занимаюсь с мастером и хожу в литературное объединение, где оттачиваю свое мастерство с другими начинающими писателями.

Сейчас я работаю над серьезным произведением. Великим, можно сказать. Там будет смесь криминальной психологии, современного классического детектива, а то, что вы сейчас читаете, — это можно назвать чем-то вроде мемуаров, с которыми всем будет интересно ознакомиться после того, как я закончу работу и повешусь на одном из стеллажей.

Но это будет чуть позже.

А сейчас я стою у двери в подъезд. ЕГО подъезд. Мне осталось только протянуть руку и набрать несколько цифр на кодовом замке. Но я медлю. Почему? Почему я медлю? Испугался? Передумал? Или, может, перед решающим шагом, на который толкает меня сила, о которой легко «догадывается» читатель, я начинаю сомневаться, колеблюсь, дрожу от страха? Ха-ха! Не смешите меня. Вы и понятия не имеете, что движет моей рукой, что вдохновляет меня, толкает сюжет вперед. Поверьте, такая банальщина, как месть, злость, обида, зависть или вожделение, не имеют надо мной власти. Мне чужды все эти эфемерные выдумки, которыми люди привыкли оправдывать свои поступки. Зачем? Зачем эти рюши и ламбрекены, когда у меня есть ясное видение перспективы? У меня есть цель и план ее достижения. Эмоции? Переживания? Тьху! Мусор, тлен, ненужная мишура.

Плохо. Плохо. Слишком много слов, слишком много запятых. Все должно быть проще. Текст обязан быть красивым, увлекательным, но он не должен отвлекать от главного — от сюжета и героев. А я, похоже, отвлекся.

Эх, как же все-таки слаба и несовершенна человеческая природа. И вот, казалось бы, мнишь себя величайшим творением Вселенной, а на деле ты не кто иной, как впопыхах спутанный клубок из страхов и обрывков воспоминаний. Что ты есть, человек? Что Я есть?

Я задаюсь этим вопросом снова и снова. Особенно теперь, когда решающий поворот моей жизни все ближе. Нет, мне не страшно — я в предвкушении. С каждым шагом, который вел меня к этому дому, перед которым я стою теперь в бездействии, во мне нарастало ощущение уверенности, правильности и, — что греха таить? — праведности того, что я решил сделать. Никто до меня и, думаю, никто после меня не отважится на подобный экзерсис. Нет, я не тешу себя высокомерной мыслью об уникальности своего взгляда на вещи или возможной славе непонятого гения. Моему герою это не нужно. Его — меня — мучает совсем другой вопрос. Гораздо более масштабный и сложный.

Люди, мажущие по мне равнодушным взглядом из-за мутных стекол машин и домов, не видят во мне ничего. Человек, живая душа, личность, природный феномен для них лишь пустое место, нечто в разы меньшее, чем червяк или пыль на ботинке. И по-своему они правы, потому что и для меня все эти серые статисты — только фон полотна, на котором я собираюсь написать свой шедевр. Но уж они-то, если подойти к каждому и спросить: считаешь ли ты себя пустым местом? — точно ответят «нет». Еще и оскорбятся. А как же! Какой-то незнакомый урод позволил себе подобное хамство. Только вот правдой ли будет такой безапелляционный и тупой в своей простоте ответ? Соответствует ли он истине, объективной реальности, настоящей картине мира? Совсем не обязательно.

Задумайтесь над этим. Задумайтесь, как я — глубоко и всесторонне. И тогда, возможно, вы придете к такому же решению, которое для меня стало лучом, озарившим кромешную тьму непонимания.

Сейчас я открою эту дверь — самую обычную, — поднимусь на третий этаж и… отдерну занавес, скрывающий правду обо мне, моем герое и, возможно, о тебе тоже, мой любознательный читатель.

УНТЕРВЕГЕР. 6 сентября.

В дешевеньком триллере в этот момент у персонажа, который мог бы быть мной, наверное, подрагивали бы руки. Холодок возбуждения ползал бы по позвоночнику, сосало бы под ложечкой. Или еще что, такое же натужное и бесполезное. Но это все глупость, вранье, тлен. Вам только кажется, что так должно быть, что человек, наступающий на порог судьбы своей, непременно должен трястись и пускать слюну, аки безмозглая дрожащая тварь. Нет, мой герой не таков. Совсем не таков.

Мне нечего бояться, я-то ответ уже знаю. Да-да-да. Не ожидали? А все потому, что вы, как и весь остальной человеческий материал, по привычке меряете мир пресловутым костылем эмоций. Ведь он такой привычный и, кажется, понятный. Дудки! Это чистой воды ложь, которой люди привыкли прикрывать свои глупости, свое плесневелое, не способное на поступок нутрецо… Но я уже это говорил, да?

УНТЕРВЕГЕР. 12 марта.

Я не такой. Я не один из вас. Я не тащусь вслед за человеческим стадом. И вам придется это осознать. На собственной шкуре. Хе-хе. Вам придется понять и признать, что на свете есть личности-титаны, особенные и гениальные. А есть такие, как вы, — всего лишь материал для великих, не более.

Я начну свой учебный курс, свое пособие для просветления душ прямо сейчас. И оно не будет написано или напечатано — до людей не доходят такие послания. Нет. Мое произведение будет донесено так, чтобы — черт возьми!!! — было понятно каждому. А лучше всего человек понимает, когда ему становится больно. Я дам вам столько боли, чтобы дошло даже до самого тупого, самого ограниченного и нерадивого свидетеля! Вы будете корчиться, стонать и извиваться в попытках избежать правды. Но я не позволю! Я буду тыкать вас в нее носом до тех пор, пока вы не захлебнетесь собственной кровью и не признаете мою правоту! Потому что я прав!!! Потому что я знаю ответ на тот самый вопрос! А вы — нет. Пока — нет.

Когда в дверь позвонили, Зигунов вздрогнул так сильно, что чуть не сбил ноутбук на пол. Видимо, приехала следственная группа. Идя из гостиной в коридор, он набрал знакомый номер и, услышав ответ с той стороны, быстро с нажимом произнес:

— Папа, вы уже дома? Хорошо. И не выходите. Заряди винтовку. Сидите, не высовывайтесь. Вы в опасности. Я постараюсь скоро приехать.

Глава 26

Решил наговаривать свои мысли на диктофон. А то когда ведешь машину, писать возможности нет, в голову же приходит столько идей, что нужно их фиксировать. В последнее время я вообще очень много думаю. Размышляю, разбираю то, что уже сделано, и то, что только еще предстоит. Даже и не предполагал, что выйдет такая захватывающая история. Впрочем, нужно отдать должное героям. В особенности одному. Он привнес в произведение столько неожиданных поворотов и новых идей, что я почти готов назвать его соавтором. Но нет. Он еще не дозрел. Еще недотягивает до такого почетного титула. Он не до конца понял и прочувствовал всю важность моей миссии. Не присоединился к ней душой. Тем не менее все возможно. И это будет еще интереснее. Возможно, даже станет нашим творческим поединком. Хотелось бы.

Это повествование идет к финалу и скоро все будет кончено. Так или иначе, я завершу свое полотно, а он… Ну, если захочет, он сможет оставить в нем свой след. Если нет… Что ж. Значит, следующий акт станет последним и для него.

Да, финал близок. И это радует и огорчает одновременно. Хочется, чтобы сюжеты ветвились, развивались и никогда не заканчивались, затягивая в свои сети автора и читателя. Даря новые впечатления, переживания, наделяя новыми смыслами простые события. Но увы. Каждая история, каждая книга конечна. И глупо предполагать, что у автора хватит воображения, свежести взгляда и смелости держать свои творения, что называется, «в тонусе». Наполнять их увлекающими читателя поворотами сюжета, героями, подтекстом. Только идиоты продолжают писать до старческого маразма, графоманить и исписываться, как какой-нибудь отъехавший Прилепин или Акунин. И это невероятно прискорбно… Как жаль, что двое таких интересных и самобытных в начале своей карьеры авторов превратились в зловонный компост. Отложи они перо еще десять книг назад, остались бы в памяти поклонников корифеями, а сейчас…

Я подобной ошибки не допущу. И хотя душа требует продолжения, жаждет следующих и следующих перипетий, я знаю, где до́лжно остановиться. Точка, поставленная в правильном месте, порой и становится тем катарсисом, которого так жаждет истинный ценитель искусства. Как творец, так и созерцатель (читатель или зритель — неважно). За этой точкой вполне может остаться недосказанность, загадка, которая произведет куда большее впечатление, чем непоколебимый в своей окончательности финал. Они могут стать тем самым изумительным послевкусием, которое хочется смаковать снова и снова. Будто глоток прекрасного выдержанного вина, омывающего небо и дарящего не только чудесный вкус, но вместе с ним изысканный цвет и богатый аромат. Целая гамма впечатлений, где одно дополняет другое и не мыслится друг без друга. Ах, как бы мне хотелось окунуться во все это снова. Пройти весь путь с самого начала, чтобы вновь пережить этот душевный трепет рождения нового произведения. Каждой сцены, каждого героя.

Но финал близок. И я поставлю точку. Я смогу. Ибо завершить на самой высокой ноте — это тоже талант. И, возможно, даже куда более ценный, чем создать сам шедевр.

Мой последний перформанс, заключительный акт, последнее сказание будет именно сейчас. Финальная сцена оборудована сравнительно недалеко. Сначала доеду до Кузнецка, оттуда отправлюсь прямиком на дачу Зигуновых. Сергей Аркадьевич, отец моего героя, и Владик, его сын скрываются там. От меня. Скрываются. Ха-ха. Курам на смех такое тайное убежище. Петр Сергеевич пытался спрятать своего сына, отослал к деду, глупо предполагая, что я его там не найду. До чего же человеческое скудоумие временами бывает беспросветно. Больно смотреть, ей-богу, на эти потуги. Но можно сделать небольшую скидку — майор же свято верит, что имеет дело с обыкновенным человеком. В крайнем случае с сумасшедшим. Откуда ему знать, с кем на самом деле он связался? Автор — это почти бог, дружочек. Именно он — Я! — решаю, что, где и когда будут делать герои. Им же остается только следовать моему замыслу. И ты БУДЕШЬ ему следовать, хочешь ты того или нет.

Думаешь, тебе удалось нарушить мои планы, когда сцена с «Военной тайной» не удалась? Нет. С твоей помощью Провидение лишь указало мне верный путь. «Военная тайна» с банальным кирпичом была слишком простой, слишком избитой и пошлой. Я могу лучше! И теперь сцена будет куда эффектней. Поверь, она станет идеальным завершением моего произведения!

Помнишь:

Отец Мальчиша подошел к стене, снял винтовку, закинул сумку и надел патронташ.

— Что же, — говорит старшему сыну, — я рожь густо сеял — видно, убирать тебе много придется. Что же, — говорит он Мальчишу, — я жизнь круто прожил, и пожить за меня спокойно, видно, тебе, Мальчиш, придется.

Так сказал он, крепко поцеловал Мальчиша и ушел. А много ему расцеловываться некогда было, потому что теперь уже всем и видно и слышно было, как гудят за лугами взрывы и горят за горами зори от зарева дымных пожаров…

* * *

Ушел отец Мальчиша — воевать за правду, оставил его одного. А опасность все ближе… И тогда только видит Мальчиш, что вышел из ворот один старый дед во сто лет. Хотел дед винтовку поднять, да такой он старый, что не поднимет. Хотел дед саблю нацепить, да такой он слабый, что не нацепит. Сел тогда дед на завалинку, опустил голову и заплакал.

Очень кстати, что Зигунов решил привлечь к происходящему своего отца, а то пришлось бы искать и вплетать в сюжет какого-то другого деда, и это могло бы создать некоторые неудобства. Но ура, судьба снова благоволит Автору, тем самым подтверждая, что я на правильном пути. Знаете, как говорят: пустячок, а приятно. И с каждым шагом я все больше убеждаюсь, что мое творение — это воплощение божественного замысла. Оно — неотъемлемая часть бытия.

Вот и старый дед нашелся нежданно-негаданно. Я уж позабочусь, чтобы он поплакал как следует. Сергей Аркадьевич будет плакать много. Очень много. Правда, в источнике не сказано, что с ним случилось в итоге: умер ли, выжил ли, остался ли цел или получил какие-то повреждения… Но это даже и к лучшему — оставим финал его истории открытым. На усмотрение читателя. Чем закончится история старого деда, будем выяснять все вместе, по ходу развития событий. Как срастется. Вполне возможно, что он и выживет — я не против. Будет себе сидеть на завалинке и оплакивать сына и внука. По-моему, очень сильный момент. Может, именно на нем я и остановлюсь в конечном итоге. Поглядим.

А что же мальчик? Как сложится судьба Владика-Кибальчиша? Ну здесь все куда более прозрачно. Гайдар некогда уже сказал, как заканчивают Кибальчиши. Они заканчивают Героями. Да, именно так, с большой буквы.

Сделайте же, буржуины, этому скрытному Мальчишу-Кибальчишу самую страшную Муку, какая только есть на свете, и выпытайте от него Военную Тайну, потому что не будет нам ни житья, ни покоя без этой важной Тайны.

И погиб Мальчиш-Кибальчиш…

Мой Кибальчиш будет гореть так же ярко! Он погибнет под нестерпимыми пытками и войдет в историю немеркнущим символом. Символом куда более сильным и впечатляющим, чем даже созданный классиком. Его смерть станет катализатором для такого катарсиса, какого двадцать первый век еще не видел. Я создам нового Прометея!

А Мальчиша-Кибальчиша схоронили на зеленом бугре у Синей Реки. И поставили над могилой большой красный флаг.

Плывут пароходы — привет Мальчишу!

Пролетают летчики — привет Мальчишу!

Пробегут паровозы — привет Мальчишу!

А пройдут пионеры — салют Мальчишу!

Салют!

Благодаря мне история семейства Зигуновых станет настоящим шедевром!

Так, улица Большая Барковая, дом восемнадцать. Я на месте. Что ж, приступим. Салют Мальчишу!

Глава 27

Петр ехал в Кузнецк, не вполне еще понимая, что случилось и что будет дальше. Огромные синяки на Катиной шее. Струйка крови изо рта. Ночнушка. Ледяной холод тела, к которому он прикоснулся, уже когда приехали криминалисты… Все это никак не складывалось в единую картину. Катя умерла. Ее убили. Он повторял себе это снова и снова, но слова проходили сквозь сознание, будто сквозь воду. Не задерживаясь. Они уходили в никуда, не позволяя ужасу и горю смести Зигунова в пропасть.

Его ждут сын и отец. Его ждут. Он нужен. Катя… Опергруппа работает. Ребята знают, что делать. Лепнин проследит. И Святой Георгий тоже. Об этом можно не беспокоиться. Сейчас важно только одно — Владик. Раз уж убийца взялся за его, Петра, семью, следующая цель очевидна. Нужно скорее доехать до Кузнецка.

Спецы во главе с москвичами приехали на квартиру Зигуновых очень быстро. Майор оставил входную дверь открытой и сидел на кухне, перелистывая рабочие записки жены, которые она по старинке вела на страницах школьной тетрадки в клеточку. Лицо у него было бледное и отсутствующее.

— Петр Сергеевич, — позвал Перемогин, остановившись в дверном проеме. Он будто просил разрешения войти. Лицо психолога выражало сочувствие. Понятно, зачем он это делал — чтобы не форсировать эмоциональное состояние пострадавшего, но Зигунов в ответ только скрипнул зубами. — Вы сможете со мной поговорить?

— Позвольте, Валерий Всеволодович, — прогудел из-за спины московского специалиста знакомый голос. Петр поднял голову и с недоверием посмотрел на дверной проем. Психиатр отступил, а на его месте появилась широкоплечая кряжистая фигура, знакомая уже не первый десяток лет.

— Ну как ты, майор? — без обиняков спросил полковник Дидиченко, переступил порог и подошел к Зигунову вплотную. — Ты держись.

— Я держусь, Георгий Иванович. Спасибо, что приехали.

— Брось. Что ты мне тут расшаркиваешься? Встань-ка.

Петр с недоумением на лице поднялся с табуретки и тут же угодил в медвежьи объятья. Святой Георгий обнял его с такой силой, что аж ребра захрустели. Ему было многое известно о непростых отношениях между Петром и Катей. Не то чтоб полковник лез в дела подчиненных, но если они сказывались на их работе… А не притащить семейные дрязги в Управление под силу, вероятно, только роботу. Да и по характеру начальник Управления был таким человеком, с которым хотелось поделиться своими проблемами, попросить совета. В общем, так и выходило, что Дидиченко знал о подчиненных почти все, включая их личные перипетии. И сейчас он хорошо понимал, что творится с Зигуновым.

— Не смей раскисать, Петр, слышишь? — тихо проговорил он. — Ты нам нужен. Мы найдем этого сукина сына. Я тебе обещаю — найдем. Но для этого ты должен быть сильным.

Полковник разжал руки, и Зигунов остался стоять.

— Что вы со мной, как с маленьким, говорите? — попробовал возмутиться он, хотя у самого слезы начали щипать глаза.

Дидиченко похлопал его по плечу и сделал вид, что ничего не заметил:

— Ничего-ничего, потерпи. Я уже слишком старый и черствый, чтобы правильные слова подыскивать. Не обессудь. Сейчас извини, но я не позволю тебе горевать. Поплачем потом, сынок, когда поймаем этого негодяя.

— Значит, вы меня от расследования не отстраните?

Повисла секундная пауза. Святой Георгий пожевал губами и медленно произнес, явно раздумывая и подбирая слова:

— Сделаем так. Ты пару дней отдохнешь…

— Нет, я могу…

— Я сказал, отдохнешь пару дней. Поговори с сыном. Сходи к нашему психологу. Приди в себя чуток. А там я уже соображу, как быть дальше.

— Есть, товарищ полковник, — с демонстративной покорностью произнес Зигунов.

— Обиделся? Ничего, это на пользу. В такую минуту все на пользу, что занимает голову. Я сейчас пришлю к тебе Перемогина и Родионова — ты с ним не работал, но он толковый спец… Твоих ребят я решил пока не подключать, подумал, с чужими тебе попроще будет.

— Спасибо.

— А заодно они тебе меньше поблажек будут делать, снимая показания. Нам сейчас все важно… Ну ты понимаешь…

— Угу.

Когда полковник вышел из кухни, Зигунов снова сел. После объятий Дидиченко ребра все еще побаливали, но на душе стало как-то полегче.

Показания с Петра сняли довольно быстро. Было видно, что коллеги не хотят особо его мурыжить. Да и он сам старался отвечать как можно более полно и ничего не упускать. Майор акцентировал внимание на литературных поделках Унтервегера, показал его переписку с Катей, комментарии на форуме пединститута. Все это так увлекло в какой-то момент, что Зигунов даже ненадолго забыл, убийство кого именно они расследуют. Правда, долго это помутнение не продлилось. Когда все улики, на которые он указал, криминалисты упаковали и забрали для дальнейших исследований, подошел полковник Лепнин.

— Петр, — заговорил он в своей обычной спокойной манере, но в голосе все-таки чувствовалось некоторое напряжение, — вам есть где пожить несколько дней? Я хотел бы опечатать квартиру ненадолго, пока мы не закончим работу. Да и вам, наверное…

— Да, — перебил Петр, не желая дослушивать москвича до конца, — я поеду к отцу на дачу. В Кузнецк. Полковник отправил меня в отгул на пару дней. И Владик… в смысле сын, сейчас тоже там, так что…

— Хорошо. Но будьте на связи.

— Само собой.

— Может, выделить вам кого-то в сопровождение? — Владимир Петрович пытливо посмотрел на майора. — Вам, наверное, за руль…

— Нет. Спасибо. Я сам.

— Ладно. Тогда до встречи.

Когда Зигунов рухнул на сиденье водителя, он почувствовал, как чудовищно устал за последние часы. К горлу подкатил такой огромный сухой ком, что невозможно было ни вдохнуть, ни выдохнуть. Сердце колотилось, руки на руле дрожали. Минут десять Петр просидел в машине, не в силах двинуться. Его трясло. Вместо легких, казалось, зияет дыра таких размеров, что туда может рухнуть весь окружающий мир. Хотелось выть в голос, рыдать и биться головой об стены. Но не было ни сил, ни слез. Единственная мысль, которая удерживала на поверхности и не давала сорваться в истерику, — Владик. Теперь матери у него нет, и отец остался единственной опорой. Ответственность за сына держала Зигунова за горло и помогала выплыть, глотнуть воздуха, прийти в себя.

Владик в опасности. Нужно ехать. Нужно торопиться. Маньяк рядом. Он не будет ждать, он постарается ударить поскорее. Как это предотвратить? Как уберечь сына и отца от убийцы?

Майор набрал полную грудь воздуха и задержал, пока ребра не начало ломить. Затем он с силой выдохнул, достал из кармана телефон и набрал номер. Автоответчик предложил оставить сообщение. Вот зараза! Ладно. Тогда есть другой путь. Он выбрал из списка контактов номер Кузнецкого РОВД.

— Говорит майор Зигунов из областного Управления. Соедините меня с капитаном Семичастновым… — В трубке послышались щелчки, а через минуту раздался знакомый хрипловатый голос:

— Семичастнов на проводе.

— Привет, Андрей. Не смог тебе дозвониться на мобильный…

— А, черт! Забыл его с автоответчика снять. Мне тут названивает один деятель…

— Да не страшно, — перебил майор. Сил слушать о чужих проблемах сейчас просто не было. — У меня к тебе просьба есть…

С капитаном они познакомились лет семь назад, когда вели одно дело в области. С тех пор поддерживали приятельские отношения, помогали по работе, если была необходимость, иногда встречались за стаканчиком — поделиться новостями и просто потрепаться за жизнь. Семичастнов не был гениальным сыщиком, но свою работу делал скрупулезно и всегда был готов подставить плечо. А это временами оказывалось куда важнее озарений, эксцентричных экивоков и всяких других киношных штампов.

Зигунов в нескольких фразах обрисовал ситуацию и попросил:

— Отправь, пожалуйста, к дому отца пару нормальных ребят. Есть такая возможность?

— Конечно. Какие разговоры. Сейчас снаряжу молодцов, через десять минут будут на месте. Не переживай.

— Спасибо.

Телефон на секунду замолчал, а затем из динамика прозвучал тяжелый вздох:

— Я тут, если что, ты же знаешь, да?

— Знаю, Андрюха.

— Ну, давай тогда.

— Давай.

Убрав телефон обратно в карман, Зигунов повернул ключ зажигания и нажал на газ. Машина покатила по темным улицам города.

Ехать было сравнительно недалеко. По меркам обычной жизни. Час, может, немного больше. Но в сложившейся ситуации это время казалось майору почти вечностью. За час могло произойти что угодно. Могло и не произойти, но воображение с настойчивостью шизофреника подсовывало сценарии один хуже другого. И мертвые тела отца и сына были в них еще не самым плохим. Чтобы отогнать от себя неудержимо подступающую панику, Петр постарался сосредоточиться на фактах. Думать о деле — значит не думать о чем-то другом. Этот девиз не раз спасал его от зацикливания на каких-нибудь жизненных переживаниях. На тех же ссорах с Катей. Зигунов отдавал себе отчет, что временами перегибает палку со своими подозрениями, но ничего не мог поделать — они лезли буквально ото всюду. Любая мелочь наталкивала на возможные варианты измены жены. И сколько она ни пыталась его убедить в обратном, это ничего не меняло. Но он старался. Видит бог, он старался изо всех сил. И «думать о деле» отчасти помогало. В противном случае они, наверное, уже разошлись бы с Катей давным-давно. Или он, как тот самый Отелло, которого процитировал маньяк, убил бы ее, а затем… А что затем? Убился бы сам? Или бросился в бега, оставив сына на произвол судьбы?

Изредка, когда скандалы с Катей были особо напряженными, Зигунов как будто выпадал из реальности. Когда он успокаивался, то не помнил какой-то части событий. Что именно он говорил или делал в момент ссоры. Он, конечно, ни разу не навредил жене. Даже не попытался, но кто даст гарантию, что эти «выключения» в какой-то момент не приобрели более серьезный характер? Все ведь возможно. Психика человека — субстанция тонкая, малоизученная. Вон тот же Унтервегер, вполне возможно, не в себе был, когда… Ну да. Почему бы и нет? Чем он — Петр Сергеевич Зигунов — плохой подозреваемый? Очень даже хороший. И предпосылок для «литературности» хоть отбавляй.

С детства он любил читать, читал запоем. После того как стал начальником отдела, времени, безусловно, на это уже оставалось мало, но все равно. Время находилось. Катя вечно его ругала, что он в туалете часами сидит. А как не сидеть, если там можно было с книгой отвлечься от всего на свете и погрузиться в миры, которые живут такой полной и насыщенной жизнью. Где все по-другому, не так, как у тебя. Где люди иначе думают и чувствуют… или наоборот — думают и чувствуют в точности как ты! Разделяют твои переживания и тревоги.

Книги были параллельной реальностью, которая спасала от повседневности, обид и горестей, да и от самого себя тоже. Читая, погружаясь в эту другую жизнь, можно было не следить за собой и быть таким, какой ты на самом деле.

В юности Петр даже пробовал писать что-то свое. Выходило плохо. В итоге он бросил эту затею и пошел учиться в школу милиции. Однако свои литературные экзерсисы так окончательно и не забросил — пописывал иногда заметки. В основном для себя, но иногда давал почитать отцу. Тот относился к произведениям сына максимально лояльно, даже считал, что у Петра есть большое литературное будущее. Впрочем, он так считал и в отношении своих стихов, которые, конечно, никуда не годились. «Бросай ты эту милицию, — повторял Сергей Аркадьевич всякий раз, как Зигунов-младший приезжал к нему в гости и поблизости не было Кати. — Зачем тебе так же, как я всю жизнь, руками дерьмо перебирать? Иди в писатели».

Может, вся это окололитературная каша, которая крутилась всю жизнь вокруг Петра, в конечном итоге и привела к тому, что на свет вылезло его альтер эго? Полицейский Джекил и писатель Хайд.

Стоп! Но тогда надо принять и тот факт, что он взял ник «Унтервегер» — фамилию серийного убийцы, международного преступника и расхайпленного журналиста. Он, Петр Зигунов, решил назваться именем Венского душителя, Джека-поэта? И переписывался с Катей на форуме? Если согласиться с этим абсурдом, то встает закономерный вопрос: а куда он тогда едет? Ведь если с головой швах, значит, он легко может застрелить Владика и отца, как до этого задушил любимую жену? Вот уж вряд ли. Нет, это все подгоны слишком разгулявшегося воображения. Называется, почувствуй себя Раскольниковым.

Только тем, который ПРИДУМАЛ себе убийства и теперь себя за них поедает с потрохами. Да уж, дружочек, тебе точно нужно сходить к психологу. Святой Георгий прав. Разве подобная галиматья может образоваться в голове здорового человека? Конечно, нет. Но я не настолько псих, чтобы пропустить мимо раздвоение личности, при котором можно кого-то убить и забыть об этом. В конце концов, я опер с немаленьким стажем. Выдыхай, бобер. Тебе еще понадобятся твои мозги, чтобы решать реальные, а не придуманные задачи.

Зигунов посмотрел на часы. Прошло сорок пять минут. Не хотелось показаться подорванной истеричкой, но беспокойство не отпускало, так что он снова набрал номер Семичастного. На этот раз тот ответил сам:

— Все в порядке, Петр. Не дергайся. Двое толковых ребят на месте. Ведут наблюдение. Все время держим связь. Так что все под контролем, мышь не проскочит.

— Отлично. Спасибо еще раз.

Вскоре машина свернула на знакомую улицу, и Петр осмотрелся. Уазик наблюдателей из РОВД стоял неподалеку от ворот у дома отца. Подъехав ближе, майор увидел двух пэпээсников в форме. Рядом с их машиной стоял старенький «Форд». У Сергея Аркадьевича машины не было.

Зигунов мигнул наблюдателям фарами, остановился и вышел.

— Зигунов, — показал он свое удостоверение. — Как обстановка?

— Все тихо, товарищ майор.

— А «Форд»?

— Он уже стоял, когда мы подъехали. Мы выяснили, все в порядке — это ваш…

Дослушивать Петр не стал. Он рванул к даче изо всех сил. Калитка оказалась незапертой, хотя отец всегда закрывал ее на ночь. Все больше приходя в ужас, Зигунов бежал, не различая ничего вокруг. Преодолев в три гигантских прыжка тропинку к дому, он ворвался внутрь, сжимая в руке пистолет.

Дача была тихой и темной, только со стороны веранды слышались тихие голоса и просачивался свет из-за прикрытой двери. Не задерживаясь, Петр побежал туда и распахнул дверь.

На веранде был накрыт большой обеденный стол. Белая, вязанная крючком скатерть, оставшаяся еще от бабушки. На ней тарелки с закусками, графинчик с самогоном, большая салатница. А рядом стопки книг, какие-то рукописи… Владик сидел за столом, болтая ногами, и ковырялся в тарелке. Зигунов-старший листал какую-то подшивку потрепанных листов. А в центре стола, прямо напротив двери сидел…

— О, Петя, — удивленно заулыбался отец. — Какими судьбами? Мы тебя не ждали. Заходи-заходи. А у нас тут как раз небольшой сабантуй.

И только сейчас Сергей Аркадьевич заметил, что в руке у сына оружие.

— А что…

— Помолчи, папа, — скомандовал тот, не сводя глаз с гостя. — Добрый вечер, Денис Иннокентьевич.

В центре стола, прямо напротив двери сидел Денис Иннокентьевич Никишин, заместитель библиотекаря и ведущий кружка ЛИТО.

Глава 28

— Ты чего с оружием? — Брови Сергея Аркадьевича взлетели вверх, собрав лоб в морщинистую гармошку. — Напугал нас. Убери, свои же все. И присоединяйся к нашему ЛИТО-собранию. Денис Иннокентьевич мои стихи слушает, помогает Владику с сочинением… Что случилось-то, Петя?

Зигунов на отца не смотрел и не обращал внимания на его болтовню. Взгляд майора неотрывно был прикован к Никишину, который как ни в чем не бывало потягивал чай из расписной чашки «для гостей» и благостно улыбался.

— Владик, марш наверх и запрись там. Откроешь только мне.

— Петя, ну что ты…

— Помолчи, папа. И тоже иди с Владиком.

— Нет, я совер…

— Я сказал, наверх! ОБА! — гаркнул Петр таким голосом, что сын вздрогнул и быстро выбежал с веранды.

— Не смей со мной разговаривать в таком тоне! — взвился неожиданно Сергей Аркадьевич, и на Зигунова пахнуло перегаром. Черт, похоже, отец хорошенько уже приложился к самогону. Это плохо. Очень плохо. Черт!

— Я в своем доме, — продолжал между тем Зигунов-старший. — Какое ты имеешь право? Врываешься с табельным наперевес, как какой-нибудь Жеглов…

Стало понятно, что отец завел свою шарманку надолго. Зная, что подобные тирады не остановить, майор перестал слушать отца и переключился на зама библиотекаря:

— Что вы здесь делаете, Денис Иннокентьевич?

— Я? — очень театрально удивился тот. — Да вот, приехал помочь Владику с конкурсным сочинением. Сегодня в шесть вечера последний срок сдачи. Катя… Екатерина Александровна просила помочь, но пропала куда-то. Я ей звонил, однако дозвониться не смог. Вот и решил заехать к Сергею Аркадьевичу…

— Кстати, да, — снова встрял Зигунов-старший, наливая себе рюмку. — Где Катерина?.. Знаете, Денис Иннокентьевич, если б не она, я бы сына, наверное, только на своих похоронах увидел — не хочет ездить к старику, и все. Даже по телефону иногда не отвечает.

— Ну у него такая ответственная и опасная работа… — Никишин красноречиво посмотрел в дуло пистолета.

Услышав, что Никишин говорит о Кате, у Петра так сдавило горло, что он еле-еле мог вздохнуть. Изнутри поднялась волна плохо контролируемой ярости. Он почувствовал, что если этот гад скажет о жене хотя бы еще пару слов, получит пулю в лоб. Прямо в самую середину.

— Так где же Катюша, Петя? Куда ты ее дел? — Отец шутливо погрозил пальцем.

Майору пришлось сделать над собой титаническое усилие, чтобы не взорваться криком. Сглотнув, он бесцветным голосом ответил:

— Она… Ей пришлось уехать.

— Вы же не поругались? — участливо поинтересовался Зигунов-старший.

— Нет.

— Ну и хорошо. Может, рюмашку за встречу?

— Нет.

— Так Екатерина Александровна уехала, значит, — медленно проговорил Никишин и удрученно кивнул. — Понятно. Жаль, что она не предупредила. Я думал… Там же в сочинении факты нужны, которых я не знаю. Вот мне и подумалось…

— Да я расскажу получше, чем Катерина, — довольно вставил Сергей Аркадьевич и снова залихватски опрокинул рюмку. — Она ж все с моих слов знает. Про дедушку Аркадия и про бабушку Клаву. Я…

— Как вы узнали адрес дачи? И что Владик здесь? — снова оборвал отца Петр. Он не сводил глаз с заместителя библиотекаря и лихорадочно просчитывал в голове варианты. То, что отец не ушел, было очень плохо. Если что-то произойдет, старик не успеет убежать и не даст нормальный отпор… Зато станет отличным заложником.

Но Зигунов-старший, похоже, никакой опасности не ощущал и снова встрял в разговор, опережая Никишина:

— Что за допрос, Петр? Как-как? Я сам и сказал. Когда Владьку забирал. Ты же сам мне сказал, что его надо забрать, забыл, что ли? Я заехал на кафедру, показал документы преподавателям, чтоб они не сомневались, что я Владику дед, а не хрен с горы. Оставил адрес свой на всякий случай — мало ли… Вот и весь секрет. Ты ж сам просил!

Впервые в жизни майору захотелось дать отцу в ухо. Ты же бывший опер, старый идиот! Неужели не допер, что раз нужно прятаться с внуком на даче, значит, проблемы очень большие и рот следует держать на замке? Хотя что теперь-то? Уже все сделано, назад не отыграешь.

— Я понял, папа, — как можно спокойнее произнес Зигунов. — Ладно. У меня есть другой вопрос к господину Никишину. Почему «Унтервегер»?

— Хороший вопрос, Петр Сергеевич.

Помощник библиотекаря расплылся в довольной улыбке, сделал глоток из чашки и аккуратно поставил ее на блюдце.

— Йохан Унтервегер — личность весьма яркая и загадочная. Вы не читали его «Чистилище», «Тюрьму» или «Путешествие в дом заключения»?

— Нет.

— Напрасно. Очень затягивающие тексты. Нельзя сказать, что высокохудожественные, но со своим шармом. Венский душитель, писатель и журналист… Крайне неординарное сочетание, не находите?

— Нет. Мне это неинтересно. Меня интересует другое: почему вы взяли это имя в качестве никнейма на форуме?

Никишин устроился поудобнее на стуле и снова улыбнулся, будто и не замечая пистолет в руке опера.

— Он меня еще со студенческих лет занимал. Унтервегер. Сейчас пишу на основе его биографии и трудов кандидатскую «Убийцы в мировой литературе». Вот оно само как-то и выскочило.

— Нравится ассоциировать себя с маньяком? Вы поэтому такие рассказы пишете — от лица убийцы? Эссе про подъезд очень смахивает на выписку из дневника.

— Ой, ну что вы, — замахал руками Денис. Он был польщен или делал вид, что польщен. На щеках появился смущенный румянец. — Спасибо, конечно, но это чистой воды вымысел. Попытка переосмыслить великих персонажей…

— Петя, — вклинился Сергей Аркадьевич. Слова у него выходили уже не совсем четко, а взгляд слегка осоловел. — Это же литература! Я же тоже фантазирую, и даже в моих стихах не все правда.

Тут уж Зигунов не сдержался и ответил с нескрываемым сарказмом:

— Серьезно?! — но реакции ждать не стал, а скомандовал Никишину: — Собирайтесь, Денис Иннокентьевич, поедете со мной.

— Ладно, если вы настаиваете…

Молодой человек пожал плечами и стал собирать в сумку тетради, листки с пометками, рукописи.

— И вот это глянете? — сунул ему свои сочинения Зигунов-старший. — Хотел бы ваше мнение… Редакторский взгляд, так сказать.

Петр посмотрел, как отец опрокидывает очередную рюмку, и раздражение наконец накрыло — он подошел к столу, вылил остатки самогона в горшок с цветком и сказал с нажимом:

— Папа, тебе уже хватит. Следи за Владиком.

Зигунов знал, что у родителя в погребе таких бутылок еще предостаточно, но, может, хоть сегодняшнее веселье закончится на этой опустевшей рюмке.

На улице, плотно закрыв за собой дверь отцовской дачи, майор хмуро посмотрел на Никишина, не опуская пистолет:

— Поедем на вашей машине.

Правда, тот его, похоже, и не услышал. Парень думал о чем-то другом и нервно потирал левое запястье.

— Эх, жалко, что с сочинением так вышло. Не успеем. Получается, я зря торопился.

У Петра дернулся рот. Господи, дай сил не прибить этого чмошника прямо здесь и сейчас!

— Сочинение отец Владику дописать поможет. Время еще есть.

— Ну да, ну да, — покивал замбиблиотекаря, но по тону было понятно, что он не особо верит в подпившего старика.

— Идемте.

Пока двое мужчин шли по тропинке до ворот, Петр думал: «Хороша семейка, ничего не скажешь. Остается только надеяться, что отец сегодня не накиряется по случаю застольных переживаний и не выкинет какой-нибудь фортель. Винтовка-то так на диване и валяется, убрать ее на место он не удосужился. Может, забрать Владика? Нет, слишком опасно. Особенно везти его в одной машине с этим уродом — мало ли что у маньяка на уме. Вот дерьмо!»

Все эти невеселые мысли заставили Зигунова опять набрать знакомый номер:

— Андрей? Да, привет, это снова я. Слушай, не в службу, а в дружбу. Пусть твои ребята у отца до утра посидят. Можно это устроить? Спасибо, старик…. Только скажи им, пожалуйста, чтоб не пили, а то он обязательно будет предлагать. Я — твой должник.

Повесив трубку и выйдя со двора, майор махнул рукой пэпэпэсникам. В ответ мигнули фары уазика.

— Открывайте машину.

Никишин вытащил ключи из кармана ветровки, отпер дверь и уже собирался сесть на водительское сидение, но Петр потребовал:

— Сначала багажник откройте.

— Не знаю, в чем вы меня подозреваете, но предупреждаю заранее: в багажнике ружье.

— Какое?

— Обычное, охотничье. Оно зарегистрировано, все как положено, ничего незаконного. Охотбилет есть.

— Вы охотник?.. — поинтересовался Зигунов, а когда молодой человек щелкнул ключом и попытался поднять крышку багажника, скомандовал: — Нет! Я сам. Отойдите.

Никишин сделал несколько шагов в сторону.

— Нет, я охоту не люблю. Но по банкам-мишеням иногда стреляю.

В багажнике лежали, кроме винтовки в чехле, еще бухта каната, рулон полиэтилена, скотч, пила, топорик и бейсбольная бита. Майор ткнул пальцем:

— А это?

— Дома ремонт, вот и…

— Бита тоже?

— Нет. Это кто-то в читалке забыл пару дней назад. Я забрал, чтоб не свистнули. Когда владелец объявится, верну.

— Садитесь в машину. На пассажирское! Я сам поведу.

Они сели в «Форд», и Петр запустил мотор, повернув в зажигании ключ, который ему отдал Никишин. Пистолет уже лежал в кобуре, но опер краешком глаза продолжал следить за сидящим на соседнем кресле человеком. Как-то странно он себя ведет. Временами даже создается впечатление, что он действительно не понимает, что происходит. Но тогда почему так спокойно реагирует? Или на него каждый день оружие наставляют? Конечно, есть вероятность, что он ожидал чего-то подобного именно от Зигунова. Тогда встает закономерный вопрос: почему? Что ж, и здесь ответ очевиднее некуда — потому что у него был роман с Катей, и агрессия со стороны рогоносца вполне ожидаема.

У Петра скрутило солнечное сплетение. Рогоносец. Значит, жена ему все-таки изменяла, он не напрасно сходил с ума и вел себя как ревнивый идиот. Как там на том литературном форуме было написано? «Моя умница!» Коллеге по работе такое не напишешь. МОЯ. Раз «моя», значит, отношения близкие. Это, конечно, далеко не железное доказательство, но как косвенное вполне пойдет. Получается, Катя изменяла. Наставляла рога…

Перед глазами внезапно сверкнула картина, как этот худосочный Денис Иннокентьевич ласкает тело жены. Целует ее, а она улыбается в ответ и смотрит на него томным взглядом… Петру очень хорошо был знаком этот взгляд. Он его так любил.

Ярость и обида рванулись из горла, перед глазами поплыла темно-красная пелена. Но в последнюю секунду Зигунов все же успел взять себя в руки, и изо рта вырвалось только нечленораздельное хриплое бульканье.

— Вы что-то сказали? — спросил Никишин, но ответа не удостоился. Петр просто не мог сейчас говорить. Получалось только на автомате вести машину и удерживать внутри бушующее чудовище. Отелло. Ха-ха. Смех получался очень невеселым.

Ладно. Если подумать спокойно. Катя и помощник библиотекаря крутили роман. В таком случае она могла без всяких проблем пустить его в квартиру. И даже нарядиться в красивую кружевную ночнушку. Интересно, они писали это сраное сочинение до того, как потрахались, или после? Вероятно, до. А потом в порыве страсти или по холодному расчету (что скорее, если вспомнить тщательно выстроенную мизансцену, которая встретила майора в спальне) он ее задушил.

Зигунов бросил взгляд на руки Дениса. Тощий, а запястья широкие, да и ладони крепкие. Физической силы в нем явно больше, чем кажется на первый взгляд. Когда майор уже собирался отвернуться, чтобы следить за дорогой, глаза зацепились за красную нитку, завязанную на левом запястье молодого человека. Петр скрипнул зубами. Точно такую же нитку Катя купила в Турции и все уговаривала мужа ее надеть. Типа, считается, что это талисман на удачу. Зигунов посчитал это глупостью и отказался, а вот тонко чувствующий любитель литературы, конечно же, напялил. Ну да, как же иначе?

— Вы не против? — ворвался в поток невеселых мыслей Никишин.

— Что?

— Вы не против, если я кофту надену, а то у меня тут стекло отходит — давно собираюсь на СТО заехать, да все никак времени нет, — и здорово дует?

— Валяйте.

Петр сбросил скорость и положил руку поближе к кобуре. Он внимательно следил, как парень достал с заднего сиденья серую толстовку, надел на себя и накинул капюшон.

— У меня с детства отиты, так что сквозняков боюсь больше пистолета, — усмехнулся он.

Петр улыбку не разделил, а только плотнее сжал губы. От кофты исходил очень знакомый запах с явной ноткой лимона. Такую туалетную воду ему дарила Катя на последний Новый год. Он ею пользоваться не стал — мол, я не принц Лимон. Что ж. Катерина знала, кто точно будет поливать себя чем угодно, лишь бы ей понравиться. Где сейчас коробка с туалетной водой, Зигунов не знал — жена убрала ее куда-то. До сегодняшнего дня ему было и не интересно — куда. Теперь он знает. Надо полагать, очкарик тоже получил подарок. Безотходное производство.

Майор свернул на старый раздолбанный проселок, который тянулся между болотами. Место здесь было глухое и безлюдное. Машины проезжали редко, а люди почти не ходили вообще, так как полоса твердой почвы была только одна — дорога. С обеих сторон простирались поросшие редкими чахлыми кустами топи.

Отличное место, чтобы избавиться от тела. Майор снова глянул на попутчика. Если Никишин убийца, сейчас самое время напасть. Труп исчезнет в болотной жиже быстро, и потом его уже никто никогда не найдет. А нет тела, как говорят, нет и дела. Черт, надо было у пэпээсников наручники взять. Или хотя бы связать очкарика веревкой из его багажника. Ну, Зигунов, ты и дал маху. Сделай такую хрень кто-то из подчиненных, тут же улетел бы из отдела. Даже свиста бы никто не услышал. Профессионал, нечего сказать.

— А… Екатерина Александровна надолго уехала? — с запинкой произнес помощник библиотекаря (чуть не оговорился опять «Катя», видимо). Петр вздрогнул и скрипнул зубами.

— Екатерины Александровны больше нет.

— Что? Как нет?

— Так — нет. Ее убили. И не нужно притворяться, что ты не в курсе.

— Что? Убили? Кто? Когда?!

Теряя над собой контроль, майор жахнул кулаком по рулю и сказал фразу, ради которой, кажется, все это и затевалось:

— Как кто? Вы и убили. — Чуть было не сказал, как настоящий Порфирий Петрович: вы и убили-с.

— Я ее убил… Своей медлительностью…

На лице Дениса был написан такой ужас и недоумение, что его могло бы даже стать жалко. Он смертельно побледнел, на глазах выступили слезы, губы задрожали.

— Это все из-за тебя! — начал он кричать, захлебываясь словами. — Сука! Дерьмо! Ты ее никогда не понимал! Бил! Я знаю! Она говорила!

У Зигунова внутри все сжалось. Он только один раз в жизни ударил Катю. Совсем не сильно. Даже не ударил, толкнул, потому что она пришла с какой-то институтской вечеринки хорошенько выпившая и на взводе. Стала допекать его, устроила скандал с какими-то абсурдными обвинениями, что он следит за ней, роется в ее телефоне, записях, прослушивает звонки… В общем, всякую чушь несла, но остановить ее было невозможно. И вот тогда, когда она кинулась на него с кулаками, он ее оттолкнул. Катя упала и начала плакать. И запомнила…

— Что молчишь? Скажешь, неправда?! Я все про тебя знаю. Все знаю. Катя же… Она же… Мы любили друг друга! Она хотела уйти, а ты ее не отпускал. «Не доставайся же ты никому», да? Да?! Убью тебя! Я сам тебя убью!

Петр не успел заметить, как парень выхватил из кармашка на дверце отвертку и ринулся на него. Нога автоматически резко вдавила педаль газа. Шины взвыли, машина вильнула, съехала правыми колесами с дороги и по инерции влетела в ствол кривого засохшего дерева.

Обоих пассажиров сильно тряхнуло, но Никишин этого, кажется, даже не заметил. Он как бешеный размахивал отверткой, стараясь всадить ее в лицо Зигунова. Тот отбивался, одновременно вытаскивая из кобуры пистолет. Денис действительно оказался сильным, и в какой-то момент ему все-таки удалось прорваться сквозь оборону. Петр ощутил жуткую боль в районе шеи. На плечо моментально потекло что-то горячее, а лицо нападающего окрасили ярко-красные брызги.

— Сдохни! Сдохни! — выкрикнул молодой человек, всаживая отвертку в шею противника еще раз.

Грохнул выстрел. Никишина отбросило. Он замер с удивленным выражением на лице. Из аккуратной дырочки на груди вился дымок. По кофте быстро расплывалось темное пятно крови.

Из кармана куртки Зигунова послышался звонок телефона. Зажимая изо всех сил рану на шее, он кое-как вытащил его и нажал на значок зеленой трубки:

— Зигунов.

— Как ты там? Держишься? — послышался голос полковника Дидиченко.

— Угу.

— Я тебя порадовать звоню… Ну как — порадовать… В общем, все кончилось, майор. Похоже, можно закрывать дело.

— Да уж…

— Аброськин в камере себе вены вскрыл. Зубной щеткой. Ручку заточил и вскрылся. Молодцы не углядели. Но это я с ними потом еще побеседую на этот счет — куда они смотрели? В общем, кончился Аброськин. И записку оставил, мол, не хочу на подвал, во всем сознаюсь. Вот так. И приписал: спасибо. Я так полагаю, это тебе. За то, что остановил его. Ну и я от себя тоже говорю — спасибо.

Заключение

Я начал писать Книги еще задолго до института и даже школы. Я имею в виду Литературу, а не жалкие статейки в жалких научных журналах. Помню, когда стал кандидатом искусствоведения и мне прочили великое будущее, думал — вот оно! Теперь я все изменю. А нет. Все осталось так же. А может, и хуже.

Потом возглавил кафедру, как все пели:

— Павел Юрьевич, вы свет в оконце!

— Доцент Рында — это новое слово в русском литературоведении!

— Вы обязательно должны издавать ваши произведения!

Ну на этом, собственно, все и кончилось. Издавались только мои убогие методички, унылые статьи и один учебник в соавторстве с Зориным, который вскоре и возглавил кафедру.

Тогда я понял, что все я делал не так.

Мысль о том, что мои произведения должны выйти на бумагу улиц, была с самого начала. Именно она вдохновляла и вела меня как ученого, литератора, писателя, наконец. Она завладела душой меня-творца, вдохновляла и не позволяла сдаться, когда события начинали жить отдельной, независящей и нередко враждебной к моим замыслам жизнью.

Я уверен… нет, я просто знаю, что и тебя, читатель, неоднократно обуревало желание оживить любимых героев, пересоздать события книг в нашей, реальной жизни. Скажешь, нет? Ну что же ты! Будь смелее. Со мной не нужно лукавить. Доверься автору, который с тобой на одной стороне баррикад, потому что он и читатель тоже. Страстный, неудержимый… То-то же! Давай посмотрим друг другу в глаза. О да, я вижу. Конечно же, ты хотел сам, своей рукой проткнуть насквозь гвардейца кардинала, отсечь одним ударом голову коварной миледи — покарать злодеев. Творчество в общем и книги в частности должны служить высшим целям, высшим силам, Богу, если угодно. Они призваны славить имя Его во веки веков. Если же произведение пишется с какой-либо иной целью… Значит, оно служит исключительно по прихоти Князя мира Сего. Питает черноту его строчек и ослепительную белизну страниц. Хаос и распад. Не отрицай. Так и есть. Я знаю!

И чем глубже ты погружаешься в могучее колдовство нечестивой фантазии, тем богоподобнее кажешься самому себе, тем больше стремишься изменить этот мир… потому что чувствуешь, что можешь!

Вместе с гением Достоевского я рубил топором старуху-процентщицу и задавал вопрос: зачем же ты так, Родя? Почему не отлежался дома, а пошел с лихорадкой к следователю? Почему не смог возвыситься над содеянным и посмотреть на все с высоты своего ума?.. Незаурядного, готового к озарению… Но нет, не дотянулся. А я был уверен, что смогу.

Я сжимал рукоять шпаги, ощущал, как она вибрирует в ладони, и думал: для чего вы сцепились с Лаэртом, принц? Почему было не покончить с королем сразу? Я бы сделал именно так.

Ах, как же я жаждал встать на плечи гигантам, создать собственное творение по образу и подобию их божественных шедевров, но… с другими финалами. Такими, какими, по моему мнению, они должны быть. Я стремился воплотить свое робкое желание единения с гениями в работах, за которые бы не было стыдно. Чтобы люди, прикоснувшись к ним, поняли и посчитали их не юношеским фанфиком, а задумались над замыслами великих. Над тем, что на самом деле авторы хотели им сказать.

Я чувствовал, что не могу не творить. Что это непозволительное разбазаривание потенциала, который, вероятно, способен стать чем-то большим, чем просто подражание. И я решил, КАК я его реализую.

В споре о предназначении и задачах искусства я всегда придерживался точки зрения, что искусство создает реальность, а творчество определяет бытие. Каждый художник знает тот упоительный восторг, когда персонажи вдруг оживают и начинают действовать самостоятельно. Иногда даже вопреки задумкам и желаниям автора. Помнишь, читатель, ту историю, известную еще со школы, о том, как удивился Александр Сергеевич, когда Татьяна — его любимый персонаж — вышла замуж за генерала? Я тоже хотел таких героев! Такой самостоятельности произведения, такой жизни в них!

Надо признаться, что сперва в моем творении (поначалу оно еще было сумбурным и непоследовательным) выраженные главные герои отсутствовали. И я очень из-за этого беспокоился. Буквально не находил себе места. А затем… О, затем пришло разрешение от бремени сомнений. Я понял, что это может стать интересным приемом, фишкой моего полотна. Настоятельно хочу подчеркнуть, что я никогда не собирался и не желал выводить автора на первый план. Он должен был оставаться — и остался! — лишь безымянной фигурой на фоне. Голосом. Хотя, конечно, этот голос принадлежал создателю Ойкумены произведения. И мне кажется, что этот ход удался.

Жанр… С жанром произведения было сложнее всего, потому что глаза разбегались в разные стороны от обилия возможностей. Я думал долго и мучительно, но выбор не приходил. И когда я уже почти отчаялся, решение пришло само собой. Во сне. Божественное наитие. Все мои задумки и желания можно было реализовать в постмодернистской постановке. Этот вариант позволял органично вплести бесконечное разнообразие заимствований и цитат, которые я хотел перенести со страниц самых ярких, самых любимых моих книг. Даже это послесловие, которое ты сейчас читаешь, — это финальный выход детектива из классических детективных романов. И оно хорошо легло, переплелось с общей канвой рассказа, тебе так не кажется?

Дальше наступило время выхода на сцену протагониста — сыщика и антагониста — преступника. И если с фигурой сыщика мне невероятно повезло и его не пришлось создавать, то преступников я предусмотрительно заготовил несколько, чтобы выбрать наиболее подходящего, когда наступит нужный момент. Наиболее перспективным кандидатом казался один из моих учеников, Дениска.

Пожалуй, даже любимейший из них. Он шел на красный диплом, а когда получил его, я пристроил его в аспирантуру, а заодно и в библиотеку — помощником, чтобы мальчик не задумывался о хлебе насущном. Дальше он уже сам стал жить в своей роли и возглавил литобъединение института. Даже стал сам писать кое-что и публиковать под псевдонимом Унтервегер (это я ему подсказал. Славно, правда?). Кандидат всерьез интересовался детективами, философией убийц и эстетикой смерти в литературе, так что направить его на нужную стезю никакого труда не составило. Это было даже скучновато — настолько просто.

Понадобилось несколько лет занятий, десятки рефератов, курсов литературного мастерства, изучения правильной литературы и чтения нужных книг — и вот в итоге мой выкормыш оказался с головой погружен в тему, которую искренне считал своей. Смерть и убийство в литературе и их перенос в реальную жизнь. В ходе подготовки мальчик начал писать собственные стихи и прозу…

И оказалось, что у него яркий и сильный слог — он был не лишен литературного таланта. Мне было приятно, так как я, безусловно, провел огромную работу по его подготовке. Сюжетами произведений воспитанника становились, само собой, литературные преступления. С моими подсказками (в качестве отработки стиля и чувства слова) он писал от лица Гамлета, Раскольникова, Сальери. И затем выкладывал на форум литобъединения… Если тупоголовые жандармы не найдут эти тексты, придется им ткнуть пальцем. Но я не теряю надежды.

Время шло, и становилось понятно, что до реализации своей роли антагониста Денис не дотягивает. Кишка у парня оказалась тонковата. Это было очень некстати и обидно, но меня такая мелочь удержать не могла — я подготовился к подобному повороту. К чести мальчика надо сказать: хоть он и не оправдал моих надежд на него как на антигероя, зато неплохо справился с ролью героя-любовника.

Мне почти не пришлось его подталкивать к госпоже Зигуновой, он пустил слюну с низкого старта сам. Дело облегчалось еще и тем, что она работала на соседней кафедре. В каком же я был восторге от их романа. Женщина была женой сыщика. Сыщика! Это было почти нереально, божественное провидение в действии. Я только молился о том, чтобы мое дело поручили именно ему. Если бы так сложилось, значит, мое дело угодно высшим силам. Значит, судьба сама ведет меня по сюжету — а это было все, чего я мог желать как автор.

Последующие события складывались так, что мне почти не приходилось вмешиваться. История разворачивалась сама, а я только наблюдал и радовался. Актер на роль старухи-процентщицы нашелся почти сразу. Старый и отвратительный владелец филиала микрокредитов «Деньгомиг» стал почти стопроцентным попаданием в образ. Он даже брал вещи в залог и слыл чудовищным жадным подлецом. «Дает вчетверо меньше, чем стоит вещь, а процентов по пяти и даже по семи берет в месяц». Правда, у Красовского был внук, а не сестра, но так как подросток, как и Лизавета, оказался скорбен умом, то этим несоответствием можно было пренебречь.

Теперь нужен был «Раскольников». Им стал ветеран украинского конфликта, которого я встретил как раз в злосчастном «Деньгомиге». Познакомиться и разговорить его было плевым делом. Нищий инвалид, многодетный отец, которого обокрал бессовестный ростовщик, а к тому же еще и страстный любитель литературы — что еще нужно для того, чтобы поплакать в жилетку первому встречному?

Я снабжал его книгами, выслушивал нытье, одалживал деньги. А когда «Деньгомиг» выкатил отставному вояке какие-то баснословные проценты за займ, я расплакался, что и сам угодил в такие же сети. На второй бутылке, когда беседа пошла уже совершенно задушевная и откровенная, у нас (ну еще бы!) родилась мысль о мести бессовестному стяжателю. И не просто банальное убийство, а постановка «под Раскольникова», чтоб всем сразу стало понятно, что «мы не твари дрожащие, а право имеем»!

Аброськин даже не подумал возразить, когда на него легло исполнение — с меня-то что взять? Задрипанный учителишко, не способный даже линейкой нахального студента стукнуть, не то чтоб топором кого рубануть. Да, он согласился перевоплотиться в героя сразу, без уговоров. Я думал, он делал. В итоге все прошло идеально. Вояка оказался безукоризненным актером и действовал строго по намеченному мной плану: ничего из дому не брать сверх того, что полагается по договору займа — ровно двадцать тысяч рублей. Это был аналог тех самых трехсот семнадцати рублей шестидесяти копеек Раскольникова.

И вот, когда я уже уверился, что судьба ведет меня за руку и ослабил бдительность, персонажи начали жить своей жизнью. Аброськин с перепугу взял в заложники практикантку из полиции. И это могло бы привести к очень нехорошим последствиям. Но вместо того чтобы упечь буяна за решетку, его почему-то отпустили и даже устроили работать в филиал моего института. Это был апофеоз невероятного стечения обстоятельств. Я долго не мог поверить.

А затем удивительное стало расти, как снежный ком, и уже даже я — автор — не мог оторвать от происходящего взгляд. Мужу госпожи Зигуновой действительно поручили вести следствие, так что желанный протагонист нарисовался сам собой, без каких-либо усилий с моей стороны. До этого я не слишком углублялся в его изучение, потому что это могло оказаться напрасной тратой времени, но теперь… О, теперь я погрузился в жизнь Петра Сергеевича со всей страстью. Мне кажется, я хорошо изучил героя и даже — чего греха таить? — полюбил его. И мне кажется, что тебя, мой преданный читатель, я тоже сумел заинтересовать протагонистом. Его семейные неурядицы, проблемы на работе, внутренние конфликты — все это так знакомо, так близко. Разве можно остаться равнодушным? Думаю, нет.

Все шло, как я задумывал. С каждым новым штрихом все четче вырисовывалось противостояние главного героя и невидимого, но всесильного автора. Как некогда Одиссей боролся с олимпийскими богами и Эдип шел наперекор беспощадному року.

Моему восторгу не было предела!

Правда, дурень-Аброськин привлек слишком большое внимание жандармов, так что мне пришлось включиться в игру уже непосредственно, а не на позиции режиссера. Плохо, конечно. Это ломало задумку, но добавило произведению и некоторые новые черты. Как по мне, весьма захватывающие и пикантные.

Автор все-таки стал героем.

Договориться о встрече с журналюгой не составило никакого труда. Стоило мне только прозрачно намекнуть, мол, имеются доказательства того, что ректор моего института — тайный педофил, как Лисичкин зазвал меня на свою дачу без свидетелей. Продырявить его шпагой (даже такой тупой!) не составило никакого труда. Люди готовы почти на все, когда на них наставлен пистолет. Когда он начал дергаться в своем атласном коконе, то очень напомнил мне здоровенного жука. Гадость.

Для Карениной тоже многого не понадобилось. Неверные жены среднего возраста ведутся на онлайн-обработку, как тупые овцы. Мне осталось только раздобыть потрепаную форму у Аброськина, приехать в Железнодорожный и закатить шикарный вечер в ресторане. Староват немного, да — но зато так старомодно ухаживал, сорил деньгами… Любая клюнет. А там немного снотворного в бокале шампанского и — вуаля! — дамочка спит мертвецким сном. Бросить на рельсы неподвижный куль в юбке не требует ничего, кроме физического усилия. Да и вес-то был бараний — 50 кг с хвостиком. Я бы и двух таких донес. Проще простого.

Моцарт… Ах, мой милый Моцарт. Или Милый кот. «Пошлость. Звенящая пошлость», — как изрек один небезызвестный председатель Союза кинематографистов. Такая глупая и бездарная пустышка, что даже несколько неудобно перед гениальным композитором и его воплощением в «Маленьких трагедиях». Кислоту она хлебнула сама, свято веря, что к ней пришел друг соседа, по совместительству ее преданный фанат и дилер новой «живой воды» — продвинутыми бутиратами для элиты. Прошу прощения, а у вас не найдется ручки и листка — нужно оставить записку другу, его, похоже, нет дома. А у меня тут такие проблемы, такие проблемы! Ой, а вы, случаем, не Милый кот? Боже, я вас обожаю!.. Кстати, хотите заюзать одну лакшери дурь? Ну и дальше такая же чушь… Когда она поняла, что выпила далеко не ту кислоту, о которой думала, кричать уже было нечем. А дальше — чем больше кислоты, тем лучше. Запах, правда, такой — бррр. Прямо как от творчества самой блогерши.

Кстати, я в очередной раз убедился, как же прав был Александр Сергеевич, когда вкладывал в уста своего Моцарта знаменитые слова: «Гений и злодейство — две вещи несовместные». Будь я злодеем, мои произведения были бы другими. Я получал бы удовольствие от мучений своих жертв или извлекал из их смертей какую-нибудь выгоду. Это было бы так низко и уродливо. Я же чист — душой и помыслами. И мои инсталляции — лишь перемещение гениальных идей классиков на холст современной реальности. Ну еще в некотором роде воздаяние за грехи. Совсем немного, ибо это не есть основная моя цель. Пусть Бог карает или прощает, мое же ремесло совсем в ином.

Итак, отзвучали вопли сирен, отгремели крики ужаса или восторга у читателей новостей. Пришло время финала. Каждой хорошей книге необходим финал. Ненавижу бесконечные тексты, которые читателю проще оборвать самому, чем дожидаться окончания. И с не меньшей ненавистью отношусь к завершениям на самом интересном месте. Помнишь, читатель, ту потерю листков, фиксирующих конец истории гоголевского Ивана Федоровича Шпоньки? Они были использованы для печения пирожков. И в итоге как бы стали символом победы низменных реалий жизни над ее динамикой и дуализмом. Но плевать на глубокие мысли по этому поводу — финала-то нет! Повесть не закончена. И это всегда приводило меня в чудовищное бешенство.

Поэтому я решил, что в моем повествовании непременно будет хороший яркий финал.

Я заронил в Дениса мысль о том, что было бы очень полезно, если бы Зигунова отдала своего сына в его Лито. Голубки смогли бы гораздо чаще видеться по совершенно законному поводу. Парень с наскока заглотил наживку и уговорил свою зазнобу так и сделать.

Теперь у меня уже были все карты на руках. Я немного порисовал в тетрадке мелкого балбеса, чтоб у его папаши сложились однозначные аналогии с вещами из дома блогерши. Ну а подложить палочки в рюкзак было еще проще.

И здесь снова мои персонажи начали оживать по собственному желанию и вносить хаос в идеально выверенное полотно. Зигунов арестовал Аброськина. Это в мой план не входило и заставило понервничать. Но когда я встретил незадачливого героя в стенах полиции, он мне подмигнул и всем своим пафосным видом дал понять, что не продаст. Что ж, это было замечательно. Я не слишком поверил широкому жесту, и напрасно — вояка свое обещание сдержал. Даже сказал спасибо. В таком случае я свое обещание тоже сдержу — его семья будет получать помощь, так что нужда им не грозит.

Госпожа Зигунова… Ну здесь все понятно. У нее было достаточно разных обрывков информации, чтобы однажды сложить их все вместе и догадаться, кто автор. Мне это было абсолютно ни к чему. Плюс смерть Дездемоны добавила бы финалу еще большего драматизма. А все обстоятельства так идеально сплелись, что просто грех было ими не воспользоваться.

В квартиру она меня пустила без какой-либо задней мысли. Дальнейшее было безумно просто — когда она отвернулась к ноуту и стала набирать сообщение Денису, я просто взял ее за горло и немного сжал. Сопротивлялась она недолго, пару минут — не больше. Создание мизансцены, которую должен был обнаружить обманутый муж, и то заняло куда больше времени.

Финальный аккорд вот-вот должен был прозвучать, но снова мой протагонист сорвался с поводка и перепутал все карты. Он успел приехать в Кузнецк ощутимо раньше меня, и поэтому старик с мелким балбесом выжили, запоров моего Гайдара подчистую. Впрочем, надо отдать сыщику должное — он все-таки смог к финалу повысить градус драматизма. Дешевого, класса Б, но тем не менее. Рваные раны от отвертки на шее, думаю, еще долго будут ему напоминать о ярком окончании моей истории. Денис пал смертью глупого и даже немного жалкого, но все же героя.

Занавес!

И что же теперь будет дальше? Везунчика-Зигунова ждет повышение за отличную проделанную работу (Еще бы! Я следил за этим не смыкая глаз.) Преступник признал себя виновным и вскрыл вены в страхе перед судом и общественным порицанием. А подстрекатель, прелюбодей и ревнивый любовник, глупый Карандышев, убивший свою Ларису, получил пулю в живот, чего в глазах справедливой общественности (она же никогда не ошибается, да, мой милый читатель?) и заслуживал. Хеппи-энд.

Ну а я… У меня впереди следующее произведение. Уже даже имеются небольшие наработки. Так что началось новое «время больших ожиданий» — я преисполнен надежд и вдохновения. Жди, читатель, мы вот-вот встретимся снова. И совсем скоро. Возможно, ты даже станешь одним из главных персонажей. Я бы этого очень хотел. А ты?

Content

Роман Волков
Черный поток

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Заключение