Ольга Леоненкова

50 музыкальных шедевров

Популярная история классической музыки

© Леоненкова О. Г., текст, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

От автора

Эта книга написана для тех, кто хотел бы открыть для себя классическую музыку, но не знает, с чего начать.

Самое простое и правильное — начать с популярной классики, которую любят миллионы людей во всем мире. Даже тот, кто совсем далек от серьезной музыки, узнает эти мелодии как что-то знакомое, потому что они давно уже вышли за пределы концертных залов и разными путями вошли в нашу повседневную жизнь.

Не все из них можно назвать «великой музыкой», но все они — настоящие шедевры, созданные великими музыкантами в счастливую минуту вдохновения. В каждом из них есть нечто исключительное, какая-то магия музыкального обаяния, притягивающая к ним симпатии людей любых национальностей в разные времена.

В книге собраны короткие новеллы о пятидесяти очень известных музыкальных сочинениях разных композиторов-классиков. Их выбор не связан ни с какими топами или рейтингами, это просто малая часть огромного поля популярной классики.

Все пятьдесят музыкальных шедевров можно послушать, воспользовавшись QR-кодом.

Иоганн Себастьян Бах

Ария Петра из оратории «Страсти по Матфею»

https://www.youtube.com/watch?v=1YaG_yOGbPc

Несмотря на то, что Бах за свою жизнь не написал ни одной оперы, арий у него намного больше, чем у любого оперного композитора. Они звучат в его многочисленных кантатах и ораториях.

При этом не всегда у Баха ария — это то, что поют. Пьесы под таким названием есть в его инструментальных сюитах[1]. Например, сверхпопулярная «Ария» из Третьей оркестровой сюиты ре мажор.

Но из вокальных примеров этого жанра у Баха самый известный — это так называемая ария Петра из его «Страстей по Матфею».

ВАЖНО ЗНАТЬ:

«Страсти по Матфею» Иоганна Себастьяна Баха относится к жанру «пассионов» (от латинского «passio» — «страдание») — духовной оратории в протестантской традиции. Полное авторское название этого сочинения — «Страсти Господа нашего Иисуса Христа по Евангелию от Матфея».

Бах написал это сочинение в 1727 году.

Это один из трех дошедших до нас пассионов Баха (еще у него есть «Страсти» по Иоанну и Марку) и самое большое его сочинение. В нем заняты три хора, два оркестра, два органа и солисты. Общая продолжительность звучания около четырех часов.

В основу текста положены 26 и 27 главы Евангелия от Матфея о семи последних днях жизни Иисуса Христа. Литературная обработка была сделана либреттистом, лейпцигским поэтом Пикандером (настоящее имя Кристиан Фридрих Хенрици).

Со «Страстей по Матфею» в XIX веке началось возрождение музыки Баха. В 1829 году юный Феликс Мендельсон организовал в Берлине исполнение этой оратории по копии автографа партитуры, хранившегося как реликвия в его семье. Это событие имело широкий резонанс в Германии.

Арией Петра принято называть арию альта «Смилуйся надо мной, Господи» («Erbarme dich, mein Gott»). Она написана в си миноре и известна под № 47 (или 39).

Красота этой арии очевидна всякому. Но чтобы услышать эту музыку во всей ее глубине, нужно вспомнить предысторию отречения Петра.

В истории, которой почти две тысячи лет, в рассказах четырех евангелистов (Марка, Матфея, Луки и Иоанна) каким-то чудом сохранились живые человеческие черты апостола Петра.

Он был рыбаком, звали его Симон. Вместе с братом Андреем он отправился за Христом «ловить души человеческие», бросив все — дом, семью (он был женатым человеком), свое дело. На многих картинах он изображен пожилым человеком с седой бородой, но вряд ли в момент описываемых событий ему было намного больше тридцати — и по примерным расчетам, и по тому, с каким максимализмом молодости он вел себя во многих случаях.

Петр пошел навстречу Христу по воде моря Галилейского (и едва не утонул), и больше всех других, очень искренне, клялся ему в любви и верности. Вот как Матфей описывает диалог Христа и Петра на Тайной вечере:

«Тогда говорит им Иисус: все вы соблазнитесь о Мне в эту ночь, ибо написано: поражу пастыря, и рассеются овцы стада.

Петр сказал Ему в ответ: если и все соблазнятся о Тебе, я никогда не соблазнюсь.

Иисус сказал ему: истинно говорю тебе, что в эту ночь, прежде нежели пропоет петух, трижды отречешься от Меня.

Говорит Ему Петр: хотя бы надлежало мне и умереть с Тобою, не отрекусь от Тебя».

В евангельском тексте нет прямого выражения эмоций, но горячий тон Петра читается и без восклицательных знаков.

Несмотря на все эти клятвы, в ту же ночь во время молитвы Христа в Гефсиманском саду Петр не смог выполнить даже простую просьбу Учителя — «побудьте здесь и бодрствуйте со Мною». Он заснул сразу же крепким сном вместе с другими двумя учениками. Дважды был он разбужен и пристыжен Христом («не могли вы один час бодрствовать со Мною?»), но как-то так получалось, что засыпал снова, и едва не проспал момент пленения Учителя.

Матфей рассказывает, что когда стражники схватили Иисуса, кто-то из учеников попытался защитить его мечом и отсек ухо рабу одного из первосвященников. Он, правда, не уточняет, кто именно это сделал. Но другой евангелист — Иоанн — пишет, что это был Петр, и в это легко поверить, учитывая его характер.

Когда Иисус был схвачен и «все ученики, оставив Его, бежали», Петр, охваченный тревогой за Учителя, как пишет Матфей, «следовал за Ним издали, до двора первосвященникова; и, войдя внутрь, сел со служителями, чтобы видеть конец».

Можно представить себе, как страдал Петр, зная, что происходит сейчас с его любимым Учителем, какое тяжкое чувство вины им владело от собственного бездействия и бессилия. Вскоре его узнали две служанки и еще какие-то люди. Трижды они уличили его: «И ты был с Иисусом Галилеянином». Но он, поддавшись страху разоблачения, «начал клясться и божиться, что не знает Сего Человека».

«И вдруг запел петух. И вспомнил Петр слово, сказанное ему Иисусом: прежде нежели пропоет петух, трижды отречешься от Меня.

И выйдя вон, плакал горько».

Как ни странно это звучит, «ария Петра» в данном случае не означает, что ее поет Петр. Как и все другие арии в «Страстях по Матфею», это как бы не персонифицированный комментарий к тому, что только что произошло, размышление на тему. Здесь события как бы переводятся в эпический ракурс. Поэтому, хотя Бах поручает все реплики Петра (по тексту Евангелия) басу, эту ария написана для детского голоса — альта.

При жизни Баха сопрановые и альтовые партии во всех церковных сочинениях пели мальчики из руководимого им хора при соборе Святого Фомы, потому что в лейпцигских протестантских церквях того времени не допускалось участие женских голосов. Правда, сам Бах был очень недоволен уровнем вокальной подготовки своего хора. Он винил в этом правила набора в школу и условия обучения (по этому поводу он даже как-то написал докладную записку в магистрат Лейпцига).

Действительно, вокальный и содержательный уровень арий в «Страстях» довольно высок. Он оказался непреодолимым и для современных юных солистов, поэтому сейчас их заменили женские сопрано, меццо-сопрано или контральто. А начиная с середины 20 века к ним присоединились еще и контртенора[2]. Немногие попытки дирижеров-аутентистов сделать записи с солистами-мальчиками особым успехом не увенчались.

Как бы там ни было, арию альта из «Страстей по Матфею» уже триста лет называют арией Петра, и это отчасти верно, потому что эта музыка как нельзя лучше выражает его душевную боль. Бах облек эту боль в звуки изумительной красоты, каким-то чудом запечатлев в них одновременно и горькие слезы раскаяния, и утешение, и прощение. Ее трогательные и живые эмоции Бах переводит в категорию абсолютной, вечной музыкальной красоты.

Как часто бывает в ариях Баха, здесь на самом деле не один, а два поющих голоса. Безутешный плач солирующей скрипки без слов рассказывает о том, как мается раскаянием человеческая душа.

«О Боже!

Милостив мне буди ради слез моих!

Воззри, как сердце плачет и рыдают очи горько пред Тобою».

Впервые это чудо лирики Баха люди услышали в 1727 году. «Страсти Господа нашего Иисуса Христа по Евангелию от Матфея» были исполнены в церкви Святого Фомы в Лейпциге.

КАКИЕ ЕЩЕ АРИИ БАХА ПОСЛУШАТЬ:

«Ария № 23» («Agnus Dei») из Мессы си минор — знаменитая меццо-сопрано лирическая ария, спетая многими сопрано, меццо-сопрано и контртенорами.

Вариант исполнения: контратенор Андреас Шолль (Andreas Scholl) и Collegium Vocale Gent, дирижер Филипп Херревеге (Philippe Herreweghe).

«Ария» из Третьей оркестровой сюиты ре мажор — популярная лирическая оркестровая пьеса Баха, существующая в многочисленных переложениях.

Вариант исполнения: ансамбль барочной музыки Netherlands Bach Society.

«Ария» из «Гольдберговских вариаций» — основная тема знаменитого клавирного цикла из тридцати вариаций, написанных Бахом для русского посла в Саксонии Германа Карла фон Кейзерлинга. По преданию, эта музыка должна была успокаивать и отвлекать от тяжелых мыслей страдающего бессонницей графа. Чистота, прозрачность и покой «Арии» воплощают идеальный мир душевной гармонии. Любимая музыка Ганнибала Лектера из «Молчания ягнят».

Вариант исполнения: Андраш Шифф (Andras Schiff).

Иоганн Себастьян Бах

Токката и фуга ре минор

https://youtu.be/hysR-CL_sww

Когда мы говорим «орган», мы подразумеваем «Бах». А когда мы говорим «Бах», девять человек из десяти тут же вспомнят величественный органный глас, которым начинается знаменитая Токката и фуга[3]. В нем есть какая-то особая сила убеждения, как в пламенной речи искусного оратора, обращенной к массам, и вряд ли у кого-то есть сомнения, что это не просто речь, а проповедь.

ВАЖНО ЗНАТЬ:

Большинство биографов Баха сходятся на том, что Токката и фуга ре минор была написана Бахом в возрасте двадцати с небольшим лет. В это время он служил церковным органистом в Арнштадте (с 1703 по 1707).

Впервые это сочинение было опубликовано только в 1831 году, когда в Германии началась эра возрождения забытой музыки немецкого гения.

Бах был потомственным церковным органистом и правоверным лютеранином. Всякую музыку, написанную не во славу Господа, он считал «дьявольским пиликаньем», и прежде, чем поставить нотный ключ в начале строки, писал обычно JJ (Jesu Juva — Иисус, помоги), а после заключительной тактовой черты — SDG (Soli Deo Gloria — Единому Богу Слава). Поэтому практически вся его музыка, и, в первую очередь, органная, говорит людям о Боге.

Собственно говоря, органист в церкви и есть проповедник, в руках которого такое мощное средство влияния на паству, как музыка, и не просто музыка, а звуки органа — «короля всех инструментов».

Именно «короля», потому что орган обладает уникальным свойством внушения. Он говорит с человеком не на равных, а с высокой позиции пастыря, толкователя религиозных догм и проповедника божественных истин.

Дело тут не только в том, что у этого инструмента особый, бесстрастно-величественный тон, мощное звучание и очень большой диапазон — от пронзительных флейтовых тонов до гулких басов. Главное то, что звук органа не угасает постепенно, как угасает звук любого другого инструмента. Он не заканчивается, как заканчивается все в этом мире. Пока органист держит палец на клавише, он звучит с ровной силой, не ослабевая, и это подсознательно воспринимается слухом как нечто не от мира сего, и поэтому особым образом воздействует на сознание слушателя.

Кстати, органист нажимает клавиши органа не только пальцами. Помимо «лестницы» из двух-трех клавиатур-мануалов для рук, внизу в органе есть еще педальная клавиатура, на которой органист играет мысками и пятками ног, она отвечает за басовые звуки.

Бах был уникальным исполнителем, виртуозом и поэтом органа, для которого не существовало невозможного. Он поражал воображение современников своим «сверхъестественным» исполнительским уровнем и особенно техникой ног. Он мог играть ногами такие мелодии и пассажи, какие, как писал его первый биограф Иоганн Форкель, «мало кто из органистов способен как следует сыграть всеми пятью пальцами руки».

Кроме того, он был еще и органным экспертом с высокой профессиональной репутацией и часто выезжал в разные места Германии для инспекции новых или только что отремонтированных инструментов. Поэтому музыку для органа он писал с полным знанием всех его возможностей.

Токката и фуга ре минор — это самый ранний из всех шедевров композитора. Можно сказать, что в этой музыке он уже звучит как «великий Бах», хотя все его главные сочинения будут написаны гораздо позже.

Токкатой (от итальянского toccare — «касаться») — в те времена называли композицию для клавира (то есть клавишных инструментов — клавесина или органа) в духе виртуозной импровизации. Здесь могут свободно — это зависит от фантазии автора — сменяться разные разделы, но, как правило, токкату мы узнаем по быстрому моторному движению в энергичном ритме. В немецкой традиции токката обычно заканчивалась фугой.

Поэтому Токката и фуга ре минор Баха — это не два сочинения, а одно, в котором фуга следует как бы по умолчанию.

Ее композиция выстроена Бахом по всем законам риторики: сначала провозглашается «символ веры» — троекратно повторенный мотив с эффектной короной раскатистого органного аккорда. Дальше эта тема развивается в трех разделах, причем каждый последующий больше и ярче предыдущего.

Пламенная патетика первых двух (тут и пассажи, и бурные фигурации) сменяется строгой логикой заключительной фуги, где главная мысль утверждается последовательно и неопровержимо. Здесь органисту не раз приходится играть ее довольно подвижную тему ногами на педальной клавиатуре. Эти моменты можно отличить по гулкому звучанию басового регистра.

Все это здание музыкальной проповеди венчается торжественной кульминацией и умиротворенным «аминь» заключительных аккордов.

Конечно, настоящее место этой музыки — не в концертном зале, а в пространстве храма с высокими каменными сводами, колоннами и витражами. Тут важна не только общая атмосфера (в которой эта музыка и рождалась), но и акустика: звуки органа сложным образом резонируют в стенах церкви, рождая дополнительные слуховые впечатления.

Из пяти томов органных сочинений Баха, в том числе, токкат, именно Токката и фуга ре минор стала в наше время рекордно популярной, но так было не всегда.

Массовую известность она приобрела после того, как оторвалась от органа и вышла из стен храма в пространство концертной музыки. Это произошло только в середине XIX века, когда ее начали играть пианисты.

Вероятно, первым ее включил в свой репертуар знаменитый польский пианист (ученик Ференца Листа) Карл Таузиг. Он сделал очень эффектное — в эмоциональной романтической манере — переложение для фортепиано: с виртуозными каскадами октав, громоподобными аккордами и яркими динамическими контрастами. Публика с энтузиазмом принимала такого совсем «не скучного» Баха. Многие европейские издательства оперативно напечатали эту транскрипцию, и многочисленная армия пианистов всех уровней — от любителей до мастеров — вынесла Токкату и фугу Баха в зону массовой популярности. Впоследствии и другие выдающиеся исполнители (например, Ферручо Бузони) продолжили дело Таузига и создали свои фортепианные версии Токкаты и фуги.

В XX и XXI веках кинематограф и индустрия звукозаписи завершили процесс ее популяризации. Сегодня Токкату и фугу ре минор можно услышать в самых разнообразных вариантах исполнения: ее играют на трубе, скрипке, баяне и губной гармошке, не говоря уже об оркестре и различных инструментальных ансамблях.

Но это тот случай, когда ни одна из транскрипций не имеет шансов приблизиться к оригиналу.

ЧТО ЕЩЕ МОЖНО ПОСЛУШАТЬ ИЗ ОРГАННОЙ МУЗЫКИ БАХА:

Маленькая органная фуга соль минор (BWV 578) — популярная небольшая фуга, многократно переложенная для разных инструментов.

Вариант исполнения: Лионель Рогг (Lionel Rogg).

Хоральная прелюдия[4] фа минор (BWV 639) — на хорал «Из глубины взываю к Тебе, Господи». Широко известная по электронному переложению Эдуарда Артемьева в фильме Арсения Тарковского «Солярис».

Варианты исполнения: Йорг Хаульбек (Jörg Halubek).

Обработка для гобоя и струнного оркестра: Альбрехт Майер (Albrecht Mayer), оркестр Sinfonia Varsovia.

Пассакалия до минор (BWV 582) — самое величественное сочинение Баха для органа, написанное в форме вариаций на тему баса и венчающееся фугой.

Вариант исполнения: Оливер Латри (Olivier Latry).

Иоганн Себастьян Бах

«Кофейная кантата»

https://youtu.be/YszkoRJqRAQ

Кофейная кантата Баха упоминается по разным поводам гораздо чаще, чем звучит. Но в ней тоже есть очень популярная музыка, а именно ария главной героини — кофеманки Лизхен. Эта музыка вносит существенные коррективы в образ Иоганна Себастьяна Баха как великого творца масштабных и фундаментальных по мысли сочинений. При этом следует признать, что за всю историю любви человечества к кофе никто другой не написал сопоставимой по красоте, изобретательности и мастерству музыки на эту тему.

ВАЖНО ЗНАТЬ:

Кофейная кантата — это сочинение для баса, тенора, сопрано, ансамбля струнных, баса (инструментального) и солирующей флейты.

В ней три персонажа: рассказчик (тенор), герр Шлендриан (бас) и его дочь Лизхен (сопрано).

Автор текста — Христиан Фридрих Генрици.

Премьера кантаты состоялась в 1734 году в лейпцигской кофейне Циммермана.

Гастрономические пристрастия человечества, в том числе, любимые напитки, оставили яркий шлейф в истории классической музыки. На первом месте в этом музыкальном рейтинге стоят алкогольные напитки. Им посвящено огромное количество мадригалов, песен, романсов, арий, хоров, вальсов и зажигательных галопов с веселыми польками. В опере есть даже специальный жанр — «застольная песня» («brindisi»).

Музыкальная история кофе гораздо скромнее, поскольку увлечение этим напитком началось в Европе только в XVII веке. Но в свое время он произвел довольно сильное впечатление на умы и вкусы и тоже оставил после себя след в музыке.

Мода на турецкий кофе началась во Франции, но очень скоро и в городах Германии десятками стали открываться кофейни. В Лейпциге, где в это время жил Бах, кофейная ситуация тоже обострилась до крайности.

«Тот, кто не пьет здесь кофе, становится всеобщим посмешищем. Люди начинают варить свой кофе утром и продолжают делать это до поздней ночи», — писалось в одной из газетных статей.

Эта проблема решалась даже на государственном уровне. Король Пруссии Фридрих Великий в своем антикофейном указе от 13 сентября 1777 года писал:

«Прискорбно отмечать увеличение количества кофе, употребляемого моими подданными. Все употребляют кофе. По возможности этого следует избегать. Мои люди должны пить пиво».

Естественно, что, как и всякая другая мода, кофемания быстро стала мишенью для сатиры. Тем более, что эта страсть имела отчетливый женский акцент. Поэтому культ кофе высмеивался наравне с другими уродливыми порождениями женской натуры, такими, как использование макияжа, окрашивание волос, курение табака и ношение муфты. Об этом сочинялись пьесы и фельетоны, в газетах и журналах публиковались карикатуры на кофеманок, проводящими часы за болтовней и гаданием на кофейной гуще.

В Лейпциге главным бичевателем дамских причуд и пороков был молодой и очень дерзкий поэт-сатирик Христиан Фридрих Генрици, писавший под псевдонимом Пикандер. Он был другом и соавтором Иоганна Себастьяна Баха — музикдиректора Лейпцига и кантора школы святого Фомы. На его тексты Бах написал очень много музыки, включая кантаты и грандиозные «Страсти по Матфею».

Вероятно, Пикандер нашел в нем единомышленника по кофейному вопросу, потому что эту тему они продолжили вместе в «Кофейной кантате». Ее текст развивает все ту же мысль: нет ничего такого, чего женщины не отдали бы за чашечку кофе.

Поводом к сочинению кантаты послужило то обстоятельство, что концерты руководимого Бахом университетского оркестра и хора (Collegium Musicum) проходили в центральной кофейне Лейпцига, принадлежащей Готфриду Циммерману. Эти бесплатные концерты два раза в неделю привлекали в кафе довольно большое количество публики на радость ее хозяину (зал вмещал примерно 150 человек).

Сюжет кантаты строится на семейном конфликте в духе противостояния отцов и детей. Герр Шлендриан (в переводе с немецкого это слово означает примерно «ретроград») категорически осуждает турецкую моду. Однако его дочь Лизхен не представляет себе жизнь без трех чашечек кофе в день.

Отец обвиняет дочку в распущенности и категорически настаивает, чтобы она оставила эту дурную привычку. Почему дурную — герр Шлендриан не поясняет (на то он и ретроград). Вместо доводов он использует шантаж и угрожает лишить родную дочь самого дорогого:

— новой юбки с кринолином;

— золотой ленточки для чепчика;

— возможности выходить на прогулку;

— и даже глазеть в окно на прохожих.

Лизхен держится стойко. Нет на свете таких жертв, которых бы она не принесла ради кофе! Но герр Шлендриан не так прост: на крайний случай у него припасен главный козырь.

«А теперь слушай внимательно, что скажет твой отец!» — зловеще поет он в своем речитативе. — «Раз так, клянусь, не видать тебе мужа!» Этот удар попадает точно в цель. Только не это! Непокорная дочь сдается, отец срочно бежит искать для нее жениха, а рассказчик по секрету сообщает публике, что Лизхен первым делом позаботится о том, чтобы в брачном договоре было прописано право жены пить кофе, сколько она захочет.

Заключительные слова кантаты примерно таковы:

«Как кошка всегда будет стеречь мышку, так женщины всегда будут пить кофе. Мать любит кофе, да и бабушка его пила, так можно ли осуждать за это девицу?»

Трудно сказать, каков идейный вектор «Кофейной кантаты». То ли это сатира на глупых девушек, предпочитающих турецкий напиток на завтрак старому доброму немецкому мучному супу и подогретому пиву, то ли наоборот — реклама кофе. Во всяком случае, прекрасная музыка Баха точно на стороне кофеманов.

Самый популярный фрагмент кантаты — вторая ария Лизхен. Это нежное любовное признание турецкому напитку. Изысканно и очень красиво.

«Ах! Как же сладок кофе! слаще тысячи поцелуев и нежнее мускатного вина! Кофе! Кофе! Мне так нужен кофе! И если кто-нибудь захочет подарить мне праздник, ах! пусть он нальет мне чашечку кофе!»

Эта ария с сопровождением солирующей флейты, которая, как греза кофемана о любимом аромате, витает над мелодией голоса.

ЧТО ЕЩЕ ПОСЛУШАТЬ ИЗ СВЕТСКОЙ МУЗЫКИ БАХА:

«Шутка» («Badinerie») из Оркестровой сюиты № 2 — популярнейшая легкая пьеса для солирующей флейты и струнного оркестра.

Вариант исполнения: Эммануэль Паю (Emmanuel Pahud) и ансамбль «Берлинские барочные солисты» («Berliner Barock Solisten»).

Бранденбургский концерт № 3 соль мажор, 1 часть — очень известная яркая и жизнеутверждающая оркестровая музыка с четким ритмическим импульсом.

Вариант исполнения: оркестр European Brandenburg Ensemble, дирижер Тревор Пиннок (Trevor Pinnock).

Бранденбургский концерт № 2 фа мажор, 2 часть — этот концерт хорош во всех трех частях, но средняя особенно красива своей напевной и трогательной лирикой.

Вариант исполнения: Штутгартский камерный оркестр (Stuttgarter Kammerorchester), дирижер Томас Цетмайр (Thomas Zehetmair).

Винченцо Беллини

Каватина Нормы из оперы «Норма» («Casta Diva»)

https://youtu.be/B4yQSSAPl64

Каватина[5] Нормы — это не просто очень известная ария. Она собрала в себе все наши самые сладкие мечты об идеальной опере — романтичной, возвышенной и божественно красивой. «Каста дива» — из разряда той музыки, которую не забудешь, если услышишь хоть раз.

ВАЖНО ЗНАТЬ:

Винченцо Беллини написал двухактную оперу «Норма» в 1831 году. Ее либретто (автор Феличе Романи) основано на трагедии Александра Суме «Норма, или Детоубийство».

Партия главной героини Нормы предназначена для драматического сопрано.

Знаменитая каватина Нормы звучит в первом действии оперы. Она состоит из медленной и быстрой части — кабалетты[6]. В концертных исполнениях быстрый раздел обычно опускается.

Каватина Нормы — это одно из чудес музыки вообще и конкретно бельканто («bel canto» — «прекрасное пение») — особого итальянского вокального стиля[7].

Автор «Нормы» Винченцо Беллини учился оперному мастерству в консерватории на родине бельканто — в Неаполе. Он умер очень рано, в 33 года, но успел стать знаменитым и вписать свое имя золотыми буквами в список законодателей «прекрасного пения» начала XIX века. Кроме него в этом списке значатся еще две легенды оперного жанра — Джоаккино Россини и Гаэтано Доницетти. Все трое создали целую коллекцию великолепных по красоте и выдающихся по сложности арий, которые до сих пор составляют вершину вокального искусства. Но именно каватина Нормы заняла в этой коллекции совершенно особое место и фактически стала символом оперного жанра.

Этому есть несколько причин, и первая из них заключается в совершенно особом, мистическом характере ее музыки. Не только любовные чувства — общее место всех женских лирических арий — движут Нормой, верховной жрицей друидов. Ее каватина — это магический ритуал.

Она только что срезала золотым серпом священную омелу (так положено по обряду) и теперь возносит молитву Луне, постепенно погружая себя и всех присутствующих — включая нас — в состояние, близкое к молитвенному трансу.

Течение жизни останавливается. Луна освещает лес. Голос Нормы медленно воспаряет к темному небу и хор завороженных друидов очень тихо, почти шепотом, повторяет ее молитву. Это особый, редкий, ни на что не похожий образ. Норма молится о том, чтобы удержать хрупкий мир в стране: Галлия оккупирована римлянами, но римский консул Поллион — ее тайный возлюбленный, и она хочет удержать свой народ от восстания.

«Пречистая богиня! Ты, залившая серебряным светом эту древнюю священную рощу! Обрати к нам свой прекрасный лик без единого облачка и дымки тумана.

Пречистая богиня… Воцари на этой земле мир, подобный тому, что создан твоей волей на небесах».

В молитве Нормы есть тайные, скрытые оттенки смысла: она не только просит мира для своего народа, но и замаливает тяжкую вину, ведь она предала все религиозные обеты и стала любовницей врага своей Родины, матерью его детей. Как ясновидящая, она предчувствует неотвратимость ужасной развязки, но, как влюбленная женщина, таит хрупкую надежду на счастье.

Когда мы наслаждаемся этой каватиной, мы можем и не знать всех тонкостей ей смысла. Но мы ощущаем их интуитивно через две вещи, на которых держится бельканто: мелодию и голос.

Беллини обладал редким мелодическим даром, и каватина Нормы — самое яркое тому доказательство. Ее прекрасная мелодия покоится на тихих «лунных» фигурациях оркестра и постепенно разворачивается как таинственный свиток, открывающий миру какую-то чудесную истину. Медленно достигнув экстатической вершины, она плавно спускается вниз в изысканных узорах колоратур.

Кроме чисто музыкальной, а, следовательно, необъяснимой красоты этой музыки, в ней можно заметить и тонкий композиторский расчет. Каватина начинается с довольно продолжительного вступления, фактически оркестровой прелюдии. Его функция — погрузить публику в мистическую атмосферу ночи, а также создать подиум для прекрасного женского голоса. Поэтому, когда Норма начинает петь, первая же нота ее вокальной партии воспринимается нами как нечто драгоценное и даже сакральное.

Партию Нормы Беллини написал специально для знаменитой Джудитты Паста — звезды эпохи бельканто. Именно она задала очень высокую планку исполнения этой роли. Правда, Паста не сразу поняла эту музыку, и даже отказывалась петь каватину. Беллини пришлось долго убеждать примадонну, что эта ария станет козырной картой в ее карьере. В поисках компромисса он несколько раз переписывал ее и даже перенес в другую тональность — на тон ниже, чтобы Джудитте Паста было удобнее петь.

Беллини не ошибся. Опера имела триумфальный успех (не с первого представления, правда), а Джудитта Паста добавила бриллиантов к своей короне благодаря этой партии и каватине в частности. Художники писали ее портреты в костюме Нормы, а каватина стала настолько популярной, что перешла с оперной сцены в домашние салоны: в XIX веке ее мелодию в сопровождении медленных фортепианных фигураций как могли пели все любительницы вокала.

Эта всеобщая любовь к «Каста дива» запечатлена даже в русской классической литературе. Ее, как известно, «прекрасно пела» Ольга Ильинская в романе Гончарова «Обломов». Да и сам Илья Ильич был под властью этой музыки: «Не могу равнодушно вспоминать Casta Diva, — сказал он, пропев начало каватины, — как выплакивает сердце эта женщина! какая грусть заложена в эти звуки!»

В этой арии много технических проблем для исполнительницы, начиная с дыхания (мелодическую линию нельзя разрывать) и ровного красивого звука, при этом наполненного глубоким чувством и царственной статью. Кроме того, здесь нужно передать очень сложный сценический образ. Ведь Норма — не только влюбленная женщина, она могущественная жрица, ясновидящая, перед которой трепещет даже ее возлюбленный Поллион.

Многие сопрано поют эту каватину как отдельный концертный номер. Но совсем другое дело — спеть всю партию Нормы в оперном спектакле. Эта задача не всем по плечу, потому что диапазон этой роли — в вокальном и сценическом смысле — необыкновенно широк. В ней есть и нежные лирические краски, и драматические страсти, и мощный трагический накал.

Поэтому в истории оперного вокала есть отдельный почетный список певиц — великих Норм. Среди тех, кто оставил в этой партии яркий след в 20 веке — Роза Понсель, Зинка Миланова, Мария Каллас, Джоан Сазерленд, Анита Черкуэтти, Монсеррат Кабалье, потрясшая в этой роли московскую публику на гастрольных спектаклях Ла Скала в 1974 году.

Кстати, именно «Норма» стала первой оперой, целиком записанной на грампластинку. Это произошло в 1937 году. Главную партию тогда спела Джина Чинья.

У каждого меломана есть своя любимая Норма. Но большинство, конечно, проголосует за Марию Каллас — самую прославленную Норму ХХ века. Она незабываемо спела эту партию на разных оперных сценах мира в рекордном количестве спектаклей — 89 (!) раз.

Фантастическая популярность этой певицы (впоследствии, практически, культ), ее многочисленные выступления и записи вынесли каватину Нормы в первый ряд оперных шедевров, известных всем и каждому. Как сама Мария Каллас стала эталоном оперной дивы в глазах миллионов людей, так и каватина Нормы стала вокальным каноном оперы.

ЧТО ЕЩЕ ПОСЛУШАТЬ ИЗ ОПЕРНОЙ МУЗЫКИ БЕЛЛИНИ:

Дуэт Нормы и Адальджизы из оперы «Норма» («Mira, o Norma…») — нежнейший, ангельски красивый дуэт примирения двух подруг-соперниц с энергичной и виртуозной кабалеттой в конце.

Вариант исполнения: Чечиля Бартоли и Суми Чо (Cecilia Bartoli, Sumi Jo).

Романс Джульетты из оперы «Ромео и Джульетта» («Oh! quante volte») — простая, мелодичная и трогательная ария в характерной меланхолической манере Беллини.

Вариант исполнения: Мирелла Френи (Mirella Freni).

Ария Амины из оперы «Сомнамбула» — быстрая радостная ария с головоломными вокальными пассажами.

Вариант исполнения: Диана Дамрау (Diana Damrau).

Людвиг ван Бетховен

Пятая симфония

https://youtu.be/2GalEVzK37Y

В огромном корпусе классических симфоний Пятая Бетховена — самая популярная. Ее язык понятен, целое выстроено ясно и логично, а главное то, что в эта музыка обладает этическим зарядом огромной силы. «Я намерен встать выше всех невзгод. Но осуществимо ли это?» — такой вопрос задавал Бетховен сам себе в письме к одному из своих друзей. На этот вопрос он сам же и ответил в Пятой симфонии. Это духовный завет всему человечеству и каждому отдельному человеку: «Не бойся. Верь. Иди вперед и ты обязательно достигнешь цели!»

ВАЖНО ЗНАТЬ:

Бетховен — главный симфонист в классической музыке. С него началась «новая эра» этого жанра. Девять его симфоний образуют фундамент всей симфонической музыки последующего времени.

Самые известные симфонии Бетховена: Третья («Героическая»), Пятая, Шестая («Пасторальная»), Седьмая и Девятая («с хором»).

Пятая симфония (до минор, опус 67) была написана в 1808 году по заказу графа Франца фон Опперсдорфа, но посвятил ее Бетховен двум другим своим покровителям — князю Ф. Й. фон Лобковицу и графу А. К. Разумовскому.

В ней, как и в любой классической симфонии, четыре части: 1 — быстрая (Allegro con brio), 2 — медленная (Andante con moto), 3 и 4 (обе в быстром темпе Allegro) идут без перерыва.

Далеко не все слышали эту симфонию, но все знают ей первый мотив. Он давно уже оторвался от самой симфонии и от музыки вообще, стал музыкальным афоризмом и вошел в нашу разговорную лексику в качестве расхожего мема. Да и сама Пятая за последние двести лет стала одной большой цитатой — «классикой внутри классики» — типологической моделью для сочинений других композиторов — от Чайковского до Малера и Шостаковича. Это означает, что Пятая симфония Бетховена — не просто музыка. Это очень емкая формула вечно актуального — темы жизненного преодоления.

Секретарь и первый биограф Бетховена Антон Шиндлер написал в своей книге, что на его вопрос о значении начального мотива симфонии композитор якобы ответил: «Так судьба стучится в дверь». Насколько достоверна эта цитата — неизвестно, у современных исследователей на этот счет большие сомнения, но в любом случае метафора получилась очень меткой, и первые четыре ноты симфонии стали называться «мотивом судьбы».

Хотя фабула Пятой симфонии представляет собой гениальное обобщение вечной темы, в ее герое легко узнаются черты самого автора.

Судьба подбрасывала Бетховену много испытаний, из которых самым роковым была, конечно, его глухота. Для человека его профессии это было серьезным вызовом судьбы и означало не только то, что он не мог в полной мере слышать результаты своего труда, но и конец его исполнительской и педагогической карьеры, резкое падение доходов, а также изоляцию от социума. Вдобавок ко всему, глухота Бетховена не была погружением в мир тишины. Наоборот, он был лишен тишины навсегда: в его ушах постоянно слышался шум и мучительные звуки. Личный кризис с мыслями о самоубийстве он пережил летом 1802 года, когда написал свое завещание (его называют «гейлигенштадтским») — не столько завещание, сколько исповедь страдающей души.

К тому же Бетховен всю жизнь остро ощущал слабость своего социального статуса. В то время композитор не мог строить свою карьеру без покровительства богатой аристократии, и Бетховену — выросшего в бедной семье простого музыканта — с его болезненным чувством собственного достоинства, приходилось отстаивать свои позиции аристократа по праву таланта. «Князей было и будет тысячи, Бетховен же только один» — написал он князю Лихновскому после бурной ссоры, вызванной подозрением, что с ним обращаются недостаточно почтительно.

Несмотря на то, что Бетховен добился безусловного уважения и почтения со стороны своих знатных друзей, он понимал, что не может войти в их круг на правах равного. По-видимому, это мучило его, особенно в ту пору, когда он еще надеялся создать семью и осознавал, что ни одна из дорогих его сердцу знатных учениц не может рассматривать всерьез его кандидатуру в качестве супруга.

Добавим к этому множество житейских проблем разного уровня сложности: от постоянных болезней и семейных проблем с младшими братьями и племянником, до профессиональной борьбы с «сопротивлением материала» — его перо было далеко не таким легким и быстрым, как у Моцарта.

Но дух Бетховена был потрясающей силы. Он знал, в чем его цель (творчество), верил в свой гений, упорно работал и не растрачивал себя на пустые мысли о том, как выглядит со стороны, поэтому мог явиться на урок к своей ученице в домашнем халате и тапках. Поразительно, что он не только преодолевал страдание, но еще и хотел быть счастливым. «Вы должны видеть меня счастливым, насколько суждено мне это здесь, на земле, а не несчастным — нет, этого я не смог бы перенести. Я схвачу судьбу за глотку, совсем меня согнуть ей не удастся», — писал он другу.

Поэтому «мотив судьбы» из Пятой симфонии — это «личный код» Бетховена, как и вся ее смысловая фабула — «через борьбу к победе». И действительно, он умер непобежденным, поскольку в самые тяжелые годы создал музыку огромной вдохновляющей силы и любви к жизни.

Пока не пришел Бетховен, симфония не умела воплощать идеи подобного уровня. Пятая — это не просто музыка, это послание людям, философия жизни, последовательно раскрытая в звуках. Она напоминает театральную драму или роман, где действие разворачивается линейно — от интригующей завязки в начале к триумфальной развязке в конце. Поэтому, чтобы понять ее мысль, надо «прочитать» до последней главы.

Всю эту симфоническую конструкцию Бетховен скрепил надежным швом — тем самым «мотивом судьбы», который как персонаж драмы или как генеральная мысль автора появляется во всех четырех частях. Если бы в искусстве музыкальной композиции была патентная система, Бетховену следовало бы выдать патент на это изобретение, поскольку на идее лейтмотива стоит вся музыка XIX века.

Мощное начало первой части необыкновенно эффектно: тот самый знаменитый «мотив судьбы» звучит здесь во всей своей элементарной силе. В дирижерской практике есть отдельная тема, посвященная тому, как его исполнять, и все делают это по-разному. Этот момент довольно важный, поскольку начальный мотив — ядро целого. Дальше начинается процесс его «расщепления» с выделением энергии огромной силы. Из этого мотива Бетховен рождает другие — контрастные темы и противоположные смыслы и сталкивает одно с другим в непримиримой схватке.

Вторая часть переводит тему героического во внутренний ракурс. Это лирика сосредоточенного размышления. Мысль движется от глубокого погружения в себя к светлой мечте, которая переходит в твердую веру. Этот процесс иногда тормозится моментами сомнений — здесь очень тихо, как бы в отдалении появляется мотив судьбы. Но основная линия смысла ясна: победа внутри нас.

В третьей части снова контрасты. На затаенный порыв и тихий вопрос звучит ответ в виде чеканного марша на мотиве судьбы. В нем каждый слышит свое: или жесткую агрессию зла, или наоборот — героическую концентрацию воли и решимости. Музыка, в отличие от слова, допускает многозначность смысла. В конце этой части Бетховен придумал очень эффектный прием: он не замыкает третью часть, а создает постепенный переход к финалу. Все наполнено здесь предчувствием и радостным ожиданием, переходящим в первый триумфальный аккорд победы.

Четвертая часть написана с грандиозным размахом. Это настоящий финал-апофеоз, музыка окончательной и бесповоротной победы, вселенский, общечеловеческий триумф. Марши, гимны, трубы, валторны, тромбоны с литаврами и барабанами — никогда и никто до Бетховена не достигал в симфонической музыке такой ослепительной мощи звучания.

Поскольку во времена Бетховена в Вене еще не было больших концертных залов, приспособленных для таких грандиозных оркестровых составов, премьера Пятой симфония состоялась в помещении оперного «Театра Ан-дер-Вин». Она осталась в истории как одна из самых неудачных музыкальных премьер. Был декабрь, зал театра не отапливался, но Бетховен решил представить в один вечер сразу несколько своих больших новых сочинений (в том числе, Шестую симфонию). В результате концерт затянулся на четыре часа. Репетиций было мало, оркестранты ошибались, Бетховен вслух ругался на них во время концерта, утомленная публика скучала и мерзла. В итоге Пятая симфония не произвела особого впечатления. Ее мощь, этический заряд и новизна замысла стали понятны несколько позже.

Сам композитор больше всех других ценил свою Третью симфонию. Но Пятая превзошла ее по популярности. Она поставила Бетховена в один ряд с Шекспиром и Микеланджело. Поэтому Пятую симфонию обязательно нужно послушать от начала до конца хотя бы один раз в жизни.

ЧТО ЕЩЕ ПОСЛУШАТЬ ИЗ СИМФОНИЧЕСКОЙ МУЗЫКИ БЕТХОВЕНА:

Вторая часть Седьмой симфонии (Allеgretto) — очень популярная музыка в форме вариаций на элементарную суровую тему.

Четвертая часть знаменитой Девятой симфонии, в которой впервые в истории этого жанра Бетховен использует не только оркестр, но и хор с солистами. Главная мелодия здесь — известная на весь мир так называемая «тема радости», несущая в себе мысль о единении людей и мире. В 70-х годах она стала гимном Евросоюза и Совета Европы.

Пятая часть Шестой симфонии («Пастушья песня. Радостные и благодарные чувства после бури») — совсем другой, мирный, фольклорный и пасторальный Бетховен.

Варианты исполнения: Берлинский филармонический оркестр, дирижер Герберт фон Караян (Herbert von Karajan). Революционно-романтический оркестр (Orchestre Révolutionnaire et Romantique), дирижер Джон Элиот Гардинер (John Eliot Gardiner).

Людвиг ван Бетховен

«Лунная соната»

https://youtu.be/8pNbsHIS9Gg

Начало «Лунной сонаты» Бетховена завораживает с первых звуков. К тому же его не так уж трудно сыграть. Это стало причиной того, что уже при жизни композитора она звучала чуть ли не из каждого окна в Вене. Бетховена очень раздражала популярность этой музыки. «Все только и говорят, что об этой сонате, но вообще-то я написал много чего получше», — говорил он.

За двести лет, прошедших после смерти Бетховена, ничего не изменилось. «Лунная соната» по-прежнему остается в первой десятке самых популярных сочинений классической музыки.

ВАЖНО ЗНАТЬ:

«Лунной сонатой» принято называть Сонату до-диез минор опус 27 № 2. В списке 32-х сонат Бетховена она значится под № 14.

Соната была написана осенью 1801 года и издана в марте 1802.

В ней три части. Но обычно под «Лунной сонатой» подразумевают только первую, самую популярную, написанную в медленном темпе (Adagio sostenuto).

Медленный темп в первой части — нарушение стандартов жанра: классическая соната обычно начинается быстро. Бетховен обосновал это отступление от правил ремаркой «Sonata quasi una fantasia», что переводится с итальянского как «соната в духе фантазии».

«Лунная соната» посвящена ученице Бетховена Юлии Гвиччарди. Традиция называть ее Джульеттой Гвиччарди идет от первого издания сонаты, титульный лист которого был оформлен на итальянском языке.

Бетховен не давал этой сонате никакого названия. «Лунной» она стала называться благодаря новелле немецкого поэта и музыкального критика Людвига Рельштаба, опубликованной в одной из берлинских газет. Герой этой новеллы сравнивает музыку первой части сонаты Бетховена с мистическим ночным пейзажем:

«В сумеречном сиянии луны блещет гладь озера, мерно плещут волны о темные берега. Мрачные склоны покрытых лесом гор поднимаются ввысь, закрывая от мира эту таинственную картину. Лебеди с тихим шорохом крыльев, подобно призракам, движутся над водой, и эолова арфа поет свою жалобную песнь под прибрежной скалой».

Хотя новелла Рельштаба была опубликована еще при жизни Бетховена (в 1824 году), название соната обрела только после его смерти. На Западе ее называют «Лунный свет» («Mondscheinsonate», «Moonlight»), а в России — просто «Лунной».

Луна и лебеди — это, конечно, хоть и романтичная, но очень поверхностная ассоциация. Музыканты давно уже воспринимают это название как исторический курьез. Нет сомнений, что содержание этой сонаты лежит в плоскости очень личных и очень тяжелых переживаний.

В строгой красоте этой музыки и медленном течении мысли есть что-то роковое, неотвратимое. То, что Рельштаб ассоциировал с «мерным плеском волн» (повторяющиеся фигурации), читается как музыкальная метафора замкнутого круга — символа безысходности.

Кроме того, здесь много музыкальных знаков, символизирующих смерть: траурный бас, медленно шагающий все ниже и ниже (это старинный музыкальный символ, обозначающий движение к смерти), фигура «креста» и ритм похоронного марша в мелодии. Сама тональность этой сонаты (до-диез минор) с давних пор имела репутацию «страшной» и использовалась для изображения крестных мук, поскольку обозначается в нотах четырьмя крестами (диезами), расположенных крестообразно.

За двести последних лет накопилось множество образных трактовок этой музыки. Кто-то слышит ее как последнюю «молитву о чаше», кто-то — как красивую элегию, кто-то — как драму любовных переживаний. В восприятии широкой публики лидирует, конечно же, «любовная» версия.

Она основана на том факте, что Бетховен посвятил эту сонату Джульетте Гвиччарди — своей ученице и предмету его лирического увлечения. Известно, что через некоторое время после их романа она вышла замуж за другого.

Все это стало основой популярного мифа «Лунной сонаты». В этот миф входит история о том, что влюбленный Бетховен просил руки Джульетты, но ему было отказано по причине его низкого происхождения, а скорое замужество возлюбленной стало для него настолько тяжелым ударом, что все муки разбитого сердца и униженного достоинства он запечатлел в музыке «Лунной сонаты», о чем и намекнул, посвятив ее Джульетте. Эта легенда включает также версию, что Бетховен любил ее всю оставшуюся жизнь и хранил ее портрет в ящике своего стола (в действительности два женских портрета, хранимых Бетховеном, не идентифицированы).

На самом деле нет никаких сведений, что Бетховен просил руки Джульетты. Более того, судя по его письму другу детства Францу Вегелеру, женитьба вообще не была его заветной мечтой.

«Ты не можешь себе представить, какую одинокую и тоскливую жизнь вел я последние два года. Мой недуг всюду стоял передо мной, словно призрак… Перемену, которая совершилась со мной, произвела милая, прелестная девушка: она любит меня, и я ее люблю… Первый раз в жизни я чувствую, что брак мог бы принести мне счастье. К сожалению, мы с ней принадлежим к разным кругам. И сейчас, сказать по правде, я бы не мог жениться: мне надо еще как следует повертеться. Если бы не мой слух, я бы уж давно объехал полсвета. И я должен это сделать. Для меня нет большего счастья, как заниматься моим искусством и показывать его людям».

Как видим, Бетховен не так уж огорчен, что он не может соединиться с этой девушкой узами брака, поскольку у него совсем другие стремления и цели. И счастье его в другом — в искусстве. А самое главное то, что Бетховен написал эту сонату в конце 1801 года, когда его роман с графиней Гвиччарди был в самом начале и оснований для серьезных любовных разочарований не было вовсе. Следовательно, отношения с ней никак не могли быть поводом или причиной мрачных и бурных эмоций, запечатленных в этой музыке.

И вообще, он не собирался посвящать Юлии эту сонату. Первоначально Бетховен хотел посвятить ей совсем другое сочинение — изящное Рондо соль мажор опус 51 № 2, но потом ему понадобилось срочно оказать знак внимания графине Генриетте Лихновски, и он адресовал Рондо ей, а Юлия взамен получила посвящение «Лунной сонаты». Об этом она сама рассказывала в старости биографу Бетховена Отто Яну.

И, наконец, в то время посвящение не было каким-то личным посланием автора и по сути не означало ничего, кроме знака учтивости и благодарности людям более высокого социального статуса, от благосклонности которых зависело для композитора очень многое. К примеру, предыдущую, 13-ю сонату, тоже «quasi una fantasia», он посвятил другой своей юной и привлекательной ученице — княгине Лихтенштейн, из чего, конечно, не следует, что и с ней у Бетховена был роман.

Что касается его разбитого сердца, то еще большой вопрос, могла ли хоть одна женщина разбить сердце Бетховена. По воспоминаниям друзей, Бетховен всегда был в кого-то влюблен и, несмотря на свою не очень привлекательную внешность (маленький рост, изрытое оспой лицо), он часто одерживал блестящие победы на любовном фронте.

Его ученик Фердинанд Рис рассказывал:

«Он очень часто влюблялся, но, как правило, только на короткое время. Когда я однажды стал поддразнивать его на эту тему, он признался, что рекорд по продолжительности самой большой и страстной его любви равен семи месяцам».

Из этого следует, что, хотя у Бетховена и графини Гвиччарди и был роман, не он стал поводом для мрачных эмоций этой сонаты. Если уж искать источники ее драмы, то, скорее всего, это могла быть прогрессирующая глухота композитора с тяжелыми последствиями для всей его музыкальной карьеры и личной жизни.

Но, как бы там ни было, призрак любовной драмы всегда витал над «Лунной сонатой» и в какой-то мере подогревал ее успех. Речь идет прежде всего о ее первой части.

В XIX веке Адажио из Лунной было настолько популярно, что жило своей отдельной от всей сонаты жизнью. О нем писали в стихах и в прозе, изображали в красках, делали переложения для оркестра и пели хором на молитвенный текст (Kyrie eleison). Не говоря о том, что его первые такты стремился разучить каждый начинающий пианист. Соната была заиграна до невозможности, так что Ференц Лист даже не разрешал ее играть своим ученикам. Хотя сам в молодые годы доводил публику до слез ее исполнением.

Между тем это знаменитое Адажио — только начало человеческой драмы, рассказанной Бетховеном в Лунной сонате. Ее обязательно нужно слушать целиком.

Дальше следует маленькая, светлая и очень безмятежная вторая часть — видение какой-то другой жизни, где все ясно, просто и космически далеко от всяких трагедий. Она нужна для того, чтобы оттенить мрачную силу двух обрамляющих ее частей. Когда после нее начинается финал сонаты, кажется, что внезапно рухнули все плотины безысходности и траурные порталы, воздвигнутые в «лунном» Адажио. Бетховен не был бы Бетховеном, если бы не разорвал все оковы и не водрузил в финале свой флаг борьбы. Эта часть равна первой по красоте и выразительной силе и тоже очень любима публикой.

К сожалению, популярность не пошла Лунной сонате на пользу. За прошедшие двести лет она стала общим местом массовой культуры и легкой добычей для производителей китча. Совсем нетрудно немного сместить акценты, чтобы ее строгая красота превратилась в надрывную сентиментальность или гламурную грусть. Ее мотивы уже давно освоены поп-музыкой и используются академическим авангардом как риторическая фигура, условный музыкальный символ.

Поэтому нужно некоторое усилие, чтобы услышать этот шедевр Бетховена в его первозданной красоте.

ЧТО ЕЩЕ ПОСЛУШАТЬ ИЗ ФОРТЕПИАННЫХ СОЧИНЕНИЙ БЕТХОВЕНА:

Соната для фортепиано № 8 до минор («Патетическая») в трех частях — эталонная «бетховенская» музыка с бурным драматическим размахом в первой части, прекрасной скульптурной лирикой во второй и захватывающим финалом.

Третья часть сонаты № 17 ре минор — очень популярная отдельно от всей этой философской сонаты из-за своей выразительной темы, на которой построено мятежно-лирическое «перпетуумное» движение.

Соната № 23 фа минор («Аппассионата») — самая величественная героическая соната Бетховена с бурно-драматическими крайними частями и интересным развитием лирической мысли во второй.

Вторая часть Сонаты № 2 ля мажор (op. 2, № 2) — то самое Largo Appassionato, о котором пишет в своем прощальном письме любимой женщине бедный господин Желтков из рассказа Александра Куприна «Гранатовый браслет».

Варианты исполнения сонат: Эмиль Гилельс, Даниэль Баренбойм (Daniel Barenboim).

Концерт для фортепиано с оркестром № 3 до минор — один из пяти фортепианных концертов Бетховена, яркий, разнообразный и увлекательный во всех трех частях.

Вариант исполнения: Кристиан Цимерман (Krystian Zimerman) и Венский филармонический оркестр, дирижер Леонард Бернстайн (Leonard Bernstein).

Рондо «Ярость по поводу утерянного гроша» — одна из шуток молодого Бетховена, виртуозная концертная пьеса, которую часто играют на бис.

Вариант исполнения: Григорий Соколов.

Багатель «К Элизе» ля минор — самая известная лирическая мелодия Бетховена с обаянием наивной сентиментальности, репертуарный хит юного пианиста.

Вариант исполнения: Владимир Ашкенази.

Жорж Бизе

«Хабанера» из оперы «Кармен»

https://youtu.be/K2snTkaD64U

Знаменитая «Кармен» Бизе — это настоящая коллекция оперных шлягеров — вокальных и оркестровых. Все они узнаются с начальных нот и входят в первый ряд самой популярной классической музыки. При этом расхожая формула «трудно выбрать что-то одно» в данном случае не работает. Выбрать очень легко, потому что среди музыкальной роскоши этой оперы «Хабанера» Кармен лидирует по узнаваемости с большим отрывом.

ВАЖНО ЗНАТЬ:

«Кармен» была поставлена в парижском театре Опера-Комик (Opéra-Comique) 3 марта 1875 года. В ней 4 действия. Это последняя, девятая опера Бизе. Он умер спустя три месяца после премьеры в возрасте 36 лет.

Вульгарная героиня оперы и кровавая развязка шокировали парижскую публику и вызвали бурю резкой критики в прессе. Европейский успех «Кармен» начался с венской постановки 1876 года и за следующие три года стал повсеместным, включая Россию и США. Последней эту оперу приняла французская публика.

Либретто (авторы Анри Мельяк и Людовик Галеви) написано по одноименной новелле Проспера Мериме.

«Кармен» формально соответствует жанру французской комической оперы: музыкальные номера в ней чередуются с разговорными диалогами. Существует также редакция оперы Эрнеста Гиро, который, готовя партитуру для венской постановки 1876 года, заменил диалоги речитативами и включил балетные сцены. Именно такая версия получила повсеместное распространение. Сейчас «Кармен» принято ставить в авторской редакции.

Эта опера стала частью образа Испании в сознании многих людей, однако сам Бизе никогда не был в этой стране.

Партия Кармен написана для меццо-сопрано, но довольно часто ее поют сопрано.

«Кармен» держится в первой пятерке самых популярных опер уже сто лет. Многие выдающиеся композиторы были ее горячими поклонниками. Среди них Чайковский, Вагнер и Брамс, который говорил, что слушал эту оперу двадцать раз.

Нам трудно сегодня понять, почему парижская критика оценила музыку «Кармен» как «бледную и невыразительную», и почему публика равнодушно отнеслась к Хабанере (ее тогда называли «испанской песней») и предпочла ей лирическую арию Микаэлы — невесты Хосе. Вероятно, это было результатом неприязни добропорядочной публики (в Опера-комик было принято ходить семьями) к этой маргинальной личности — распутной цыганке Кармен. Таких персонажей еще не знала опера. Даже куртизанка Виолетта Валери из вердиевской «Травиаты» выглядит благородной дамой по сравнению с ней.

Либреттисты, конечно, постарались втиснуть ее образ в рамки оперных приличий: их Кармен, в отличие от Кармен Мериме, уже не ходит в рваных чулках, не продается за деньги, не ворует все, что плохо лежит, и не помогает мужу-головорезу в его бандитских операциях. В опере и мужа у нее нет, и единственное ее преступление против закона — участие в шайке контрабандистов. Но тень литературного прототипа осталась витать над оперной Кармен, и уже то, что «такая» личность была выведена в качестве главной героини оперы, сильно смутило общественность.

Скандал назревал задолго до премьеры.

Директор Опера-комик Камиль де Локль предчувствовал, что опера будет шоком для почтенной публики, и всячески тормозил ее постановку. Кроме того, ему не нравились ни музыка, ни сюжет. Когда один его знакомый министр попросил билеты в ложу для всей семьи, директор посоветовал ему для начала посетить генеральную репетицию в одиночестве, чтобы оценить, какой моральный ущерб может причинить эта опера его юным дочерям и супруге.

Дурная репутация Кармен и ее ужасный конец отпугнула и приму-сопрано Опера-Комик Мари Роз, которая отказалась петь эту партию. Стать первой исполнительницей Кармен согласилась, (запросив рекордный гонорар) французское меццо-сопрано Селестин Галли-Марье.

Действие оперы происходит в испанской Севилье. Кармен работает на табачной фабрике, таких женщин называли в Испании «сигаррера». Ее красота и дерзкий нрав привлекают к ней внимание всех местных донжуанов. Но ей самой интересен только тот, кто к ней совершенно равнодушен. Дон Хосе — честный солдат родом из деревни на севере Испании, где его ждет мать и невеста — скромная голубоглазая девушка Микаэла. Он один из тех, кто охраняет фабрику, и работницы, тем более, цыганки, его нисколько не интересуют. Хосе даже не смотрит в их сторону. Именно поэтому Кармен, «следуя обычаю женщин и кошек, которые не идут, когда их зовут, и приходят, когда их не звали» (так пишет Мериме), останавливает свой выбор на нем. Свою Хабанеру она поет для Хосе.

«Хабанера» (Havanaise) происходит от названия кубинской столицы Гаваны. Это популярный на Кубе песенный жанр, который в XIX веке перекочевал в Европу. Хабанеру всегда можно узнать по характерной ритмической фигуре в сопровождении, напоминающей танго.

Вся «Хабанера» — шедевр лаконичности и точного попадания в образ. Кажется, что она родилась в едином порыве вдохновения. Однако ни один другой номер из этой оперы не дался Бизе так трудно, как эта ария.

Первоначальный ее вариант был решительно забракован Селестин Галли-Марье. Второй и третий тоже. Легенда гласит, что Бизе пришлось переписывать «Хабанеру» двенадцать раз, пока, наконец, он не нашел то, что устроило и певицу, и его самого. Это была мелодия испанской песенки из популярного сборника, напетой кем-то из знакомых. Только после премьеры оперы выяснилось, что у нее есть название («El Arreglito») и автор — испанский композитор Себастьян Ирадьер. Кстати, он и по сей день известен во всем мире своей популярной песней в жанре хабанеры «Голубка» («La Paloma»).

Текст «Хабанеры» тоже стал проблемой для либреттистов. Первоначальный вариант Людовика Галеви начинался так:

Мираж и фантазия —

Вот с чего начинается любовь.

Но это на всю жизнь.

Или на шесть месяцев.

А может, дней на восемь.

Бизе забраковал этот вариант, и после безрезультатных попыток либреттистов исправить его решил написать слова к «Хабанере» самостоятельно. Получился текст, идеально совпадающий с музыкой.

Вот так он звучит в традиционном русском переводе:

У любви, как у пташки, крылья,

Ее нельзя никак поймать.

Тщетны были бы все усилья,

Но крыльев ей нам не связать.

Все напрасно — мольба и слезы,

И страстный взгляд, и томный вид,

Безответная на угрозы,

Куда ей вздумалось — летит.

Любовь свободна, век кочуя,

Законов всех она сильней.

Меня не любишь, но люблю я,

Так берегись любви моей!

«Хабанера» — это аттракцион женского обольщения, который Кармен устраивает на глазах восхищенной публики просто от скуки. Она поет о любви, но ничего похожего на любовную лирику здесь нет. Это флирт, вызов игрока, не знающего поражений. Она играет с простым солдатом точно так же, как опытная кошка, знающая силу своих когтей, играет с неосторожной птицей.

В чеканном ритме виолончелей — острые углы, в мелодии женского голоса — обольстительно-коварное скольжение. В этом контрасте есть что-то магическое, смесь насмешки, угрозы и обещание страсти. При этом ее тон таков, что при желании все легко оборачивается шуткой.

Даже если вы слышали ее много раз, стоит прислушаться к мелочам, в них весь эффект. Все сделано так, что каждая деталь точно попадает в цель.

Конечно же, Хосе попадается в технично заброшенные сети цыганки. Теперь его жизнь разделится на до и после «Хабанеры». Он станет марионеткой своей страсти и пройдет все круги этой роковой любви от «моя Кармен!» до «проклятая девка!» и обратно, пока не поставит в этой мучительной истории последнюю точку.

Несмотря на то, что Хабанера — это не ария в полном смысле этого слова, а песня, она представляет собой довольно трудную задачу для исполнительницы. Сложность в самом образе, равном которому нет во всей оперной классике. Каждый понимает его по-своему, поэтому все выдающиеся Кармен — очень разные. В этом списке Райз Стивенс, Агнес Бальтса, Татьяна Троянос, Елена Образцова, Элина Гаранча.

ЧТО ЕЩЕ ПОСЛУШАТЬ ИЗ «КАРМЕН» БИЗЕ:

Увертюра к опере «Кармен» — популярная оркестровая пьеса — красочный музыкальный дайджест оперы с шокирующим контрастом между блеском жизни и мрачной неотвратимостью кровавой развязки.

Вариант исполнения: оркестр Метрополитен-оперы дирижер Джеймс Ливайн (James Levine).

Куплеты Эскамильо из 2 действия — знаменитая бравурная ария с хором, в которой тореадор красуется с бокалом в руке перед толпой восхищенных поклонников и поклонниц, без ложной скромности перечисляя свои героические подвиги на корриде.

Вариант исполнения: Самуэль Реми (Samuel Ramey).

Ариозо Хосе «с цветком» из 2 действия — одно из самых вдохновенных и страстных любовных признаний во всей оперной музыке, шедевр мелодической красоты.

Вариант исполнения: Франко Корелли (Franco Corelli).

Антракт (вступление) к 3 действию — мечтательный и очень мелодичный ноктюрн в нежных оркестровых красках.

Вариант исполнения: Берлинский филармонический оркестр, дирижер сэр Саймон Рэттл (Simon Rattle).

Антракт к 4 действию — зажигательная и нарядная оркестровая пьеса в испанском стиле с предчувствием катастрофы.

Вариант исполнения: оркестр Метрополитен-оперы, дирижер Леонард Бернстайн (Leonard Bernstein).

Дуэт Кармен и Хосе из 4 действия — финальное объяснение Кармен и Хосе с высочайшим накалом эмоций, выносящим его за рамки оперной условности.

Вариант исполнения: Франко Корелли и Агнес Бальтса (Franco Corelli, Agnes Baltsa) с Национальным симфоническим оркестром Итальянского радио (Orchestra Sinfonica Nazionale della RAI), дирижер Артуро Базиле (Arturo Basile).

Александр Порфирьевич Бородин

Хор невольниц из оперы «Князь Игорь» («Улетай на крыльях ветра»)

https://youtu.be/6BrXjv2LK_0

Как невозможно представить себе итальянскую оперу без блестящих арий, так невозможно представить себе русскую классическую оперу без самых разнообразных хоровых сцен. Хором поют все: крестьяне, бояре, стрельцы, гребцы, купцы и ополченцы. А также сенные девушки, русалки, волшебные девы и просто чьи-нибудь подружки.

Причем женские хоры — чаще всего маленькие и лирические — всегда пользовались особой, самой задушевной любовью русской публики. В отличие от больших хоров, они, как правило, не несут в себе какой-то важной смысловой идеи и написаны или для контраста — чтобы разбавить напряженность действия, или просто для услады души и ушей.

У русской публики были свои традиционные фавориты в этом жанре. Например, хор девушек из оперы Верстовского «Аскольдова могила» или свадебная песня подружек Антониды из «Жизни за царя» Глинки. Но «Улетай на крыльях ветра» из «Князя Игоря» — это совершенно особый случай и по грандиозному масштабу популярности, и по необычности траектории его мирового успеха.

ВАЖНО ЗНАТЬ:

Оперу «Князь Игорь» по мотивам «Слова о полку Игореве» Александр Порфирьевич Бородин писал в течение восемнадцати лет, но так не успел дописать. В законченный вид это сочинение привел друг и соратник композитора Николай Андреевич Римский Корсаков с помощью Александра Константиновича Глазунова. Премьера оперы состоялась в Мариинском театре Санкт-Петербурга в 1890 году.

Хор «Улетай на крыльях ветра» звучит в «Половецких плясках» — балетной сцене в конце второго акта «Князя Игоря» (есть также вариант постановки, в котором этот акт переносится на место первого). Этот хор служит фоном для медленного танца девушек-невольниц.

Ситуация, в которой звучит этот хор, такова.

Половецкий хан Кончак, разбивший войско Игоря и взявший его в плен, мечтает сделать русского князя своим военным союзником. В ход идут все аргументы, и наконец, Кончак устраивает в честь Игоря роскошный праздник с песнями и плясками, демонстрируя отвагу и ловкость своих воинов, резвость своих скакунов и красоту своих пленниц-наложниц. Их прелести он подробно описал в арии, обращенной к князю Игорю.

«Хочешь ты пленницу с моря дальнего, чагу

Невольницу из-за Каспия?

Если хочешь скажи, только слово мне

Я тебе подарю.

У меня есть красавицы чудные,

Косы, как змеи на плечи спускаются,

Очи черные влагой подернуты

Нежно и страстно глядят из-под темных бровей».

Эти чаги-невольницы и начинают знаменитые «Половецкие пляски» хором «Улетай на крыльях ветра». Кстати, весь текст оперы (либретто), в том числе, и слова этого хора, Бородин написал сам.

«Улетай на крыльях ветра

Ты в край родной, родная песня наша,

Туда, где мы тебя свободно пели,

Где было так привольно нам с тобою.

Там, под знойным небом, негой воздух полон,

Там под говор моря дремлют горы в облаках.

Там так ярко солнце светит,

Родные горы светом заливая,

В долинах пышно розы расцветают,

И соловьи поют в лесах зеленых;

И сладкий виноград растет.

Там тебе привольней, песня…

Ты туда и улетай!»

Половецкая музыка «Половецких плясок» — вещь, далекая от этнографической достоверности. Какие песни на самом деле пели половцы и как они плясали в далеком XII веке, Бородин, конечно, не знал. Правда, он интересовался этим вопросом у специалистов и изучал этнографические сборники, которые могли пролить свет на этот вопрос, но, судя по всему, ответа не нашел, и в итоге положился на свою фантазию и интуицию. «Половецкое» у Бородина получилось ярким, «диким» (так в партитуре определена мужская пляска) переходящим в экстаз всеобщего хора, славящего великого хана.

Но фоне этого неистового великолепия хор невольниц выглядит прекрасным лирическим оазисом. Это тоже экзотика, но в другом роде и с другим национальным колоритом. Неизвестно точно, о какой утраченной родине тоскуют девушки, но, судя по всему, Бородин имел в виду Азербайджан, поскольку не только в арии Кончака, но и в тексте самого хора (розы, море, виноград) есть намеки на теплую прикаспийскую страну, где живут темноокие и чернобровые красавицы с длинными косами.

Не обязательно знать, о чем поют невольницы. Красота их песни — чисто музыкальная категория. Это тот случай, когда музыка с первых же нот бальзамом ложится на слух. Мелодии такого рода, как эта — редкая удача для любого композитора. В ней есть и очень выразительный жест начального мотива (он звучит как устремленный куда-то вдаль взгляд), и красота узорной линии, и совершенно особое настроение: тонкая смесь восточной неги, покорности и надежды. Все это положено на пульсирующий ритмический фон, украшено тонкими звучаниями арфы и освещено постоянно меняющимися гармоническими красками.

Музыка такой красоты просто обречена на популярность. Но история создания оперы складывалась так, что уже сочиненный хор очень долгое время лежал в рукописи. Бородин занимался композицией от случая к случаю, поскольку все время поглощала его основная — научная, преподавательская и общественная деятельность: он был ученым-химиком, профессором Медико-хирургической академии, членом всевозможных научных организаций и обществ. Поэтому «Князь Игорь» стал композиторским «долгостроем» с неясными перспективами. Многие сцены из оперы были совершенно готовы, что-то оставалось в недописанном виде, а некоторые фрагменты, в том числе «Половецкие пляски» с хором невольниц, лежали в фортепианном варианте. На инструментовку у Бородина не хватало времени.

Наконец, зимой 1879 года Николай Андреевич Римский-Корсаков решил исполнить хоры из «Половецких плясок» в концерте Бесплатной музыкальной школы, и Бородин пообещал поторопиться с оркестровкой. Однако приближался день концерта, а партитуры еще не было. Необходимость заставила принять экстренные меры: Бородин, Римский-Корсаков и его ученик Анатолий Лядов разделили эту работу на троих и сделали ее вместе в режиме аврала за один вечер.

Партитура Половецких плясок создавалась по особой технологии. Текст представляет собой карандашную запись (макать перо в чернильницу было некогда), залитую для прочности и яркости желатиновым составом, который Бородин, как опытный химик, придумал в этот же вечер для такого случая. В кабинете Римского-Корсакова, где все это происходило, пришлось растянуть веревки, чтобы сушить на них готовые партитурные листы. Все это Римский-Корсаков описал в своих мемуарах.

Благодаря общим усилиям все было готово вовремя, и публика впервые услышала хор невольниц 27 февраля 1879 года в концерте Бесплатной музыкальной школы — за одиннадцать лет до того, как «Князь Игорь» был впервые поставлен на сцене.

За эти годы хор вместе с другими фрагментами не раз исполнялся в концертах в России и на Западе, стал популярным и попутно сделал отличную рекламу опере. В результате Бородин получил сразу два предложения от издателей продать право на нее, и получил за свой еще незаконченный труд внушительный гонорар, обязавшись закончить оперу в ближайшее время.

Но вскоре он внезапно умер. За реконструкцию оперы взялись Римский-Корсаков и Глазунов. Они досочинили недостающие на их взгляд номера, отредактировали авторский материал и по новому сценарию сложили целое. Издательство Беляева сразу же (в 1888 году) выпустило ноты — партитуру и фортепианное переложение, а несколько позже отдельно половецкие сцены, чтобы любители могли играть эту музыку дома. Так что, когда два года спустя «Князя Игоря», наконец, поставили на сцене Мариинского театра, многое, в том числе и хор невольниц, было для публики уже давно знакомым и любимым.

Немного позже, в начале XX века, началась европейская популярность этого хора. Это произошло благодаря «Русским сезонам» в Париже Сергея Дягилева. В 1909 году он поставил на сцене парижского театра «Шатле» второй (половецкий) акт оперы в декорациях Николая Рериха. Партию хана Кончака пел Федор Шаляпин, а заключительные пляски половцев в сопровождении хора были показаны в очень яркой хореографической версии Михаила Фокина. Все в целом произвело ошеломляющее впечатление на французскую публику. «Половецкие пляски» вошли в репертуар балетной труппы Сергея Дягилева (Les ballets russes) как отдельный мини-спектакль и впоследствии стали классикой балета.

С этого времени мелодия хора невольниц (уже без хора и с новыми текстами) обрела на Западе новую, отдельную от оперы траекторию популярности, уходящую в массовую культуру. За последние сто лет не было такого жанра популярной музыки, который бы не использовал прекрасную мелодию Бородина, включая джаз, рэп и хеви-метал.

В 40-е она превратилась в модный фокстрот («My Fantasy», оркестр Арти Шоу). В 50-е стала арией из популярнейшего (дважды экранизированного) бродвейского мюзикла «Kismet», которая позже превратилась в легендарную по популярности песню под названием «Stranger In Paradise». Этот песенный шлягер, перепетый многими звездами американской эстрады, стал классикой американской культуры, и в сознании массовой публики уже не имел никакого отношения ни к России, ни к невольницам, ни к опере, ни к ее автору Александру Порфирьевичу Бородину, тем более, что «Князь Игорь» ставился за пределами России довольно редко.

Тем временем в СССР эта опера входила в репертуарный стандарт всех музыкальных театров и в учебные программы музыкального образования всех уровней. Поэтому в XX веке популярность хора «Улетай на крыльях ветра» на родине Бородина оставалась в родных, оперных пределах. Но теперь и в России эту мелодию чаще можно услышать в разнообразных обработках, чем в оригинале.

ЧТО ЕЩЕ ПОСЛУШАТЬ ИЗ ПОПУЛЯРНОЙ МУЗЫКИ БОРОДИНА:

«Половецкие пляски» из «Князя Игоря» — не только хор «Улетай на крыльях ветра» впечатляет в этой сцене, но и буквально все танцы и особенно сверхэкстатический заключительный хор во славу хана Кончака.

Вариант исполнения: хор, балет и оркестр Мариинского театра, дирижер Валерий Гергиев.

Ария князя Игоря из той же оперы — единственная и очень известная ария неудачливого полководца с большим диапазоном эмоций от мрачного уныния до пылкой жажды реванша.

Вариант исполнения: Дмитрий Хворостовский.

Ария хана Кончака — изобретательная попытка завербовать князя Игоря в свои союзники, коронная ария всех русских басов, начиная с Шаляпина.

Вариант исполнения: Федор Шаляпин.

Первая часть Второй симфонии си минор («Богатырской») — русский богатырский эпос с очень яркой и внушительной начальной темой, ставшей чем-то вроде личного автографа композитора.

Вариант исполнения: Стокгольмский филармонический оркестр, дирижер Геннадий Рождественский.

Рихард Вагнер

«Полет валькирий» из оперы «Валькирия»

https://youtu.be/bKdvFumBGm8

Задолго до появления авиации Рихард Вагнер дал людям возможность испытать полное ощущение скоростного полета, небесного простора, воздушных ям и опасных пике. Речь идет о его знаменитом «Полете валькирий».

ВАЖНО ЗНАТЬ:

«Полет валькирий» — это пятиминутная пьеса для большого симфонического оркестра.

Первоначально Вагнер написал эту музыку для своей оперы «Валькирия»: там она звучит в начале третьего действия. Спустя несколько лет Вагнер переработал ее — убрал вокальные голоса, сократил и придал законченную форму. Этот чисто оркестровый вариант Вагнер исполнял в своих концертах во время гастрольных поездок (в качестве дирижера) в 1862–1863 годах.

Опера «Валькирия» входит составной частью в грандиозный музыкально-драматический проект Вагнера — тетралогию (четырехчастный цикл) «Кольцо нибелунгов», состоящий из связанных общей фабулой опер: «Золота Рейна», «Валькирия», «Зигфрид» и «Гибель богов». Он написан по мотивам древних скандинавских и северо-немецких мифов.

Только в России эту оркестровую пьесу называют «Полет валькирий». На всех других языках она называется не «Полетом», а «Скачкой валькирий»: «Walkürenritt» (нем.) или «Ride of the Valkyries» (англ.). Когда в начале 1863 года Вагнер приехал на гастроли в Россию и впервые представил русской публике эту пьесу, в афишах было написано так: «Заоблачная скачка валькирий». Спустя некоторое время «заоблачная скачка» сократилась до «полета».

Везде и всюду эта пьеса имела феерический успех и возбуждала бурный энтузиазм публики. Во время первого исполнения в Нью-Йорке (это было уже позже, в 70-е годы) люди в эйфории восторга вскакивали на стулья.

Саму оперу «Валькирия» публика тогда еще не знала. По плану Вагнера она была второй частью гигантского четырехсерийного оперного цикла (тетралогии) «Кольцо нибелунгов» по мотивам скандинавских и немецких мифов — проекта всей жизни композитора. Он хотел представить публике весь цикл сразу: «Золото Рейна», «Валькирию», «Зигфрида» и «Гибель богов». Причем рассчитывал построить для этой постановки века свой собственный театр.

Учитывая фантастичность такого плана, неудивительно, что готовая партитура «Валькирии» лежала под спудом двадцать лет (хотя и была издана), пока эта вагнеровская утопия все же стала реальностью. Правда, покровитель Вагнера баварский король Людвиг II, пользуясь своим служебным положением, устроил премьеру «Валькирии» раньше, вопреки желанию Вагнера, в своем придворном мюнхенском театре. Это произошло в 1870 году.

Именно тогда публика поняла как следует, что же это за валькирии и куда они летят. Хотя все пазлы этого грандиозного эпоса сложились еще позже, шесть лет спустя, когда Вагнер, наконец, построил свой театр в Байройте и показал в нем все четыре оперы «Кольца нибелунгов» (это историческое событие произошло в 1876 году).

Валькирии — это закованные в латы девы-воительницы на вороных конях — дочери верховного бога Во́тана и богини земли Эрды. Они несутся по воздуху, разрывая тучи и озаряя блеском своих копий небесные пространства, туда, где идет смертный бой. Валькирии могут решить его исход своим вмешательством, если так велит им отец. А потом они собирают тела погибших героев, и, перебросив их через седло, летят с ними в Валгаллу — чертог богов. Павшие воины пополнят небесную рать защитников Валгаллы.

Имена валькирий (восемь из них придумал Вагнер) уже звучат как музыка, точнее, как сигналы боевых труб: Герхильда, Ортлинда, Вальтраута, Швертлейта, Хельмвига, Зигруна, Гримгерда и Росвейса.

Девятую зовут Брунгильда. Она — любимица Вотана, его второе «я» и главный персонаж оперы «Валькирия», а также двух последующих опер тетралогии.

Все ее несчастья начинаются как раз в третьем действии «Валькирии». В самом его начале под музыку «Полета» все девять сестер-валькирий слетаются к условленному месту встречи: высокой скале в диком хвойном лесу. Так приказал их отец Вотан.

Несмотря на то, что вагнеровский театр в Байройте был построен по последнему слову театральной машинерии, которая работает и сейчас, показать публике летящих по воздуху валькирий на лошадях было затруднительно. Музыкальная фантазия унесла Вагнера слишком далеко от реальных возможностей оперного театра, и он первый попал в эту ловушку, когда сам ставил «Валькирию» в своем театре.

Он был сильно расстроен тем, что грандиозный размах этой музыки никак не соответствует картонным декорациям, немолодым певицам в бутафорских шлемах с крылышками и нарисованным на холсте тучам, но поделать с этим ничего не мог. Даже живые лошади на сцене, выкрашенные по его приказу в черный цвет, которых певицы водили по сцене за узду, не спасали ситуацию.

«Когда-нибудь я сделаю все иначе. Однажды я поставлю „Валькирию“ на небесах, когда буду по правую руку от Господа Бога, и мы с ним посмотрим на это вместе», — говорил он.

Возможно, Вагнер осуществил эту свою мечту, и где-то в театрах иных миров его валькирии скачут, как им положено, среди туч и молний, оглашая небеса воинственными кличами «хойотохо!» и «хейаха!» Но здесь, в мире живых, даже в XXI веке со всеми его техническими чудесами, режиссеры и сценографы вынуждены спасаться абстрактно-условными решениями. В итоге то, что происходит на сцене, скорее мешает, чем помогает услышать эту музыку так, как задумал ее Вагнер.

Чтобы оценить «Полет валькирий» во всей красе, нужно послушать его симфоническую версию. Наша собственная фантазия сработает лучше любого театрального режиссера-постановщика.

Живописный дар Вагнера был не меньшей силы, чем у Рубенса или Брюллова, только вместо красок и холста он использовал все мыслимые и немыслимые возможности симфонического оркестра, очень большого по тем временам — он включает в себя более ста инструментов.

«Танковый» резерв этой армии — огромная группа медных духовых инструментов, в которой есть все, что только можно себе вообразить, включая басовую трубу и контрабасовую тубу. Сложнейшая партитура «Полета валькирий» устроена подобно мощному слаженному механизму, где каждая деталь работает максимально точно. Это высший пилотаж владения оркестром, а также сложными композиторскими технологиями, невиданными для того времени. «Полет валькирий» можно бесконечно «рассматривать» слухом как большое живописное полотно и с каждым прослушиванием находить в нем все новые и новые детали.

Сначала Вагнер рисует сложный звуковой фон: разгон с воздушными вихрями у скрипок и четкий ритм топота копыт исполинских коней. Эту трепещущую азартом скачки атмосферу прорезают героические фанфары валькирий. Кстати, эти фанфары были самой первой музыкальной мыслью Вагнера, с которой началось сочинение всего «Кольца нибелунгов».

Все это несется вперед, падает с огромной высоты вниз и снова взмывает к облакам. Тут и удары хлыста, и лихое «Хойотохо!» всадниц, и ржание коней, и мощная энергия скорости, и упоение силой, и триумф честной победы.

В 20 веке с вагнеровскими валькириями случился очень неприятный казус. Три слова, характеризующие эту музыку — «полет», «битва» и «немецкое» попали в рифму событий Второй мировой войны. К тому же Вагнеру лично не повезло посмертно получить в своей армии фанатов-вагнеристов нацистского вождя, который поставил личную печать на всем наследии немецкого гения, в том числе, и на «Полете валькирий». Духоподъемная музыка немецкого гения часто сопровождала нацистские военные хроники, показывающие победы немецкой авиации.

С тех пор очень многие видят в этой музыке тень Люфтваффе и пафос арийской избранности. Фильм Фрэнсиса Копполы «Апокалипсис сегодня», где под эту музыку девять американских вертолетов бомбят вьетнамскую деревню, продолжил эту тему. Репутация «Полета валькирий» в итоге довольно сильно подпорчена.

Обратная историческая перспектива — опасная вещь, это что-то вроде кривого зеркала. Поэтому, слушая «Полет валькирий», хорошо бы отдавать себе отчет в том, что Рихард Вагнер умер за шесть лет до рождения Гитлера и, следовательно, ничего не знал ни о нацизме, ни о военной авиации. И его прекрасные валькирии не несут никакой ответственности за бомбежки Люфтваффе и все прочие бомбежки.

Наоборот, именно валькирия Брунгильда спасет мир от проклятия кольца, несущего людям ненависть и смерть. Она очистит его своей любовью и огнем. В последний раз она сядет на своего верного коня Гране и взлетит с ним в пламя мирового пожара.

ЧТО ЕЩЕ ПОСЛУШАТЬ ИЗ «КОЛЬЦА НИБЕЛУНГОВ» И ДРУГИХ ОПЕР ВАГНЕРА:

«Спуск в Нибельхейм» («Descent to Nibelheim») из первой оперы тетралогии «Кольцо нибелунгов» «Золото Рейна» — короткая, но впечатляющая и очень мрачная звуковая картина погружения верховного бога Вотана и его спутника, бога огня Ло́ге в подземный мир нибелунгов — ад рабского труда, где день и ночь куется золото. Вагнеровская метафора порабощенного властью денег мира передается стуком реальных металлических молотков по настоящим наковальням (в количестве пятнадцати штук), которые Вагнер для такого случая ввел в оркестр.

Вариант исполнения: Филармонический оркестр нидерландского радио, дирижер Эдо де Ваарт (Netherlands Radio Philharmonic Orchestra, Edo de Waart).

Траурный марш на смерть Зигфрида из оперы «Гибель богов» — самый грандиозный из всех траурных маршей в классической музыке.

Вариант исполнения: Венский филармонический оркестр, дирижер сэр Георг Солти (Georg Solti).

Романс Вольфрама «О, ты, моя вечерняя звезда» («Oh du mein holder Abendstern») из 3 действия оперы «Тангейзер» — вдохновенная лирическая ария замечательной мелодической красоты.

Вариант исполнения: Питер Маттеи (Peter Mattei) и оркестр берлинской Deutschen Staatsoper, дирижер Даниэль Баренбойм (Daniel Barenboim).

Свадебный хор («Treulich geführt ziehet dahin») из 3 действия оперы «Лоэнгрин» — всем хорошо известна его музыка, поскольку в инструментальном варианте (чаще органном) она традиционно сопровождает брачные церемонии во многих странах мира.

Вариант исполнения: хор и оркестр берлинской Deutschen Staatsope дирижер Отмар Зуйтнер (Otmar Suitner).

«Смерть Изольды» («Isolde Liebestod») из оперы «Тристан и Изольда» — знаменитая и пронзительно мощная вокальная сцена, в которой Изольда с радостью и восторгом уходит вслед за Тристаном в смерть, ведь только там они могут быть вместе.

Вариант исполнения: Джесси Норман (Jessye Norman) с Венским филармоническим оркестром, дирижер Герберт фон Караян (Herbert von Karajan).

Джузеппе Верди

Хор плененных евреев из оперы «Набукко» («Va, pensiero, sull’ali dorate»)

https://youtu.be/MBYmhYxEvUM

Будет неточно назвать этот хор популярным, хотя, конечно, его мелодия знакома всем. Его правильнее будет назвать великим, поскольку он давно перешагнул рамки оперного спектакля и даже собственно музыки. В свое время этот хор воплотил национальную мечту о свободной и славной Италии. Для итальянцев эта мелодия — патриотический символ, практически, гимн.

ВАЖНО ЗНАТЬ:

Премьера опера «Набукко» («Навуходоносор») состоялась в миланском театре «Ла Скала» в 1842. Она принесла Верди шумный успех и сделала его имя известным во всей Италии. Как писал сам композитор, «это опера, с которой действительно начинается моя артистическая жизнь».

Ее сюжет построен на мотивах библейской истории о вавилонском царе Навуходоносоре II, разорившем Иерусалим и захватившем в плен его жителей. Либретто написал Темистокле Солера.

Хор «Va, pensiero, sull’ali dorate» («Лети же, мысль, на золотых крыльях») звучит в 3 действии оперы.

Оперу «Набукко» Верди написал в особых жизненных обстоятельствах. Как раз в это время он переживал тяжелейший личный и творческий кризис. Менее, чем за два года он потерял всю свою семью: двоих маленьких детей и юную жену. В довершении ко всему его новая, вторая по счету опера была жестоко освистана в «Ла Скала». Верди был совершенно раздавлен, болен и разочарован в себе и людях. Он пребывал в жестокой депрессии и решил поставить крест на своей композиторской карьере.

Но импресарио «Ла Скала» Бартоломео Мерелли, разглядевший в начинающем композиторе какие-то перспективы, не хотел разрывать с ним договор и долго уговаривал его начать все с начала. Однажды он почти насильно вложил ему в карман тетрадь с рукописным либретто «Набукко» с просьбой «просто почитать». Верди рассказывал об этом так:

«Я пожал Мерелли руку и пошел домой. На улице я почувствовал какое-то необъяснимое недомогание, на меня нашла глубочайшая тоска, разрывавшая сердце… Придя домой, я с силой швырнул тетрадь на стол. Падая, рукопись раскрылась, и совершенно безотчетно мой взгляд упал на страницу, где одна строчка приковала мое внимание: „Va, pensiero, sull’ali dorate“ („Лети же, мысль, на золотых крыльях…“)

Я прочитал страницу, потом другую, затем, памятуя о твердом решении никогда больше не писать музыки, закрыл тетрадь и пошел спать… Но „Набукко“ не оставлял меня, заснуть я не мог…»

Текст хора «Лети же, мысль, на золотых крыльях» — это поэтическая адаптация 136-го Псалма «На реках вавилонских». Иудеи, томящиеся в вавилонском плену и ждущие казни, молятся и вспоминают об утраченной родине.

«Лети же, мысль, на золотых крыльях,

Лети, опускаясь на склоны гор и холмов,

Где дышит прохладой и негой

Сладостный воздух родной земли!

Поприветствуй берега Иордана,

Поверженные башни Сиона…

О, моя родина, прекрасная и утраченная!

О, воспоминания, столь дорогие и столь скорбные!

О, златая арфа древних пророков,

Отчего ты немо висишь на ветвях ивы?

Разбуди в наших сердцах память,

Расскажи нам о былых временах!

Иль исторгни стон, столь же горький,

Как судьба Иерусалима,

И пусть Господь через него

Вселит в нас стойкость к страданиям».

Первая строчка этого текста, на которую случайно пал взгляд Верди, стала для него той соломинкой, которая удержала его и в музыке, и в его жизненной катастрофе. Она легла ему на сердце как нечаянно обретенная надежда, знак судьбы, и заставила его «немую арфу» запеть. Мало-помалу Верди вернулся к сочинению и все же написал своего «Набукко». Эта опера принесла ему славу, благосостояние и открыла новый этап в его личной жизни: исполнительница главной партии (Абигайль) сопрано Джузеппина Стреппони впоследствии стала его женой.

Музыка «Va, pensiero» особая. Это последняя, предсмертная молитва лишенных родины людей, но ни скорби, о которой они поют, ни надрыва прощания с жизнью здесь нет. Вместо этого — тихая и очень светлая песня, наполненная надеждой.

На первый взгляд немного странно, что библейские евреи поют свою молитву в ритме вальса (в то время он был на пике бальной европейской моды), но потом становится ясен точно рассчитанный эффект. Плавность вальса и тихое, на грани шепота, звучание — это и плавное течение «рек вавилонских», на берегу которых молился захваченные в плен иудеи, и чудесный мираж тех мест, куда летит их последняя мысль, и «где дышит прохладой и негой сладостный воздух родной земли». Но сама мелодия вовсе не лирическая. Ее внутренняя мощь раскрывается ближе к концу, когда звучание хора вдруг разворачивается в величественный гимн. Бог, конечно же, услышит плененных евреев и в конце оперы даст им чудесное освобождение.

Совершенно очевидно, что Верди писал этот хор с особым чувством. Он вложил в эту музыку свою личную надежду на возрождение.

Несколько лет спустя, к концу 40-х, когда итальянское Рисорджименто — движение за свободу от австрийского диктата — развернулось по всей стране, итальянские патриоты тоже прочли свой смысл в словах и музыке этого хора. Теперь он приобрел политический подтекст и стал звучать как воплощение национальной надежды на великое будущее свободной и объединенной Италии. Поэтому на спектаклях «Набукко» оперная публика мгновенно зажигалась с первых же звуков этого хора, а заключительные овации сопровождались криками «Viva Italia!»

Верди и сам был пламенным патриотом и впоследствии не раз включал в свои оперы духоподъемные гимнические хоры с совершенно прозрачными революционными намеками. Его политическая репутация росла вместе с композиторской. В 1861 году он был избран в первый итальянский парламент.

С тех пор «Va, pensiero» стал музыкальной эмблемой свободной и сильной Италии. Это, фактически, второй, неофициальный, итальянский гимн. До сих пор в парламенте страны время от времени возникают дебаты по поводу перевода его в официальный статус.

После «Набукко» Верди написал еще 23 оперы и закончил свой жизненный путь уже в ХХ веке. Он умер 27 января 1901 года в Милане, в отеле недалеко от «Ла Скала». Перед смертью он отдал распоряжение, чтобы на его похоронах не было никакой музыки. Это требование было соблюдено, Верди похоронили рано утром на миланском кладбище в полной тишине.

Но через месяц его тело было перезахоронено, в соответствии с завещанием, в склепе Дома для престарелых музыкантов, выстроенным на деньги Верди. Когда катафалк двигался по улицам Милана, его сопровождала процессия из 300 тысяч человек. На этот раз Верди проводили под музыку. Его ученик, дирижер Артуро Тосканини руководил огромным хором из 820 человек, поющим хор «Лети же, мысль, на золотых крыльях» из «Набукко».

ЧТО ЕЩЕ ПОСЛУШАТЬ ИЗ ОПЕРНЫХ ХОРОВ ВЕРДИ:

Триумфальный марш и хор «Слава Египту» из 2 действия оперы «Аида» — знаменитая музыка, сопровождающий парад египетского войска после победы над эфиопами. Традиционно в этом величественном марше на сцену выводят живых лошадей в парадных сбруях.

Цыганский хор из 2 акта оперы «Трубадур» — бодрая утренняя песня испанских цыган, начинающих день с молотками и наковальнями, чьи удары слышны в припеве.

Хор цыганок из 2 действия оперы «Травиата» — маленький изящный женский хор, развлекающий общество на маскарадном вечере.

Хор заговорщиков из 3 действия оперы «Эрнани» — популярный короткий героический хор участников заговора против короля Кастилии.

Вариант исполнения: Хор и оркестр театра «Ла скала», дирижер Клаудио Аббада (Claudio Abbado).

Антонио Вивальди

«Времена года»

https://dzen.ru/suite/e9630939-9bc4-43f1-a1aa-7f601841f966

«Времена года» Антонио Вивальди — главная музыкальная сенсация XX века. После двухсотлетнего забвения эта музыка буквально ворвалась в современный мир и заняла первые позиции в иерархии популярной классики. «Времена года» и сейчас удерживают позиции самого народного классического хита: рекордные цифры выпущенных аудиозаписей и просмотров на Youtube не оставляют в этом никаких сомнений.

Вопрос — что в этой музыке так привлекает людей?

ВАЖНО ЗНАТЬ:

«Времена года» — это цикл концертов для солирующей скрипки, струнного квартета (две скрипки, альт, виолончель) и баса (орган или клавесин).

Впервые они были изданы в 1725 году в составе сборника (опус 8) из двенадцати концертов, который получил общее название «Спор гармонии с изобретением».

В тексте посвящения этого сборника графу Вацлаву Морцину Вивальди обозначил их как «Le quattro stagioni» — «Четыре времени года».

Точная дата сочинения этих концертов неизвестна. Рукописный автограф не сохранился.

Вивальди был настоящей звездой своего времени. Он написал огромное количество музыки во всех жанрах — оперы, духовные сочинения, сонаты, концерты. Но количественный фактор в данном случае не самый главный, высокая творческая производительность была нормой для эпохи барокко. Причиной популярности Вивальди был его особый дар общительности — умения говорить с людьми с позиции равного, высказываться просто, ясно и увлекательно. К тому же он умел успешно продвигать свои сочинения. Многие из них он издал при жизни, и это способствовало их широкому распространению. Поэтому слава Вивальди при жизни гремела не только в его родной Италии, но и во всей Европе.

Этой славой он обязан преимущественно своим сольным концертам для разных инструментов. Всего Вивальди написал около пятисот сочинений в этом жанре. Примерно половина из них предназначены для солирующей скрипки и струнного ансамбля, что закономерно, поскольку сам Вивальди был выдающимся, легендарным скрипачом.

Он создал и отточил до совершенства идеальную модель концерта: небольшое произведение с ярким контрастом между тремя частями. Весь музыкальный мир, включая младших современников Вивальди Иоганна Себастьяна Баха и Георга Фридриха Генделя, перенял от Вивальди эту схему.

«Времена года» стали главным успехом Вивальди еще при его жизни. И это объясняется их совершенно уникальной идеей, которая сейчас нам кажется очень простой, лежащей на поверхности, поскольку после Вивальди его изобретение повторили и повторяют до сих пор многие композиторы.

Во-первых, он связал музыку с конкретными картинками окружающего мира и дал название каждому концерту. Получилось что-то вроде музыкальных иллюстраций — то, что позже назвали «программной музыкой». Во-вторых, он впервые связал четыре концерта в единую историю (годовой природный цикл). В-третьих, он использовал в музыке много забавных изобретений — звуковых подражаний живой природе. Тут и тонко скопированное пение птиц, и лай собаки, и капли дождя с раскатами грома, и многое другое — целая коллекция. Причем все эти эффекты Вивальди виртуозно извлекает из скромного струнного ансамбля. Важно, что за всеми этими изобретениями ума и фантазии не теряется самое главное: Вивальди написал очень хорошую музыку, слушать ее — настоящее наслаждение.

Первоначально эти концерты не имели какой-то конкретной программы, кроме названий. Но позже, когда в 1725 году Вивальди готовил их к изданию, он приложил к каждому концерту стихотворение в форме сонета из четырнадцати строк (4+4+3+3). И это не просто поэтические эпиграфы, как, например, у Чайковского в его одноименном фортепианном цикле. Вивальди вписал текст прямо в ноты, то есть синхронизировал слова и музыку, уточняя, в каком именно месте лает собака, где поет голубь, где щегол, а где дует северный ветер. Совпадение текста с музыкой стопроцентное в каждой детали.

Посвящая свои концерты чешскому графу Венцелю фон Морзину, Вивальди пояснил, что он «обновил музыку и дополнил ее» сонетами «с очень подробным разъяснением всего, что в ней изображается». Кто был автором стихов — Вивальди не уточнил. Скорее всего, он сочинил их сам, иначе трудно объяснить такое точное совпадение музыки и текста сонетов.

Интересно, что все эти путеводные пометки в тексте видны не тем, кто слушает «Времена года» (нам полагается просто прочитать сонет), а тем, кто играет, то есть смотрит в ноты. Получается, что Вивальди старался не для нас, слушателей, а для них — исполнителей. Причем, похоже, не только для того, чтобы они играли как можно выразительнее, но и для развлечения самих играющих.

Во времена Вивальди эта музыка звучала не в концертных залах, а в домашних покоях состоятельных аристократов, многие из которых и сами играли на скрипке или виолончели — это считалось знаком особой утонченности. Для того, чтобы сыграть любой концерт из «Времен года», достаточно шести или даже пяти человек: три скрипки, альт, виолончель и какой-нибудь бас (например, клавесин).

Можно себе представить, как веселились музыканты, исполняя в дружеской компании этот музыкальный квест, и, следуя указаниям автора в нотах, входили в образ и изображали то соловья, то пастушьего пса, то ветер, то дождь, то стук зубов продрогшего путника, то нетвердую походку подвыпившего крестьянина.

Вот примерный перевод сонета к первому концерту цикла — «Весне»:

Пришла весна, и радостные птицы

Ее встречают звонкой песней,

Ручьи, разбуженные теплым бризом,

С журчаньем нежным бегут повсюду.

На небо бросив мрачную завесу,

Гроза приходит, предвестница весны:

Отгрохотав, она уходит вдаль, а птицы

Вновь продолжают свой концерт.

На свежих травах луга, украшенных цветами,

В тени ветвей, под тихий шепот листьев

Спит пастушок, с ним рядом верный пес.

Гудит весельем сельская волынка,

И нимфы с пастухами бойко пляшут

Под светлым куполом весны.

Первые восемь строк — программа 1 части концерта, две следующие терцины соответствуют второй и третьей частям.

Именно первая часть «Весны» вызвала наибольшее восхищение при жизни Вивальди. Это видно из того, что ее тут же стали использовать в своих сочинениях другие композиторы. Эйфория весеннего обновления и запечатленный в звуках скрипок настоящий птичий концерт (каждая птичка обозначена в нотах отдельно) производит сильное впечатление до сих пор. Во второй части концерта Вивальди тоже не упускает ни одной детали описанной в стихах картинки: и шелест листьев, и плавная «сонная» мелодия, и регулярное «гав-гав» пастушьего пса. Третья часть, изображающая танец на лужайке в ритме сицилианы — наоборот — картинка без подробностей.

Второй концерт — «Лето», как ни странно, самый мрачный в цикле. Все три его части написаны в миноре. Вероятно, Вивальди не любил летнюю жару, мух с комарами и внезапные грозы. Обо всем этом повествует текст сопроводительного сонета. Его строфы разделены по частям следующим образом:

Первая часть:

Пришла пора безжалостного солнца.

Томятся люди и стада, пылают сосны.

Тревогою звучит кукушки голос,

Рыдает горлица, печальна песнь щегла.

Едва повеет нежный ветерок,

Как тут же злой Борей летит ему навстречу.

И плачет пастушок, от ужаса дрожа.

Вот-вот гроза начнется, спасенья нет!

Вторая часть:

И нет покоя его усталым членам,

Их сотрясает страх пред бурей

И боль укусов злобной мошкары.

Третья часть:

Ах, эти страхи были не напрасны!

Разверзлось небо молнией и громом,

И град безжалостно сечет созревшие колосья.

Томительное ожидание и тревожное предчувствие ощущается с самого начала первой части. Во второй уже звучат отдаленные раскаты грома, а в третьей разражается настоящая буря.

Шквальные пассажи и виртуозные зигзаги молний у солирующей скрипки выглядят очень эффектно. Это один из самых популярных фрагментов «Времен года», существующий в многочисленных обработках. И хотя сам Вивальди не озаглавливал отдельные части концертов, традиционно за финалом «Лета» закрепилось название «Storm» («Буря» или «Гроза»).

В «Осени» Вивальди рисует крестьянский праздник урожая с возлияниями и танцами. Музыка здесь выдержана в жанре добродушной карикатуры. В первой части изображается, как щедро льется вино по чашам, и как резко заносит на ходу опьяневшего крестьянина. В результате он падает и засыпает на месте.

Его блаженный сон на свежем осеннем воздухе — содержание маленькой и тихой второй части (в нотах так и написано: «пьяница спит»). А в третьей Вивальди разворачивает картинку охоты на оленя. Гарцующие всадники, своры собак и смерть оленя — типичный сюжет для старинного гобелена с той разницей, что все это изображается в звуках.

Первая часть:

Веселым пиром с песнями и пляской

Крестьяне шумно празднуют богатый урожай.

Течет вино рекой, на радость всем гулякам,

Но многие уже забылись мирным сном.

Вторая часть:

Оставим тех, кто все еще поет и пляшет,

Вдохнем поглубже осенний аромат

И насладимся главной радостью безделья —

На свежем воздухе спокойным сладким сном.

Третья часть:

А чуть рассвет, уж кавалькады топот:

Сигнал охотничьих рогов, пальба, собачий лай!

Бежит олень, охотники по следу.

Он слышит звук стрельбы и лай собачьей своры,

Уж раненный, несется в страхе прочь,

Но падает, измученный, на землю.

Четвертый концерт цикла («Зима») — запечатлел те далекие времена, когда климат в Европе был не таким мягким, и иногда даже можно было покататься на коньках по замерзшим венецианским каналам.

Интересно, что музыка первой части — это не зимний пейзаж, как многие думают, а подробное описание ощущения холода во всех его оттенках, расшифровка в деталях идиомы «зуб на зуб не попадает». Тут и дрожь, и оцепенение, и попытка согреться движением и даже — буквально — дробный стук зубов продрогшего до костей путника. Все это не плод фантазии слушателя, а точные ремарки композитора в соответствующих местах нотного текста.

«Дрожим от холода среди сугробов снежных,

Пронзает ветер леденящим жалом.

Бежим, чтоб не замерзнуть, топаем ногами,

Но зубы сами выбивают дробь».

Зато во второй части музыка разливается блаженством тепла и покоя.

«Блаженное тепло огня и счастье тишины

Нас дома ждут, и пусть за дверью злится вьюга».

Эта очень простая музыка вызывает много всяких умиротворяющих ассоциаций. Здесь и беззвучный трепет язычков пламени, и мирное тиканье часов, и бабушкин голос из детства.

Большая часть «зимнего» сонета приходится на третью часть, в которой подробно описываются все приключения человека, идущего по льду:

«Скользим по льду медлительно, с опаской,

Стараясь удержаться на ногах.

Один неверный шаг — и падаем с размаху.

Скорее надо встать и мчаться прочь, покуда

Не треснул под ногами лед.

И кажется, что отворились двери страны ветров,

Где бьются в вечной схватке Сирокко и Борей.

Уж таковы они — все радости зимы!»

Ни одно другое сочинение Вивальди не было так популярно, как «Времена года». Даже тогда, когда музыка их автора уже вышла из моды, и сам он, всеми забытый, скончался на чужбине, его «Времена года» все еще держались в музыкальном обороте. Особенно эти концерты любили во Франции, где они трижды издавались в течение XVIII века. Они часто исполнялись при дворе Людовика XV, а Жан Жак Руссо даже издал собственную версию «Времен года» для солирующей флейты.

Правда, к началу XIX века интерес к «Временам года» угас совсем — Вивальди не вписался в парадигму романтизма. В большинстве европейских музыкальных словарей его имя даже не упоминалось, как будто такого композитора не было вовсе.

Только в 20-е годы XX века, когда в одном из монастырей был обнаружен огромный архив рукописей Вивальди, в Италии началась работа по возрождению его наследия. К этому времени о нем уже почти ничего не было известно — даже даты его жизни и место захоронения, не говоря уж о фактах биографии.

Только в середине ХХ века сочинения Вивальди стали понемногу исполняться. А в 70-е годы начался настоящий бум его музыки, CD c записью «Времен года» побили все рекорды продаж классической музыки. С этих концертов началась цепная реакция успеха Вивальди. Его популярность стала увеличиваться в геометрической прогрессии. Как будто мир только и ждал именно такую классику — легкую, дружелюбную, эмоционально яркую, по-венециански нарядную и теплую, как Средиземное море.

ЧТО ЕЩЕ ПОСЛУШАТЬ ИЗ МУЗЫКИ ВИВАЛЬДИ:

Концерт для двух мандолин и струнных соль мажор (RV 532) — изящная и светлая музыка с интересным звуком мандолин. Из трех его частей особенно известна вторая, медленная (Andante) и меланхолическая.

Вариант исполнения: оркестр «Europa Galante», руководитель Фабио Бьонди (Fabio Biondi).

Ария Анастасия «Vedrò con mio diletto» из оперы «Джустино» («Il Giustino») — пылкая и нежная любовная ария императора Анастасия своей супруге, написанная по оперным традициям того времени для кастрата. «Когда я вижу мою любимую — свет очей моих — душа наполняется радостью! Но когда она далеко от меня, я не могу удержаться от вздохов и стенаний».

Вариант исполнения: контртенор Якуб Орлински (Jakub Orliński) и оркестр «Il pomo d’oro», дирижер Максим Емельянычев.

Ария «Ah, ch’infelice sempre» из кантаты «Cessate, omai cessate» — очаровательная сентиментальная ария на тему любовных терзаний: «Ах, несчастным навек меня хочет оставить Дорилла! Жестокая, она доводит меня до слез».

Вариант исполнения: Андреас Шолль (Andreas Scholl) и ансамбль барочной музыки Ensemble 415, дирижер Кьяра Бьянкини (Chiara Banchini).

Ария «Cum dederit» из кантаты «Nisi Dominus» — завораживающая «ночная» ария для контральто на текст 127 псалма о том, что тот, кого любит Господь, может спать, не заботясь о завтрашнем дне.

Вариант исполнения: Сара Мингардо (Sara Mingardo) и ансамбль «Concerto Italiano», дирижер Ринальдо Алессандрини (Rinaldo Alessandrini).

Ария Вагуса «Armatae face et anguibus» из оратории «Торжествующая Юдифь» — «скоростная» и огненная по градусу ненависти ария. Слуга ассирийского полководца Олоферна Вагус, обнаружив его обезглавленный труп, призывает на голову убийцы фурий — богинь мести.

Вариант исполнения: Роберта Инверницци (Roberta Invernizzi) и оркестр «I Barocchisti», дирижер Диего Фазолис (Diego Fasolis).

Георг Фридрих Гендель

«Аллилуйя» из оратории «Мессия»

https://youtu.be/C3TUWU_yg4s

Как Бетховен из четырех нот создал всем понятную формулу судьбы, так Гендель из четырех нот и одного слова «аллилуйя» создал музыкальный символ триумфа, причем не только земного, но и небесного. Вряд ли есть человек, который бы его не слышал. Этот мотив лежит в основании знаменитого хора из оратории Генделя «Мессия».

ВАЖНО ЗНАТЬ:

Оратория «Мессия» — самое главное сочинение Генделя, сам композитор придавал ей особое значение. Она написана в 1741 году специально для благотворительных концертов в Дублине.

Несмотря на то, что текст «Мессии» основан на библии, это сочинение не церковное. Оно предназначено для исполнения в концертном зале.

Текст (либретто) оратории представляет собой компиляцию цитат из Ветхого и Нового заветов в английском перевод. Его автор — лондонский меломан, поклонник Генделя, меценат и коллекционер Чарльз Дженнинс.

«Мессия» состоит из трех разделов. Хор «Аллилуйя» (№ 39 или 44 по другой нумерации) завершает второй из них.

Хор написан для мужских и детских голосов.

Статус Генделя в Англии можно сравнить с культом. Причина этого не только в огромном совокупном вкладе Генделя в музыку Великобритании, но особенно в том, что он создал для своей второй родины новую, чисто английскую традицию — светскую библейскую ораторию.

В этом жанре сошлись воедино и традиционная любовь англичан к хоровому пению, и великодержавный размах, и удачный компромисс между светской музыкой и установками англиканской церкви. Англия получила «большой» национальный жанр, который позже повлиял на музыку континентальной Европы.

За свою жизнь Гендель написал тридцать две оратории. Точнее — тридцать одну и «Мессию». Это сочинение с особым статусом. Даже на надгробном памятнике Генделя в Вестминстерском аббатстве, где композитор изображен с нотными страницами и пером в руках, вырезан нотный фрагмент из этого сочинения (правда, скульптор пропустил в его названии одно «s» и ошибся в дате рождения композитора).

«Мессия» — титульное сочинение Генделя и всей английской классики, а также та самая оратория, в которой звучит легендарная «Аллилуйя». Поэтому надо сказать об этой оратории отдельно.

В «Мессии» нет сюжета как такового. Это большое эпическое повествование о ветхозаветном ожидании Мессии (Спасителя), о его явлении, распятии и вознесении, а также о грядущем Судном дне. Из-за того, что текст оратории представлял собой точные цитаты из священного писания, но при этом предназначался для исполнения в концертном зале, у Генделя возник серьезный конфликт с церковью. Епископ Лондона резко протестовал против «профанации Божьего слова», которое поручено произносить не служителям церкви, а актерам и актрисам. И хотя в тексте ни разу не используется имя Христа, Генделю пришлось убрать также слово «мессия» из названия, и это сочинение исполнялось в Лондоне под нейтральным названием «Священная оратория».

В Англии успех к ней пришел не сразу. Несколько лет она исполнялась от случая к случаю и без особого резонанса. Ситуация изменилась в последние десять лет жизни Генделя, когда он стал попечителем только что открытого лондонского Воспитательного дома для сирот и подкидышей (его называли для краткости «Приютом подкидышей»). В 1750 году Гендель устроил в часовне Приюта благотворительное исполнение «Мессии», а потом стал повторять его каждый год до самой смерти.

Эти концерты стали необыкновенно популярны в городе, каждый раз зал часовни был переполнен. В пригласительных билетах публику почтительно просили оставлять дома шпаги и кринолины. Знатные лондонские граждане охотно жертвовали деньги для сирот. «Мессия» принес «Приюту подкидышей» огромные сборы. С этих пор оратория «Мессия» стала часто исполняться и вне стен «Приюта», она стала культовым сочинением во всех смыслах этого слова. А хоровая «Аллилуйя» приобрела статус религиозного и национального гимна Англии.

Последнее, что слышал в своей жизни Гендель, был его «Мессия». Еще за неделю до смерти, абсолютно слепой, он сидел за органом во время исполнения оратории в Ковент-Гардене. Во время концерта он потерял сознание и спустя несколько дней скончался.

Партитуру «Мессии» и все права на нее он завещал «Приюту подкидышей».

Великолепная «Аллилуйя» находится на самом пике «Мессии». Она заканчивает его средний раздел (а не всю ораторию, как многие думают). Этот хор знаменует триумф Божественной воли (Воскресение) и начало новой эры в духовной жизни человечества. Текст радостной «Аллилуйи» взят из «Апокалипсиса» (Откровения Иоанна Богослова).

«Аллилуйя: ибо царствует Господь Бог Всемогущий. Царство мига сего стало царством Господа нашего и Христа Его, и Он будет царствовать во веки веков. Царь царей и Господь господствующих. Аллилуйя!»

Гендель — непревзойденный мастер грандиозных музыкальных триумфов — разворачивается здесь в полную силу. Главный инструмент его воздействия на массы — ритм. Из простого и четкого начального мотива («аллилуйя!») он искусно конструирует стройные вертикали и горизонтали музыкального барочного храма, поднимающегося до небес.

Звонкие трубы и удары литавр, восторг и тихая молитва, дружное скандирование хора и кружевное плетение голосов, в котором ангельские восклицания «аллилуйя» вспыхивают как залпы праздничного салюта в небе — чего только нет в этом великолепии!

Вдобавок ко всем чудесам композиторского мастерства и вдохновения Гендель демонстрирует здесь свой неподражаемый дар внушения. Об этом, как всегда, очень метко высказался Бернард Шоу:

«Когда звучит его музыка… атеист теряет дар речи… Вы можете презирать кого и что угодно, но бессильны противоречить Генделю. Когда Гендель говорит вам, что во время исхода евреев из Египта „не было ни единого недугующего во всех коленах их“, то совершенно бесполезно сомневаться в этом и предполагать, что уж один-то еврей наверняка хворал гриппом. Гендель этого не допускает: „Ни единого недугующего не было во всех коленах их“, и оркестр вторит этим словам резкими громовыми аккордами, обрекающими вас на безмолвие.

Вот почему все англичане верят, что теперь Гендель занимает высокое положение на небесах.»

Религиозный пафос «Аллилуйи» обладает такой силой, что слушатели волшебным образом переносятся из концертного зала в пространство храма. Говорят, что под влиянием такого чувства английский король Георг II однажды встал при звуках этой музыки. Английская (и не только английская) публика до сих пор иногда следует его примеру.

Сам Гендель исполнял «Мессию» разными составами — и скромными, и довольно большими, в зависимости от того, чем он располагал в каждом конкретном случае. Причем каждый раз он вносил поправки в партитуру. Поэтому не существует какой-то неприкасаемой «авторской» версии этой музыки, о которой можно было бы сказать: «Именно так и никак иначе хотел великий Гендель!»

После смерти композитора «Мессию» стали исполнять по-разному и особенно часто максимально большими, иногда даже тысячными хорами. Это особенно относится к «Аллилуйе», которая часто звучит отдельно от оратории.

Вектор гигантомании в данном случае вполне объясним, ведь в самой этой музыке заключен эмоциональный размах огромной силы. Как будто все человечество на земле вместе с ангелами на небесах радуется и славит Бога, тем более, что чаще всего и публика вносит свою «аллилуйю» в общий хор.

В ХХ веке против гигантомании восстали сторонники аутентичного исполнительства, и теперь «Мессию» можно услышать в совершенно разных форматах, в том числе, и в камерном. Между прочим, самая известная, хрестоматийная версия «Мессии» принадлежит Моцарту. В его редакции эту ораторию, а также отдельно «Аллилуйю», исполняют уже двести лет.

Хотя при жизни Генделя «Мессия» исполнялся обычно на Пасху, позже «Аллилуйя» стала в англоязычных странах музыкальным атрибутом Рождества. Ее не просто слушают в концертном зале, ее поют огромными любительскими хорами и устраивают публичные перфомансы с привлечением людей, далеких от музыки по принципу «поют все!»

«Аллилуйя» Генделя впечатляла не только обычных людей. Многие гениальные мастера покорялись силе этой музыки. Рассказывают, что Йозеф Гайдн не мог сдержать слез при звуках «Аллилуйи» и называл Генделя «господином над всеми нами». А Бетховен высказал желание «обнажить голову и преклонить колени на его могиле».

Гендель и сам был очень доволен тем, что он создал, и объяснял это божественным озарением. На последней странице «Мессии» он сделал надпись: «SDG» — Soli Deo Gloria («Единому Богу слава»). И наверняка добавил к этому вслух: «Аллилуйя!»

ЧТО ЕЩЕ ПОСЛУШАТЬ ИЗ ГЕНДЕЛЯ:

«Alla Hornpipe» из Второй сюиты «Музыки на воде» — очень популярный фрагмент оркестровой музыки Генделя, написанный для королевских прогулок по Темзе. «Hornpipe» (хорнпайп) — это английский танец.

Вариант исполнения: оркестр English Baroque Soloists, дирижер Джон Эллиот Гардинер (John Eliot Gardiner).

Сарабанда из клавирной Сюиты ре минор — сочинение юного Генделя, звучащее сегодня как воплощение классического английского стиля. Приобрело особенно большую популярность после выхода фильма Стенли Кубрика «Барри Линдон», в котором эта музыка играет роль лейттемы. С тех пор она стала чаще исполняться не в клавесинном оригинальном варианте, а в оркестровых версиях.

Вариант исполнения: барочный ансамбль «Voices of Music».

Пассакалия из клавирной сюиты № 7 соль минор — известнейшая музыка Генделя в форме вариаций на короткую басовую тему, образец строгости и простоты героического стиля Генделя. Поскольку размах величественного образа Пассакалии больше, чем скромный звук клавесина, чаще всего ее исполняют в самых разнообразных инструментальных переложениях. Особенно популярна эффектная транскрипция для скрипки и альта, сделанная норвежским скрипачом и композитором Юханом Хальворсеном.

Вариант исполнения: Яша Хейфец (скрипка) и Григорий Пятигорский (виолончель) (Jascha Heifetz, Gregor Piatigorsky).

Ария Альмирены из оперы «Ринальдо» («Lascia ch’io pianga») — самая известная оперная ария Генделя, спетая всеми знаменитыми сопрано, меццо-сопрано и контртенорами, в жанре сарабанды (старинный медленный испанский танец). Плененная Альмирена тоскует о свободе и любимом рыцаре Ринальдо: «Дай мне оплакать жребий жестокий! И о свободе мне помечтать…»

Вариант исполнения: Чечилия Бартоли (Cecilia Bartoli) и ансамбль барочной музыки Academy Of Ancient Music, дирижер Кристофер Хогвуд (Christopher Hogwood).

«Священник Садок» («Zadok the Priest») — торжественное, великолепно сделанное хоровое сочинение в жанре английского антема (духовной кантаты), написанное по случаю коронации Георга II (в Библии священник Садок помазал Моисея на царствие). Этот хор обязательно нужно послушать всем футбольным болельщикам, потому что в обработанном варианте его фрагмент известен как гимн Лиги чемпионов УЕФА.

Вариант исполнения: Хор Вестминстерского аббатства и Английский камерный оркестр (Westminster Abbey Choir, English Chamber Orchestra).

Михаил Иванович Глинка

«Вальс-фантазия»

https://youtu.be/-6qEAKn1Lmk

«Вальс-фантазия» Глинки не относится к числу сочинений, которые знает весь мир. К сожалению, наш великий русский классик по разным причинам не очень хорошо известен за пределами его отчизны. Не только две его оперы — «Жизнь за царя» и «Руслан и Людмила», но и множество прекрасных миниатюр не так часто исполняются на Западе.

Но для России Глинка — это золотой стандарт национальной музыки и начало всех начал. В том числе, прекрасной традиции русского вальса. В его «Вальсе-фантазии» «для сердца русского слилось» очень и очень многое. Это музыка-миф, донесшая до наших дней дух «чудных мгновений» пушкинской эпохи и блеск бальных залов Петербурга.

ВАЖНО ЗНАТЬ:

«Вальс-фантазию» си минор Глинка написал в 1839 году как фортепианную пьесу. Но больше он известен как симфоническое сочинение в авторской оркестровке, сделанной в 1856 году.

Окончательная редакция получила название «Скерцо (Вальс-фантазия)».

К тому времени, когда Глинка написал это вальс, он был уже автором первой национальной классической оперы «Жизнь за царя» и главным русским композитором. Но при этом он оставался сочинителем салонной музыки — разнообразных полек, вальсов, «блестящих» галопов и вариаций, веселых котильонов, контрдансов, сентиментальных романсов и даже озорных «кавалерийских рысей» для четырехручного исполнения. Чаще всего их создание было следствием лирических увлечений композитора. «В молодости я был парень романтического устройства», — писал он о себе. Женская красота, иногда один только кокетливый взгляд воспламеняли его сердце и музыкальную фантазию.

Такая же искра зажгла и «Вальс-фантазию». Не надо быть психологом, чтобы услышать в нем бурный взлет вдохновения и любовной эйфории. Но на этот раз история была довольно серьезной, как и музыка, которую эта история вдохновила.

«Она была нехороша, даже нечто страдальческое выражалось на ее бледном лице, ее ясные выразительные глаза, необыкновенно стройный стан и особенного рода прелесть и достоинство… все более и более меня привлекали… Я нашел способ побеседовать с этой милой девицей…»

Так Глинка описал в своих воспоминаниях знакомство с двадцатилетней Екатериной Керн (дочерью Анна Керн — музы Пушкина). В то время она была воспитательницей Смольного института благородных девиц. Зять Глинки, муж его сестры Марии — Дмитрий Стунеев, заведовал в этом учреждении хозяйственной частью и жил с семьей в квартире при институте. По вечерам у них собиралось веселое общество из друзей, а также классных дам и старших воспитанниц Смольного. Глинка часто заглядывал в гости к сестре, чтобы отвлечься от тягот своего неудачного брака. На эти вечеринки иногда даже приглашался институтский оркестр, «а сытный ужин с приличными винами являлся всегда кстати для довершения вечера… Я охотно, от души певал на этих вечерах… усердно отличался в контрданцах и вальсах…» — вспоминал Глинка.

Неудивительно, что именно вальс стал первым памятником этих отношений. Несколько позже Глинка посвятит Екатерине Керн еще один вальс си-бемоль мажор для оркестра (позже утерянный) и свой самый известный романс на пушкинское стихотворение «Я помню чудное мгновенье».

Не все было гладко в этом романе, учитывая, что Глинка был несвободен и долго пытался добиться развода. Через год Екатерина Керн уехала из Петербурга и их отношения перешли в эпистолярный формат, а потом и вовсе испортились. Спустя несколько лет она попросила вернуть ей ее письма, и это стало последней точкой их романа.

Из всех вальсов Глинки «Вальс-фантазия» единственный написан в миноре и имеет явный драматический оттенок. И все же вряд ли в нем стоит искать прямое отражение этой трудной любовной истории, тем более, что написан он был еще в первую, счастливую пору романа. Скорее, здесь имеет значение то, на какую высоту полета музыкальной фантазии, таланта и мастерства подняла Глинку его любовь.

«Вальс-фантазия» написан по образцу популярных в те годы концертных венских вальсов Йозефа Ланнера и Иоганна Штрауса-отца. Это не один вальс, а искусно сплетенный венок вальсовых тем, карусель из изящных и разнообразных мелодических изобретений в стиле «élégant».

Эту венскую схему Глинка переводит на русский язык и создает прекрасную вальсовую поэму, нарядную, как дворянская усадьба в липах с классическими колоннами, цветниками и обоями из английского ситца. Восемь разных мелодий, одна другой интереснее, вышиты на канве простого вальсового ритма — целая жизнь во всем ее эмоциональном разнообразии.

Душа «Вальса-фантазии» — ее первая тема, возможно, главный мелодический шедевр Глинки. Буквально первым мотивом ему удалось попасть в самый нерв русской элегичности, светлой и горькой тоски о недостижимом. Эта тема, как неотвязная мысль возвращается время от времени вновь, но каждый раз ее драматический надрыв гасится каким-нибудь новым мелодическим явлением, всегда свежим, оригинальным и восхитительно тонко сделанным.

Красота этой музыки совершенно неотразима. Поэтому «Вальс-фантазия» стал главным шлягером Глинки, везде и всюду он имел оглушительный успех.

Учитывая обстоятельства этого романа, Глинка не стал компрометировать Екатерину Керн публичным посвящением «Вальса», и когда он был опубликован, на титульном листе значилось имя его зятя — Дмитрия Стунеева. Это был ход, понятный всем посвященным: именно в доме Стунеева начался этот роман.

За год до сочинения «Вальса-фантазии» в Павловске под Петербургом был открыт железнодорожный вокзал с большим залом для всяческих развлечений публики. Позже к нему пристроили концертную эстраду на открытом воздухе. В летнее время года здесь звучала разнообразная оркестровая, преимущественно танцевальная музыка. Для этих концертов дирижер специально приглашенного немецкого оркестра Йозеф Герман с согласия Глинки сделал инструментовку фортепианного «Вальса-фантазии» в традициях садово-парковой музыки с большим барабаном и тарелками. В таком виде это сочинение стало любимейшей музыкой русской публики.

Позже такой же успех этот вальс (Глинка называл его «Павловским») имел и в Париже. Правда, уже в другой, авторской оркестровке, партитуру которой Глинка позже потерял. По этой причине ему пришлось оркестровать вальс еще раз, заново, за год до смерти. К этому время он уже был опытным мастером инструментовки, написавшем и Испанские увертюры, и «Камаринскую». Вооруженный этим опытом, он сделал из «Вальса-фантазии» настоящее чудо прозрачного, пикантного, выразительного и очень красочного звучания.

Публикуя эту редакцию спустя более двадцати лет после создания «Вальса-фантазии», Глинка изменил посвящение. Екатерина Керн как раз в это время вышла замуж, их отношения осталась в прошлом, и всякие намеки на них, видимо, казались Глинке неуместными. Поэтому теперь он посвятил свой лучший вальс ближайшему другу Константину Булгакову.

С течением времени «Вальс-фантазия» превратился в некий эталон русского вальса, сохранивший дух своей эпохи. Поэтому, когда в уже XX веке перед композиторами вставала задача создать что-либо в духе того времени, все пути приводили их к Глинке. Знаменитый вальс Хачатуряна, написанный для театрального спектакля по лермонтовскому «Маскараду», и вальс Наташи Ростовой из оперы Сергея Прокофьева «Война и мир», и замечательный вальс Георгия Свиридова к фильму по пушкинской «Метели» своим прототипом имели «Вальс-фантазию» Глинки.

ЧТО ЕЩЕ ПОСЛУШАТЬ ИЗ ОРКЕСТРОВОЙ МУЗЫКИ ГЛИНКИ:

Вальс из 2 действия оперы «Жизнь за царя» — воздушный «розовый» вальс из сцены бала в замке польского гетмана с гирляндой причудливых мелодий и очень нарядным звучанием оркестра.

Вариант исполнения: Государственный академический симфонический оркестр СССР, дирижер Евгений Светланов.

Увертюра к опере «Руслан и Людмила» — музыкальный триумф добра и света, яркая, виртуозная и блещущая энергией симфоническая пьеса на темах из оперы.

Вариант исполнения: Государственный академический симфонический оркестр СССР, дирижер Евгений Светланов.

Марш Черномора из той же оперы — фантастический и местами саркастический марш, иллюстрирующий сцену явления Черномора перед Людмилой.

Вариант исполнения: Государственный академический симфонический оркестр СССР, дирижер Евгений Светланов.

«Камаринская» — изящно сделанная оркестровая миниатюра в русском стиле, соединяющая мелодию лирической народной песни и плясовой наигрыш в комическом роде.

Вариант исполнения: Государственный академический симфонический оркестр СССР, дирижер Евгений Светланов.

«Арагонская хота» — великолепная и живописная картина танцующей Испании. В ее основе лежит известная народная мелодия, а в оркестр включены кастаньеты.

Вариант исполнения: Государственный академический симфонический оркестр СССР, дирижер Евгений Светланов.

Эдвард Григ

«Пер Гюнт»

«Пер Гюнт» Грига — это азбука музыкальной классики в буквальном смысле, то, с чего начинаются уроки музыки в школе. Но Григ писал свою музыку вовсе не для детей. И «Пер Гюнт» — не то чтобы сказка. Поэтому имеет смысл посмотреть на эту музыку в новом, взрослом ракурсе.

ВАЖНО ЗНАТЬ:

«Пер Гюнт» Эдварда Грига — это музыка к одноименному драматическому спектаклю Генрика Ибсена, написанная в 1875 году.

Вся музыка к спектаклю включает в себя 26 номеров. Из них широко известны восемь, из которых Григ составил две оркестровые сюиты для концертного исполнения.

В первой сюите (1888) четыре пьесы: в традиционном русском переводе «Утро», «Смерть Озе», «Танец Анитры» и «В пещере горного короля». Во второй (1891) первоначально было пять пьес, позже Григ оставил четыре: «Жалоба Ингрид», «Арабский танец», «Возвращение Пера Гюнта», «Песня Сольвейг».

Генрик Ибсен — культовая фигура в Скандинавии, примерно так же, как в России Пушкин или Толстой, великий драматург, которого иногда ставят на второе место после Шекспира. Его пьеса «Пер Гюнт» в Норвегии стала чем-то вроде национальной культурной реликвии. Но в сознании самой широкой мировой аудитории «Пер Гюнт» ассоциируется прежде всего с именем Грига и с его сверхпопулярной музыкой. В некотором роде она уже оторвалась от своего литературного первоисточника и даже заслонила его.

Сюжет ибсеновского «Пер Гюнта» невозможно пересказать в двух словах не только потому, что это большая история длиной в человеческую жизнь. В ней сложно переплетены реальность и вымысел, эпос и карикатура, философские аллегории и норвежский фольклор. Все это материал для авторского размышления о сути человеческой жизни, критериях добра и зла, а также о природе норвежского характера.

«Пер Гюнт» появился из-под пера Ибсена в 1867 году в виде «драматической поэмы», пьесы для чтения в стихах. Она вызвала большой интересе и широко обсуждалась в прессе. Поэтому, когда через семь лет Ибсен решил поставить ее на сцене, это событие ожидалась норвежской публикой с нетерпением.

Генрик Ибсен задумал постановку «Пер Гюнта» как музыкально-драматический проект, в котором слово и музыка имели бы одинаковые права. Он пригласил Эдварда Грига — молодого, но уже довольно известного норвежского композитора в качестве равноправного соавтора, и даже гонорар они договорились разделить пополам. Что, как, где и какая именно музыка должна звучать в спектакле — все это придумал автор пьесы, и Григ писал свою музыку точно по этому плану.

Он был очень увлечен пьесой, ее сюжетом, идеями и персонажами и через год закончил партитуру из двадцати шести номеров на полтора часа звучания. Она включала не только оркестровые фрагменты, но и песни с хорами. Спектакль получился огромным — он шел более четырех часов.

Пьеса быстро вошла в репертуар многих театров мира. Как правило, в новых постановках музыка Грига использовалась довольно редко, и, чтобы она совсем не ушла в тень, спустя несколько лет он решил дать своей партитуре новую жизнь и издал сюиту из четырех фрагментов для концертного исполнения. С нее и началась история широчайшей известности григовского «Пер Гюнта». На волне этого успеха через несколько лет он опубликовал и вторую сюиту.

Все то, за что люди во всем мире любят Грига — ясность, мелодичность, яркость, поэзия и особое, почти детское чувство влюбленности в жизнь, есть в его «Пер Гюнте». Плюс свежесть норвежского акцента и шарм легкой северной меланхолии.

Так получилось, что оригинальная музыка к спектаклю была утеряна, и в концертном обороте остались только две эти сюиты. Только не так давно — лет тридцать назад — в 80-годы 20 века, все 26 номеров к «Пер Гюнту» были найдены, изданы, исполнены в первоначальной последовательности и выпущены в записях.

Не надо искать в «Пер Гюнте» Грига отражения сложных философских смыслов и символистских метафор, которыми наполнена пьеса Ибсена. Он смотрит на историю Пера как лирик и художник. Поэтому главное, что нас трогает в его музыке — это эмоции и живописность.

Из двух сюит наиболее популярна первая. Но во второй тоже есть безусловный шедевр — «Песня Сольвейг».

«Утро» (в норвежском оригинале «Morgenstemning» — «Утреннее настроение») многие помнят еще со школьных уроков музыки. До тех пор, пока не была опубликована полная партитура музыки Грига к спектаклю, никто не сомневался, что это картина прекрасной норвежской природы с холодными водами фьордов и горными сосновыми лесами. Но потом оказалось, что в спектакле она иллюстрирует рассвет на юго-западе Сахары, на марокканском побережье Атлантического океана. Ремарка в тексте пьесы гласит: «Пальмовая роща».

https://youtu.be/QCiQho5DzfY

Африканская экзотика не бросается здесь в глаза, если не считать условно-восточный колорит волнообразной мелодии, написанной в «неевропейском» ладу (он называется «пентатоникой»). Тут прямо на глазах разворачивается картина поднимающегося солнца и хора приветствующих его птиц. Партитура этой пьесы — чудо наивной музыкальной живописи, причем это не столько изображение, сколько выражение восторга перед красотой мира.

Чайковский, который считал Грига «родственной душой» и очень хотел с ним подружиться, восхищался тем, как тот чувствует природу. Кстати, Григ в одном из писем обещал прислать ему только что изданную Первую сюиту «Пер Гюнт», но осталось неизвестным, получил ли Чайковский этот подарок.

«Смерть О́зе» написана в совершенно других тонах.

О́зе — это мать Пера. В третьем акте пьесы он вынужден бежать из своей лесной хижины куда глаза глядят, и на минутку заглядывает деревню, к матери. Он застает Озе при смерти, ее комната пуста: все имущество только что забрали за долги. В этом вина Пера, но все, на что он способен — это отвлечь мать своими цветастыми россказнями. Озе умирает, погруженная в счастливые воспоминания о прошлой жизни, Пер закрывает ей глаза и взваливает на свою совесть еще один грех.

Это траурный хорал, все выдержано в тусклых монохромных красках (здесь звучит не весь оркестр, а только струнные инструменты), лишь перед самым концом есть короткое просветление. Еще не так давно «Смерть Озе» можно было услышать на официальных траурных церемониях.

Дальше следует резкий переход в совершенно другую сферу. Это «Танец Анитры» — дочери короля бедуинов, которая в результате недоразумения приняла Пера за могущественного пророка. Ее задача — обольстить его танцем и очаровать притворно-любовными речами.

Здесь тоже звучат только струнные, но впечатление совершенно другое. Очень изящно, причудливо, иногда с преувеличенным пафосом страсти, с пикантным звоном оркестрового треугольника.

Для финала Первой сюиты Григ приберег самый эффектный фрагмент музыки к спектаклю: «В пещере горного короля» («I Dovregubbens hall»). В пьесе Ибсена эта музыка сопровождает сцену визита Пера в подземные чертоги Доврского Деда (или Старца) — повелителя всей горной нечисти. Все это ему только чудится (возвращаясь домой ночью навеселе, он в темноте врезается в скалу и теряет сознание). Реальность перетекает здесь в страшную фантасмагорию, через которую Ибсен показывает, как низко может пасть человек ради денег и власти.

https://youtu.be/pPLXNmKvLBQ

Чтобы получить богатства Доврского Деда, Пер готов жениться на его уродливой дочке, питаться коровьими лепешками, привязать себе хвост с бантом, забыть людей, родную мать, все человеческое и стать настоящим троллем. Только перспектива лишиться глаза (по законам троллей это нужно для того, чтобы все ужасное виделось прекрасным) заставляет его опомниться.

Вся эта сцена имеет лишь косвенное отношение к сказке. Царство Доврского Деда, в котором есть только вход и нет выхода, с его уродливыми и злобными подданными — это метафора изнанки, дна человеческой натуры, морального тупика.

В отличие от сюиты, в спектакле эта музыка звучит с хором больших и маленьких троллей, угрожающих растерзать Пера, пока он мечется по тронному залу в поисках какого-то выхода, хотя бы мышиной норки. Но и в оркестровом варианте музыкальный эффект очень сильный.

Сделано это, как всегда у Грига, очень просто, но ярко. Идея заключается в одновременном повторении, усилении и ускорении одной темы. Из тихой, медленной, мрачной и пугающей (за это отвечает фагот) она постепенно превращается в настоящий звуковой хоррор, когда уже весь оркестр подключается к этой вакханалии злобы. Эту идею (с другим смыслом) спустя полвека развернет Равель в своем «Болеро».

Во Второй сюите последним номером Григ поставил «Песню Сольвейг». К тому времени, когда сюита была опубликована (в 1891 году), эта песня уже была шлягером, потому что Григ издал ее отдельно, как песню для голоса и фортепиано почти сразу после премьеры спектакля.

Сольвейг (в переводе с норвежского «солнечный путь») — не просто «девушка с золотыми косами», полюбившая неизвестно за что бездельника и фантазера Пера. Для Ибсена она стала смысловым центром всей идейной композиции пьесы, той хрупкой соломинкой истины, веры и любви, на которой держится весь этот безумный мир. Своей любовью и прощением она искупает все грехи Пера и не дает его душе после смерти быть переплавленной в пуговицу (одна из символических метафор Ибсена).

По сюжету она пятнадцатилетней девочкой, бросив дом и семью, прибегает на лыжах в лесную хижину всеми ненавидимого изгнанника Пера, чтобы остаться с ним навеки. Она едва переступила порог хижины Пера, и еще не развязала свой узелок с вещами, как Пер уходит, чтобы отнести куда-то какую-то ношу (как он ей сказал). «Ну, хорошо, но не ходи далеко. Я подожду», — говорит она ему и ждет любимого сорок лет в той же лесной хижине.

Эту песню она поет в четвертом акте спектакля, пока совершенно забывший о ее существовании Пер скитается по марокканской пустыне. Сольвейг уже немолода, за ее плечами много лет одиночества и ожидания, не первый год она поет эту песню. Отсюда этот оттенок тихой усталости в ее музыке. Только в середине небольшой радостный просвет — то ли мечта, то ли воспоминание. Хотя и вспомнить-то Сольвейг нечего: до ее побега из дома Пера она видела всего два раза.

Пройдут, быть может, и зима с весной,

И лето, и опять весь год сначала, —

Вернешься ты, мы встретимся с тобой,

Я буду ждать тебя, как обещала.

Когда нищим стариком Пер Гюнт возвращается на родину, по звукам этой песни он находит в лесу свою старую хижину, а в ней седую и слепую Сольвейг.

Григ тоже был под сильным впечатлением от этого персонажа, он видел в Сольвейг идеал женщины, норвежскую Мадонну. Это слышно в каждом звуке. Только под влиянием очень сильного вдохновения можно написать такую музыку и найти такую глубину в простоте норвежского напева.

ЧТО ЕЩЕ ПОСЛУШАТЬ ИЗ МУЗЫКИ ГРИГА:

Концерт для фортепиано ля минор — один из самых любимых фортепианных концертов публики во всех странах с яркой, пылкой, лирической и очень норвежской музыкой.

Вариант исполнения: Кристиан Цимерман и Берлинский филармонический оркестр, дирижер Герберт фон Караян.

Танец № 2 из цикла «Симфонические танцы» — прелестная оркестровая пьеса с наивной мелодией в норвежском духе.

Вариант исполнения: Эстонский национальный симфонический оркестр, дирижер Пааво Ярви (Paavo Järvi).

«Ноктюрн» из сборника «Лирические пьесы» — одна из чудесных лирических пьес Грига для фортепиано, часто звучащая в оркестровых и ансамблевых переложениях.

Вариант исполнения: Ричард Гуд (Richard Goode).

Два знаменитых национальных танца: Брамс и Дворжак

Самый короткий путь к сердцу любого человека лежит через фольклор. Здесь действуют особые генетические механизмы, более сложные, чем обычное «нравится — не нравится». Причем, если народные песни живут чаще всего в пределах своей страны, национальные танцы обладают энергией, перекрывающей все границы.

Примерно в середине XIX века народные танцы культурных провинций — Венгрии, Чехии, Норвегии — в композиторских обработках стали музыкальной сенсацией Европы. Свежесть и красота этих мелодий очаровали всех. Началась цепная реакция сочинения венгерских, чешских, славянских, норвежских и румынских танцев, превратившаяся в отдельную традицию классической музыки.

Венгерский танец № 5 Иоганнеса Брамса

https://youtu.be/QAMxkietiik

Старт венгерской музыке на европейской концертной сцене дал Ференц Лист, с блеском исполнявший в 40–50-е годы свои головоломные Венгерские рапсодии — фантазии на венгерско-цыганские темы. Следующим стал Иоганнес Брамс, хотя к Венгрии он не имел никакого отношения.

ВАЖНО ЗНАТЬ:

Венгерские танцы немецкого романтика Иоганнеса Брамса — это фортепианные обработки народных танцев, а также авторских мелодий в венгерском стиле.

С 1858 и по 1880 год Брамс написал 21 венгерский танец для фортепиано в четыре руки, объединив их в четыре тетради. Десять из них он переложил для фортепиано в две руки, и еще несколько оркестровал.

Венгерский танец № 5 фа-диез минор известен больше не в фортепианной, а в оркестровой версии (в соль миноре), сделанной немецким капельмейстером Альбертом Парлоу.

Венгерские танцы Брамса основаны на мелодиях популярных в те годы венгерских чардашей. Эта была горячая музыка уличных цыганских ансамблей, которые после подавления Венгерской революции 1849 года появились и на улицах европейских городов, в том числе, Гамбурга, где в 50-е годы жил молодой Брамс.

Венгерскую музыку он слышал также в эти годы от своего партнера по выступлениям — скрипача Эде Ременьи, и не только слышал, а сам принимал участие в исполнении всех этих фантазий на темы чардашей во время их совместных гастрольных поездок по большим и маленьким городам Германии — так молодые музыканты зарабатывали себе на жизнь.

Обработки венгерских мелодий он начал писать в 50-е годы, после того, как их союз с Ременьи уже распался, и через десять лет (в 1869) издал первые десять Венгерских танцев. Эта публикация прославила Брамса и обогатила его издателя (Фрица Зимрока). Венгерские танцы стремительно раскупались и из каждого окна гремели их зажигательные мелодии, дружно разыгрываемые в четыре руки.

Ничто не сравнится с радостью и удовольствием от этого занятия — игры на фортепиано в четыре руки. В XIX веке, когда в почти каждом городском доме было фортепиано, это было любимейшим домашним развлечением. В четырехручном исполнении любая, самая простая музыка звучала полнокровно и красочно, все трудности делились на двоих и радость от того, что под твоими руками рождается такая красота, умножалась на два. Поэтому четырехручные переложения любой музыки были едва ли не главной статьей дохода всех нотных издательств. Через двадцать лет после выхода первых десяти танцев, Брамс написал еще одиннадцать.

Венгерские танцы Брамса с их энергичными ритмами чардаша, интригой медленного начала, бурными ускорениями и громкими кульминациями имели большой успех у играющей публики и активно раскупались. Немного позже появились разнообразные переложения, концертный вариант для фортепиано в две руки сделал сам Брамс, их включили в свой репертуар профессиональные пианисты (например, подруга Брамса, известная немецкая пианистка и вдова Роберта Шумана Клара). Еще при жизни Брамса все танцы были оркестрованы — и не по одному разу (в основном, другими музыкантами), и часто исполнялись на концертной эстраде.

Как это часто бывает, одновременно с растущей популярностью Венгерских танцев вокруг них время от времени разгорались небольшие скандалы. То Эде Ременьи публично заявил, что Брамс использовал мелодии из его репертуара, то другой венгерский композитор — Бела Келер, написал в гамбургской газете, что начальная тема Пятого танца — это цитата из его чардаша «Bartfai Emlek Csardas». Брамс, как обычно, хранил молчание и не ввязывался в споры, считая, судя по всему, что и Ременьи, и Келер всего лишь черпали материал из венгерского фольклора и были такими же «огранщиками» народного, как и он сам.

Бесполезно пытаться выбрать из Венгерских танцев какой-то один, самый яркий или самый популярный, все они хороши по-своему. Но, судя по тому, что сам Брамс в первую очередь оркестровал Первый танец и даже записал его в собственном исполнении на фонограф Эдисона в 1889 году, именно он пользовался при жизни автора особой популярностью.

Что касается Пятого венгерского танца, то его широкой известности способствовал кинематограф. В 1940 году Чарли Чаплин снял фильм «Великий диктатор» с сатирой на Гитлера. В нем есть комическая сцена, где герой Чаплина — парикмахер — бреет клиента в ритме Пятого танца.

Его начало и конец — типичный зажигательный чардаш с «кудрявым» заключительным оборотом и лихим притопом. А в серединке — маленькая музыкальная интрига с замедлениями и ускорениями.

Эстафету успеха своих Венгерских танцев Брамс передал чешскому коллеге Антонину Дворжаку.

Славянский танец № 2 ми минор (из опуса 72) Антонина Дворжака

https://youtu.be/0SgrBwptOjU

ВАЖНО ЗНАТЬ:

Дворжак написал шестнадцать «Славянских танцев» для фортепиано в четыре руки в двух сборниках. Первые восемь были опубликованы в 1878 году (опус 46), остальные — в 1886 (опус 72).

Все шестнадцать танцев существуют в авторском переложении для оркестра.

В 70-е годы, когда Брамс был уже знаменит во всем мире, молодой пражский композитор, альтист, органист и учитель музыки Антонин Дворжак разными способами пытался свести концы с концами, чтобы хоть как-то обеспечить свою семью. Денег на хватало даже на то, чтобы напрокат взять пианино. Несколько лет подряд он посылал свои сочинения в Вену на суд государственной комиссии, назначавший стипендии молодым нуждающимся артистам, и жил в основном на эти пособия.

Одним из членов этой комиссии был Иоганнес Брамс. Талант никому не известного чешского композитора произвел на него такое сильное впечатление, что он стал оказывать ему личную поддержку (в том числе и материальную) и попросил своего издателя — Фрица Зимрока — опубликовать одно из произведений Дворжака, отметив его талант и бедность. Зимрок согласился издать его «Моравские дуэты» для двух голосов и фортепиано на народные тексты, но только в качестве пробы, без гонорара автору. Позже, убедившись в успехе этой музыки, он уже сам сделал Дворжаку заказ на цикл пьес для фортепиано в четыре руки в духе «Венгерских танцев» Брамса и даже предложил идею назвать их «славянскими».

Через двадцать дней Дворжак закончил восемь «Славянских танцев» и получил свой первый значительный гонорар в 300 марок. Познакомившись с этой новинкой издательства, один влиятельный немецкий критик опубликовал восторженную статью в Берлинской газете, в которой назвал Дворжака «великим талантом». «Я считаю „Славянские танцы“ произведением, которое обойдет весь мир с таким же успехом, как „Венгерские танцы“ Брамса», — написал он, точно предсказав дальнейшее развитие событий.

«Славянские танцы» сделали Дворжака знаменитым, он навсегда забыл о бедности, а его карьера стремительно пошла вверх. Почти сразу же он опубликовал оркестровые версии танцев и получил заказ от Зимрока на продолжении серии. Но теперь уже он, а не издатель диктовал свои условия и суммы гонораров, в итоге еще восемь танцев появились только спустя восемь лет.

В «Славянских танцах» Дворжак не использовал народные мелодии, это стилизации в разных национальных манерах: чешской, польской, сербской, словенской. Абсолютно все — от любителей, игравших эти танцы в четыре руки, до самых серьезных критиков — были под сильным впечатлением от их красоты, разнообразия и совершенно особого, характерного только для музыки Дворжака ощущения света, душевного тепла и искренности.

Хотя буквально все «Славянские танцы» Дворжака очень хороши, Второй танец из второй серии (опус 72 № 2) ми минор — самый популярный. Скромная вальсовая мелодия в меланхолических тонах совершенно неотразимой красоты и пластики — это то, что очаровывает сразу. Она написана в жанре славянской «думки» — песни в духе сентиментального романса. Эта мелодия красиво оттеняется легким ритмом мазурки в среднем разделе — в музыке Дворжака сквозь любую грусть всегда светит что-то радостное. Совершенно невозможно не очароваться мягким обаянием этой музыки, при этом очень тонко декорированной — этот танец лучше слушать в оркестровом варианте.

Что еще послушать из популярных национальных танцев в композиторской обработке:

Танец № 2 из цикла «Симфонические танцы» (ор.64) Эдварда Грига — популярная и очень привлекательная оркестровая пьеса в норвежском национальном духе.

Вариант исполнения: Эстонский национальный симфонический оркестр, дирижер Пааво Ярви (Paavo Järvi).

«Шесть румынских танцев» Белы Бартока — маленький цикл, составленный из обработок подлинных народных мелодий, записанных в Трансильвании.

Вариант исполнения: Камерный оркестр Европейского союза (European Community Chamber Orchestra), дирижер Эйвинд Адланд (Eivind Aadland).

Два знаменитых турецких марша: Моцарт и Бетховен

Трудно сказать, чем турецкая экзотика так пленила сознание европейцев XVIII века, но факт остается фактом: в классической музыке она оставила яркий след. У любого из композиторов этого времени — Глюка, Сальери, Моцарта, Гайдна и Бетховена — есть что-нибудь в турецком стиле.

Все началось с военной музыки. Турки первые придумали усилить ею свой боевой дух, и под янычарские песни и марши к концу XVII века завоевали пол Европы. Но дело было не только в войне. С Турцией воевали, но и торговали, и оттуда в Европу пришла мода на кофе, пряности и турецкие ковры. В XVIII веке Европе интерес к турецкой экзотике приобрел масштабы настоящей туркомании. Самые смелые модницы сняли корсеты, стали носить свободные наряды и подпоясываться турецкими вышитыми кушаками. В моду вошел сложный тюрбан из дорогих тканей. Количество кофеен в европейских городах увеличивалось с каждым годом.

Эту тему сразу же подхватила музыка: стали популярны оперы и балеты на турецкие сюжеты, в светских оркестрах появились турецкие инструменты (большой барабан, тарелки и треугольник, имитирующий звук турецкого жезла с колокольчиками). Янычарский колорит — то есть подражание маршу с барабанным ритмом и пронзительной мелодией турецкой зурны (в европейских оркестрах ее роль играла флейта пикколо), придавал модную пикантность любой музыке, включая фортепианную. Из этой моды вышли два самых популярных «турецких марша» в классической музыке.

«Турецкий марш» Вольфганга Амадея Моцарта

https://youtu.be/lX_HPRL5_pg

Этот марш — самая известная мелодия Моцарта, его главный шлягер.

ВАЖНО ЗНАТЬ:

«Турецкий марш» (или «Турецкое рондо») — это последняя (третья) часть Сонаты для фортепиано ля мажор, № 11 (К.331). Оба этих названия не имеют к авторской воле никакого отношения. В автографе Моцарта третья часть обозначена единственной ремаркой «Alla Turca».

По поводу времени написания Сонаты есть разные версии, но известно точно, что издана впервые она была в 1784 году.

В Сонате ля мажор не стоит искать каких-то смысловых глубин или откровений гения. Это остроумное декоративное изделие большого мастера с филигранной отделкой и явным расчетом на успех у публики. Три его части представляют собой интернациональный набор разных по настроению и жанру миниатюр: сначала мелодичная итальянская сицилиана с вариациями, потом французский менуэт, а в конце — гвоздь программы: бравурный турецкий марш.

Собственно, понятие «марш» относится только к одной теме, которая идет не с самого начала, а несколько позже, и время от времени повторяется, чередуясь с новыми эпизодами. Так строится классическая форма «рондо», именно поэтому за третьей частью закрепилось название «Турецкое рондо».

Моцарт метко изображает здесь и шумные удары янычарского барабана с тарелками и колокольчиками на каждый шаг «правой», и визгливые мотивы зурны, и общую торжественность парадного шествия.

Эта музыка была очень популярна уже при жизни Моцарта, но звучала она тогда иначе. На фортепиано того времени (оно называлось «пианофорте») под клавиатурой находился набор педалей, на которые надо было нажимать коленом. Одна из них была сделана с учетом турецкой моды и называлась «янычарской педалью». Она соединялась с колокольчиками и колотушкой наподобие барабана. Каждый аккорд в повторяющейся маршевой теме «Турецкого рондо» сопровождался нажатием на эту педаль. Раздавался характерный «янычарский» звук и сходство с турецкой музыкой было полным.

Людвиг ван Бетховен. «Турецкий марш» из музыки к драме «Афинские развалины»

https://youtu.be/p2k6VVFrQaU

У Бетховена тоже есть очень известный «Турецкий марш», но не фортепианный, а оркестровый.

В венгерском Пеште в 1812 году с большой помпой открывался немецкий императорский театр. Для этого события драматург Август фон Коцебу написал два торжественных сценических представления. Музыку для них заказали Бетховену — самому известному в то время композитору.

Одна из этих двух пьес называлась «Афинские развалины». Речь в ней шла о рухнувшем величии Афин, захваченных турками. Бетховен написал к этому спектаклю увертюру и восемь оркестровых и хоровых номеров, среди которых четвертым номером шел «Турецкий марш».

Бетховен был настоящим специалистом по маршам. Он писал военные марши для духового оркестра, торжественные марши на случай и сочинял вариации на маршевые темы. Коронная бетховенская тема — величественные траурные марши, главный из которых звучит в Героической симфонии. В этой коллекции «Турецкий марш» выделяется своей миниатюрностью (он звучит меньше, чем две минуты) и ярким экзотическим характером.

Знаменитая мелодия этого марша была сочинена Бетховеном двумя годами раньше: в 1809 году он издал Шесть фортепианных вариаций (ор.76) на тему с явным турецким колоритом, хотя никаких указаний на это в нотах нет. В марше для «Афинских развалин» он максимально подчеркнул его национальный характер и, естественно, включил в оркестр весь «янычарский» набор инструментов: большой барабан, тарелки, треугольник и флейту пикколо.

Уже после смерти Бетховена этот популярный марш получил вторую жизнь в виде фортепианных транскрипций и парафраз. Его переложение сделал Антон Рубинштейн, а Ференц Лист сочинил две блестящие виртуозные фантазии на «Марш» и другие темы из «Афинских развалин» — для фортепиано с оркестром и отдельно для фортепиано. Появились облегченные переложения для любителей, варианты для разных инструментальных составов, и бетховенский «Турецкий марш» постепенно если не догнал по популярности моцартовский, то, по крайней мере, составил ему достойную пару.

ЧТО ЕЩЕ «ТУРЕЦКОГО» ПОСЛУШАТЬ У МОЦАРТА И БЕТХОВЕНА:

Увертюра к опере «Похищение из сераля» Моцарта — оркестровое вступление к истории о приключениях двух девушек (испанки и англичанки), попавших в гарем турецкого паши. Полная огня и энергии музыка с типичным набором оглушительных «турецких» звучаний в оркестре (большой барабан, тарелки, треугольник).

Вариант исполнения: Камерный оркестр Европы (Chamber Orchestra of Europe), дирижер Янник Незе-Сеген (Yannick Nezet-Seguin).

Хор и танцы дервишей из музыки к «Афинским развалинам» Бетховена — известный фрагмент с безостановочным движением в оркестре, рисующим быстрое кружение в танце турецких монахов-дервишей, и хор-молитва на этом фоне.

Вариант исполнения: Камерный хор RIAS, Берлинский филармонический оркестр, дирижер Бернхард Клее (Bernhard Klee).

Клод Дебюсси

«Лунный свет»

https://youtu.be/4POMsDIKg28

Луна Дебюсси светит нам в этой самой популярной его пьесе флуоресцентным, но очень дружелюбным и даже ласковым светом. Недаром в популярных списках «классической музыки для релаксации» его «Лунный свет» занимает первые строчки. Ничто так не успокоит расстроенные нервы погруженного в конфликты реальности человека, как этот прозрачный поток неспешно льющихся фортепианных фигураций.

ВАЖНО ЗНАТЬ:

«Лунный свет» входит третьим номером в «Бергамасскую сюиту» для фортепиано (всего в ней четыре части).

Это пример «раннего» Дебюсси. «Лунный свет» был написан в 1890 году и опубликован гораздо позже — в 1905, когда композитор уже завоевал известность во Франции.

Первое впечатление от музыки «Лунного света» — это ее завораживающая и изысканная красота. Потом приходит мысль о том, что ее звучание очень современно — трудно осознавать, что она была написана еще при жизни Чайковского и Брамса. И третье соображение — это то, что она с одинаковой степенью вероятности понравится и любителю Моцарта, и потребителю популярной песенной лирики всех форматов, и поклоннику джаза.

Действительно, Дебюсси стал одним из прародителей современной музыки, фигурой огромного влияния на разные направления искусства XX века. Он совершил настоящую революцию в музыкальном языке, но сделал это совершенно «бескровно», мирно и ко всеобщему удовольствию, поскольку всегда соотносил свои новации с законами красоты, поэзии и хорошего вкуса.

Суть того, что сделал Дебюсси в музыке, обычно называют «импрессионизмом», имея в виду аналогию с направлением во французской живописи последней трети 20 века — Клода Моне, Огюста Ренуара, Эдгара Дега и других, хорошо всем известных художников. Такое определение в адрес своей музыки композитор слышал еще при жизни и очень сильно раздражался по этому поводу — кому же нравится, когда на тебя вешают ярлык, причем взятый «с чужого плеча». К тому же его интересы склонялись не к живописи, а к поэзии — к французскому символизму.

Дебюсси дружил с поэтами этого круга, писал сочинения на их стихи, и даже сам пробовал себя в этом жанре — писал романсы на собственные тексты. Многие его самые значимые шедевры вдохновлены этой поэзией: знаменитая оркестровая «Прелюдия к Послеполуденному отдыху фавна» по Стефану Малларме, опера «Пеллеас и Мелизанда» по Морису Метерлинку и вся вокальная музыка. Собственно, весь звуковой мир Дебюсси и есть поэзия. Не смысл, а метафора, не свет, а отблеск, не предмет, а его тонкий силуэт — все впечатления жизни проходят у него через тройной фильтр эстетического отбора.

Уже ремарки для исполнителей в нотном тексте его сочинений звучат поэтически: «как нежное и печальное сожаление», «как отдаленный звук валторны». Не говоря уж о названиях, к выбору которых Дебюсси подходит как поэт с тончайшим чувством слова. Даже простые, односложные заголовки его сочинений необъяснимым образом благоухают поэзией: «Море», «Образы», «Ноктюрны». А список названий двадцати четырех прелюдий для фортепиано Дебюсси читается как оглавление сборника лирических стихотворений. Среди них, кстати, есть цитаты из сочинений поэтов-символистов: «Девушка с волосами цвета льна» (из Шарля Леконта де Лиля), «Звуки и ароматы реют в вечернем воздухе» (из Шарля Бодлера).

«Лунный свет» тоже рожден духом поэзии. Название этой пьесы заимствовано из стихотворения Поля Верлена, которым Дебюсси увлекался с юных лет (по странному стечению обстоятельств его преподавателем фортепиано в детстве была теща Верлена). Он фактически открыл его стихи для музыки и написал на тексты этого поэта несколько романсов.

К стихотворению Верлена «Лунный свет» из сборника «Fêtes galantes» («Галантные празднества») Дебюсси, судя по всему, испытывал особые чувства. На этот текст он создал целых три сочинения: два романса (с разной музыкой на одни и те же слова) и фортепианную пьесу, о которой идет речь.

Вот это стихотворение Поля Верлена в переводе Федора Сологуба:

Твоя душа — та избранная даль,

Где маски мило пляшут бергамаску.

Причудлив их наряд, а все ж печаль,

Звуча в напеве струн, ведет их пляску.

Амура мощь, безоблачные дни

Они поют, в минорный лад впадая,

И в счастие не веруют они,

В лучи луны романсы облекая.

И льются в тихий, грустный свет луны

Мечтанья птиц среди ветвей и взлеты

К луне светло рыдающей волны,

Меж мраморов большие водометы.

«Лунный свет» Дебюсси отразил не букву, а дух этого стихотворения, или даже не сам дух, а его музыкальное послезвучие. Музыка возникает из резонансных частот отдельных слов и образов Верлена: струны, тихий свет луны, мрамор и струи фонтана (водомета). Общее настроение рождается здесь не из верленовского «минорного лада» и «грусти», а из поэзии тишины и наивной мечты. Поэтическая луна Верлена отражается в музыке Дебюсси своей светлой стороной.

Это ранняя пьеса Дебюсси, написанная без гармонических изысков его зрелого стиля. Все в ней мелодично, ясно, прозрачно, равновесно и даже чуть-чуть — самую капельку — сентиментально (хотя Дебюсси был идейным врагом сентиментальности и считал его главным врагом искусства).

«Лунный свет» влюбляет в себя с первого звука, точнее, мотива, спускающегося по «лунной дорожке» и постепенно разворачивающего перспективу зачарованного мира поэтической грезы. Прозрачные волны фигураций льются струями фонтана или лучами луны, и над всем этим свободно парят вдохновенные реплики поэта.

Все здесь радует и ласкает слух акварельной красотой звука, и именно фортепианного звука. Хотя эта музыка существует в самых разных переложениях, и многие из них очень хороши, ее родная, изначальная стихия — именно фортепиано. Она создает характерный рафинированный «атмосферный» колорит «Лунного света».

ЧТО ЕЩЕ ПОСЛУШАТЬ ИЗ МУЗЫКИ ДЕБЮССИ:

Прелюдия «Девушка с волосами цвета льна» — женский портрет-греза в технике музыкальной акварели, нарисованный самыми нежными и прозрачными красками.

Вариант исполнения: Кристиан Цимерман (Krystian Zimerman)

«Сирены» из симфонического триптиха «Ноктюрны» — оркестровая марина с почти реальным ощущением морских волн и с хором сирен (женские голоса в оркестре, поющие без слов).

Вариант исполнения: Венский филармонический оркестр, дирижер Пьер Булез (Pierre Boulez).

«Прелюдия к „Послеполуденному отдыху фавна“» — классика оркестрового импрессионизма, музыкальная иллюстрация к одноименному стихотворению французского символиста Стефана Малларме, а также музыкальная основа для балетного шедевра хореографа и танцовщика «Русского балета Сергея Дягилева» Вацлава Нижинского и художника Льва Бакста (1912 год).

Вариант исполнения: Берлинский филармонический оркестр, дирижер Клаудио Аббадо (Claudio Abbado).

Ференц Лист

«Грезы любви»

https://youtu.be/i-Mk3sdqs5Q

Музыка довольно поздно научилась высказываться о любви без помощи слова — только в XIX веке. Зато тому, что получилось в итоге, могут позавидовать все поэты.

ВАЖНО ЗНАТЬ:

Когда говорят — «Грезы любви» («Liebestraum») Листа, обычно имеют в виду один фортепианный ноктюрн в ля-бемоль мажоре. На самом деле так называется сборник из трех фортепианных ноктюрнов, а тот, о котором идет речь, самый популярный — последний из них, № 3.

Все три ноктюрна являются переложениями для фортепиано песен Листа на стихи немецких поэтов Людвига Уланда и Фердинанда Фрейлиграта. Они были опубликованы в 1850 году.

«Мой рояль для меня то же, что фрегат для моряка, что скакун для араба, это мой язык, это моя жизнь», — писал Лист. Нет абсолютно ничего, что он — великий «царь виртуозов», заставляющий плакать слезами восторга не только женщин, но и мужчин, не смог бы перевести на язык фортепиано. Вечные вопросы жизни, философия, литература, живопись, история, религия — обо всем этом он говорил своей музыкой. Сделать ее универсальным искусством, способным нести людям большие идеи — было его целью. Даже любовь он возвел в ранг философии жизни и сказал о ней совершенно особенным образом.

Три ноктюрна, которые он назвал «Грезы любви», начались с популярного в то время стихотворения немецкого поэта Фердинанда Фрейлиграта «О! lieb, solang du lieben kannst» («Люби, пока любить ты можешь»). В 1843 году Лист написал на его текст романс. Через несколько лет страстный поклонник его таланта (в будущем — секретарь) композитор Иоахим Рафф переложил его для фортепиано (без голоса) и издал под названием «Ноктюрн по романсу Франца Листа».

Спустя семь лет Лист вспомнил свою давний романс и присоединил к нему еще две песни о любви на стихи Людвига Уланда. Получился музыкально-философский триптих — лирическое исследование природы любви.

Первая песня называлась «Возвышенная любовь» («Hohe Liebe») о любви в религиозном, духовном смысле. Во второй — «Блаженная смерть» («Seliger Tod») говорилась об экстазах любовной страсти. А третья «Люби!» («О! lieb») воспевала любовь как стихию высшей человечности и сердечного тепла, соединяющую двух людей.

Вероятно, затем Лист вспомнил идею Раффа и сделал из этих романсов три фортепианные транскрипции, назвав их ноктюрнами «Liebestraum» («Грезы любви»). Оба варианта — вокальный и фортепианный — Лист издал одновременно в 1850 году.

К этому времени он уже закончил свою карьеру странствующего пианиста-виртуоза, которая принесла ему не только триумфы, но и жестокие разочарования. Однако фортепианные «Грезы любви» сразу же стали исполнять многие пианисты того времени, они имели большой успех у публики и в итоге далеко обошли по популярности свои песенные прототипы, что совершенно не удивительно: на языке фортепиано Лист изъяснялся с гораздо большей свободой и красноречием.

Третий ноктюрн сразу же выделился своей несравненной мелодической красотой, роскошью филигранной фортепианной отделки, а главное — своим особым настроением: таким светлым, глубоким и вдохновенным лирическим чувством, обаянию которого просто невозможно сопротивляться. Он заслонил собой два других ноктюрна (они тоже очень хороши) и теперь название «Грезы любви» ассоциируются именно с ним.

В первом издании Ноктюрна № 3 пять строф стихотворения Фрейлиграта были приложены к нотам в виде поэтической программы.

«Люби, пока любить ты можешь,

Иль час ударит роковой,

И станешь с поздним сожаленьем

Ты над могилой дорогой.

О, сторожи, чтоб сердце свято

Любовь хранило, берегло,

Пока его другое любит

И неизменно, и тепло.

Тем, чья душа тебе открыта,

О, дай им больше, больше дай!

Чтоб каждый миг дарил им счастье,

Ни одного не отравляй!

И сторожи, чтоб слов обидных

Порой язык не произнес;

О боже! он сказал без злобы,

А друга взор уж полон слез!

Люби, пока любить ты можешь,

Иль час ударит роковой,

И станешь с поздним сожаленьем

Ты над могилой дорогой!»

(Перевод русского поэта Алексея Плещеева).

Надо признать, что в музыке Листа гораздо больше поэзии и чувства, чем в сентиментальных строках юного немецкого поэта (Фрейлиграт написал его в девятнадцать лет).

Собственно, Третий ноктюрн Листа и есть стихотворение, только в музыке. Это чувствуется и в возвышенном, «непрозаическом» тоне, и в мелодии, которая напоминает не столько романс, сколько поэтическую декламацию. Смысл ее настолько ясен, что вовсе не обязательно знать текст стихотворения, чтобы понять, о чем говорит музыка. Во всей фортепианной музыке XIX века трудно найти другой такой же великолепный гимн любви, подобно солнцу согревающей человеческую жизнь.

Все здесь льется прямо в сердце и ласкает слух: и прозрачный нимб фортепианных фигураций, окружающих мелодию, и мягкая смена гармонических красок, и совершенная архитектура формы. Даже тот, кто вообще не верит в любовь, обязательно поверит Листу.

ЧТО ЕЩЕ ПОСЛУШАТЬ ИЗ ПОПУЛЯРНЫХ ФОРТЕПИАННЫХ ПЬЕС ЛИСТА:

«Утешение» № 3 ре-бемоль мажор — еще один известнейший ноктюрн Листа из фортепианного цикла «Утешения» («Consolations»), очень поэтичная, «тихая» лирика ночи.

Вариант исполнения: Мюррей Перайя (Murray Perahia).

Венгерская рапсодия № 2 до-диез минор — самая знаменитая из девятнадцати виртуозных Венгерских рапсодий Листа — фортепианных фантазий, написанных на темы венгерско-цыганского фольклора.

Вариант исполнения: Дьердь Цифра (Georges Cziffra).

Этюд № 3 соль-диез минор из сборника «Большие этюды по Паганини» — очень сложная и эффектная транскрипция финала Второго скрипичного концерта Никколо Паганини, известная под названием «Кампанелла» («campanella» — «колокольчик»).

Вариант исполнения: Евгений Кисин.

Этюд № 6 ля минор из того же сборника — вариации на тему популярного 24-го каприса Паганини с блеском и сложнейшими техническими эффектами, достойными легендарного итальянского скрипача.

Вариант исполнения: Даниил Трифонов.

Феликс Мендельсон

«Свадебный марш»

https://youtu.be/rIM5cWB2wmM

В популярной классике есть группа произведений, которые со временем стали использоваться самым утилитарным образом: они сопровождают радостные и неизбежные ритуалы нашей жизни. В этом случае речь идет даже не о заигранности — этой темной стороне любой популярности, а о снижении статуса этой музыки до уровня звукового интерьера.

Чтобы услышать ее в первозданном облике, необходимо некоторое усилие.

ВАЖНО ЗНАТЬ:

«Свадебный марш» — это фрагмент № 9 из музыки к спектаклю по комедии Шекспира «Сон в летнюю ночь». Там он звучит в качестве интермедии между четвертым и пятым актом.

Мендельсон написал всю музыку к пьесе (и Марш в том числе) в 1842 году по заказу своего большого поклонника — короля Пруссии Фридриха Вильгельма IV. Премьера спектакля с музыкой Мендельсона состоялась в октябре 1843 года в королевском Новом дворце в Потсдаме.

«Свадебным» этот марш называется не потому, что уже больше полтора столетия сопровождает брачные церемонии, а совсем по другой причине.

Свадьба — сквозная мысль сюжета «Сна в летнюю ночь». Вся интрига этой комедии Шекспира построена вокруг бракосочетания правителя Афин герцога Тезея и предводительницы амазонок Ипполиты. А заканчивается спектакль тройной свадьбой: под венец идут еще две юные пары — Лизандр с Гермией и Деметрий с Еленой. Правда, сама церемония на сцене не показывается. И именно поэтому «Свадебный марш» так важен: он помогает слушателям нарисовать в своем воображении грандиозную картину этого торжества.

Самый главный эффект Марша заключен в его первых звуках. Начальные «королевские» фанфары построены как ступени лестницы, ведущей в сияющие небеса. Трубы, литавры, барабанная дробь, звон оркестровых тарелок и все краски оркестра собраны в этом роскошном звучании. Все в здесь наполнено энергией, радостью и ликованием, но при этом организовано в стройные колонны чеканного ритма. В середине есть небольшой лирический эпизод с напевной мелодией.

Прежде, чем этот марш стал атрибутом настоящей, а не театральной свадебной церемонии, он прошел все этапы популярности. С первого исполнения он привлек внимание публики своей яркостью и величественной красотой и вскоре начал звучать вне спектакля. К большому удовольствию публики он исполнялся в концертах в оригинальной оркестровой версии, а после того, как Мендельсон сделал переложение Марша для фортепиано в две и в четыре руки, его освоила и огромная армия пианистов-любителей, которые уже имели в своей нотной библиотеке четыре сборника любимых всеми его «Песен без слов». Немного позже великий венгерский виртуоз Ференц Лист сделал эффектное попурри на темы этого марша и исполнял его на концертной эстраде.

Популярность и авторитет Феликса Мендельсона были очень велики в то время. Особенно в Англии, где композитор нашел горячих поклонником в лице королевы Виктории и принца Альберта. Они считали Мендельсона вторым после Моцарта по уровню гениальности и не раз приглашали его выступить в своем дворце. Вместе они играли в четыре руки, а музыкально одаренная королева Виктория исполняла его песни и с почтением выслушивала замечания своего кумира.

Ее старшая дочь принцесса Виктория выросла в атмосфере пиетета перед музыкой Мендельсона. Вероятно, поэтому для церемонии своего собственного венчания она выбрала его Марш. По придуманному ею сценарию, эта музыка в исполнении органиста должна была завершать брачный ритуал и сопровождать шествие молодых от алтаря. А для торжественного шествия невесты к алтарю она решила использовать музыку хора из оперы Рихарда Вагнера «Лоэнгрин».

Получилось, что вся церемония была построена на немецкой музыке. В таком выборе нетрудно заметить тонкий политический жест. Ведь замуж она выходила за немецкого принца Фридриха Вильгельма, с которым была помолвлена с четырнадцати лет. Этот брак был очень важен для английского трона с точки зрения укрепления политического тандема с Пруссией. К тому же ее жених приходился родным племянником тому самому королю Фридриху Вильгельму IV, который и заказал этот самый марш (а также другую театральную музыку) Феликсу Мендельсону.

Возможно, что не ей первой пришло в голову украсить свою свадьбу маршем Мендельсона, но это не имеет особого значения. Важно то, что именно это королевская свадьба стала образцом для подражания. С тех пор «Свадебный марш» стал «свадебным» в самом прямом смысле. До сих пор (правда, уже намного реже) он используется в брачных церемониях, особенно в Европе, но со временем он поменял свою заключительную функцию и часто исполняется в самом начале.

В России, где православный обряд венчания, как и другие обряды, в принципе не предусматривает инструментальной музыки, «Свадебный марш» Мендельсона, тем не менее, тоже был очень популярен как концертная пьеса. В 70-е годы XIX века кто-то из военных капельмейстеров приспособил ее для нужд русской армии. В аранжировке для военного оркестра и с заново сочиненной серединой «Свадебный марш» Мендельсона стал полковым маршем Лейб-гвардии Его Величества Казачьего полка.

Позже, уже в советское время (в конце 50-х), Марш вернулся в лоно свадебной церемонии, но, естественно, не в церкви, а в стенах ЗАГСа. Своими торжественными звуками он украсил бюрократическую процедуру выдачу свидетельства о регистрации гражданского брака государственного образца. Но печать брачного официоза беспросветной тенью легла на его музыку, так что его первоначальные смысл для большинства людей безнадежно утрачен.

«Свадебный марш» Мендельсона в его ритуально-утилитарном варианте — это не совсем то, что написал автор, а лишь приспособленный к конкретным условиям бракосочетания усеченный и упрощенный вариант. Чтобы оценить эту музыку во всем блеске первоначального замысла, ее нужно послушать в оригинальном, концертном исполнении.

ЧТО ЕЩЕ ПОСЛУШАТЬ ИЗ МУЗЫКИ МЕНДЕЛЬСОНА:

Концерт для скрипки с оркестром ми минор — возможно, самый популярный романтический скрипичный концерт со всевозможными оттенками лирики в первых двух частях и ослепительным фейерверком радостной виртуозности в финале.

Вариант исполнения: Давид Ойстрах и Филадельфийский симфонический оркестр, дирижер Юджин Орманди (Eugene Ormandy).

Увертюра «Сон в летнюю ночь» — шедевр юного (семнадцатилетнего) Мендельсона, написанный к одноименной комедии Шекспира, пестрая музыкальная путаница из летающих эльфов, любовных признаний и комических ситуаций.

Вариант исполнения: Лондонский симфонический оркестр, дирижер Клаудио Аббадо (Claudio Abbado).

Скерцо из музыки к комедии Шекспира «Сон в летнюю ночь» — один из лучших номеров к спектаклю, написанных уже зрелым мастером, тонкая, как будто из кружев сделанная партитура с легким налетом фантастики.

Вариант исполнения: Чикагский симфонический оркестр, дирижер Джеймс Ливайн (James Levine).

Вольфганг Амадей Моцарт

«Лакримоза» из мессы «Реквием»

https://youtu.be/mhYCaQkbkyw

Знаменитая «Лакримоза» с первого ее исполнения и по сей день — уже больше двухсот лет — производит одинаково сильное впечатление на людей. Дело здесь не только в ее неотразимой красоте. Буквально с первых звуков мы интуитивно понимаем: «Лакримозой» Моцарт попрощался с этим миром.

ВАЖНЫЕ ФАКТЫ:

Lacrimosa — это седьмая (по другой нумерации восьмая) часть Реквиема Моцарта. Свое название она получила по первому слову ее текста: «Lacrimosa dies illa» (в переводе с латинского — «Слезный день этот»). Она входит в раздел Реквиема, повествующий о Страшном Суде.

Реквием как жанр — это католическая заупокойная месса, состоящая из нескольких частей в определенной последовательности и основанная на текстах традиционных латинских молитв. Первая из них начинается со слов «Requiem aeternam» («покой вечный»).

Реквием ре минор стал последним сочинением Моцарта. Композитор работал над ним летом и осенью 1791 года, но внезапно заболел и умер, не успев его закончить.

Сейчас Реквием звучит в виде реконструкций. Наиболее известная из них была сделана через некоторое время после смерти Моцарта его учеником и помощником Францем Зюсмайером.

История моцартовского Реквиема известна даже больше, чем сама его музыка. Любой человек хотя бы краем уха слышал две вещи: это было последнее сочинение гения, которое он не успел дописать, потому что скоропостижно умер по неизвестной причине, и то, что его заказал Моцарту таинственный человек в черном/сером. Об этом еще Пушкин написал в своей маленькой трагедии «Моцарт и Сальери».

На самом деле никакой мистики в истории Реквиема нет, скорее, это полукриминальная история.

Действительно, летом 1791 года посыльный принес композитору письмо с заказом на сочинение реквиема к определенному сроку и денежный аванс. По условиям договора все права на сочинение переходили к заказчику, при этом его имя должно было остаться неизвестным.

Поскольку Моцарт нуждался в деньгах, он принял заказ и взял аванс, хотя и был загружен другой срочной работой. По этой причине сочинение Реквиема затянулось. А осенью Моцарт заболел и через четыре недели умер. Он успел написать полностью только две части Реквиема (из запланированных двенадцати), еще пять остались в набросках.

Вдова композитора — Констанция Моцарт — решила скрыть от заказчика, что ее муж не успел выполнить работу. Она объявила всем о том, что Реквием практически написан, осталось только подправить некоторые детали технического свойства. На самом деле речь шла не о деталях. Нужно было не только создать целое из набросков, но и написать с нуля еще несколько частей и при этом сделать так, чтобы заказчик поверил в авторство Моцарта. Иначе он бы имел полное право аннулировать сделку со всеми финансовыми вытекающими, то есть вдове пришлось бы возвращать заказчику аванс, который был давно истрачен.

Констанция стала искать того, кто смог бы выполнить эту работу. Первым, кто согласился за это взяться, был один из близких к Моцарту венских музыкантов по имени Йозеф Эйблер. Он дошел до седьмого номера — «Лакримозы» — и отказался от этой работы. Тогда Констанция обратилась к ученику и помощнику мужа Францу Зюсмайеру, и тот довел дело до конца. Он не только закончил все незаконченные части, но и написал еще три заново — всего двенадцать частей. По просьбе вдовы Зюсмайер сделал свою работу в условиях полной конфиденциальности. Он имитировал стиль Моцарта, его почерк и даже подделал подпись своего учителя на первой странице. Только спустя несколько лет он признался в своем «соавторстве» с Моцартом. При этом он говорил (и Констанция подтвердила его слова), что перед смертью Моцарт рассказал ему, как именно он планировал закончить Реквием, и, якобы, он точно следовал его указаниям.

Как бы там ни было, заказчик получил работу в соответствии с договором, правда, с нарушением сроков. К тому времени его личность уже не была тайной для Констанции. Это был граф Вальзегг — известный в Вене меломан, в доме которого устраивались музыкальные собрания. По какой-то странной прихоти, возможно, из тщеславия, он упорно создавал себе в кругу своих друзей репутацию искусного композитора, выдавая чужие сочинения за свои собственные.

В случае с Реквиемом ситуация была особой: граф недавно похоронил свою юную двадцатилетнюю жену и хотел отметить годовщину ее смерти исполнением якобы собственноручно написанной заупокойной мессы.

Получив от Констанции Реквием, он собственноручно переписал ноты и поставил под партитурой личную подпись. На вторую годовщину смерти жены он исполнил в кругу своих гостей «свое» новое сочинение. Но к этому времени Констанция, нарушив условия договора уже не раз предоставляла копию реконструированного Реквиема для исполнения в Вене как последнего сочинения Моцарта. Эту неувязку граф Вазегг объяснял довольно неуклюжей ложью, настаивая, что это именно его музыка, приписанная Моцарту вследствие недоразумения.

В конце концов, после того, как Констанция продала копию рукописи (Зюсмайера) издательству, еще раз нарушив условия договора, он даже начал с ней юридическое разбирательство. Оно, правда, быстро было урегулировано. Констанции удалось найти взаимовыгодный компромисс, поскольку обманутый и сам был обманщиком.

Спустя десять лет после смерти Моцарта его Реквием (в реконструированной версии Зюсмайера) был уже широко известен и очень любим публикой. Он исполнялся и как концертное произведение, и по прямому назначению — как заупокойная месса. Многие хотели быть оплаканными под звуки «Лакримозы». Он звучал на панихидах по Гайдну, Бетховену, Шопену и на многих государственных траурных церемониях. Под эту музыку были похоронены вдова Моцарта Констанция и оба его сына. Вообще в XIX веке Реквием Моцарта был самой популярной похоронной музыкой.

Эффект, который производит этот Реквием, совершенно особый и очень сильный, поскольку написан он был в исключительных обстоятельствах. Так совпало, что именно заупокойная месса стала последним сочинением в жизни Моцарта. Он как будто провел черту между его жизнью и смертью.

Распухший, обездвиженный, в «смертной» рубашке с разрезом на спине, он еще держал в руках тетрадку с Реквиемом за одиннадцать часов до смерти. Моцарт знал, что умирает и, конечно, он не мог не думать о том, что пишет музыкальную эпитафию самому себе.

Зная все это, невозможно слушать эту музыку так же, как любую другую.

Сердце Реквиема — это, конечно, «Лакримоза».

Полный ее текст такой:

Слезный день этот,

Когда восстанет из праха

Человек, и будет он судим.

Так пощади же его, Боже,

Милосердный Господе Иисусе!

Даруй ему покой.

Аминь.

«Лакримоза» звучит после очень страшной, почти демонической музыки предыдущего номера — «Confutatis», где Моцарт, кажется, заглядывает в саму смерть. И когда после паузы начинается музыка «Лакримозы» с мотивами капающих слез у скрипок, комок в горле совершенно неизбежен.

Первым заплакал под «Лакримозу» сам Моцарт. Об этом рассказывалось в газетной публикации 1827 года, в некрологе, посвященном смерти одного из друзей Моцарта, тенора Бенедикта Шака (вероятно, автор некролога опирался на его воспоминания).

«Накануне своей смерти Моцарт приказал принести партитуру Реквиема к себе в постель. Было два часа дня. Сам он пел партию альта, Шак, друг семьи — сопрано. Хофер, зять Моцарта, взял на себя бас, а тенором пел Герл. Как только они начали первые такты „Лакримозы“, Моцарт горько заплакал и отложил ноты в сторону. Одиннадцатью часами позже, в час ночи (5 декабря 1791 года) он ушел из этой жизни».

Эти самые первые такты «Лакримозы» стали последними в Реквиеме Моцарта. «Лакримоза» так и осталась в виде маленького незаконченного фрагмента в восемь тактов. Это меньше минуты звучания. Два такта вступления оркестра и шесть тактов хора без сопровождения, написанные ровным и четким почерком — последнее, что начертало перо Моцарта на нотной бумаге. Возможно, он намеревался вернуться к этим наброскам и зафиксировал для памяти самые важные мотивы «Лакримозы».

Именно эти восемь тактов — самое начало — то, что сразу же захватывает нас целиком в «Лакримозе». Сложная смесь горькой печали, сострадания и смирения с неизбежным высказана здесь с такой искренностью, простотой и совершенной красотой, что после такого «последнего слова» Моцарта все остальное уже кажется лишним.

Между тем Зюсмайер не только развернул эти восемь моцартовских тактов в законченную часть, но и, используя местами прием повторения моцартовского текста, дописал после «Лакримозы» еще пять номеров. В изданиях XIX века его имя как редактора-реконструктора не указывалось. Поэтому публика привыкла считать, что весь Реквием написан рукой Моцарта.

Однако многие профессиональные музыканты — дирижеры, композиторы — считали, что Зюсмайер не очень хорошо справился со своей задачей. Считается, что он допустил много ошибок в оркестровке, форме и голосоведении.

Примерно с середины 20 века музыканты от претензий в адрес Зюсмайера перешли к делу и стали дописывать Реквием Моцарта по-своему. Сегодня стало хорошим тоном исполнять его в обновленных вариантах.

Теперь в концертных залах и в записях звучат одновременно несколько разных Реквиемов и несколько разных «Лакримоз» Моцарта — от немного исправляющих хрестоматийную партитуру Зюсмайера до заново переписанных. Их объединяет только то, что начинаются они с тех самых начальных восьми тактов, написанных рукой великого композитора. «Лакримоза», да и весь Реквием теперь стали чем-то вроде музыкального трансформера, из которого каждый пытается создать что-то свое.

Но как человека мы узнаем по лицу, так и «Лакримозу» мы узнаем по ее первым восьми моцартовским тактам. Так что, кто бы ее не дописывал, Моцарт имеет полное основание поставить под этой музыкой свою подпись.

ЧТО ЕЩЕ ПОСЛУШАТЬ ИЗ РЕКВИЕМА МОЦАРТА:

Первая часть — Requiem aeternam (Покой вечный) и Kyrie eleison (Господи помилуй) — впечатляющая заставка к Реквиему, написанная в темных и строгих тонах.

Вторая часть — Dies irae (День гнева) — яркая, почти театральная сцена смятения в день Страшного суда.

Шестая часть — Confutatis (Отвергнув [тех, кто проклят]) — музыка огромной трагической силы о неотвратимости Божьего суда с мистическим «погружением» в небытие в последнем разделе.

Вариант исполнения: Оркестр и хор Академии святого Мартина в полях (Academy of St Martin in the Fields), дирижер сэр Невилл Марринер (Sir Neville Marriner).

Вольфганг Амадей Моцарт

Ария Царицы ночи из оперы «Волшебная флейта» («Der Hölle Rache»)

https://youtu.be/YuBeBjqKSGQ

Ария Царицы ночи, как и каватина Нормы, претендует на звание самой знаменитой арии во всей оперной литературе. Такую славу она получила не только из-за своего незабываемого образа, но и из-за совершенно акробатической вокальной сложности.

ВАЖНО ЗНАТЬ:

«Волшебная флейта» — последняя опера Моцарта. Ее премьера состоялась 30 сентября 1791 года.

Заказчиком оперы, либреттистом и исполнителем главной комической роли (Папагено) был приятель Моцарта — владелец музыкального театра в пригороде Вены «Auf der Wieden», певец и актер Эмануэль Шиканедер.

«Волшебная флейта» написана в жанре зингшпиля — комической оперы на немецком языке с разговорными диалогами вместо речитативов.

Ария звучит во втором действии оперы. В первом есть еще одна ария Царицы ночи — менее известная.

Партия Царицы ночи написана для колоратурного сопрано.

Довольно запутанный сюжет «Волшебной флейты» строится на сплетении сказочных мотивов, нравоучительных сентенций и масонской символики (и Моцарт, и Эмануэль Шиканедер имели опыт участия в братстве «вольных каменщиков»).

Дело происходит в Египте. Царица ночи — волшебница, воплощение темной мистической стихии — просит молодого японского принца Тамино спасти из плена ее похищенную дочь Памину (об этом она поет в своей арии из первого действия). Тамино, попав под очарование портрета Памины, отправляется на ее поиски в сопровождении птицелова Папагено.

Далее они попадают в царство Зарастро — похитителя Памины. Но тут оказывается, что Зарастро вовсе не злодей. Он верховный жрец храма Исиды и Осириса и проповедует принципы Разума и Света. Памину он похитил для того, чтобы оградить ее от дурного влияния матери. Тамино готов пройти все предписанные Зарастро ритуальные испытания, чтобы очиститься духовно и воссоединиться с любимой. Памина, которая тоже влюбляется в Тамино с первого взгляда, готова идти с ним до конца.

Во втором действии разъяренная Царица ночи является Памине с приказом немедленно убить Зарастро. Она вкладывает в руку дочери кинжал и обещает проклясть ее, если та откажется. Это и есть та самая знаменитая вторая ария Царицы ночи «Der Hölle Rache kocht in meinem Herzen».

Вот русский вариант текста этой знаменитой арии:

Ужасной мести жаждет мое сердце!

Я беспощадна! Жажду мести я!

Должен узнать Зарастро ужас смерти,

А если нет, так ты не дочь моя!

Навек тебя оставлю, живи одна в позоре!

Из сердца вырву с корнем даже память о тебе.

Оставлю! Забуду! Вырву с корнем

Даже память о тебе!

И ты одна погибнешь в униженье!

Вам, боги мщенья,

Вам даю обет!

Из этих слов видно, что градус ненависти к Зарастро у Царицы ночи переходит все мыслимые границы. Она готова уничтожить его даже ценой отречения от родной дочери.

Источник этой невероятной злобы станет понятным, если заглянуть в полный оригинальный текст разговорных диалогов, который уже давно принято сильно сокращать, в результате чего подлинные причины конфликта Зарастро и Царицы ночи остаются за кадром.

Вот что рассказывает Царица ночи дочери перед тем, как спеть свою знаменитую арию.

Ее покойный муж (отец Памины) когда-то владел золотым диском Солнца — главным символом власти, и могущество королевской четы было беспредельным. Умирая, он завещал жене и дочери все свое огромное царство, но символ власти над светом — золотой диск — внезапно оставил не супруге-царице, а Зарастро.

Объяснил он свое решение тем, что власть — не женского ума дело. Вот как это было в пересказе Царицы ночи:

«Женщина! — сказал он хмуро. — Солнечный диск предназначен для посвященных. Зарастро будет пользоваться им так же разумно, как и я раньше. И ни слова больше! Есть вещи, недоступные женщинам. Твой долг теперь — вверить себя и нашу дочь мудрому мужскому попечению».

Так Царица ночи утратила свое могущество.

«Любимое дитя! — говорит она Памине. — Твоя мать больше не может тебя защитить. Моя власть ушла в могилу вместе с твоим отцом».

Дальше в этом диалоге, предшествующем арии, Царица ночи с изумлением узнает от Памины, что Тамино, отправленный ею на поиски дочери, оказывается, вообще не собирается ее возвращать матери. Более того, он уже и сам перешел на сторону Зарастро и готовится к посвящению.

Но самый болезненный удар она получает от родной дочери, которая вдруг начинает хвалить своего похитителя и при этом ссылается на мнение отца:

«Ведь и мой отец был связан с этими мудрыми мужами: он всегда говорил о них с восторгом, хвалил их доброту, их ум, их добродетель. И сам Зарастро — воплощение всех этих добродетелей…»

Естественно, что Царица ночи взрывается яростью:

«Что я слышу! Ты, моя дочь, находишь причины, чтобы защищать этих варваров? Ты любишь человека, который служит моему смертельному врагу, готовому уничтожить меня в любой момент?»

Это последняя капля в чаше ее ненависти к Зарастро, который восстановил против нее мужа, лишил могущества, объявил ее саму исчадием женского зла, суеверий и предрассудков, а потом еще забрал себе мозг, душу и тело любимой дочери! Не говоря уже о ее женихе.

Именно в этот момент Царица ночи и достает свой кинжал, требуя от Памины убить Зарастро. В ее душе кипит обида, унижение и безумное желание взять реванш любой ценой.

По тексту, сценической ситуации и по музыке — это типичная «ария мести», каких было очень много в итальянских операх XVII–XVIII веков. Месть — надежный двигатель сюжетной интриги.

Но «Волшебная флейта» — это сказка. И поет ее фантастический персонаж — волшебница с демоническим размахом эмоций. Поэтому Моцарт заряжает ее музыку энергией особой, сверхъестественной силы. Все здесь — каждая нота — бьется жаждой немедленного мщения и взрывается фейерверками ненависти.

Эти сверкающие искры и разящие молнии показаны в вокальных колоратурах запредельной сложности. Тут и быстрые пассажи гаммами, и извилистые плавные линии на одном дыхании, и очень трудные акробатические скачки в высочайшем регистре — практически, вокальной стратосфере.

Возможно, многим мало что скажет словосочетание «фа третьей октавы», которую исполнительница этой арии должна легко взять не один раз. Но любой вокалист и просто меломан знает, что это рекордная по высоте нота, которая тут еще берется особым образом, так, словно человеческий голос уже и не голос, а какой-то музыкальный инструмент, для которого нет предела в высоте и виртуозности — достаточно только нажать нужную клавишу.

Все эти чудеса высоких вокальных технологий доступны особой разновидности женских высоких голосов — колоратурному сопрано. Очарование такого голоса — в звонком верхнем регистре, легкости и подвижности. Но Царица ночи и тут ставит исполнительницам коварную подножку: именно в этой арии требуется не столько хрупкость и нежность, сколько большая сила и яркость звучания. Нежные соловьиные трели совсем не идут этой одержимой мрачными страстями волшебнице.

Здесь больше уместен образ снайпера вокального искусства, без единого промаха попадающего в «десятку». Недаром режиссеру и сценаристу известного фильма по «Волшебной флейте» (2006 года) Кеннету Брана пришло в голову показать Царицу ночи в стиле military. Она впервые появляется в кадре, стоя на танке.

На премьере «Волшебной флейты» арию Царицы ночи спела Жозефа Хофер. Она была родственницей Моцарта и приходилась его жене Констанции старшей сестрой. Моцарт ей не очень симпатизировал. Вот, что он написал о ней отцу за десять лет до того, как судьба свела их с Жозефой в «Волшебной флейте»: «…ленивая, грубая, лживая особа, и очень себе на уме». Судя по воспоминаниям, у нее был большой диапазон голоса и довольно резкий тембр. В расчете на ее данные он и написал партию Царицы ночи.

И Жозефа Хофер в этой роли, и вся опера имели очень большой успех. Поэтому спустя семь лет после смерти Моцарта в том же театре теми же исполнителями было поставлено продолжение «Волшебной флейты». Музыку написал уже другой композитор, Петер фон Винтер, но этот опыт не имел успеха.

Зато «Волшебная флейта» Моцарта и в XXI веке держит статус самой исполняемой оперы в мире. В ней много прекрасной музыки на любой вкус — серьезной, сложной и очень простой — прелестной и забавной.

Вторая ария Царицы ночи блещет на этом фоне как пик драматизма и символ неподражаемого мастерства Моцарта. Даже ужасное, мрачное он сумел превратить в эстетически прекрасное и музыкально совершенное.

ЧТО ЕЩЕ ПОСЛУШАТЬ ИЗ ОПЕР МОЦАРТА:

Ария Папагено («Der Vogelfänger bin ich ja») из 1 действия «Волшебной флейты» — на самом деле не ария, а веселая песенка в немецком стиле птицелова Папагено, его самопрезентация под свист дудочки для приманивания птиц.

Вариант исполнения: Герман Прей (Hermann Prey) и Братиславский филармонический оркестр, дирижер Курт Весс (Kurt Wöss).

Дуэт Папагено и Папагены («Ра-ра-ра-ра-ра-ра-Рараgeno») из 2 действия той же оперы — забавный и любимый многими комический дуэт Папагено и его подружки Папагены, полный бурной радости от долгожданной встречи и мечтах о будущей счастливой семейной жизни.

Вариант исполнения: Герман Прей и Рената Хольм (Hermann Prey, Renate Holm) и Венский филармонический оркестр, дирижер сэр Георг Шолти (Sir Georg Solti).

Увертюра к опере «Свадьба Фигаро» — одна из самых известных увертюр в классической музыке, породившая много подражаний, самое яркое музыкальное воплощение «безумного дня» женитьбы Фигаро, музыка со сверхстремительным темпом и духом радостной энергии, готовой преодолеть все препятствия.

Вариант исполнения: Оркестр «MusicAeterna», дирижер Теодор Курентзис (Teodor Currentzis).

Ария Фигаро («Non più andrai, farfallone amoroso») из 1 действия оперы «Свадьба Фигаро» — знаменитая ария в духе бодрого военного марша, в которой Фигаро с юмором описывает будущему новобранцу Керубино все плюсы и минусы военной жизни.

Вариант исполнения: Герман Прей (Hermann Prey), Венский филармонический оркестр, дирижер Карл Бем (Karl Bohm).

Серенада Дон Жуана («Deh, vieni alla finestra») из оперы «Дон Жуан» — одна из самых известных оперных серенад. Здесь легендарный коллекционер женских сердец дает мастер-класс соблазнения с помощью мандолины и специально подобранных слов.

Вариант исполнения: Димитрис Тилиакос (Dimitris Tiliakos) и оркестр «MusicAeterna». Дирижер Теодор Курентзис (Teodor Currentzis).

Вольфганг Амадей Моцарт

«Маленькая ночная серенада»

https://youtu.be/QZWKUszkbXU

«Маленькая ночная серенада» — самое популярное сочинение Моцарта, если не считать его «Турецкого марша». Чтобы в этом убедиться, достаточно зайти в один из магазинов для туристов в Вене или Зальцбурге — родном городе Моцарта. Майки, полотенца, платки, зонтики, сумки, косметички с нотным принтом «Eine kleine Nachtmusik» бьют все рекорды продаж, а ее начальный мотив звучит из любой музыкальной шкатулки.

ВАЖНЫЕ СВЕДЕНИЯ:

Моцарт написал «Маленькую ночную серенаду» летом 1787 года. Это последняя из его тринадцати серенад.

Ее авторское название «Eine kleine Nachtmusik» (с немецкого «Маленькая ночная музыка» или «Маленькая серенада»).

Она действительно «маленькая»: в отличие от других серенад Моцарта, в ней только четыре части (Аллегро, Романс, Менуэт и Рондо) и предназначена она для исполнения минимальным инструментальным составом: две скрипки, альт, виолончель, контрабас.

Самая известная часть «Маленькой ночной серенады» — первая, а на втором месте по популярности последняя, четвертая.

В общем представлении серенада связана с лирическим образом влюбленного кавалера с гитарой в руках, поющего под окном своей дамы теплой лунной ночью. Но в Австрии и Германии времен Моцарта (в XVIII веке) серенада далеко не всегда имела отношение к любовным переживаниям. Она была жанром инструментальной «музыки на случай»: изысканным подарком определенному лицу по поводу какого-нибудь праздника или события — приезда, именин, свадьбы.

Такая серенада — это не одна пьеса, а целый «подарочный набор»: в ней обычно было несколько несложных по музыке частей в разном темпе и характере — от трех до восьми. Их количество зависело от пожелания заказчика и размеров его кошелька. Однажды и сам Моцарт получил такой подарок в день своих именин (31 октября). Причем серенада была его собственная.

«Вечером, в одиннадцать часов, под окнами у меня прозвучала Nactmusik — два кларнета, две валторны и два фагота, — и даже моего собственного сочинения. Господа [это написано с иронией, выше в письме Моцарт называл этих музыкантов „голодранцами“] потребовали, чтобы им открыли ворота, и когда построились посреди двора, первым же аккордом (а я только собрался раздеваться) доставили мне наиприятнейший сюрприз».

Исполнялись серенады чаще всего вечером (серенада от испанского «sera» — «луна») прямо на улице — возле дома, во дворе или в саду. Музыканты играли стоя, на тех инструментах, которые они могли принести с собой. Лучше всего на открытом воздухе звучат духовые инструменты — гобои, валторны. Поэтому они есть во всех серенадах Моцарта, кроме этой, № 13. «Eine kleine Nachtmusik» написана для квинтета струнных: две скрипки, альт, виолончель и контрабас.

Правда, в наше время «Маленькая ночная серенада» уже не такая маленькая, потому что ее чаще всего исполняют струнным оркестром, а не квинтетом, то есть первоначальный состав увеличен в несколько раз.

Кто заказал Моцарту эту серенаду — неизвестно. Возможно, он написал ее для какого-то своего семейного праздника в расчете на исполнение в кругу друзей.

Трудно поверить, но популярнейшая сегодня «Маленькая ночная серенада» была практически неизвестна до конца XIX века. Нет ни одного свидетельства, что она исполнялась при жизни композитора, а также в течении ста лет после его смерти. Ее не знала не только публика, но и профессионалы. Так что сцены в сумасшедшем доме из знаменитого фильма Милоша Формана «Амадей», где Сальери наигрывает мелодию «Маленькой ночной серенады» молодому священнику и тот радостно ее узнает, не могло быть в действительности. Только один шанс из ста, что Сальери когда-либо слышал эту мелодию, и уж точно ее не знала вся Вена, как можно понять из этого фрагмента.

Даже Чайковский — пламенный поклонник Моцарта, написавший в 1880 году по образцу моцартовских серенад свою известную Серенаду для струнного оркестра, тоже, скорее всего, не знал «Eine kleine Nachtmusik».

Только начиная с 1883 года, когда крупнейшее немецкое издательство Breitkopf & Härtel опубликовало «Маленькую ночную серенаду» большим тиражом, она стала исполняться и быстро набрала популярность.

Невозможно не запомнить с первого раза начальный бодрый мотив первой части — что-то вроде фанфары, открывающей театральное действие. И действительно, дальше разворачивается музыкальное представление в жанре легкой комедии. Каждая тема и мотив — как маска, все движется и меняется, как действие в пьесе. Фирменное моцартовское легкое дыхание, четкость мысли, тонкая отделка каждой детали и совершенные пропорции целого — это источник отдельного эстетического удовольствия.

Галантный «Романс» (вторая часть), написанный по всем правилам куртуазного искусства, в середине как будто сбивается с мысли и случайно приоткрывает что-то тайное, живое и очень тревожное.

За «Романсом» следует маленький изысканный «Менуэт» — совершенно необходимая вещь в музыкальном ритуале XVIII века. Как невозможно было порядочному человеку в то время появиться на людях без парика, так нельзя было композитору обойтись без менуэта в музыке для приличного общества. Но для Моцарта нет проблемы формального. Даже в такой безделушке, как этот «Менуэт», он устраивает легкую интригу: игру между резким и плавным, мужественным и женственным.

И, наконец, четвертая часть — «Рондо» — в жанре «перпетуум-мобиле». Она венчает «Маленькую ночную серенаду» подобно фейерверку в финале праздника. «Rondo» (в переводе с французского — «круг») — это что-то вроде музыкальной карусели, где время от времени возвращается начальная мелодия. Все кипит эйфорией быстрого движения и блещет разнообразием, но при этом сделано с неподражаемой тонкостью, изяществом, вкусом и чистой, почти детской радостью творчества. Любовь к жизни и музыке сияет здесь характерным моцартовским светом.

Первоначально в «Маленькой ночной серенаде» было не четыре, а пять частей. Точно неизвестно, почему Моцарт изъял вторую из них, но, скорее всего, для того, чтобы сделать эту серенаду подобием симфонии, ее миниатюрной моделью, поскольку в классической симфонии именно четыре части и именно в таком соотношении.

Конечно, у «Маленькой ночной серенады» свой масштаб. Это не «Реквием», не «Дон Жуан» и не «Юпитер» (последняя, 41-я симфония Моцарта). Но это действительно прекрасный подарок людям от Моцарта. Публика любит ее за то, что она очень лаконичная (не больше 20 минут звучания), легкая, понятная, ясная как летнее утро, заразительно оптимистичная и великолепно сделанная. Каждая из ее четырех частей — это маленький шедевр, созданный не для того, чтобы высказать важные идеи или научить чему-то человечество, а для того, чтобы просто поделиться с людьми радостью жизни.

ЧТО ЕЩЕ ПОСЛУШАТЬ ИЗ МУЗЫКИ МОЦАРТА «НА СЛУЧАЙ»:

Адажио (3 часть) из Серенады № 10 си-бемоль мажор (KV 361) — известный фрагмент из Серенады для духовых инструментов, лирическая музыка с тонким сплетением голосов духовых инструментов. В легендарном фильме Милоша Формана «Амадей» Сальери посвящает ей такой вдохновенный комментарий: «Простое начало… Мерный ритм… Фаготы, валторны… Как скрипучая телега. А затем… внезапно — высоко над ними — гобой. Одна нота зависала в воздухе, пока ее не подхватывал кларнет, наполняя всю фразу таким восторгом! Подобной музыки я не слышал. В ней было столько томления, столько невыразимой грусти! Мне казалось, что я слышу голос самого Бога».

Вариант исполнения: Чешский филармонический духовой ансамбль (Czech Philharmonic Wind Ensemble).

Третья часть из Дивертисмента фа мажор (KV 138) — яркая, сверкающая ликующей энергий музыка, написанная Моцартом в 16 лет.

Вариант исполнения: Венский оркестр Моцарта (Wiener Mozart Ensemble), дирижер Вилли Босковский (Willi Boskovsky).

Вольфганг Амадей Моцарт

Симфония № 40

https://youtu.be/LCPOlBTEj5A

Главную тему первой части этой симфонии легко запомнить, напеть, насвистеть и при желании научиться играть на фортепиано за пять минут. Это причина моментальной узнаваемости этой симфонии, но причина ее популярности лежит в другой плоскости.

ВАЖНО ЗНАТЬ:

Симфония № 40 соль минор (KV 550) Моцарта входит в триаду его последних сочинений в этом жанре (39, 40 и 41), написанных в 1788 году.

В ней четыре части, из которых отдельной популярностью пользуется первая.

Существует две авторских версии симфонии, отличающиеся деталями инструментовки (во второй редакции добавлены кларнеты).

К моменту создания этой симфонии Моцарт уже восьмой год жил в Вене. Он переехал в столицу из родного захолустного Зальцбурга, чтобы избавиться от ненавистной службы при дворе архиепископа и опеки отца. На свой страх и риск он начал карьеру свободного музыканта, фрилансера, живущего не на служебную зарплату (церковного или придворного капельмейстера), а на гонорары от оперных постановок, концертных выступлений, преподавания и доходов от публикации рукописей.

Поскольку он был великолепным виртуозом-пианистом, прирожденным оперным драматургом, мастером на все руки, оптимистом и просто гением, обладающим «легким пером», все его планы сбылись. Он стал популярным, вошел в круг первых мастеров Вены — Глюка, Гайдна и Сальери, снимал для своей семьи комфортные квартиры, держал собственный выезд и жил на широкую ногу. Правда, расходов у него тоже было много и не все его проекты получались успешными, поэтому ему приходилось очень много работать и постоянно искать новые способы заработка.

Летом 1788 года он решил написать три новых симфонии. Совершенно ясно, что Моцарт писал их не для души и не для абстрактных «потомков» — в XVIII веке это не было принято. Но что стало конкретным поводом для их создания, неизвестно до сих пор: был ли это чей-то заказ, хотел ли он исполнить их в одной из своих академий (авторских концертах по подписке) или просто продать партитуры издателям.

Но, независимо от повода, сочинение музыки всегда (за очень редкими исключениями) увлекало Моцарта и зажигало его азартом сделать свое дело с блеском. «Единственная моя радость и страсть», — написал он как-то отцу. Поэтому и на этот раз он создал нечто особенное. Три эти последние симфонии Моцарта превзошли все, что было написано им в этом жанре.

Каждая из них совершенно не похожа на другую. 39-я ми-бемоль мажор — более традиционная, 41-я до мажор — величественная и очень сложно устроенная (для знатоков). И совершенно оригинальная лирическая 40-я, соль-минорная, собравшая симпатии самых широких масс, в том числе тех людей, для кого слово «симфония» звучит синонимом архаичной зауми и скуки.

Это самая темная, драматическая симфония Моцарта. Только один раз, еще в юности, он написал что-то похожее по накалу бурных эмоций — это была его 25-я, тоже соль-минорная симфония. По сравнению с сороковой она выглядит как проба пера, но ее первая часть тоже довольно популярна (главным образом, после фильма Милоша Формана «Амадей», где она звучит в самом начале).

Мир, который показывает Моцарт в Сороковой симфонии, полон противоречий, конфликтов и угроз. Безудержный полет человеческих стремлений неизбежно сталкивается то с жесткой объективностью невозможного, то с властью фатального. Эту мысль Моцарт проводит через все четыре части симфонии и утверждает в финале, но главное он говорит сразу, в первой части.

Мы не знаем, как реагировали на эту симфонию современники композитора, точных сведений о ее исполнении при жизни композитора не сохранилось. Но наверняка для уха его современников она звучала довольно непривычно с самых первых нот — Моцарт часто удивлял венцев новым и выходящим за рамки традиционного.

Первая часть начинается совсем не так, как это было принято в XVIII веке — каким-нибудь громким аккордом или ярким мелодическим жестом (во времена Моцарта симфонию обычно исполняли в начале концерта, «под шумок», пока публика съезжалась и занимала свои места, или в конце, когда все постепенно разъезжались). В соль-минорной симфонии Моцарт нашел другой способ захватить наше внимание: ее первые такты звучат неожиданно тихо и тревожно.

Мелодия начинается сразу же, взахлеб и напоминает речь человека, от волнения забывшего все правила риторики, и рассказывающего свою беду без всяких предисловий и вступлений, прямо с самого болезненного и горького. Это лирическая эмоция в чистом виде, на которую невозможно не откликнуться сердцем. Ничего подобного не было ни в одной симфонии того времени.

Знаменитая первая тема очень мелодична и моментально ложится на слух, ей можно даже подпеть — все мотивы в ней просты, а мысль ясна с первых звуков. Но эмоция ее далеко не элементарна: это непрерывно движущаяся стихия меняющихся оттенков, взлетов, падений, света и тени, силы и слабости, та глубокая внутренняя жизнь нашего «я», которая скрыта от посторонних глаз.

Главный мотор этой темы и всей первой части, ее нерв — это ритм, маленький элементарный мотивчик, который, бесконечно повторяясь, заряжает своей энергией весь этот музыкальный поток. В нем есть небольшие островки относительного покоя и размеренности, когда биение ритмического пульса уходит на второй план, но потом он возвращается вновь.

Самое удивительное то, как внутри этого хаоса сердечных бурь — потока жалоб, взлетов и спадов, страсти, надежды, отчаяния и безнадежных порывов Моцарт создает стройные пропорции красоты. Каким-то образом он выстаивает целое так, что даже формальная структура (классическая сонатная форма из трех разделов) работает на идею. Каждый раз, когда все та же тема повторяется в начале нового раздела, это звучит как горькое возвращение на круги своя, признание бесплодности всех человеческих усилий.

Идея этой симфонии понятна из первой части, но интересно дойти до ее противоположного берега — финала и посмотреть, как Моцарт раскрывает ту же мысль в других ракурсах. Эта симфония абсолютно цельная по мысли как никакая другая симфония XVIII века.

Медленная и абсолютно безмятежная вторая часть — это другой полюс жизни, но и сквозь эту прекрасную картинку на миг проступает какая-то драма — «виденье гробовое». Менуэт (третья часть) мало похож на танец, он оборачивается тяжелой смесью жесткой силы и боли. Финал — четвертая часть — это мысль первой части, высказанная другими словами, более жестко и категорично.

Из всех симфоний Моцарта сороковая — самая романтическая. В бурном XIX веке с всеми его социальными потрясениями, наполеоновскими войнами и революциями другие симфонии Моцарта казались всего лишь изящными декорациями к ушедшему веку париков. Но сороковая стала для романтиков знаменем освобождения человеческих чувств. Она звучала абсолютно актуально, и именно в это время началась история ее огромной популярности. Ее идеи еще не раз были использованы композиторами XIX века от Шуберта и Мендельсона до Брамса, который, кстати, был счастливым обладателем ее автографа.

Как это всегда происходит с шедеврами, сороковая симфония со временем обросла всяческими мифами. Один из них заключается в том, что ее драма — это крик души глубоко несчастного, не понятого при жизни, одинокого гения. Все это не более чем обманчивый эффект обратного исторического ракурса, отягощенного нашим знанием о том, как Моцарт закончил свой земной путь. То, что он умер от неизвестной болезни в 35 лет и был похоронен в бедной могиле без креста, впоследствии утраченной, не имеет никакого отношения к этой симфонии, но отбрасывает на нее трагическую тень.

Однако в то лето 1788 года, когда Моцарт ее писал, вряд ли что-то сильно омрачало его существование, кроме обычных практических забот. Его финансовые проблемы начались годом позже, а в этот момент его жизни все было вполне благополучно. Моцарт был счастливо женат, здоров и находился на пике жизненных и творческих сил. Его слава распространялась уже за пределами Вены, чуть раньше он стал свидетелем большого успеха двух своих опер — «Свадьбы Фигаро» и «Дон Жуана» в Праге, а также получил от Иосифа II пост капельмейстера камерной придворной музыки с хорошим окладом, которого долго ждал.

Во времена Моцарта творческий процесс и фон (или события) собственной жизни автора вообще пересекались крайне редко. Только в следующую, романтическую эпоху музыка стала непосредственным выражением авторского «я» вплоть до конкретных биографических деталей.

Гений Моцарта был универсальным, способным создавать собственные миры и видеть жизнь в любом ракурсе. Сразу после соль-минорной симфонии (через месяц) он пишет ее полную противоположность: самое свое гармоничное и жизнеутверждающее произведение, музыкальную модель мира как устойчивой, сияющей и абсолютной гармонии всего со всем — симфонию № 41 до мажор («Юпитер»).

Лирическая драма соль-минорной симфонии — это шедевр, сделанный из очень тонкой материи. Его смыслы легко меняются не только от нашей личной точки восприятия, но — очень существенно — от интерпретации (например, темпа). Разные дирижеры имеют на этот счет свои соображения. Вероятно, поэтому за прошедшие двести пятьдесят лет о ней высказывались очень разные, иногда диаметрально противоположные суждения. Ее определяли как «легкую и грациозную», а также как «трагическую», «стихийную». Здесь нужно интуитивным образом найти «свое» исполнение, которое на ваш взгляд звучит наиболее естественно и гармонично.

ЧТО ЕЩЕ ПОСЛУШАТЬ ИЗ ОРКЕСТРОВОЙ МУЗЫКИ МОЦАРТА:

Первая часть Симфонии № 41 до мажор («Юпитер», KV 551) — по этой части можно получить представление о последней симфонии Моцарта, которая исполняется едва ли не чаще, чем соль-минорная. Самое оптимистичное и величественное его сочинение.

Концерт для фортепиано № 20 ре минор (KV 466) — один из самых известных концертов Моцарта с бурно драматическим началом, тихой лирикой второй части (Романс) и счастливым концом в виде быстрого радостного рондо.

Вариант исполнения: Ян Лисецки (Jan Lisiecki) и Симфонический оркестр Баварского радио (Symphonieorchester des Bayerischen Rundfunks), дирижер Кристиан Закариас (Christian Zacharias).

Вторая часть концерта для фортепиано с оркестром № 21 до мажор (KV 467) — популярнейшая, совершенно лучезарная лирическая музыка необыкновенной глубины, красоты и мудрости. Лучшая иллюстрация к высказыванию Петра Ильича Чайковского: «Моцарт есть высшая, кульминационная точка, которой достигла красота в области музыки».

Вариант исполнения: Мария Жуан Пиреш (Maria João Pires), Камерный оркестр Европы (Chamber Orchestra of Europe), дирижер Клаудио Аббадо (Claudio Abbado).

Вторая часть концерта для фортепиано с оркестром № 23 ля мажор (KV 488) — еще одна любимая многими поколениями меломанов медленная часть в духе лирической сицилианы (жанр итальянской песни). Шедевр мелодической красоты, поэзии и глубокой правды о жизни.

Вариант исполнения: Маурицио Поллини (Maurizio Pollini) и Венский филармонический оркестр (Wiener Philharmoniker), дирижер Карл Бем (Karl Böhm).

Модест Петрович Мусоргский

«Картинки с выставки»

https://youtu.be/rH_Rsl7fjok

История популярности «Картинок с выставки» Мусоргского не похожа ни на одну другую историю популярности. Траектория успеха этого сочинения началась с минусовой отметки: клеймо «композиторского брака» лежало на его репутации несколько десятилетий. Понадобилось очень много времени, чтобы «Картинки с выставки» завоевали все уровни музыкального мира — от школьной программы по музыке и филармонических сцен до всех видов поп-культуры, включая джаз и рок.

ВАЖНО ЗНАТЬ:

«Картинки с выставки» — это цикл фортепианных пьес, написанных Мусоргским в 1874 году.

Цикл посвящен музыкальному критику, идеологу «Могучей кучки», Владимиру Стасову, но по сути является музыкальным памятником художнику Виктору Гартману. Посмертная выставка его работ стала поводом для создания и «натурой» для этого сочинения.

Всего в цикле десять пьес-картинок плюс еще одна, повторяющаяся несколько раз — «Прогулка», изображающая зрителя на выставке, то есть самого Мусоргского.

Архитектор и художник Виктор Гартман был человеком из ближайшего окружения Владимира Стасова. Стасов познакомил Гартмана с Мусоргским, и они стали очень близкими друзьями. В письмах Мусоргский называл Гартмана «милым Витюшкой».

Все трое были горячими сторонниками идеи национального направления в искусстве: ею был одержим Мусоргский (он даже свой родной Санкт-Петербург называл исключительно Петроградом), Гартман тоже создавал свои архитектурные проекты в декоративном «неорусском» стиле, а Стасов (влиятельный музыкальный и художественный критик) выступал в качестве рупора русской идеи в прессе.

Когда в 1873 году в возрасте тридцати девяти лет Гартман внезапно умер от аневризмы, все были потрясены его смертью. В память о художнике Стасов организовал большую посмертную выставку его работ, а спустя некоторое время Мусоргский очень быстро, на одном дыхании, создал в его честь музыкальный памятник — цикл фортепианных пьес.

То, что у него получилось, по оригинальности идеи не имело аналогов в музыке. В первую очередь, потому, что Мусоргский в принципе избегал всяких аналогов и традиций. Искать новые пути, создавать искусство не от слова «искусно», а от слова «правда» — было его руководящей идеей. Со свойственным ему максимализмом он подвергал сомнению все академические — то есть «не наши», западные — музыкальные традиции, включая привычные формы, жанры и даже сами азы профессионального ремесла. Неудивительно, что его путь в музыке сопровождался обвинениями в дилетантизме, самонадеянности и безграмотности, исходившими иногда даже от его ближайших друзей.

Тень такой оценки пала и на «Картинки с выставки». Считалось, что эта музыка хоть и интересна, но для исполнения на концертной эстраде совершенно не годится: в ней нет привычных фортепианных красот и эффектов, а также того, что называется «пианистичностью» — балансом между технической сложностью и удобством для исполнителя. По сравнению с сочиненными годом позже мелодичными и изящными фортепианными «Временами года» Чайковского (у которого, кстати, музыка Мусоргского не вызывала никаких других эмоций, кроме возмущения), «Картинки» отпугивали своими шокирующими контрастами, странно звучащими гармониями, техническими сложностями и общей замысловатостью формы.

Только через полвека, уже в двадцатом столетии, когда сменились эстетические парадигмы в искусстве, «минусы» «Картинок» превратились в плюсы. Его не знающая догматических оков музыка очень актуально звучит даже в XXI веке.

Полное авторское название этого сочинения выглядит так: «Картинки с выставки. Воспоминание о Викторе Гартмане».

Десять экспонатов с выставки Гартмана составляют «экспозицию» Мусоргского в этом цикле. Это архитектурные и дизайнерские проекты, путевые наброски, портреты-эскизы и бытовые зарисовки. Пьесы-картинки имеют названия на разных языках в зависимости от «национальности» сюжета. Тут есть заголовки на французском, польском, латинском, русском, итальянском языках и даже на идише. Для удобства публики во втором издании «Картинок» Владимир Стасов перевел все названия на русский. В таком виде они и закрепились впоследствии.

Вот эти десять картинок так, как назвал их Мусоргский:

№ 1. Gnomus («Гном»)

№ 2. Il vecchio castello («Старый замок»)

№ 3. Tuileries. Dispute d’enfants après jeux («Тюльерийский сад. Ссора детей после игры»)

№ 4. Bydło (это название так и осталось на польском в русской транскрипции — «Быдло»)

№ 5. Балет невылупившихся птенцов

№ 6. Samuel Goldenberg und Schmuÿle («Самуэль Голдберг и Шмуйле», в советском издании 1931 года было заменено на «Два еврея, богатый и бедный»)

№ 7. Limoges. Le marché (La grande nouvelle) («Лимож. Рынок. Большая новость»)

№ 8. Catacombae. Sepulcrum romanum («Катакомбы. Римская гробница»)

№ 9. Избушка на курьих ножках (Баба-Яга)

№ 10. Богатырские ворота. (В стольном городе во Киеве)

Кроме того, здесь есть одна время от времени повторяющаяся пьеса-интермедия — «Promenade» («Прогулка»). Эти «прогулки» складываются в маршрут гуляющего по экспозиции посетителя, то есть самого Мусоргского, о чем он писал Стасову: «Моя физиономия в интермедах видна». Музыка «Прогулки» все время меняется, как меняется под впечатлением увиденного настроение зрителя и выражение его лица.

В итоге вся композиция приобрела очень оригинальный ракурс: это не просто галерея музыкальных картинок, а как бы авторский репортаж с выставки, где сам Мусоргский — главный ее персонаж, зритель и комментатор. Все окрашено его личными эмоциями, дорисовано его воображением и наделено важными для него смыслами.

Из эскиза елочной игрушки («Гном») Мусоргский создает маленький психологический портрет озлобленного, но глубоко несчастного уродца. Из дизайнерского проекта настольных часов в форме сказочной избушки на курьих ножках выпускает на свет лихую Бабу Ягу. Зарисовка старинного европейского замка превращается у него в прекрасную ностальгическую поэму о безвозвратно ушедшем времени, а парижские «Катакомбы» внезапно становятся окном в мистическую реальность загробного мира, где дух умершего художника что-то печально вещает другу («С мертвыми на мертвом языке» — вариант «Прогулки»).

Самый грандиозный, но так и нереализованный проект Гартмана — эскиз огромных триумфальных ворот в славянском стиле для Киева, посвященных чудесному спасению Александра II от террориста — Мусоргский помещает в конце «Картинок». Через эти ворота под звон колоколов и мелодии духовных песнопений он выходит за пределы выставки на широкие просторы православного мира. «Богатырские ворота» у Мусоргского — это грандиозный патриотический гимн национальному искусству и русскому творческому духу, «славься» России и ее талантам.

Мусоргский писал «Картинки с выставки» с большим воодушевлением и был доволен тем, что у него получилось. Закончив, он переписал черновик начисто, оформил каллиграфическим почерком титульный лист и приписал в углу: «к печати». Однако по какой-то причине «Картинки с выставки» так и остались лежать в рукописи.

Спустя несколько лет Мусоргский впал в нищету и незадолго до своего 42-летия умер от белой горячки на койке петербургского военного госпиталя, куда был устроен на нелегальных основаниях стараниями друзей. Там был написан Репиным его известный трагический портрет в больничном халате, перешитом из чужого пальто.

Только спустя пять лет после смерти композитора «Картинки с выставки», наконец, увидели свет. Эта музыка понравилась пианистам-любителям, судя по тому, что издание было довольно быстро раскуплено. Но предубеждение против «Картинок» со стороны профессиональных исполнителей сохранялось очень долго. Никто из них (за очень редким исключением) почти полвека не включал этот цикл в свой репертуар.

Популярность к «Картинкам с выставки» пришла необычным путем: через оркестровки. Вероятно, ни одно другое сочинение классической музыки не имеет столько вариантов переложений для оркестра, сколько «Картинки».

Первая была сделана учеником Римского-Корсакова Михаилом Тушмаловым. Это был сильно сокращенный вариант с измененным названием — просто «Картинки». В 90-х годах XIX века он часто исполнялся в концертах и сделал этот цикл популярным в России. Немного позже началась история оркестровых переложений «Картинок с выставки» на Западе.

Самая известная из них, практически, хрестоматийная — с ярким, оригинальным и очень современным звучанием, не устаревшим до сих пор, была сделана французским композитором Морисом Равелем в 1922 году. С нее начался настоящий триумф «Картинок с выставки» во всем мире. Этому способствовал и начинающийся в те годы расцвет индустрии грамзаписи.

Права на исполнения этой партитуры Равеля принадлежали только одному дирижеру — Сергею Кусевицкому, а исполнять и издавать набирающие популярность «Картинки» хотели многие. В результате в течение ХХ века появилось полтора десятка разных других оркестровых версий этой музыки. Этот бум переложений «Картинок с выставки» продолжился и в XXI веке.

При этом мало кто из аранжировщиков соблюдал верность оригиналу. «Картинки с выставки» сокращали, убирая то «прогулки», то некоторые из «картинок», меняли авторские указания, корректировали текст по своему усмотрению и добавляли к «Богатырским воротам» хор со словами русской православной молитвы.

К оркестровым версиям постепенно добавились гитарные, органные, струнные и электронные. Появились обработки для ударных, духовых, русских народных и даже китайских народных инструментов. Оказалось, что эта музыка способна открывать в себе все новые и новые выразительные резервы.

К этой фабрике переложений подключилась и массовая культура. В середине ХХ века одна за другой стали появляться джазовые версии всего цикла и отдельных пьес. В 70-е «Картинки с выставки» начали историю рок-адаптаций, этот процесс идет и поныне.

История обработок, переложений и адаптаций «Картинок с выставки» продолжается уже больше ста лет. Она сделала это сочинение широко популярными во всем мире, но вместе с тем бесконечно далеко увела публику от настоящего Мусоргского в сторону декоративных эффектов, потеряла все его смыслы и дух его музыки. Эти версии интересны как что-то отдельное, созданное «по мотивам». Но что такое «Картинки с выставки» Мусоргского, и почему они до сих пор остаются удивительным шедевром русской музыкальной классики, можно понять только послушав в их оригинальном полном фортепианном варианте.

Пианисты уже давно (начиная с 30-годов ХХ века) преодолели старый миф о непригодности этой музыки для фортепиано. «Картинки с выставки» часто звучат на концертной сцене, существует много записей. Хотя справиться с ее специфической виртуозностью и сложным эмоциональный рельефом и сегодня по большому счету могут не все. «Картинки с выставки» остаются особым, уникальным случаем в фортепианной классике.

ЧТО ЕЩЕ ПОСЛУШАТЬ ИЗ ПОПУЛЯРНЫХ ПЬЕС МУСОРГСКОГО:

Вступление к опере «Хованщина» («Рассвет на Москва-реке») — такой же хрестоматийный музыкальный русский пейзаж, как «Золотая осень» Левитана или «Грачи прилетели» Саврасова, с мелодической «перспективой» и криками петухов.

Вариант исполнения: Государственный академический симфонический оркестр СССР, дирижер Евгений Светланов.

«Гопак» из оперы «Сорочинская ярмарка» — популярная танцевальная миниатюра из незаконченной оперы Мусоргского по одноименной повести Гоголя. Существует в многочисленных переложениях.

Вариант исполнения: Венский филармонический оркестр, дирижер Валерий Гергиев.

Карл Орф

«О, Фортуна!»

https://youtu.be/N2EahdQxuRw

Далеко не каждый человек, знает, что такое «Кармина Бурана» и кто такой Карл Орф, но первые звуки этого сочинения знакомы абсолютно всем. Это самое популярное сочинение музыкальной классики ХХ века. Грандиозный хор «О, Фортуна» звучит везде: не в рекламе, так в кино, не в кино, так в компьютерных играх, не в играх, так на футбольных матчах или рок-концертах. И на это есть свои причины.

ВАЖНО ЗНАТЬ:

Правильно говорить не «Карми́на», а «Кáрмина»

«Кáрмина Бурана» — это сценическая кантата. Она написана для хора (точнее, трех хоров, в том числе, детского), солистов, большого оркестра и сопровождается хореографическим действием.

Немецкий композитор и основатель известной системы детской музыкальной педагогики Карл Орф написал ее в 1936 году.

Всего в этой кантате 24 номера — хоры, арии, оркестровые фрагменты. Знаменитый хор «О, Фортуна» звучит в ней дважды: в начале и в конце.

Странное название кантаты (странно звучит и странно выглядит) объясняется тем, что это латинские слова, записанные русскими буквами — Carmina Burana. Они означают — «Песни Бойерна». Речь идет о бенедиктинском монастыре Бойерн в Баварии, где в начале XIX века был обнаружен фолиант со стихами и песнями безымянных вагантов, а также довольно известных авторов средневековья.

Он пролежал в монастырской библиотеке с XIII века и вряд ли выдавался для чтения монахам, поскольку авторы этих стихов воспевали не христианские святыни, а любовь к свободе и румяным девушкам, а также радости пьянства, азартных игр и дружеских пирушек.

Как и все рукописные книги средневековья, сборник красиво оформлен и даже снабжен картинками. Два писца старательно вывели своими гусиными перьями идеальные готические буквы и даже невмы поставили (маленькие графические пометки над словами — специальные знаки для певцов), чтобы напомнить мелодию известных тогда песен.

Карл Орф был очень впечатлен этими стихами. Он отобрал из них двадцать четыре и написал к ним музыку.

Вся кантата довольно большая, она звучит около часа. Но, как это всегда бывает, глобальную популярность приобрел только начальный номер — «О, Фортуна!» Это именно то, что разошлось миллионными тиражами по всему музыкальному и немузыкальному миру и не теряет своей свежести даже в XXI веке.

Текст в «Кармина Бурана» поется в основном на латыни. Но о содержании популярного первого номера кантаты «О, Фортуна!» мы можем догадаться и без перевода: Фортуна — это древнеримская богиня удачи, а шире — сама судьба, играющая человеком, как кукловод марионеткой.

На одной из известных старинных литографий она с насмешливой улыбкой крутит свое колесо, наблюдая, как «венец природы» проходит неизбежные четыре стадии жизненного цикла. Он изо всех сил карабкается к своей вершине, но достигнув ее, неизбежно падает с завоеванного трона и снова оказывается в той же нижней точке, откуда когда-то начинал свой путь вверх.

Четыре этих стадии на средневековых картинках обозначены четырьмя временными формами латинского глагола «regno»: «regnabo» («буду царствовать») — «regno» («царствую») — «regnavi» («царствовал») — «sum sine regno» («теперь я без царства»). В один и тот же момент разные люди находятся в разных точках этого замкнутого пути.

Текст первого хора напоминает и молитву, и проклятие одновременно. Именно эти строки, написанные на самой первой странице старинного фолианта, зажгли воображение Карла Орфа:

«O, Фортуна, словно луна ты изменчива, то создаешь, то разрушаешь;

Ты прерываешь течение жизни, то низвергаешь, то возносишь,

Разум не в силах постичь тебя; и нищета, и власть — все хрупко, как лед.

Судьба коварна и равнодушна,

Уже с рождения запускает она колесо невзгод и болезней.

Благополучие тщетно и ненадежно,

Фортуна невидимо идет по пятам за каждым, словно чума.

Непрерывно смотрит мне в спину ее злобный лик.

И в здоровье, и в трудах моих она всегда враждебна

И ждет момента, чтобы все потрясти и разрушить.

Наступит час, и не успеешь опомниться,

Как зазвенят спицы ее колеса;

Каждый попадет в его круг, и каждый заплачет вместе со мной!»

Ничего нет проще этой музыки: мелодия этого номера построена на пяти нотах и непрерывных повторах простых мотивов. Одна гармония, одна тональность, банальный контраст тихого и громкого.

В «Кармина Бурана» вообще нет ничего, что заставляло бы наш интеллект напрячься в попытках разобрать сложное. Его просто нет. Хор поет чаще всего в унисон, развития музыкальной мысли не наблюдается: то, что вы слышите в первом такте, будет примерно таким же и во всех последующих.

Но это не примитив, а осознанная концепция. Идея Орфа заключалась в том, чтобы освободить базовые, природные основы музыки от всяческой «искусности» и сложности, которыми композиторы от Баха до Вагнера нагрузили музыку за последние столетия.

По мысли Карла Орфа музыка — это выражение коллективной человеческой энергии. Ее сила в элементарных вещах: ритм плюс простой мелодический мотив. Все это гарантированно укладывается в сознание любого человека с помощью механических повторов.

В эту базовую схему Орф добавляет модной архаики — он много лет занимался изучением старинной музыки — и роскошный звуковой дизайн: огромный хор (точнее, три хора, в том числе, детский), большой симфонический оркестр с целой армией ударных инструментов и то, что мы сегодня называем визуализацией — все это должно сопровождаться каким-нибудь зрелищем. В итоге грандиозное впечатление гарантировано.

В звучании этой музыки есть нечто демоническое, роковое и даже инфернальное. Недаром ее используют как саундтрек к самым апокалиптическим и мистическим сюжетам.

Она не начинается, а обрушивается как удар судьбы всей огромной массой хора и оркестра. А потом начинается неостановимый стук колеса Фортуны. На его фоне, как языческое заклинание, звучит один и тот же мотив. Так действует магия элементарного.

Самый эффектный момент — ближе к концу: все вдруг взрывается ритуальным исступлением под жуткие раскаты там-тама[8].

Это, конечно, не вся «Кармина Бурана». Дальше Орф разворачивает сочные картины жизни, наполненные то буйными плясками, то трогательной любовной лирикой. Мораль этих текстов тоже элементарна. Живи, пока живой. Люби, пока бьется сердце. Веселись, пока Фортуна не повернула свое колесо.

Удивительно то, что «Кармина Бурана» уже почти 80 лет остается актуальной и свежей, несмотря на все смены моды и музыкальных стилей.

Каким-то образом она заняла уникальную позицию — ровно посередине между серьезной музыкой и легкой, между сложным и простым, между старым и новым. Из нее делают массовые шоу с лазерными проекциями на стадионах и городских площадях и исполняют на солидных академических сценах.

Легкой музыке она тоже угодила по всем статьям (правда, тут речь идет только о первом хоре «О, Фортуна!»). Рокеры ценят ее за брутальные ритмы: под «Фортуну» начинал свои концерты Оззи Осборн и Майкл Джексон. Многие рок-группы взяли ее в основу своих композиций, а Рэй Манзарек («The Doors») выпустил альбом из шестнадцати частей «Кармина Бурана» в собственной обработке.

И даже юные готы в черном с головы до ног узнают свое родное в мрачных звуках этой музыки.

Сам Карл Орф был тоже сильно впечатлен тем, что у него получилось. Несмотря на то, что к этому времени ему уже исполнилось сорок два года, он обнулил все свои достижения в музыке и начал отсчет своего творчества с «Кармина Бурана».

Правда, он так и не повторил успеха этого сочинения.

ЧТО ЕЩЕ ПОСЛУШАТЬ ИЗ «КАРМИНА БУРАНА» ОРФА:

Ария «In Trutina» — маленькая и очень популярная весенняя ария о любви для сопрано.

Вариант исполнения: Кристиана Эльце (Christiane Oelze), оркестр берлинской Немецкой оперы (Deutschen Oper Berlin), дирижер Кристиан Тилеман (Christian Thielemann).

Жак Оффенбах

«Баркарола» из оперы «Сказки Гофмана»

https://youtu.be/0u0M4CMq7uI

Казалось бы, от Оффенбаха — автора нескольких десятков веселых оперетт и всем известного буйного канкана из «Орфея в аду» трудно ожидать чего-то поэтичного. Но тонкий шарм его популярнейшей «Баркаролы» доказывает, что он был большим талантом с широким диапазоном возможностей, в том числе, лирических.

Это один из самых популярных оперных дуэтов для женских голосов во всей классической музыке. Хотя, женским его можно назвать с большой натяжкой…

ВАЖНО ЗНАТЬ:

Жак Оффенбах — французский композитор немецкого происхождения, классик оперетты[9].

«Сказки Гофмана» — не оперетта, а большая опера — главный проект жизни Оффенбаха, над которым он работал в последние годы и не успел закончить. После его смерти в 1880 году опера была реконструирована Эрнестом Гиро и с огромным успехом поставлена на парижской сцене спустя несколько месяцев.

В наше время существуют разные варианты реконструкции «Сказок Гофмана», все они довольно сильно отличаются друг от друга.

«Баркарола» (от итальянского barca — «лодка») — это песня венецианских лодочников-гондольеров. Как правило, баркаролы звучат в неторопливом темпе и в плавном ритме, напоминающем покачивание волны.

«Баркарола» в «Сказках Гофмана» — это дуэт для сопрано и меццо-сопрано с хором из третьего (в некоторых постановках — второго) действия оперы.

Сюжет этой оперы — довольно хитроумное соединение сразу нескольких сюжетов из фантастических новелл знаменитого немецкого писателя Эрнеста Теодора Амадея Гофмана. Сам Гофман выведен здесь в качестве главного персонажа, рассказывающего приятелям по застолью три истории своих любовных фиаско. Каждая из этих историй — отдельный оперный акт.

Первая — о том, как, надев специальные розовые очки, он не заметил разницы между реальной девушкой и автоматом и полюбил механическую куклу Олимпию (здесь, в первом действии, звучат ее знаменитые «автоматические» куплеты).

Во второй он рассказывает трагическую историю своей любви к чистой и прекрасной девушке по имени Антония. Она больна чахоткой, и ее любимое занятие — пение — отнимает у нее последние силы. Вмешательство черного мага доктора Миракля (вероятно, самого дьявола), заставляющего ее петь, приводит к смерти накануне обручения с Гофманом.

А в третьей речь идет о венецианской куртизанке Джульетте, сумевшей из корыстных побуждений (за это колдун Дапертутто обещал ей бриллиант) обольстить писателя. В результате Гофман запутывается в расставленных для него сетях, едва не лишается души и против своей воли становится убийцей одного из любовников Джульетты.

Знаменитую «Баркаролу» в самом начале этого действия поют два персонажа: та самая куртизанка Джульетта (сопрано) и друг Гофмана — юный Николаус, партия которого предназначена для женского голоса меццо-сопрано.

Вопрос, почему партия мужского персонажа написана для женского голоса, в опере стоит не очень остро: как известно, этот жанр построен на сплошных условностях. Исторически сложилась так, что женское и мужское в опере может меняться местами. Партии юных героев часто поручаются низким женским голосам — меццо-сопрано или контральто. Такие роли называются «травести» или «брючными».

Итак, место действия — терраса венецианского дворца Джульетты с видом на канал. Теплая итальянская ночь, тихий плеск волн, легкие зефиры, тенью скользящие по воде лодки — идеальный антураж для любовных сцен.

Льет жемчужный свет луна,

В лагуну смотрят звезды,

Ночь дыханьем роз полна,

Мечтам любви верна.

Жизнь промчится как волна,

Вдыхай же этот воздух

И бокал свой пей до дна,

На миг нам жизнь дана!

Эту волшебную мелодию Оффенбах сочинил за шестнадцать лет до «Сказок Гофмана» для другой оперы: она называлась «Рейнские русалки». «Баркарола» и тогда была волшебной — ее пел хор лесных эльфов и фей.

Но в «Сказках» Гофмана эта музыка приобрела другие смыслы. Она становится воплощением усыпляющего яда любви, который лишает человека воли и делает его марионеткой в руках любого негодяя. Но когда она звучит в первый раз, мы, как и бедный Гофман, не чувствуем подвоха в ее чудесной красоте.

Вокальные партии написаны так, что один голос как бы отражается в другом. В плавном сплетении их линий — бездна чувственной ласки и сладкого морока обольщения. Вместе со всеми деталями — тихим, зачарованным пением хора, плеском арф и укачивающим ритмом флейт — это действует почти гипнотически.

Так же безмятежно эта музыка будет звучать и в тот момент, когда, едва не потерявший душу, ослепленный любовью и ревностью, Гофман вонзит клинок в сердце соперника.

ЧТО ЕЩЕ ПОСЛУШАТЬ ИЗ СОЧИНЕНИЙ ОФФЕНБАХА:

«Инфернальный галоп» из оперетты «Орфей в аду» — широко известный как «Канкан». Под него танцуют олимпийские боги на вечеринке в аду. Впоследствии этот канкан сделали всемирно популярным танцовщицы парижских кабаре

Вариант исполнения: Лондонский филармонический оркестр, дирижер Чарльз Герхардт (Charles Gerhardt).

Куплеты Олимпии из оперы «Сказки Гофмана» — ария механической куклы Олимпии, которой в процессе этого номера приходится подкручивать завод. Это не только остроумная музыка, но и забавное зрелище.

Вариант исполнения: Кэтлин Ким (Kathleen Kim) в постановке Метрополитен, 2009 год, дирижер Джеймс Ливайн.

Никколо Паганини

Каприс № 24

https://youtu.be/hsJdLv38fy8

Абсолютно все знают легендарную мелодию этого Каприса. Это личный знак Паганини, его музыкальный автограф и может быть даже автопортрет.

ВАЖНО ЗНАТЬ:

Французское слово «caprice» («каприс») означает «прихоть», «каприз». В музыке часто встречается итальянский вариант этого слова «capriccio» («каприччио»). Это музыкальная пьеса, имеющая две главные черты: свободную форму и виртуозный блеск. 24 каприса Паганини представляют собой очень сложные технически концертные этюды для скрипки.

Точная дата создания этих каприсов (в том числе, 24-го) неизвестна, предположительно это первые годы девятнадцатого столетия.

Цифра 24, которая обычно означает, что в сборнике использованы все 24 тональности, в данном случае является случайной.

Каприс № 24 написан в ля миноре и представляет собой этюд в форме темы и одиннадцати вариаций с кодой-заключением.

Великий Никколо Паганини — одно из чудес этого мира, артист, еще при жизни ставший мифом. На фоне своей эпохи то, что он сделал в технике и выразительности скрипичной игры, выглядит как невероятный и ничем не объяснимый прорыв. Даже сегодня, спустя двести лет никто не превзошел ту фантастически высокую отметку, которую он установил своим искусством.

Речь идет не только о невероятной виртуозности, но и о сильнейшем эмоциональном эффекте, который он производил своей игрой. В ней была такая сильная, захватывающая, почти демоническая энергия, столько свободы, страсти, красоты, пикантности, юмора и дерзкой провокации, что для многих людей его концерты остались сильнейшим впечатлением всей жизни.

В жизни некоторых музыкантов это был момент, после которого они пересматривали принципиальные основы своего искусства и начинали новый этап карьеры. К примеру, юный Ференц Лист, услышавший Паганини в Париже, с этого момента осознал огромные выразительные возможности виртуозности и упорными занятиями буквально сделал из себя «Паганини фортепиано». Примерно такое же ошеломляющее впечатление концерт Паганини произвел на Роберта Шумана, «след» великого скрипача лежит на всем его творчестве. Иногда, правда, бывало и иначе. Известный немецкий скрипач Фердинанд Давид, услышав игру Паганини, в отчаянии решил вообще сменить профессию (потом, правда, он передумал).

Как и все музыканты того времени, Паганини был исполнителем и композитором в одном лице. Он играл то, что сам писал для себя, и эта музыка сделана точно по его исполнительскому «размеру». И хотя потрясающее людей звучание скрипки Паганини отошли в область преданий, по его сочинениям мы можем представить себе уровень его виртуозности.

В точки зрения художественной ценности музыка Паганини не равна по масштабу его «сверхъестественному», как говорил Ференц Лист, исполнительскому искусству. Хотя некоторые, например, Шуман, считали иначе. Как композитор Паганини неотделим от Паганини-исполнителя. Он сочинял только то, что исполнял сам. Поэтому ни симфоний, ни опер, ни ораторий он не писал за отсутствием практической необходимости. В основном в его наследии небольшие сочинения для скрипки или гитары (он был еще и отличным гитаристом) или концерты для скрипки с оркестром.

В этом списке 24 каприса занимают совершенно исключительное место. Именно они создали Паганини «демоническую» славу и добавили в его репутацию оттенок сверхъестественного. Их исполнение (обычно не всех, а некоторых) в концертах всегда было подобно моменту, который в цирковых представлениях отмечаются барабанной дробью. Это настоящая скрипичная эквилибристика с высокой степенью риска: в каприсах скрипка звучит без «страховки», то есть без всякого аккомпанемента, за которым можно было бы спрятать случайные промахи. Это создает дополнительную сложность: здесь каждая ошибка видна как на ладони. После смерти Паганини, во второй половине XIX века такой риск считался чрезмерным, и к каприсам присочинялись разнообразные аккомпанементы.

К тому же эти каприсы представляли собой не заранее записанный и заученный текст, а импровизацию на глазах у «изумленной публики». Фейерверк спонтанной беспредельной творческой изобретательности и фантазии Паганини действовал оглушительно и неотразимо. Еще при жизни великого скрипача эти каприсы стали легендой.

Паганини записал каприсы нотами далеко не сразу, а только тогда, когда издательство Рикорди попросило его предоставить их текст для публикации. Это произошло в 1817 году. Паганини составил сборник из 24 каприсов и они были опубликованы тремя годами позже.

С тех пор эти пьесы служат чем-то вроде эталона скрипичной «палаты мер и весов», по которым определяется уровень скрипача. Они высятся как исполнительский Эверест, высшая школа виртуозности, коллекция всех возможных и невозможных приемов игры на скрипке, стимулируя на подвиги не только скрипачей, но других инструменталистов. Эту вершину пытаются покорить, например, флейтисты, виолончелисты, пианисты и гитаристы.

Конечно, не случайно Паганини поставил последним — двадцать четвертым — в этом сборнике знаменитый каприс ля минор. Можно предположить, что он хорошо знал по опыту своих выступлений, какой эффект он производит на публику.

Главная находка Паганини в этом каприсе — сама тема с ее неповторимой харизмой. Она не имеет никаких аналогий и прототипов: ни песенных, ни танцевальных, ни каких-либо еще. Скорее, ее мелодия вызывает ассоциации с графической схемой, состоящей из точно выверенных линий и углов. Каждый мотив вычерчен четким и уверенным штрихом и положен на элементарную гармоническую формулу.

Далее следуют одиннадцать вариаций-этюдов на какой-нибудь отдельный прием игры из серии высшего исполнительского мастерства.

Абсолютно всех впечатляет дерзкая категоричность этой мелодии и ее своеобразная, резкая красота. К тому же Паганини написал ее таким образом, что она очень удобна для варьирования: ее мелодическую идею можно развивать бесконечно. Поэтому в истории музыки она сыграла роль «первоэлемента» для огромного количества сочинений других композиторов, продолжающих развивать эту мысль.

Одиннадцать вариаций, написанных на эту тему Паганини, продолжились после его смерти двенадцатой, тринадцатой и далее десятками других. Двадцать четвертый каприс Паганини за последние 200 лет превратился в огромный коллективный опус, растянутый во времени. В огромном собрании музыки, написанной на тему ля-минорного каприса есть и просто разнообразные скрипичные редакции, и переложения для разных инструментов, и свободные обработки, и большие оригинальные сочинения по мотивам популярной темы.

Среди них встречаются настоящие шедевры, уже проверенные временем. Например, знаменитый концертный этюд Листа для фортепиано, два цикла вариаций Иоганнеса Брамса, великолепная Рапсодия на тему Паганини для фортепиано с оркестром Сергея Рахманинова или экстремально, в духе XX века звучащие Вариации для двух фортепиано Витольда Лютославского. Тема двадцать четвертого каприса Паганини идеально вписывается в любой стиль.

ЧТО ЕЩЕ ПОСЛУШАТЬ ИЗ ПОПУЛЯРНЫХ СОЧИНЕНИЙ ПАГАНИНИ:

«Венецианский карнавал» («Il carnevale di Venezia») — двадцать вариаций на мелодию неаполитанской песни «О, мама, мама дорогая!» («Oh Mama, Mama Car!») — настоящее шоу с цирковыми фокусами на четырех струнах — были необычайно популярны еще при жизни Паганини, и нравятся всем до сих пор.

Вариант исполнения: Сальвадор Аккардо (Salvatore Accardo) и Камерный оркестр Европы (The Chamber Orchestra of Europe), дирижер Франко Тампони (Franco Tamponi).

Третья часть Концерта № 2 для скрипки с оркестром («La campanella» — «Колокольчик») — яркий финал концерта с бисерными гирляндами скрипичных эффектов и имитацией звона колокольчика. Ференц Лист написал на эту тему свой знаменитый фортепианный этюд («La campanella»).

Вариант исполнения: Сальвадор Аккардо (Salvatore Accardo) и Лондонский филармонический оркестр, дирижер Шарль Дютуа (Charles Dutoit).

Каприс № 9 («Охота») — получил такое название из-за темы в духе охотничьего сигнала рожка. Его мелодия лежит в основе пятого из шести Больших этюдов по Паганини Ференца Листа.

Вариант исполнения: Августин Хаделих (Augustin Hadelic).

Сергей Сергеевич Прокофьев

«Танец рыцарей» из балета «Ромео и Джульетта»

https://youtu.be/mScCRUBui2I

На этой популярнейшей пьесе сходятся симпатии совершенно разных людей: от посетителей филармонических залов — ценителей Брукнера и Шостаковича, до тех, чей слуховой опыт начинается рэпом и заканчивается музыкой к «Звездным войнам». Какая-то особая сила воздействия есть в этом музыкальном монументе человеческой непримиримости.

ВАЖНО ЗНАТЬ:

«Танец рыцарей» — это фрагмент из сцены бала в доме Капулетти в первом действии балета Сергея Прокофьева «Ромео и Джульетта», написанного в 1935 году, после возвращения композитора из эмиграции.

Балет был поставлен впервые в СССР в 1940 году на сцене Ленинградского театра оперы и балета имени Кирова. Автором постановки стал Леонид Лавровский, партию Джульетты исполнила Галина Уланова.

Многие знают эту музыку под другим названием: «Монтекки и Капулетти». Так Прокофьев назвал сокращенный вариант «Танца рыцарей», сделанный им для Второй оркестровой сюиты «Ромео и Джульетты» (всего сюит три). Именно эта симфоническая пьеса получила широчайшую известность во всем мире.

Существует еще авторская фортепианная версия «Монтекки и Капулетти». Она входит в сборник «Ромео и Джульетта. Десять пьес для фортепиано, op. 75»

В наше время балет Прокофьева «Ромео и Джульетта» — это такая же классика жанра, как, например, «Лебединое озеро» Чайковского. Но в то время, когда он был написан, его музыка плохо вписывалась в советские балетные каноны. Она казалась слишком сложной и вызывающе непонятной всем: постановщику Леониду Лавровскому, оркестрантам, всей труппе Кировского театра и лично исполнительнице главной партии Галине Улановой.

Прокофьев категорически не хотел упрощаться в соответствии с социалистическими принципами доходчивости и демократичности искусства, ведь речь шла не о принцах, феях и влюбленных пейзанках, как это чаще всего было в балете, а о настоящей человеческой трагедии. Для него было ясно, что раз уж авторы либретто (Сергей Радлов и Адриан Пиотровский) впервые в истории балетного жанра решили «замахнуться» на самого Уильяма Шекспира, нельзя было, как он говорил, «мыслить ногами», нужно было поднять и танец, и музыку на новый уровень.

Судьба спектакля получилась сложной. Это был разгар кампании по борьбе с музыкантами-формалистами, в том числе, и в балете, и постановка балета откладывалась в течение почти пяти лет. За это время Прокофьев сделал две оркестровые сюиты из его фрагментов, они исполнялись в Ленинграде и Москве. Поэтому публика узнала музыку «Ромео и Джульетты» задолго до того, как увидела балет на сцене. «Монтекки и Капулетти» («Танец рыцарей») открывал вторую из этих сюит.

В балете под музыку «Танца рыцарей» на балу в доме Джульетты Капулетти веронские аристократы в парадных нарядах танцуют свой чинный танец, больше напоминающий марш. В нем есть два небольших лирических фрагмента: в первом — танец знатных дам, во втором Джульетта танцует со своим женихом Парисом.

Какова бы ни была сценография и хореография в этой сцене (существует много вариантов), каждый раз возникает ощущение, что танец и его звуковой образ не подходят друг другу «по размеру». Возникает парадоксальный эффект: визуальный ряд не помогает, а как бы мешает, ограничивает восприятие музыки. Чтобы оценить весь масштаб музыкального образа и заложенной в нем мысли, нужно послушать, как это звучит в отдельной оркестровой версии, то есть в сюите.

Сюитный (концертный) вариант лаконичнее и поэтому главная мысль в нем выражена более концентрированно.

То, что Прокофьев переименовал «Танец рыцарей» в «Монтекки и Капулетти», имеет важный смысл: так автор отделил эту музыку от ситуации бала и от танца вообще, и главной ее мыслью сделал «pro et contra». При этом он как бы раздвинул границы смысла этого противостояния. Музыка говорит нам о чем-то более глобальном, чем вражда двух семейств, имевшая ужасные последствия. Она рисует страшный механизм человеческих догм, перемалывающий все живое.

По Шекспиру старый Капулетти уже не испытывает особой ненависти к Монтекки, но машина вражды продолжает двигаться по инерции, потому что так должно быть по закону родовой чести. Все, что попадается на пути этого молоха, обречено на смерть.

Без сомнения, все слышали эту музыку много раз. Где только она не звучит: в концертных залах и на футбольных матчах, в компьютерных играх и в рекламе. Коронный мотив «Танца рыцарей» используют в своих целях рок-музыканты и рэперы. Эта музыка сделана настолько качественно, что ее трудно испортить.

Основная тема словно начертана стальным клинком на каменных скрижалях. Вся она состоит из прямых линий и острых углов, и звучит как угроза немедленной и беспощадной расправы. Время от времени в басах появляется еще одна мрачно-тяжеловесная мелодия (ее принято называть «темой вражды»).

Главная ударная сила этой музыки — ритм. Тяжелый маршевый шаг и ритмические зигзаги у скрипок (они прямо заряжены электричеством) как стальной каркас держат всю композицию.

Вдобавок ко всему «Танец рыцарей» просто роскошно оркестрован. Все самые мощные инструментальные резервы Прокофьев выдвигает на первый план. Мрачные тубы, фаготы (это самые большие и низкие инструменты симфонического оркестра), режущие воздух тромбоны, громоподобные литавры[10] и раскаты барабанной дроби. Все это действует почти гипнотически и не оставляет ни единого шанса на что-то хорошее.

Только в самой середине есть маленький эпизод (в балете под эту музыку Джульетта танцует с Парисом). Трогательно церемонный очень тихий менуэт написан нежнейшими красками. К нему стоит прислушаться, чтобы оценить его хрупкую красоту: флейта, арфа, хрустальный звон челесты и треугольника, а также совершенно мистические глиссандо альтов (скользящие пассажи вверх и вниз).

Все эти тонкие звуковые материи исчезают как мираж при первом же шаге воинственной темы рыцарей. Ее возвращение звучит как окончательный апофеоз непримиримости и обещание кровавого конца. Так и происходит. «Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте». Нет балета с более кровавой развязкой, чем этот балет: два убийства (у Шекспира три) и два самоубийства. Такова цена закона вражды.

Правда, в первоначальном варианте балетного либретто заключительная сцена в склепе выглядела не так, как у Шекспира: Джульетта очнулась раньше, чем безутешный Ромео принял яд, и все закончилось радостными объятиями влюбленных. Получалось, что вся история сводилась к банальному недоразумению, которое могло бы плохо закончиться, но закончилось хорошо. Естественно, такой финал вызвал много справедливых возражений, и трагическая развязка была восстановлена.

ЕЩЕ САМОЕ ПОПУЛЯРНОЕ ИЗ ПРОКОФЬЕВА:

Симфоническая сказка (рассказ чтеца и музыка) «Петя и волк» — широко популярное во всем мире музыкальное пособие для детей по знакомству с инструментами симфонического оркестра. То, что дедушка пионера Пети — это фагот, птичка — флейта, а утка — кларнет, все маленькие дети запоминают на конкретных примерах примерно так же, как «что такое хорошо и что такое плохо» по книжке Маяковского. Записи этой сказки в роли чтеца сделали многие культовые фигуры западной сцены, кинематографа и политики: Стинг и Дэвид Боуи, Софи Лорен, Шерон Стоун и Шон Коннери и Билл Клинтон. В этом проекте поучаствовал и Михаил Сергеевич Горбачев.

Вальс из балета «Золушка» — пышный, не без гламурного глянца вальс во дворце короля, где Золушка встречает Принца.

Вариант исполнения: Большой Симфонической Оркестр Всесоюзного радио и телевидения, дирижер Геннадий Рождественский.

Вальс из оперы «Война и мир» — первый вальс Наташи Ростовой с Андреем Болконским на новогоднем балу — идеальное выражение ситуации, эпохи и духа романа.

Вариант исполнения: Академический симфонический оркестр Санкт-Петербургской филармонии. Дирижер Александр Титов.

Марш из оперы «Любовь к трем апельсинам» — остроумный и яркий театральный марш, давно отделившийся от оперы. Одна из самых популярных мелодий Прокофьева с богатой историей использования в кино и рекламе.

Вариант исполнения: Государственный академический симфонический оркестр России имени Е. Светланова, дирижер Владимир Юровский.

«Ледовое побоище» из кантаты «Александр Невский» (№ 5) — грандиозная звуковая сцена столкновения войска Александра Невского с крестоносцами, первоначально написанная как музыка к одноименному фильму Сергея Эйзенштейна.

Вариант исполнения: Оркестр Мариинского театра, дирижер Валерий Гергиев.

Морис Равель

«Болеро»

https://youtu.be/V7-2V0YnUZw

Эта симфоническая пьеса длиной примерно в 16 минут — самое исполняемое сочинение, написанное в XX веке.

Кто-то подсчитал, что «Болеро» звучит каждую четверть часа в разных точках планеты: в качестве концертного исполнения, балета, саундтрека к фильмам, в рекламе или еще в каком-то виде. То есть фактически современный мир уже почти сто лет живет под непрерывное звучание музыки этой пьесы Равеля.

ВАЖНО ЗНАТЬ:

Болеро — это городской испанский танец, популярный в южной Испании и на Кубе, начиная с XVIII века. Его танцевали под гитару в сопровождении четкого ритма кастаньет или бубна. В XIX веке болеро вышло из моды, но, как символ испанского стиля стало использоваться в академической музыке.

«Болеро» Равель написал в 1928 году как музыку к балету по заказу Иды Рубинштейн.

Это сочинение для симфонического оркестра в форме вариаций. Всего их восемнадцать.

«Болеро» Равеля резко выделяется по стилю из всего, что написал за свою жизнь этот композитор. Причина этого — в исключительной персоне, для которой оно написано. Об Иде Рубинштейн — русской танцовщице и иконе декаданса — нужно сказать отдельно.

Ее нельзя назвать балериной или даже профессиональной танцовщицей в полном смысле этого слова. На пуантах она никогда не стояла и балету всерьез не училась. Зато имела яркую восточного типа внешность, природную пластику, мощную человеческую харизму, прирожденную тягу к актерству и миллионное состояние. Это позволило ей принять участие в постановках знаменитой балетной труппы Сергея Дягилева («Русский балет Дягилева») и иметь огромный успех только благодаря экзотическим ролям, красивым статичным позам, несложным па и эпатажным сценическим нарядам.

Ида Рубинштейн была, что называется, актрисой одной роли: она танцевала там, где была восточная экзотика и чувственность на тонкой грани пристойности. На этом держался шумный сценический успех ее Саломеи, Клеопатры и Шехерезады.

В 1928 году она основала собственную балетную антрепризу, для которой придумала короткую балетную сцену в испанском духе. На этот раз она решила предстать в образе танцовщицы в прибрежной таверне. Ее медленный танец на столе в окружении скучающей мужской компании должен был по замыслу Иды Рубинштейн закончиться массовой вакханалией. Музыку она заказала Морису Равелю. Автором хореографии стала Бронислава Нижинская — в прошлом танцовщица труппы Сергея Дягилева.

Равель написал музыку не только в соответствии с сюжетом, но и точно по мерке личности Иды Рубинштейн: внешне высокомерно-холодной, но внутренне страстной, чрезвычайно эффектной и загадочной. Она была молчалива, носила шляпы невероятных фасонов, пользовалась макияжем как театральным гримом, ездила в Африку охотиться на львов и держала у себя дома вместо кошки черную пантеру.

Премьера «Болеро» прошла в парижском Опера-Гарнье в отсутствие Равеля. Зато ее посетили все главные фигуры художественного мира Франции. Балет имел шумный успех и в последующие десятилетия продолжил свою историю в новых и новых хореографических версиях. Самая известная балетная версия «Болеро» принадлежит Морису Бежару. Она возможна и в женском, и в мужском вариантах.

В оркестровом, отдельном от балета виде, музыка «Болеро» звучит еще эффектнее. Она раскрывает новые смыслы, гораздо более широкие, чем вакханалия в портовом трактире. Ее непреодолимая, роковая сила читается слушателями по-разному: от мощи основного инстинкта до катка тоталитаризма или даже триумфа смерти.

За сто лет, прошедших с момента создания этой музыки, ее воздействие остается таким же сильным, а звучание — вполне современным. Успех практически любого концерта гарантирован, если в его программе есть «Болеро». Поэтому почти все крупнейшие дирижеры мира включили это сочинение в свой репертуар.

Уже в 1930 году сам Равель записал его на грампластинку. К моменту создания этого сочинения он был уже признанным мэтром мировой музыки, но «Болеро» принесло ему такой огромный, глобальный успех, что для массовой аудитории его имя навсегда слилось именно с ним.

Правда, в музыкальном сообществе отношение к «Болеро» Равеля было далеко не таким однозначным. Композитор услышал в свой адрес упреки в банальности, примитиве и дурном вкусе. Он и сам чаще всего высказывался о нем довольно скептически: «в нем нет музыки», и «это мог бы написать любой ученик консерватории». Несомненно, в этом есть доля кокетства. Потому что «Болеро» — не что иное, как точно рассчитанный музыкальный трюк опытного мастера.

«Болеро» — это музыкальный феномен, исключение из всех правил, на которых издавна стоит музыкальная композиция. В ней нет ни мелодического разнообразия, ни интересной музыкальной разработки тем, ни контраста, ни гармонических красот, ни стремительного темпа. Ничего того, на что обычно опирается композитор, чтобы заинтересовать слушателей.

Совсем наоборот, «Болеро» имеет все признаки убийственно скучной музыки: длинно, медленно, с повторением одного и того же в одной и той же тональности. Его композицию можно сравнить с инженерной конструкцией, которая держится каким-то чудом, на честном слове, как бы против всех законов физики.

Формальная форма «Болеро» — вариации на неизменную тему, причем очень длинную. Психологический механизм восприятия здесь основан на магии медленных процессов, от которых невозможно оторвать взгляд — что-то вроде увлекательного однообразия текущей из кратера вулкана огненной лавы или медленно горящего бикфордова шнура.

«Болеро» — это сеанс музыкального гипноза. Все начинается с тихого постукивания малого барабана (это и есть ритм болеро). На этом интригующем фоне начинается основная мелодия. Она развертывается как лента из рукава фокусника и кажется, ей нет конца. Но сразу же за ее последней нотой все начинается с начала. На третий раз эта тема появляется в обновленном варианте, но и он включается в круговорот бесконечных повторений.

При этом механизм ритма, движущего эту конвейерную ленту, становится все более сложным. К однообразному стуку малого барабана (держать его в точности от начала до конца — настоящее испытание для ударника) подключаются новые инструменты. Все это надвигается прямо на нас. Звучание усиливается, армия оркестровых инструментов постоянно пополняется. Элементарный прием линейного нарастания звука действует как приближение чего-то огромного и неотвратимого.

Экстатический рев тромбонов в конце не имеет себе равных по яркости музыкального эффекта.

Возникающие ассоциации с механизмом здесь наверняка не случайны. По воспоминаниям брата Равеля Эдуарда, композитор держал в голове альтернативный вариант сценария этого балета. В нем фигурировала фабрика, входящие и выходящие из нее ряды работниц — винтиков производственного процесса — и в самом конце убийство из ревности.

Позже, в годы Второй мировой войны, образ зловещей силы «Болеро» Равеля отразился в Седьмой («Ленинградской») симфонии Дмитрия Дмитриевича Шостаковича. Знаменитый «эпизод нашествия» из первой части, рисующий приближение немецкой армады, написан точно по плану «Болеро».

Увлекательность «Болеро» обеспечена еще и мастерством Равеля как тонкого знатока оркестровых тембров. Каждый раз его знаменитая тема появляется в новом «наряде». «Болеро» входит в тройку мировых музыкальных шедевров, которые построены на презентации инструментов симфонического оркестра (кроме него еще «Петя и Волк» Сергея Прокофьева и Вариации на тему Перселла Бенджамина Бриттена). Если хотите получить представление о том, как звучит кларнет и его разновидности, гобой и его разновидности, саксофон и его разновидности, трубы, тромбоны и так далее — слушайте «Болеро».

«Болеро» затмило в глазах публики все, что написал Равель до и после него. Это сильно раздражало композитора. Но во всяком случае «Болеро» сделало его богатым человеком. И не только Равеля, а также его единственного наследника — брата Эдуарда и еще несколько совершенно случайных людей. Вкратце эта удивительная история выглядит так.

Одинокий и бездетный Равель все свое состояние и права на сочинения завещал своему брату Эдуарду. Эдуард тоже не оставил наследников. Он планировал основать на эти деньги что-то вроде Нобелевской премии для музыкантов. Но уже престарелым и больным человеком он так привязался к своей массажистке, что написал завещание в ее пользу.

Массажистка была замужем за неким парикмахером, который стал ее наследником. Парикмахер после ее смерти женился на особе, у которой была дочь от первого брака. Поскольку люди они были уже очень пожилые, через какое-то время все наследство перешло к этой дочери второй жены бывшего мужа массажистки от ее (второй жены) первого брака. Когда умерла и она, право на миллионные авторские отчисления от «Болеро» получили ее дети.

«Болеро» Мориса Равеля стало общественным достоянием только в 2016 году.

ЧТО ЕЩЕ ПОСЛУШАТЬ ИЗ СОЧИНЕНИЙ РАВЕЛЯ:

«Павана на смерть инфанты» — музыка этого популярного сочинения Равеля звучит так же поэтично, изысканно и таинственно, как и его название. Существует в двух авторских версиях — фортепианной и оркестровой.

Вариант исполнения: Хатия Буниатишвили (Khatia Buniatishvili).

«Лодка в океане» из цикла «Отражения» — музыкальная живопись, импрессионистская картина моря во всех подробностях, написанное звуками.

Вариант исполнения: Лондонский симфонический оркестр, дирижер Клаудио Аббадо (Claudio Abbado).

Сергей Васильевич Рахманинов

Второй концерт для фортепиано с оркестром

https://youtu.be/LQanRa1lUSQ

Ни у одного из русских фортепианных концертов нет такой большой аудитории, как у Второго Рахманинова. В нем столько света, красоты и любви к жизни, что даже далекий от классики человек с первых нот поддается обаянию его музыки. Возможно, Второй концерт интуитивно притягивает к себе еще и своей энергией возрождения, преодоления и веры в будущее, потому что эта музыка как фотографический снимок запечатлела особый момент в жизни Рахманинова. С ней композитор пережил свое второе рождение.

ВАЖНО ЗНАТЬ:

Второй фортепианный концерт до минор Рахманинов написал в 1901 году. Он посвящен московскому психотерапевту Николаю Далю.

Как и любой классический концерт, он имеет три части по схеме «быстро — медленно — быстро».

Премьера с дирижером Александром Зилоти (бывшим консерваторским преподавателем фортепиано Рахманинова и его двоюродным братом) состоялась осенью 1901 года.

Чтобы оценить музыку Второго концерта Рахманинова в полной мере, обязательно нужно знать, в каком жизненном контексте он создавался. Его история исключительна в своем роде.

Тремя годами ранее Рахманинов пережил глубочайший душевный кризис. Он был связан с очень многими тяжелыми личными обстоятельствами, но последней каплей стала крайне неудачная премьера его Первой симфонии.

Для композиторской карьеры 24-летнего Рахманинова сочинение Первой симфонии было очень важным моментом. Он вложил в нее много времени, сил, любви и был очень доволен и горд тем, что получилось. Однако премьера симфонии в Петербурге стала ужасным ударом по его композиторскому «я».

В провале симфонии сошлись многие обстоятельства: собственные композиторские просчеты юного автора, плохое исполнение (дирижировал Александр Глазунов), а также то, что приехавший из Москвы Рахманинов был в Петербурге чужаком. На этом концерте собрался весь музыкальный и журналистский бомонд обеих российских столиц, поэтому премьера симфонии получила большой резонанс.

Это очень поучительная история о том, какую огромную силу поражения может иметь печатное слово. Русская критика в те времена была, по выражению одного из ее тогдашних представителей, «боевая, суровая и неумолимая», а по форме довольно резкая и бесцеремонная, и то, что прочитал Рахманинов в прессе на следующий день, потрясло его до глубины души. Как писал позже сам Рахманинов, «[я] был подобен человеку, которого хватил удар и у которого на долгое время отнялись и голова, и руки…» Самым тяжелым последствием этой критики стало то, что он полностью утратил веру в себя.

Разочарование в самом себе сопровождалось полной апатией к жизни вообще. Каждый день давался ему с невероятным трудом, ничто не радовало и не имело смысла. Он жил и работал через силу и временами впадал в приступы «черной меланхолии», как он это называл. Два года он не мог ничего написать, чистый лист нотной бумаги внушал ему страх. Утрата творческого дара означала для него потерю личности.

Когда стало очевидно, что психическое состояние Рахманинова угрожает его жизни, близкие устроили ему встречу с московским доктором и музыкантом-любителем Николаем Владимировичем Далем, который совсем недавно прошел курс обучения психотерапии в Европе.

В процессе почти ежедневных сеансов (они продолжались около трех месяцев) Даль с помощью бесед и гипноза внушал своему пациенту уверенность в том, что он обязательно напишет свой самый лучший фортепианный концерт. Рахманинов до конца жизни был благодарен Николаю Владимировичу Далю за то, что тот научил его «мужаться и верить». Закономерно, что именно ему он посвятил этот «посткризисный» концерт. Ни один другой психотерапевт, включая всех мировых звезд психиатрии и самого Зигмунда Фрейда, не мог бы похвастаться таким великолепным доказательством успешности своей методики.

Труднее всего Рахманинову далась первая часть, поскольку первое слово, открывающее новую жизнь, должно было быть особым. Он дописал ее в последнюю очередь, когда уже были готовы (и даже исполнены публично) вторая и третья части.

Вряд ли можно придумать что-либо более впечатляющее, чем гениальное в своей простоте вступление ко Второму концерту. Девять постепенно нарастающих колокольных ударов — аккордов солиста — в полной тишине обладают гипнотической мощью внушения.

Идею этих аккордов Рахманинов взял (возможно, как талисман — на счастье) из окончания своей ранней прелюдии до-диез минор, которая когда-то принесла ему очень большой успех. Только из затухающей последовательности он сделал нарастающую.

У каждого пианиста, исполняющего этот концерт, есть свое собственное представление о том, как сыграть это вступление. Примерно так же, как у каждого большого дирижера есть своя, личная интонация для начального «татата-там» (мотива судьбы) в Пятой симфонии Бетховена. Достаточно послушать несколько разных исполнений, чтобы в этом убедиться. Сам Рахманинов (сохранились записи его выступлений) играл начало своего Второго концерта очень сдержанно. Но при этом он не раз говорил, что его музыка открыта для любых интерпретаций, если за это берется талантливый музыкант.

Второй концерт — это полное собрание шедевральных мелодий Рахманинова. Природа наделила его даром высказывать свои мысли в темах необыкновенной красоты и выразительности. Среди них есть совершенно уникальные, типично рахманиновские, с фирменным сочетанием суровой простоты и напевности.

Как, например, та, что звучит в первой части сразу после колокольного вступления. Невозможно понять, почему ее аскетичный, очень русский мотив (то ли песня, то ли древний церковный распев) отзывается в нас ощущением какой-то глубокой правды жизни.

Медленная вторая часть — это прекрасный рахманиновский сад тонких музыкальных наслаждений и такой бескрайней славянской задушевности, которую вряд ли можно найти у кого-то еще, разве только у Чайковского — кумира Рахманинова. Здесь есть та интонация сокровенного, тайного счастья, которое не выскажешь никому, кроме страницы своего дневника. Эту часть композитор выстроил так, что перед нами как будто бы медленно разворачивается перспектива чудесного русского пейзажа, написанного художником в счастливые часы любви и вдохновения.

Кстати, самое ее начало (то место, где фортепиано тихо начинает магическое плетение звуковых узоров) Рахманинов взял из написанного в семнадцать лет Романса для фортепиано в шесть рук. Этот Романс он подарил трем сестрам Скалон, своим дальним родственницам и верным подругам в память о первом его счастливом лете в тамбовской Ивановке, которая впоследствии станет для него родным домом и самым любимым местом на земле.

В быстрой и энергичной третьей части тоже есть еще одна прекрасная, очень страстная лирическая мелодия, воспевающая упоение любовью и красотой этого мира. Это и есть главная мысль концерта, символ вновь обретенной веры в жизнь.

Кстати, коллекция роскошных мелодий этого концерта легла в основу многочисленных инструментальных блюзов и эстрадных песен after Rachmaninoff в исполнении звезд американской (и европейской) поп-сцены от Фрэнка Синатры до Делин Сион.

При всех лирических откровениях этого концерта Рахманинов никогда не впадает в сентиментальность и поэтическую экзальтацию. Во всем здесь чувствуется сильный характер и воля. Энергия преодоления просто кипит в этом концерте. А в самом его конце, где музыка эффектно тормозится коротким ритмическим мотивом, Рахманинов как будто бы ставит свою личную печать победы.

Нельзя сказать, что в последующем Рахманинову не приходилось читать о себе уничижительной критики. Не все его сочинения принимались публикой, и далеко не все считали его великим русским композитором и пианистом. Часть критики вешала на него ярлык ретрограда, эпигона Чайковского и сочинителя красивых мелодий для кино и парикмахерских. И хотя рана от провала Первой симфонии иногда давала о себе знать, с того времени, как Рахманинов написал свой Второй концерт, он научился «не оспаривать глупца» и твердо держать свою генеральную линию.

Второй концерт стал локомотивом последующего успеха Рахманинова. С самого первого исполнения он вызвал единодушную любовь и восхищение. Рахманинов сыграл его бесчисленное количество раз. А когда ему пришлось в 1918 году уехать из России и в возрасте сорока пяти лет заново начинать свою пианистическую карьеру, именно Второй концерт (в паре с Третьим) стал главной позицией его репертуара, беспроигрышной ставкой на успех.

ЧТО ЕЩЕ ПОСЛУШАТЬ ИЗ СОЧИНЕНИЙ РАХМАНИНОВА С ОРКЕСТРОМ:

Концерт № 3 ре минор — второй из двух самых знаменитых концертов Рахманинова. Он был написан с самую счастливую пору жизни композитора большой, виртуозный, наполненный энергией и любовью к жизни.

Вариант исполнения: Михаил Плетнев и Российский национальный оркестр, дирижер Мстислав Ростропович.

Рапсодия на тему Паганини — великолепные вариации для фортепиано и оркестра на самую известную тему 24-го каприса Паганини, сделанные с огромным разнообразием и ритмической изобретательностью. Широко известна и часто цитируется 18-я вариация из этого сочинения — чудо любовной лирики и мелодической красоты Рахманинова.

Вариант исполнения: Борис Березовский Уральский государственный филармонический оркестр, дирижер Дмитрий Лисс.

Третья часть Второй симфонии — еще один лирический шедевр композитора.

Вариант исполнения: Королевский оркестр Консертгебау (Royal Concertgebouw Orchestra), дирижер Владимир Ашкенази.

Три русские песни для хора и оркестра — ностальгическое сочинение, написанное в эмиграции, обработки трех русских народных песен. Третья из них, напетая Рахманинову знаменитой эстрадной певицей Надеждой Плевицкой — «Белилицы, румяницы» — особенно популярна и часто исполняется отдельно.

Вариант исполнения: Хор и оркестр Большого театра СССР, дирижер Евгений Светланов.

Сергей Васильевич Рахманинов

Прелюдия до-диез минор

https://youtu.be/YD1ekqKuOwk

Когда Рахманинов эмигрировал из революционной России и начал свою грандиозную пианистическую международную карьеру, он неожиданно для себя обнаружил, что его композиторская репутация на Западе имеет довольно странный перекос. Здесь он был широко известен исключительно как «тот самый композитор, который написал до-диез-минорную прелюдию».

Популярность этой прелюдии была так велика, что ему приходилось играть ее на бис чуть ли не на каждом концерте (а он давал их очень много). Практически в каждом интервью ему задавали вопросы на тему «как вы написали до-диез-минорную прелюдию» и «что вы хотели сказать в вашей до-диез-минорной прелюдии» и ему приходилось что-то отвечать. Поэтому ничего удивительного нет в том, что однажды Рахманинов произнес такие слова: «Я жалею, что когда-то ее написал…».

ВАЖНО ЗНАТЬ:

Прелюдию до-диез минор Рахманинов сочинил в 1892 году, в возрасте девятнадцати лет. Это было первое его сочинение, написанное после окончания консерватории.

Она входит в цикл «Пять пьес для фортепиано» ор.3 под номером два.

Весь цикл, в том числе и эту прелюдию, Рахманинов посвятил своему педагогу по композиции Антону Аренскому.

Отвечая на вопросы журналистов, Рахманинову волей-неволей пришлось много рассказывать об обстоятельствах написания этой прелюдии и ее содержании.

Обстоятельства эти были типичными для молодого человека, окончившего консерваторию и еще плохо представляющего себе, как и чем зарабатывать себе на жизнь. Рахманинов был юн, беден, лишен поддержки семьи (его родители были разорены и жили порознь) и кое-как перебивался частными уроками.

Сочинив эту прелюдию, он отнес ее в московское издательство Гутхейля в надежде выручить за нее хоть какие-то деньги и получил за нее 40 рублей. Свое право на Прелюдию молодой автор при этом никак не зафиксировал.

Через некоторое время Рахманинов убедился в том, что Прелюдия имеет большой успех у русской публики. Тот же эффект несколько позже она произвела и на Западе, когда Александр Зилоти (педагог Рахманинова в консерватории и его двоюродный брат) исполнил ее на гастролях в Англии и США.

Многочисленные нотные издательства в разных странах сыграли на этой волне популярности. Пользуясь тем, что не было необходимости покупать у автора право публикации, они свободно издавали Прелюдию большими тиражами. Многие пианисты включили ее в свой репертуар, ее совершенно бесплатно использовали в саундтреках к фильмам, и Рахманинову оставалось только наблюдать, как все, кроме него самого, зарабатывают на его же собственной пьесе.

Но не только это раздражало Рахманинова. Он не мог понять, почему именно это его сочинение пользуется такой огромной популярностью, чем оно так нравится людям. «Помимо сочиненной мной прелюдии до-диез минор у меня есть и другие веские причины претендовать на мое положение в музыкальном мире», — не без горечи говорил он в одном интервью американской прессе. Из всех своих сочинений — фортепианных, симфонических, хоровых — сам он больше всего ценил «Всенощное бдение» и «Колокола», но публика приходила в восторг от этой маленькой юношеской пьесы. Получалась странная ситуация: он испытывал творческую ревность к самому себе.

Между тем секрет неотразимости этой Прелюдии вполне понятен. Это музыка с мощной харизмой, которая чаще всего рождается в точке пересечения большого таланта, яркого вдохновения и мастерства.

Здесь Рахманинов впервые нашел свой неповторимый сумрачный тон, который не спутаешь ни с чем и ни с кем больше. Это лирика без сантиментов, все здесь серьезно, глубоко и значительно без пустых слов и лишних деталей, но с такой сокровенной и искренней интонацией, что ответный эмоциональный отклик гарантирован.

Возможно, нигде больше Рахманинов не продемонстрировал настолько ярко свой дар афористичности. Эта четырехминутная прелюдия на самом деле — музыкальное эссе о вечных конфликтах человеческой жизни, в котором каждый услышит свое, личное.

Но помимо глубокой мысли здесь есть еще и умело выстроенная динамика музыкального развития, которая от начала и до самой последней ноты держит нас в напряжении. Интригующее начало, затем нарастание огромной силы, мощнейшая трагическая кульминация и спад. Здесь негде даже перевести дух — настолько увлекает этот сюжет и размах эмоций. При этом форма прелюдии стройна и совершенна как римский Пантеон. Контраст между лавиной чувств и жесткой «мраморной» симметрией структуры производит сильное впечатление.

Наконец, эта музыка написана мастером фортепианных эффектов. Тут и мощные аккорды, и головокружительно ускоряющиеся пассажи, и яркие контрасты форте и пиано — настоящий пир для виртуоза. Недаром в диснеевском мультфильме 1929 года Микки Маус, изображая супервеликого пианиста, начинает свое выступление с начальных эффектных аккордов до-диез-минорной прелюдии Рахманинова. Кстати, сам Рахманинов шутил, что Микки Маус играет ее лучше, чем он сам.

Но самое впечатляющее в этой прелюдии, ее главный эффект — совершенно оригинальная концовка, где все эти мятежные бури человеческого духа уже на излете венчаются затухающими звуком колокольного звона.

Стоит ли удивляться тому, что эта Прелюдия моментально покорила души людей во всем мире. Даже Чайковский, которому юный Рахманинов подарил авторский экземпляр, писал потом Александру Зилоти, что ему очень понравилась Прелюдия.

Позже Рахманинов откажется от «грехов своей юности» — драматического пафоса и избыточной фортепианной роскоши. Но очень многое он возьмет из этой Прелюдии в свои последующие сочинения. К примеру, знаменитый Второй концерт, с которым он вышел из тяжелейшего психологического кризиса, начинается с тех же колокольных звонов, только в обратной проекции — здесь они звучат с нарастанием. Наверняка, это был и символический жест. Рахманинов как будто бы передал своему новому концерту энергию успеха этой Прелюдии.

ЧТО ЕЩЕ ПОСЛУШАТЬ ИЗ ФОРТЕПИАННЫХ ПЬЕС РАХМАНИНОВА:

Прелюдия соль минор (ор.23 № 5) — эффектная пьеса в жестком ритме болеро с экспрессивной лирической мелодией в середине и с роскошной виртуозной кульминацией в конце.

Вариант исполнения: Юджа Ванг (Yuja Wang).

Прелюдия соль мажор (ор.32 № 6) — нежнейшая акварельная «весенняя» музыка, пара (по характеру) к известному романсу Рахманинова «Сирень».

Вариант исполнения: Владимир Ашкенази.

Прелюдия соль-диез минор (ор.32 № 12) — зимняя русская дорога с необозримыми хмурыми далями и звоном колокольчика.

Вариант исполнения: Денис Мацуев.

Элегия (из Пяти пьес-фантазий ор.3 № 1) — музыка очень горькой русской меланхолии, написанная Рахманиновым в девятнадцать лет.

Вариант исполнения: Дмитрий Маслеев.

Музыкальный момент № 3 си минор (из Шести музыкальных моментов ор.15) — авторская речь, практически, исповедь в фортепианных звуках.

Исполнение: Николай Луганский.

Музыкальный момент № 4 ми минор — виртуозная и очень яркая музыка с высоким градусом бурно-мятежных эмоций.

Вариант исполнения: Николай Луганский.

Итальянская полька для фортепиано в четыре руки — забавная пьеса-шутка Рахманинова, написанная на основе мелодии механического пианино, услышанную им в Италии. Любимая домашняя музыка семьи Рахманиновых.

Вариант исполнения: Фортепианный дуэт Genova & Dimitrov.

Николай Андреевич Римский-Корсаков

«Полет шмеля» из оперы «Сказка о царе Салтане»

https://youtu.be/MxDNhIua6RM

Чтобы твое имя осталось в веках, не обязательно писать девять грандиозных симфоний, как Бетховен, или семьдесят опер, как Доницетти. Быстрее всего находят дорогу к сердцу массового слушателя как раз музыкальные безделушки типа «Турецкого марша» Моцарта, бетховенской багатели «К Элизе» или «Полета шмеля» Римского-Корсакова. Правда, надо быть настоящим мастером своего дела, чтобы эти «пустяки» удерживали внимание публики на большой исторической дистанции.

ВАЖНО ЗНАТЬ:

«Полетом шмеля» называют короткий оркестровый фрагмент из оперы Римского-Корсакова «Сказка о царе Салтане». Им заканчивается первая картина третьего действия.

«Сказку о царе Салтане» по Пушкину на либретто Владимира Бельского композитор написал в 1900 году. Она стала десятой по счету оперой композитора. Премьера состоялась в Московской частной опере.

Автором костюмов и декораций «Сказке о царе Салтане» был Михаил Врубель. Его жена — сопрано Надежда Забела-Врубель пела партию Царевны-Лебедя. Позже он написал ее знаменитый портрет в этом образе.

В опере музыка «Полета шмеля» звучит после того, как Царевна-Лебедь, помогая Царевичу Гвидону увидеть отца, велит ему трижды окунуться в море, чтобы превратиться в шмеля.

Сам Римский-Корсаков никак не выделял этот фрагмент и никакого названия ему не давал. Более того, в «Салтане» он служит только фоном для речитатива Царевны-Лебедя. Под эту музыку она прощается с Гвидоном, преобразившимся в шмеля:

Ну, теперь, мой шмель, гуляй,

Судно в море догоняй!

Потихоньку опускайся,

В щель подальше забивайся.

Будь здоров, Гвидон, лети!

Только долго не гости.

В следующей картине музыка шмеля появляется еще трижды: там, где он по очереди жалит Ткачиху, Повариху и сватью бабу Бабариху, кого в бровь, кого в глаз (в отличие от пушкинской сказки, в опере он успел отомстить всем трем обидчицам за один прилет).

Этот крохотный фрагмент длиной чуть больше минуты, мелькающий практически фоном, казалось бы, никак не может конкурировать с другими красочными оркестровыми эпизодами «Салтана». Например, с роскошным вступлением ко второму действию, где Римский-Корсаков рисует картину ночного моря и звездного неба с плывущей по волнам бочкой, или забавным описанием «трех чудес» с белкой, поющей «Во саду ли, в огороде» и маршем тридцати трех богатырей (вступление к четвертому действию).

Кстати, еще до премьеры оперы Римский-Корсаков составил сюиту из оркестровых фрагментов «Царя Салтана» и исполнял ее в концертах. Но «Полет шмеля» он в нее не включил, вероятно, по причине его миниатюрных размеров.

Однако именно маленький «Шмель» полюбился публике настолько, что отделился от оперы и сделал себе самостоятельную блестящую концертную карьеру.

Старт ей дал Сергей Васильевич Рахманинов.

В 1918 году он уехал из России и, оставив на время композицию, довольно быстро завоевал статус первого пианиста мира. В его репертуаре были и специально подготовленные «бисы», в том числе, собственноручно выполненные фортепианные переложения небольших оркестровых пьес. В 1920-х годах он сделал виртуозную транскрипцию «Полета шмеля» и исполнял ее бесчисленное количество раз по всему миру. В 1929 году он записал ее на пластинку, потом американское издательство опубликовало ноты, и «Полет шмеля» из никому не известной на Западе оперы стал мировым шлягером.

Он прекрасно вписался в традицию музыкальных «перпетуум-мобиле» (вечное движение) — концертных пьес в очень быстром темпе с непрерывным движением, которые вошли в моду в XIX веке. Это что-то вроде музыкальной эквилибристики, демонстрация искусства сделать нечто легкое из технически сложного.

Таких «перпетуумных» пьес для разных инструментов и оркестра довольно много в популярной классике XIX и XX веков, начиная с «Moto perpetuo» Паганини и «Perpetuum mobile» Иоганна Штрауса-сына. «Шмель» Римского-Корсакова дополнил эту коллекцию и побил все рекорды популярности.

Позже эту пьесу взяли на вооружение скрипачи-виртуозы, виолончелисты, гитаристы и баянисты. Ее освоили солисты-духовики (владеющие техникой непрерывного дыхания), и теперь ее играют все и на всем, и даже поют. Правда, не соло, а ансамблем.

«Шмель» Римского-Корсакова стал объектом музыкального перфоманса в комическом жанре и тренажером для виртуозов. И тут с ним случилась большая беда: его поймали и заставили летать на скорость.

Любители спортивных рекордов (особенно гитаристы и скрипачи) устроили «шмелиную Формулу-1» и стали сражаться за право попасть в Книгу рекордов Гиннесса. В конце концов уже и Книга отказалась фиксировать рекорды скорости «Полета», на том основании, что всякую связь с искусством эти гонки утратили. Но попытки сыграть «Шмеля» быстрее минуты, быстрее половины минуты, четверти минуты и т. д. продолжаются.

Хорошо, что этого не слышит Николай Андреевич Римский-Корсаков, который при жизни строго соблюдал неприкосновенность своей авторской воли и запрещал любые отступления от написанного в рукописи под страхом запрета на исполнение. И он был совершенно прав: любая транскрипция не выдерживает никакого сравнения с оригиналом.

Настоящий, авторский «Полет шмеля» — это шедевр миниатюрной музыкальной живописи, написанный волшебником оркестра с огромным профессиональным опытом. В отличие от многих других популярных «перпетуумных» пьес, основанных исключительно на драйве стремительного движения, в «Шмеле» есть и образ, и характер, и даже идея.

Шмель (он же царевич Гвидон) Римского-Корсакова — это такой пчелиный Вильгельм Телль, благородный мститель за невинно обиженную мать. В его жужжании есть и воля к победе, и справедливая злость.

Удивительно при этом, как Римский-Корсаков, не погрешив против мелодичности, достоверно изобразил в музыке и узнаваемое шмелиное гудение, и характерную траекторию стремительного полета с внезапными петлями, зависаниями и ускорениями. Любой шмель, которого вы встретите в своем саду или на летнем лугу, немедленно прожужжит вам знакомый мотив в ля миноре.

Оркестровый «Полет шмеля» начинается глиссандирующим пассажем взлета и заканчивается симметрично отраженной фигурой удачной посадки. А между ними — собственно полет с мельканием крылышек (много-много нот с диезами и бемолями). Серьезные сверхскоростные нагрузки справедливо распределены автором между скрипками, флейтами и кларнетами. Все это держится на легких воздушных опорах — пиццикато[11] струнных.

Общими усилиями шмель долетает до последнего аккорда. Оркестр в этой пьесе должен работать так же слаженно, как механизм швейцарских часов, в котором каждый элемент работает со стопроцентной точностью.

КАКИЕ ЕЩЕ ФРАГМЕНТЫ ИЗ «СКАЗКИ О ЦАРЕ САЛТАНЕ» РИМСКОГО-КОРСАКОВА ПОСЛУШАТЬ:

Вступление ко второму действию оперы «Сказка о царе Салтане» — очень живописная музыкальная картина ночного путешествия бочки с молодой царицей и маленьким царевичем Гвидоном по волнам океана. Идеальная иллюстрация к пушкинским строчкам из «Сказки о царе Салтане»: «В синем море волны плещут, в синем небе звезды блещут, туча по небу идет, бочка по морю плывет…»

Вариант исполнения: Государственный симфонический оркестр СССР, дирижер Евгений Светланов.

«Три чуда» (вступление ко второй сцене 4 действия) — рассказ заморских купцов и бабы Бабарихи о чудесах, «что ни в сказке сказать, ни пером описать», Римский-Корсаков рассказывает и описывает музыкой в этом оркестровом фрагменте из «Сказки о царе Салтане». Тут и поющая белочка с золотыми орехами, и тридцать три богатыря, и Царевна лебедь.

Вариант исполнения: Государственный симфонический оркестр СССР, дирижер Евгений Светланов.

Николай Андреевич Римский-Корсаков

«Шехерезада»

https://youtu.be/-0elZrTOpnU

Все грезы европейского человека о далеком и удивительном Востоке сошлись в великолепной «Шехерезаде» Римского-Корсакова. Это самое известное инструментальное сочинение композитора, если не считать его «Полета шмеля». Но маленький «Шмель», конечно, меркнет перед звуковой феерией восточной экзотики «Шехерезады».

ВАЖНО ЗНАТЬ:

«Шехерезада» — это сюита для симфонического оркестра в четырех частях, по мотивам арабских сказок «Тысяча и одной ночи», написанная в 1888 году.

«Шехерезада» Римского-Корсакова — предмет музыкальной роскоши в коллекции русской классической музыки, она подобна искусно вытканному персидскому ковру или дворцу арабского шейха. Все в ней вызывает изумление — и яркость музыкальной живописи, и богатство фантазии, и затейливость конструкции, и какое-то сияние любви и добра, которым освещена эта музыка. Несомненно, «Шехерезада» была создана в тот редкий и счастливый момент, когда высокое вдохновение озаряет мастера, уже владеющего всеми тайнами своего ремесла.

«Шехерезаде» предшествует такое авторское предисловие:

«Султан Шахриар, убежденный в коварстве и неверности женщин, дал зарок казнить каждую из своих жен после первой ночи; но султанша Шехеразада (транскрипция этого имени у автора отличается от современной) спасла свою жизнь тем, что сумела занять его сказками, рассказывая их ему в продолжение 1001 ночи так, что, побуждаемый любопытством, Шахриар постоянно откладывал ее казнь и наконец совершенно оставил свое намерение.

Много чудес рассказывала ему Шехеразада, приводя стихи поэтов и слова песен, вплетая сказку в сказку и рассказ в рассказ».

Четыре части «Шехерезады» — это четыре сказки, содержание которых Римский-Корсаков не хотел открывать слушателям, чтобы не связывать их фантазию. Правда, друзьям он открыл некоторые детали программы и даже — по их настоянию — в первом издании сюиты дал названия каждой части, но потом все же их снял.

Поскольку музыка «Шехерезады» ярко иллюстративна, всем хочется узнать, о чем же она рассказывает. В конце жизни Римский-Корсаков лаконично рассказал об этом в своих мемуарах. И хотя «Шехерезада» по воле автора публикуется без названий, теперь все знают, что:

1 часть — это «Море и Синбадов корабль»;

2 часть — «Фантастический рассказ Календера-Царевича»;

3 часть — «Царевич и Царевна»;

4 часть — «Багдадский праздник и корабль, разбивающийся о скалу с медным всадником».

Таковы объяснения Римского-Корсакова.

Но «Шехерезада» — это не только сказки. Ее главная мысль в победе искусства, таланта и ума (Шехерезада) над жестокостью и агрессией (Шахриар). Не красотой, не чувственным очарованием и специальными женскими приемами побеждает она тирана, а умным тактическим расчетом (через сказку внушать ему примиряющие смыслы и каждый раз прерывать рассказ на самом интересном месте) и красотой высшего порядка — своим поэтическим даром.

Первоначальная расстановка сил эффектно показана во вступлении к сюите: властный окрик жестокого султана в начальной теме и прекрасная, полная покорности и мольбы мелодия солирующей скрипки на фоне всплесков арфы — голос Шехерезады. А дальше начинаются чудеса волшебных преображений. Все превращается во все и вытекает одно из другого, льется арабской вязью и переплетается мелодическими узорами, возвращается и обрамляется стройной симметрией. «Шехерезада» — это чудо композиторской драматургии и техники.

А также музыкальной живописи.

В первой части сюиты он в манере Айвазовского рисует картину открытого моря, по которому плывет корабль Синбада. Эта музыкальная марина написана с натуры, поскольку ее автор носил звание мичмана и в юности больше двух лет провел в плавании по Атлантическому океану.

Здесь впечатляющая музыкальная звукопись с изображением мощного дыхания морской стихии, глубины, простора и сложного рисунка движения волн. Эта часть написана — буквально — во всех оттенках синего цвета, поскольку Римский-Корсаков обладал цветовым и образным ощущением тональностей и использовал здесь преимущественно те из них, которые ассоциировались у него с колоритом морского пейзажа. Ми мажор — «синий, сапфировый, блестящий… темно-лазурный», си мажор — «мрачный, темно-синий со стальным… серовато-свинцовым отливом», си минор — «серо-стальной с зеленоватым оттенком», до мажор — «белый», как морская пена (эти определения взяты из воспоминаний первого биографа композитора Василия Ястребцева).

Вторая часть — «Рассказ Царевича-Календера» («календер» — странствующий монах на Востоке) — устроена особенно затейливо, в полном соответствии с авторской формулой «сказка в сказке и рассказ в рассказе». Здесь Римский-Корсаков рассказывает о том, как Шехерезада рассказывает о том, как Царевич-Календер рассказывает об одном своем удивительном приключении. Мы можем только догадываться, о каком именно. Тут и жестокая баталия с трубными сигналами, и внезапное появление фантастической птицы Рухх с изображением шороха ее огромных крыльев (об этой птице по воспоминаниям друзей упоминал композитор) и что-то еще, что только может нарисовать наше собственное воображение.

Эта часть — настоящий концерт для разных солирующих инструментов, презентация всех основных оркестровых тембров. Скрипка (голос Шехерезады), фагот (голос Царевича-Календера), гобой, кларнет, флейта и виолончель берут на себя по очереди нить рассказа и расцвечивают его всеми красками.

Третья часть — это рассказ не о приключениях, а об отношениях. Кто такие Царевич и Царевна, мы не знаем, но совершенно ясно, что они нежно любят друг друга. Две мелодии в этой части похожи друг на друга как половинки целого: первая очень сердечная и напевная, вторая грациозная, детально выписанная, как линия в восточном орнаменте. Она украшена инструментальными блестками и бисером — россыпью барабанной дроби, звоном оркестрового треугольника, тарелок и тамбурина. Скрипичное соло в центре этой части — голос Шехерезады — звучит благословением этой юной чете.

В финале (четвертой части) все нити рассказанных Шехерезадой сказок сплетаются в единый пестрый ковер. Все персонажи из предыдущих частей мелькают на этом багдадском праздничном базаре в вихре восточной пляски, напоминающей экстатический танец дервиша. В этом буйстве красок и динамики есть что-то предгрозовое. И действительно, все логически приходит к катастрофе — крушению корабля Синдбада-морехода. Этот момент «девятого вала» — главная кульминация в «Шехерезаде». Никто еще не рисовал в музыке настолько впечатляющей картины шторма. Тут и огромные валы у струнных, и россыпь брызг у арфы, и пенные пики волн у деревянных духовых.

Корабль Синбада разбивается о скалы и шторм утихает, как и гнев Шахриара. В небольшом эпилоге сюиты он покорно склоняется перед мудростью и талантами Шехерезады, их темы звучат в нежном любовном дуэте.

С этой последней точки открывается удивительная ретроспектива: все эти сказочные истории и чудеса Римский-Корсаков выстроил всего лишь из двух мелодий — начальных тем Шахриара и Шехерезады. Вся музыка от начала и до конца — это их превращения, «маски», сквозь которые иногда проступает голос рассказчицы. Это удивительное создание человеческого ума, вдохновения и мастерства.

КАКИЕ ЕЩЕ ПОПУЛЯРНЫЕ СИМФОНИЧЕСКИЕ СОЧИНЕНИЯ РИМСКОГО-КОРСАКОВА ПОСЛУШАТЬ:

«Сеча при Керженце» (оркестровая картина из 3 действия оперы «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии» — одна из самых знаменитых батальных сцен в музыке, сражение воинства Китежа и орды хана Батыя.

Вариант исполнения: Большой симфонический оркестр Всесоюзного радио и Центрального телевидения, дирижер Евгений Светланов.

«Окиян — море синее» (вступление к опере «Садко») — небольшая музыкальная картина океана, с полным знанием дела написанная мичманом Российского императорского флота (первая профессия Римского-Корсакова) и признанным мастером оркестра.

Вариант исполнения: Оркестр Большого театра, дирижер Юрий Симонов.

Хоакин Родриго

«Адажио» из Аранхуэсского концерта для гитары и оркестра

https://youtu.be/hVpuzapre6c

Прекрасное Адажио из гитарного концерта Хоакино Родриго — этот тот случай, когда мелодия наверняка многим знакома, но автора и название сочинения мало кто назовет. Тем более, что эта музыка существует в самых разнообразных воплощениях: и в оригинальном, и в многочисленных инструментальных переложениях, а также в виде песен с разными текстами на всех языках. Мелодия Адажио вписалась и в классику, и в фламенко, и в джаз, и в популярную эстраду. Она затмила собой все остальное, что написал Хоакино Родриго за свою жизнь, и несмотря на все его музыкальные заслуги, сделало его автором одного шедевра.

ВАЖНО ЗНАТЬ:

Хоакин Родриго (1901–1999) — классик испанской музыки (особенно, гитарной), один из самых известных композиторов Испании второй половины 20 века, музыковед и музыкальный критик.

Родриго потерял зрение в возрасте трех лет в результате осложнений после дифтерии. Это не помешало ему получить фундаментальное академическое музыкальное образование в Валенсии и Париже.

Аранхуэсский концерт для гитары и оркестра Родриго написал в 1939 году. Он посвящен первому исполнителю — известному испанскому гитаристу-виртуозу Рехино Сайнсу де ла Маза.

В концерте три части. Знаменитое Адажио — это вторая часть, она обрамлена двумя быстрыми.

Название «Аранхуэсский» концерт получил в честь испанского города Аранхуэс. Это бывшая летняя резиденция испанских королей, знаменитая своим великолепным дворцом и роскошными садами (парковым комплексом), расположенными в долине двух рек. С ним у композитора были связаны романтические воспоминания: в первые месяцы после свадьбы (в 1933 году) он приезжал сюда с молодой женой — турецкой пианисткой Викторией Камхи, чтобы погулять в живописных Аранхуэсских садах. Позже она писала, что в этой музыке запечатлелся «аромат магнолий, пение птиц и шепот фонтанов» — весь букет самых ярких впечатлений человека, лишенного зрения.

Этот концерт Хоакин Родриго написал в Париже, осенью 1938 года. В Испании только что закончилась гражданская война, и он собирался вернуться на родину. Друг композитора, гитарист Рехино Сайнс де ла Маза предложил ему написать новое сочинение для гитары, чтобы отметить им возвращение. Хоакин Родриго писал об этом так:

Это было во время ужина. Мы хорошо поели, вино тоже было неплохим; самый подходящий момент для смелых фантазий. (…) Внезапно Рехино характерным для него решительным тоном сказал: «Послушай, ты должен вернуться домой с концертом для гитары». И, чтобы тронуть мое сердце, добавил с изрядной долей патетики: «Это мечта всей моей жизни!» Хватив пару бокалов отменной Риохи (испанское вино), я с энтузиазмом воскликнул: «Хорошо, договорились!»

Первая мелодия, с которой началось сочинение концерта, была тема Адажио. Она пришла композитору внезапно, как прозрение. «Однажды утром, два месяца спустя, я сидел в своем маленьком кабинете на улице Сен-Жак и смутно размышлял о концерте. И вдруг услышал всю тему адажио, поющую в моей голове, полностью, почти в том же самом виде, которую вы слышите теперь».

Нотный текст Хоакин Родриго напечатал на специальной пишущей машинке нотным шрифтом Брайля (известный изобретатель азбуки для незрячих и органист по совместительству Луи Брайль придумал также и систему записи нотного текста). С этими листами композитор приехал в Мадрид и затем продиктовал весь текст нота за нотой, поясняя все малейшие детали оркестровки, переписчику. Окончательную редакцию партитуры сделала его жена.

9 ноября 1940 года концерт впервые был исполнен в Барселоне. Адажио — вторая часть этого концерта — так же быстро пленила своей красотой сознание публики, как перед этим она властно продиктовала сама себя автору, явившись ему в законченном виде.

Это был первый большой успех композитора и первое его сочинение в жанре концерта. Отзывы прессы были восторженными. Критика писала о новых принципах гитарной техники, об испанском духе и европейских традициях этой музыки, и о том, что концерт «пропорционален и совершенен, как маленький неоклассический дворец». Самые яркие эпитеты относились ко второй части (Адажио) — ее называли «восхитительной» и «благословенной».

Впоследствии Хоакин Родриго напишет еще пять гитарных концертов, а также скрипичный, флейтовый и виолончельный. Но этот — самый первый, Аранхуэсский — останется безусловным любимцем публики, благодаря, конечно, его второй, медленной части.

После войны, а точнее, немного позже — в 60-х годах, Адажио отделилось от Концерта и даже от самого композитора и начало свой самостоятельный путь в массовой музыкальной культуре. Оно породило целый мир эстрадной «аранхуэсской» лирики.

Все началось с пластинки джазового трубача Майлза Дэвиса. Затем свои оркестровые версии сделали Поль Мариа, Джеймс Ласт и многие другие. Параллельно развернулась вокальная «аранхуэсская» эпопея. Дэмис Руссос спел вариант на английском («Follow me»), Далида записала свой, с итальянским текстом («Aranjuez, la tua voce»), а ливанская певица Фейруз воспела этой мелодией родной Бейрут на арабском. «Swingle Singers» спели «аранхуэсское» Адажио и вовсе без слов.

В этом секторе вокальных адаптаций возникли свои чемпионы популярности и своя, вторичная, классика жанра. Речь идет о песне с испанским текстом «En Aranjuez con tu amor». Кто только ей не пел и не поет! Даже оперные певцы — звезды испанской оперной школы — Пласидо Доминго, Хосе Каррерас и Монсеррат Кабалье сочли своим патриотическим долгом исполнить этот лирический гимн Аранхуэсу и Испании.

Популярность мелодии Адажио во всем мире достигла рекордной отметки. Если бы в 20 веке были шарманки, ее играли бы на шарманках. До сих пор она звучит в подземных переходах и постоянно используется как киномузыка.

Хоакин Родриго даже в самых радужных мечтах не мог предугадать такого успеха своей музыки, а также его последствий. Когда его Адажио пустило дикие побеги во все стороны и вышло за границы академической музыки часто в обход авторских прав, он был этому не очень рад. Долгое время он безуспешно пытался оградить свое творение от поглощения поп-музыкой и защитить свои права. Последнее ему отчасти удалось, но остановить вал эстрадных адаптаций, несмотря на все судебные иски и официальные запреты, не получалось. В конце концов Хоакину Родриго не осталось ничего другого, как сдаться и найти в этой безнадежной ситуации плюсы. Так или иначе все это работало как реклама его сочинения. В итоге Аранхуэсский концерт получил совершенно небывалый резонанс и вышел на тот уровень, где музыка уже выходит за рамки собственно музыки.

Знаменитый Концерт стал послом испанской музыки в мире, лирическим символом испанской гитары и фактическим гимном Аранхуэса. В этом городе есть даже памятник Арнахуэсскому концерту в виде символического постамента и нотного текста на плитах парковой дорожки. Неудивительно, что, получив от короля Испании звание «маркиза садов Аранхуэса» и прожив до 97 лет в почетном статусе «автора бессмертного Аранхуэсского концерта», именно в этом городе Хоакин Родриго нашел свой последний приют. Его могильный памятник венчает скульптурное изображение испанской гитары.

Пронзительная «испанская грусть» этой любимой всеми музыки таила в себе интригу и рождало много вопросов. Публика хотела знать, что же навеяло автору такие глубокие эмоции печали на грани трагизма. Хоакину Родгиго пришлось не раз отвечать на сакраментальный вопрос «что автор хотел сказать в этой музыке и о чем он думал, когда ее писал?» Его ответ ничего не прояснял: «К сожалению, я думал только о том, чтобы концерт получился как можно лучше, чтобы он доставлял удовольствие людям, и чтобы его часто играли».

Но его жена Виктория Камхи спустя сорок лет в своей автобиографической книге описала некоторые обстоятельства их жизни, на фоне которых создавался Концерт. Очень холодная зима в Париже, когда морозы достигали 15 градусов, отсутствие заработка, крохотная неотапливаемая квартирка, болезнь Виктории и рождение мертвого ребенка. Чтобы оплатить клинику, им пришлось продать ее любимое пианино Pleyel, на котором она играла чуть ли не с детских лет.

Возможно, тени этих событий легли на музыку Адажио. Но масштаб ее высказывания больше, чем самые горькие личные переживания. Эта музыка — «плач жизни». Она уходит в эпические глубины национального или даже общечеловеческого. Адажио Аранхуэсского концерта — это печаль вечного, библейского масштаба.

Редкая по красоте музыка Адажио напоминает многофигурную живописную композицию на евангельскую тему. Здесь есть центральный персонаж — гитара со своим тихим «слезным» рассказом. Ее окружают другие голоса: английский рожок, фагот, виолончель, гобой. У каждого из них свои реплики, свой голос и свое «выражение лица»: сочувствие, утешение, мудрое рассуждение. На дальнем плане этой картины, фоном, звучит тихий «хор» оркестра с мерным пульсом медленно текущего времени.

Нельзя забывать, что Адажио — только часть целого, середина музыкального триптиха Аранхуэсского концерта. В обрамлении двух быстрых, очень живых и радостных частей оно выглядит как другая сторона жизни.

«На небесах все мы будем звуками» — сказал однажды Хоакин Родриго. Хороший эпиграф к Адажио из «Аранхуэсского концерта».

ЧТО ЕЩЁ ПОСЛУШАТЬ ИЗ МУЗЫКИ ХОАКИНА РОДРИГО:

«Фантазия для джентльмена» — второй по популярности (после Аранхуэсского) гитарный концерт в четырёх частях с лёгким колоритом испанской старины. Он основан на танцах из сборника пьес испанского гитариста XVII века Гаспара Санза.

Вариант исполнения: Джон Уильямс — гитара, оркестр «Philharmonia» (Лондон), дирижёр Луи Фремо (Louis Frémaux).

Концерт для флейты с оркестром («Пасторальный») — изящная, с ярким зарядом оптимизма музыка, в которой флейта предстаёт в своём характерном, легчайшем, «птичьем» образе. Две быстрые ритмичные части обрамляют тонкую тихую лирику второй.

Вариант исполнения: Джеймс Голуэй (James Galway) — флейта, оркестр «Philharmonia», дирижёр Эдуардо Мата (Eduardo Mata)

Джоаккино Россини

Каватина Фигаро из оперы «Севильский цирюльник» («Largo al factotum»)

https://youtu.be/-ipb9xbXSAY

Слова из этой арии стали поговоркой на всех языках — «Фигаро здесь, Фигаро там», говорим мы, если нам приходится вертеться и разрываться на части.

А значит, речь идет не о популярности, а о сверхпопулярности. Это тот исключительный случай, когда ария ушла из оперы в народ, а это дистанция марафонского масштаба. Не всякий самый трудолюбивый и самый великий гений смог бы добиться такого результата. Но у Россини это получалось легко. Таково качество его искрометного музыкального дара. Недаром Пушкин назвал его не великим, а «упоительным».

КОРОТКО ГЛАВНОЕ:

«Севильский цирюльник» — «Il Barbiere di Siviglia» (1816 год, на либретто Чезаре Стербини) — самое популярное сочинение Россини. Она написана в жанре комической итальянской оперы buffa и состоит из двух действий.

Ее успех вознес 24-летнего композитора на вершину музыкальной карьеры.

Сочиняя «Севильского цирюльника» в жестком цейтноте, Россини поставил рекорд композиторской скорости: если верить самому автору, он закончил ее меньше, чем за две недели.

В основе оперы лежит сюжет первой части трилогии Бомарше о Фигаро («Севильский цирюльник», «Безумный день или Женитьба Фигаро», «Преступная мать»).

Партия Фигаро написана для высокого баса. Теперь ее поют баритоны. Каватина считается одной из самых сложных баритоновых арий в оперной литературе.

Фигаро из «Севильского цирюльника» часто путают с Фигаро из моцартовской «Свадьбы Фигаро». Персонаж действительно один и тот же, но сюжет другой: Моцарт написал свою оперу на вторую часть трилогии Бомарше.

Ударение в имени этого оперного персонажа в итальянских либретто у Россини и Моцарта ставится на первый слог, в отличие от французского литературного оригинала, где оно падает на последнее «о».

Знаменитая каватина Фигаро выразила самую суть дара Россини.

Главный талант этого композитора заключался в умении внушать своей музыкой ощущение эйфории от жизни. Все у него блестит, сверкает, разливается упоительной красотой и брызжет энергией. Мы как будто попадаем в другую реальность, где все легко, чудесно и весело. Любому, самом глубокомысленному и серьезному человеку не хватает такого волшебного допинга. Поэтому, как только на оперной сцене появился «Севильский цирюльник», под обаяние музыки Россини попала публика всего мира. И не только публика. Даже такие монументальные и глубокомысленные творцы, как Бетховен и Вагнер были очарованы его комическим талантом.

Главный герой «Севильского цирюльника» Фигаро — это человек-энерджайзер, который заводит всю жизнь испанской Севильи. Он местный цирюльник, а значит, совершенно необходим всем и каждому. Но не только в этом дело. Он щедро раздает людям свой заряд жизнелюбия, и сам заряжается он собственной популярности. Тем более, что она приносит ему стабильный доход. Капелька здорового цинизма позволяет ему крепче стоять на ногах и ценить свои профессиональные таланты.

Свою каватину он поет в начале первого действия, это, так называемая, «выходная ария», презентация героя. Все события начнут разворачиваться позже. Но каватина Фигаро не оставляет сомнений в том, что именно он будет в их эпицентре.

Нужен я франту, даме-красотке,

Нужен я старцу, всем угожу я.

Нужен я франту, даме-красотке…

Ах, счастлив судьбою я, честное слово,

Жизнь превосходна дельца такого,

Вроде меня, вроде меня!

Сто голосов зовут. Стоит явиться мне, —

Дамы, девицы, франты и старцы:

Эй! Где парик мой? Дай мне побриться!..

Кровь отвори мне!.. Эй, завиваться!..

Сбегай с запиской! Фигаро, Фигаро,

Фигаро, Фигаро, Фигаро, Фигаро,

Фигаро, Фигаро, Фигаро!..

Фигаро! Я здесь!

Эй, Фигаро! Я там!

Фигаро здесь, Фигаро там, Фигаро здесь, Фигаро там,

Фигаро вверх, Фигаро вниз, Фигаро вверх, Фигаро вниз,

Сделано все, от меня что зависимо,

И все довольны — вот я каков!

Ах, браво, Фигаро, браво, брависсимо!..

Первый любимец — вот я каков!

Все я умею — вот я каков!

И действительно, вся интрига этой оперы начинается, благодаря ему, закручивается, благодаря ему, запутывается, благодаря ему, и с его помощью приходит к счастливому концу.

Речь в «Севильском цирюльнике» идет о том, как молодой граф Альмавива, влюбленный в юную красавицу Розину, пытается найти способ завязать с ней роман. Розина не против, но она день и ночь находится под неусыпным контролем своего опекуна Бартоло. На его стороне играет местный интриган Базилио. Только благодаря помощи расторопного и сообразительного Фигаро граф и Розина скрепляют, наконец, свой брачный договор сургучной печатью.

Редкая комическая ария написана так же эффектно, как эта каватина. Это настоящий аттракцион скорости и высший пилотаж артикуляции.

Возможно, Фигаро сгущает краски, описывая, как весь мир вертится вокруг него и его цирюльни, но не поверить ему невозможно. Сомневаться просто некогда: оркестр несется в ритме тарантеллы, а Фигаро ловко жонглирует бравурными мотивами и комично изображает своих многочисленных клиентов в лицах.

Но главный гвоздь программы — в конце каватины, где Россини включает немыслимую скорость (такие концовки — его любимый прием) и пение превращается в скороговорку — настоящий вокальный серфинг. Здесь надо не только не запутаться во всех этих «брависсимо» и «фортунатиссимо», но сделать это с легкостью и прийти к финишу — последней ноте — вместе с оркестром.

Того, у кого это получится, неминуемо ждут восторги публики. Поэтому каватину Фигаро часто исполняют отдельно, как концертный номер. Но лучше всего слушать ее в оперном спектакле: здесь очень важна актерская игра.

Вообще, «Севильский цирюльник» — отличный повод для первого визита в оперный театр. Очень смешная комедия, блестящая, увлекательная и при этом несложная музыка. Каватина Фигаро — это только начало всех удовольствий этой оперы.

КАКИЕ ЕЩЕ АРИИ ИЗ ЭТОЙ ОПЕРЫ ПОСЛУШАТЬ:

Каватина Розины из 1 действия — одна из коронных арий Марии Каллас. В ней юная Розина, влюбленная в графа Альмавиву, излагает тактику и стратегию борьбы со своим сварливым опекуном, который держит ее взаперти.

Вариант исполнения: Мария Каллас.

Ария Базилио «Клевета» — известнейшая ария для баса, написанная по принципу постепенного нарастания звука и темпа. Так учитель пения и местный интриган дон Базилио наглядно разъясняет доктору Бартоло механизм действия клеветы, а именно то, какой огромной ударной силой обладает обычная сплетня, умело запущенная в массы.

Вариант исполнения: Руджеро Раймонди (Ruggero Raimondi).

Джоаккино Россини

Увертюра к опере «Вильгельм Телль»

https://youtu.be/zyycn5rofVg

«Упоительный» Россини, как назвал его Пушкин, упоителен не только своим доведенным до совершенства бельканто — оперным вокалом высшего уровня сложности и чистейшей красоты. Он был еще великолепным мастером оркестра. Речь идет, конечно, не о симфониях — легкий дар итальянского гения противоречил серьезности этого жанра, а об оперных увертюрах.

По меньшей мере, десять увертюр Россини значатся в списке самых популярных оркестровых пьес концертного репертуара. Но одна из них — к «Вильгельму Теллю» — звучит чаще, чем все другие увертюры Россини, а также увертюры всех других композиторов, вместе взятых.

ВАЖНО ЗНАТЬ:

«Вильгельм Телль» — последняя опера Джоаккино Россини. Он написал ее для парижского Театра итальянской оперы в 1829 году в возрасте 37 лет и после этого оставил свою карьеру театрального композитора.

Сюжет этой оперы основан на легенде о средневековом швейцарском лучнике Вильгельме Телле, боровшимся за свободу своей страны от иноземных оккупантов.

«Вильгельм Телль» написан в жанре серьезной романтической оперы. Это самое большое сочинение Россини общей продолжительностью около четырех часов.

В отличие от оперы, которая не имела большого успеха, увертюра к ней сразу же стала очень популярной.

Оперная увертюра во времена Россини выполняла сразу несколько полезных функций. Во-первых, она играла роль музыкального анонса оперы. Из нее можно было понять не только общий характер предстоящего зрелища, но иногда и некоторые детали: примерно набросанные портреты главных героев и даже развитие сюжетной фабулы. Во-вторых, увертюра должна была лучшим образом презентовать оперу, разогреть интерес публики яркой музыкой и чем-нибудь заинтриговать. В-третьих, под звуки увертюры можно было занять свои места, осмотреться и раскланяться со знакомыми. Театральный этикет в XIX веке был намного демократичнее, чем сейчас.

Несмотря на то, что увертюра — первое, что мы слышим в опере, композитор сочиняет ее в последнюю очередь, когда вся музыка уже написана — так проще суммировать целое в краткой музыкальной форме. Это обстоятельство имеет особый смысл в условиях цейтнота, сопровождавшем всю оперную карьеру Россини.

Писать ему приходилось в страшной спешке, и такой режим был хроническим, потому что опера в Италии того времени была чем-то вроде кинематографа — «народным» жанром, любимым развлечением горожан, требовавшим постоянного обновления репертуара. В каждом крупном итальянском городе был не один, а несколько оперных театров. Их афиши менялись каждый сезон. Импресарио набирал труппу, выбирал либретто и нанимал композитора, который должен был в кратчайшие сроки написать оперу в расчете на имеющиеся вокальные силы.

Россини приходилось выполнять заказ за несколько недель, придумывая, как выйти из ситуации. Иногда приходилось экономить на увертюре. Вот что он сам писал о том, как это было:

«Подождите до вечера того дня, на который назначено представление. Ничто так не возбуждает вдохновение, как присутствие переписчика, ожидающего вашу работу, и нажим стесненного обстоятельствами импресарио, который рвет на себе волосы. В мое время все импресарио в Италии были плешивыми к тридцати годам. Я сочинил увертюру к „Отелло“ в комнатушке дворца Барбайя, куда меня силой запер самый плешивый и самый свирепый из директоров, давший мне только тарелку макарон и пригрозивший не выпускать меня из комнаты до тех пор, пока я не допишу последнюю ноту. Я написал увертюру к „Сороке-воровке“ в день премьеры под навесом лестницы, куда был заточен директором, вверенный наблюдению четырех механиков сцены. Им был отдан приказ выбрасывать лист за листом мою рукопись через окно переписчикам, ожидавшим внизу, чтобы копировать ее. В случае отсутствия нотных листов им было приказано выбросить из окна меня самого.

Для „Цирюльника“ я сделал лучше: я не сочинил увертюру, а взял ту, которая была предназначена для оперы-семисериа под названием „Елизавета“… Я сочинил увертюру „Графа Ори“ на рыбной ловле, стоя по колено в воде, в обществе синьора Агуадо, в то время как он разглагольствовал о финансах Испании. Увертюра к „Вильгельму Теллю“ написана при обстоятельствах примерно такого же порядка».

Что касается увертюры к «Вильгельму Теллю», то тут Россини наверняка сгущает краски. Потому что в это время он был уже композитором с мировым признанием, директором парижской Итальянской оперы и одним из богатейших людей французской столицы. Он находился в расцвете творческих сил, но уже поговаривал о том, чтобы выйти из потока театральной жизни и отдохнуть, наблюдая за ним со стороны. Поэтому «Вильгельм Телль» был его прощальным словом в профессии, и Россини постарался создать нечто вроде триумфальных ворот в честь самого себя. Он сочинял эту оперу рекордно долго — полгода. «Вильгельм Телль» получился огромным — почти шесть часов музыки, и Россини пришлось его радикально сокращать.

Увертюра к этой опере тоже особая, она состоит из четырех музыкальных эпизодов-картин. Хотя своему фирменному рецепту Россини не изменяет: здесь тоже, как почти во всех его увертюрах, есть интригующее начало и головокружительно быстрый финиш.

Начинается она необычно — неторопливой лирической беседой пяти виолончелей, предвещающей какие-то личные испытания героев. Потом следует шумная картина грозы и бури, а за ней третий раздел — пасторальная идиллия со всеми ее атрибутами — швейцарскими пейзажами, пастухами, птичками и даже коровьими колокольчиками. Вокруг мелодии английского рожка флейта рисует свои тонкие узоры, и наши души погружаются в райское блаженство безмятежности. Мы и не подозреваем, что все это — искусная манипуляция опытного мастера сюрпризов и музыкальной пиротехники, готовящего точно рассчитанный эффект.

Совершенно внезапно все взрывается боевым сигналом трубы и начинается знаменитый оркестровый галоп. Только когда слушаешь всю увертюру целиком, можно оценить ее финал во всем его феерическом блеске. Тут Россини, ни на миг не теряя своей тонкой самоиронии, приглашает нас поиграть в кавалеристов. Отказаться невозможно — такова заразительная сила элементарного ритма, быстрого темпа и духоподъемных фанфар.

Безудержный финальный галоп — это победная кавалерийская атака швейцарцев, несущая им долгожданное освобождение от австрийских оккупантов. Ничего подобного в опере нет — ни батальных сцен, ни лошадей, кроме разговоров о наступлении на врага в финале. Но это совершенно неважно.

Простейший мотив этого галопа вынес увертюру к «Вильгельму Теллю» на вершины массовой популярности и даже за пределы искусства вообще. В XX веке он стал двигателем рекламы, мультипликации, кинематографа и индустрии компьютерных игр, рингтоном для телефонов и будильников, а также темой для веселых самодеятельных хэппенингов. Его поют хором и исполняют на всем, что звучит, включая пластиковые бутылки. Не говоря уж о профессиональных музыкальных обработках, начало которым положил Иоганн Штраус-отец в своем остроумном «Вильгельм Телль-галопе», сочиненном вскоре после премьеры оперы.

КАКИЕ ЕЩЕ УВЕРТЮРЫ РОССИНИ ПОСЛУШАТЬ:

К опере «Севильский цирюльник» — одна из лучших увертюр Россини. Вероятно, она очень нравилась и самому автору, поскольку он использовал ее не в одной, а в трех операх, Последний раз — в «Севильском цирюльнике». Ко всем трем она подошла идеально, но и отдельно звучит прекрасно и часто исполняется как концертная симфоническая пьеса.

Вариант исполнения: Камерный оркестр Европы (Chamber Orchestra of Europe), дирижер Клаудио Аббадо (Claudio Abbado).

К опере «Сорока-воровка» — для нее Россини придумал очень необычное вступление в виде барабанной дроби, открывающий блестящий военный марш. После него следует зажигательная легкая тарантелла.

Вариант исполнения: Камерный оркестр Европы (Chamber Orchestra of Europe), дирижер Клаудио Аббадо (Claudio Abbado).

Камиль Сен-Санс

«Пляска смерти»

https://youtu.be/nBcZA9Ohd3U

Музыка «Пляски смерти» Сен-Санса обладает огромной магнетической силой притяжения, хотя сюжет этого сочинения не назовешь очень уж привлекательным. Надо обладать огромной фантазией, точным чувством меры и большим даром музыкального декоратора, чтобы создать из мрачной кладбищенской сцены с могилами и скелетами в истлевших саванах увлекательную, пикантную и даже «соблазнительно-красивую», по словам Чайковского, музыку.

ВАЖНО ЗНАТЬ:

«Пляска смерти» («La Danse Macabre») — это симфоническая поэма[12], написанная Сен-Сансом в 1874 году по стихотворению Анри Казалиса (псевдоним Жан Лагор).

Сочинение посвящено французской пианистке Каролине Монтиньи-Ремори.

Предварительным эскизом к симфонической «Пляске смерти» послужила песня Сен-Санса под тем же названием, на тот же текст и с той же мелодией в основе, сочиненная в 1872 году.

Французский классик Камиль Сен-Санс был старше Чайковского, Мусоргского, Римского-Корсакова и Балакирева (он родился в 1835), но при своей жизни успел поездить на автомобиле, поговорить по телефону, выпустить грамзаписи своих сочинений, написать музыку к фильму и даже сняться в кино.

Кажется, что Сен-Санс прожил не одну, а две жизни. Он успел охватить абсолютно все в своей профессии: был композитором, писавшем много, как Бах, и быстро, как Россини, пианистом-виртуозом со славной и длинной карьерой (последний концерт он дал в возрасте 86 лет), органистом (гениальным, как сказал о нем Лист), дирижером, педагогом и ярким журналистом, написавшем сотни статей.

При этом он публиковался в журналах по проблемам астрономии и акустики, увлекался историей, издавал книги стихов и прозы.

Кроме того, Сен-Санс был заядлым, практически профессиональным путешественником. Он сплавлялся по Нилу на парусном баркасе, ездил в Аргентину, во Вьетнам и на Цейлон, жил инкогнито на Канарских островах и в сумме посетил около тридцати стран, предпочитая южные края (у него с детства была предрасположенность к туберкулезу). Все зимы он проводил в Африке, в Алжире, где и умер в 1921 году.

Еще при жизни Сен-Санс имел репутацию отличного мелодиста, увлекательного лирика и мастера типично французского, как говорил Чайковский, «шарманистого» стиля. Не обязательно глубоко, но ярко, красиво, соразмерно, элегантно и обязательно с какой-нибудь желанной для публики изюминкой. Неудивительно, что в списке самой любимой и популярной классики числятся сразу несколько его сочинений.

«Пляска смерти» — главный симфонический шлягер Сен-Санса и самая популярная «пляска смерти» из всех, написанных в XIX веке другими композиторами — Гектором Берлиозом («Хоровод шабаша» из финала «Фантастической симфонии»), Ференцем Листом («Пляски смерти» для фортепиано с оркестром) и Модестом Мусоргским (вокальный цикл «Песни и пляски смерти»). И хотя Сен-Санс, в отличие от них, не претендовал ни на грандиозность, ни на философское осмысление, и даже был раскритикован многими за легкомысленность, именно его «Пляску» публика полюбила больше всех других.

Первоначальный импульс к созданию «Пляски смерти» Сен-Санс получил, прочитав небольшую поэму известного парижского врача и поэта Анри Казалиса. Она называлась «Égalité-Fraternité» («Равенство и братство») и представляла собой мрачную политическую сатиру, где главный революционный лозунг равенства провозглашает сама смерть, заставляя плясать в паре благородную маркизу и простого извозчика. Это было время, когда только что миновали события вокруг Парижской коммуны со всеми их жертвами и разрушениями.

Сен-Санс убрал из текста все актуальные политические смыслы и оставил только инфернальную картинку — сцену пляски скелетов под звуки скрипки Смерти.

Цок-и-цок-и-цок — это смерть танцует,

По плите могильной четко бьет каблук.

Плясовой мотив смерть играет в полночь

Вжик-и-вжик-и-вжик — рвет смычок струну.

Метель бушует, ночь темна,

И стонут липы на ветру.

Скелеты пляшут в темноте,

Саваны — бальный их наряд.

Вжик-и-вжик-и-вжик — точно в такт движенья,

Только слышен стук мертвых их костей…

Но забрезжил свет… Паника, смятенье!

Конечен Смерти бал с первым петухом.

На эти слова он написал песню «Пляска смерти» и посвятил ее в знак благодарности Гюставу Жаке — художнику, написавшему его портрет.

Немного позже Сен-Санс понял, что и тема стихотворения, и мелодия песни заслуживают гораздо большего, и сделал из этого симфоническую поэму со всеми «ухищрениями злобы», как говорил Глинка, то есть с разнообразными и тщательно подготовленными музыкальными эффектами.

Образцом в этом для него был Берлиоз, который в своей «Фантастической симфонии» уже создал прецедент гротескного инфернального бала с хороводами ведьм в виде фуги, зажигательными танцами всяческой нечисти под заупокойный католический хорал Dies irae (День гнева), жуткой дробью высохших костей скелетов и криком петуха.

У Сен-Сана тоже есть и хоровод, и вульгарная пляска под Dies irae, и стук костей (для этого он ввел в оркестр невиданный тогда еще ксилофон), и петух, и явный гротеск в описании происходящего. Но в отличие от огромного фантазийного полотна Берлиоза у Сен-Санса получилась короткая, яркая, идеальная по форме композиция с выразительными темами и четкой графикой вальсового ритма.

Главная находка Сен-Санса — мелодия «Пляски». Недаром он счел, что жанр песни — слишком скромная оправа для такой темы и решил делать из нее симфоническую поэму, чтобы показать все ее возможности в развитии и оркестровом блеске.

«Пляска мертвых» написана мастером музыкальной интриги. Он удерживает наше внимание с первого до последнего звука — от двенадцати ударов часов в начале до крика петуха в конце. Это настоящий театр, где у каждого инструмента свой образ и своя маска.

В главной роли выступает Смерть — специальным образом («неправильно») настроенная солирующая скрипка. Они издает режущие слух звучания и играет в нарочито вульгарном, крикливом тоне. Арфа изображает звук курантов, бьющих полночь, скрипки — то завывания холодного ветра, то невыразимо жуткий полет призраков, ксилофон — стук костей пляшущих скелетов, рокочущие литавры — ужас кромешной адской тьмы, а гобой достоверно исполняет свое заключительное «кукареку». Фантазия уносит Сен-Санса далеко за пределы поэтического сюжета, и чем дальше, тем больше леденящих душу деталей появляется в музыке.

При этом сам Сен-Санс, как хороший хирург, досконально знающий свое дело, не вовлекается эмоционально в этот процесс. Во всем ощущается точный расчет и легкая ирония трезвого ума.

Поэтому, как бы ни была пугающе достоверна вся эта звуковая живопись, парадоксальным образом целое выглядит очень гармонично, привлекательно и, как точно выразился Чайковский, «соблазнительно-красиво».

Кстати, он познакомился и подружился с Сен-Сансом в 1875 году во время его гастролей в России, и, как обозреватель «Русских ведомостей», написал о его выступлениях полную хвалебных эпитетов статью. Из ее текста ясно, что только что написанная «Пляска смерти» имела у московской публики необыкновенный успех.

Закономерно, что почти везде она вызывала бурные восторги. Против были только некоторые критики, упрекавшие Сен-Санса в том, что из сакрально-эпической темы смерти он сделал пикантное оркестровое шоу.

Еще при жизни Сен-Санса «Пляска смерти» стала оркестровым шлягером и, как это бывает в таких случаях, тут же начала тиражироваться в переложениях. Роскошную фортепианную транскрипцию почти сразу же сделал Лист, великодушно отодвинув в сторону свои собственные «Пляски смерти». Его примеру последовали другие виртуозы. Появились «Пляски смерти» для разных инструментов с сопровождением, для фортепиано в четыре руки, для двух фортепиано в восемь рук и даже для органа. Сам автор тоже сделал пару переложений и процитировал сам себя (мотив «Пляски» вместе с ксилофоном) в «Ископаемых» из своего знаменитого «Карнавала животных».

С наступлением ХХ века «Пляска смерти» легко влилась в кинематограф, телевидение, мультипликацию, джаз, рок и компьютерные игры. И хотя современного человека уже трудно чем-то удивить, мелодия «Пляски смерти» и сейчас вызывает легкий холодок необъяснимой тревоги.

ЧТО ЕЩЕ ПОСЛУШАТЬ ИЗ МУЗЫКИ СЕН-САНСА:

«Интродукция и рондо каприччиозо» для скрипки с оркестром — знаменитая концертная пьеса, написанная для испанского виртуоза Пабло Сарасате. Яркая и эффектная музыка с высоким градусом эмоций.

Вариант исполнения: Давид Ойстрах и Бостонский симфонический оркестр, дирижер Шарль Мюнш (Charles Munch).

Третья ария Далилы («Mon cœur s’ouvre à ta voix») из оперы «Самсон и Далила» — фрагмент из дуэта главных героев, популярнейшая ария обольщения, мелодия которой получила новую жизнь в разных жанрах легкой музыки, от Стива Лоуренса до Мэтью Беллами («Muse»).

Вариант исполнения: Ольга Бородина и Хосе Кура (José Cura), Лондонский симфонический оркестр, дирижер сэр Колин Дэвис (Sir Colin Davis).

«Лебедь» из «зоологической фантазии» «Карнавал животных» — самая популярная пьеса для виолончели и фортепиано из широко известного цикла Сен-Санса. После того, как Михаил Фокин в 1907 году поставил на эту музыку балетную сцену («Умирающий лебедь») для Анны Павловой, она приобрела еще большую известность.

Вариант исполнения: Йо-Йо Ма и Кэтрин Скотт (Yo-Yo Ma, Kathryn Stott).

«Аквариум» из «Карнавала животных» — пьеса удивительной красоты и достоверного изображения в звуках прозрачности воды и грациозных движений рыбок за стеклом. К флейте, фортепиано и струнным Сен-Санс добавляет фантастический тембр довольно редкого инструмента — стеклянной гармоники.

Вариант исполнения: Лукас Юссен, Артур Юссен и Королевский оркестр Концертгебау, дирижер Стефан Денев (Lucas Jussen, Arthur Jussen, Royal Concertgebouw Orchestra, Stеphane Denеve).

Второй концерт для фортепиано с оркестром соль минор — один из самых любимых публикой романтических концертов, в котором особенно известна очень третья часть — энергичная и яркая тарантелла.

Вариант исполнения: Михаил Плетнев и Российский Национальный Оркестр, дирижер Конрад ван Альфен (Conrad van Alphen).

Три знаменитых «Ave Maria»: Шуберт, Гуно, Вавилов

Здесь речь пойдет не об одном, а сразу о трех очень популярных сочинениях с таким названием. Они написаны разными композиторами в разное время, но примерно одинаковы по стилю и общему характеру: это простая, лирическая, светлая и очень мелодичная музыка для голоса и аккомпанемента. По этой причине их часто путают. Кроме того, много вопросов возникает по поводу их авторства и, как ни странно, текстов.

Попробуем разобраться.

ВАЖНО ЗНАТЬ:

«Ave Maria» — это первые слова католической молитвы, составленной примерно тысячу лет назад из двух фрагментов Евангелия от Луки.

Первый — это слова архангела Гавриила деве Марии (Благовещение): «Ave, gratia plena, Dominus tecum» («Радуйся, благодати полная! Господь с Тобою»). Второй — приветствие Святой Елизаветы, обращенное к Марии: «Benedicta tu inter mulieres et benedictus fructus ventris tui» («Благословенна Ты между женами и благословен плод чрева Твоего!»).

Православный аналог этой молитвы звучит со словами «Богородице Дево, радуйся».

Тысячу лет назад молитва «Ave Maria» пелась на мелодию григорианского хорала. Но позже появилось множество других ее музыкальных вариантов. А в XIX веке этот текст и вовсе вышел за рамки духовной музыки. Очень многие композиторы написали на него музыку, не предназначенную для исполнения в церкви.

Иногда эти слова соединялись с какой-нибудь популярной мелодией, подходящей по духу к смыслу молитвы. Так, например, произошло с известным Интермеццо (оркестровым фрагментом) из оперы «Сельская честь» Пьетро Масканьи. Примерно таким же образом возникли и те три самые популярные «Ave Maria», о которых здесь идет речь.

«Ave Maria» Франца Шуберта

https://youtu.be/WKIan7voy6c

Авторское название этой известнейшей песни австрийского романтика Франца Шуберта звучит так: «Третья песня Эллен. Гимн пресвятой Деве». Ее текст не имеет с латинской молитвой Деве Марии ничего общего, кроме двух первых слов. Шуберт использовал фрагмент из поэмы Вальтера Скотта «Дева озера» в немецком переводе.

Во времена Шуберта Вальтер Скотт был известен не столько своими романами, сколько стихами. Его «Дева озера» (1810) — драматическая поэма на сюжет из шотландской истории — имела огромный успех у европейских читателей. Вероятно, Шуберт рассчитывал сыграть на волне ее популярности и в 1825 году написал на тексты поэмы семь песен. «Третья песня Эллен» значилась в этом сборнике под шестым номером.

В разгар войны между Стюартами и шотландским кланом Дугласов Эллен Дуглас прячется в пещере и молит святую заступницу о защите:

«Аве Мария! Кроткая дева,

Услышь мои мольбы!

С твердыни этих дикой скалы

Пусть моя молитва долетит до тебя.

Aве Мария!»

Песни Шуберта на стихи Вальтера Скотта были изданы в 1826 году, и «Третья песня Эллен» с ее замечательно красивой мелодией сразу же стала очень популярной. Для краткости ее стали называть просто «Аве Мария».

После смерти Шуберта ее оригинальный текст был кем-то заменен на слова латинской молитвы. С тех пор «Аве Мария» Шуберта существует в двух вариантах.

В академических концертах чаще всего исполняют оригинал с фортепианным сопровождением и немецким текстом из Вальтера Скотта («Ave Maria! Jungfrau mild»). Но в массовой культуре больше популярен вариант в оркестровой редакции на слова латинской молитвы («Ave Maria Gratia plena»). Есть еще и сочиненная кем-то итальянская версия текста, ее можно услышать в исполнении итальянских певцов, например, Робертино Лоретти или Лучано Паваротти.

В таком, обновленном виде «Аве Марию» Шуберта спели все звезды оперы и эстрады от Ренаты Тебальди до Френка Синатры. На католическом Западе она стала частью всякого рода церемоний — от свадьбы до похорон.

В конечном счете выбор текста не так уж важен, потому что все внимание к себе приковывает музыка. Это один из шедевров мелодического дара Шуберта. Он нашел совершенно точную меру в сочетании молитвенной медитации, строгой скульптурной красоты и очень искреннего чувства. Трудно поверить в то, что автор этой музыки был не очень набожным человеком, если не сказать больше.

«Ave Maria» Иоганна Себастьяна Баха и Шарля Гуно

https://youtu.be/wzNQoEHijq0

Сочетание имен Баха и Гуно в качестве авторов этой популярной «Аве Марии» выглядит несколько странно. Эти композиторы жили в совершенно разные эпохи в разных странах и принадлежали к разным церквям: Бах был немецким протестантом, а автор знаменитой оперы «Фауст» Гуно — французским католиком. История рождения этой «Аве Марии» довольно причудлива.

В 1722 году Иоганн Себастьян Бах написал сборник из 24 прелюдий и фуг для клавира («Хорошо темперированный клавир»). Его открывала чудесная лирическая прелюдия до мажор. Она состоит их волнообразных фигураций с красивыми сменами гармоний, которые создают интересный эффект: в них как бы слышится напевная мелодия, хотя на самом деле ее нет.

130 лет спустя Шарль Гуно перевел эту иллюзию в реальность. Он наложил на музыку баховской прелюдии дополнительный голос так, что прелюдия Баха как бы стала аккомпанементом к этой мелодии. Получилась фортепианная пьеса в возвышенно-романтическом духе.

Дальше в дело вмешался бывший учитель Гуно (и его тесть) — пианист Пьер Циммерман. Услышав эту музыку, он пришел в восторг и сделал несколько транскрипций пьесы для разных исполнительских составов.

Вариант для скрипки (или виолончели) и фортепиано был опубликован первым (в 1853 году). Он получил название «Размышление на тему Первой прелюдии Баха» («Méditation voir Premier Prélude de S. Bach»). Немного позже появился вокальный вариант «Размышления»: к мелодии Гуно были приспособлены стихи французского поэта Альфонса де Ламартина. А еще через несколько лет (в 1859) текст Ламартина был заменен на «Ave Maria». Слова молитвы идеально совпали с вдохновенной мелодией — одной из красивейших в французской музыке. Кому пришла в голову эта идея и кто ее осуществил — неизвестно. Но именно в таком виде это сочинение стало фантастически популярно.

Сам Шарль Гуно не имел ко всем этим переделкам никакого отношения. Но и не протестовал против их издания.

«Ave Maria» Владимира Вавилова (не Каччини)

https://youtu.be/8gsIeaawhUA

Третья популярная «Аве Мария» имеет совсем уж необычную историю. С ней связана история музыкальной мистификации, и началась она в России, точнее, в Советском Союзе.

В 1970 году всесоюзная фирма «Мелодия» выпустила пластинку с лютневой музыкой XVI–XVII веков. Ее успех был просто сенсационным: в то время как раз начиналась мода на музыку барокко. Среди инструментальных пьес и танцев мало кому известных итальянских и французских композиторов там был и один вокальный номер: «Ave Maria» «неизвестного автора XVI века».

Спустя четыре года ее спела и записала на пластинку («Старинные арии») известная советская оперная певица Ирина Богачева. На обложке автором «Аве Мария» уже значился Джулио Каччини — итальянский композитор XVI века.

Эта ария стала популярным концертным номером, ее спели многие советские и западные певицы и певцы. Строгий торжественный тон с оттенком печали, простая выразительная мелодия — все это привлекло к «Ave Maria» Каччини всеобщие симпатии.

Но у тех музыкантов, кто имел представление о музыке эпохи Возрождения, возникли сомнения: по стилю — гармоническому и мелодическому языку — эта музыка никак не соответствовала XVI веку. Подозрения вызывал и текст, в котором не было ничего, кроме двух слов — «Ave Maria».

Позже выяснилось, что «Ave Maria» (как и некоторые другие пьесы на пластинке лютневой музыки) — это не музыкальный раритет, а современная стилизация, выполненная советским гитаристом и лютнистом Владимиром Вавиловым, принимавшим участие в записи этой пластинки. Он использовал старый прием музыкального пиара, который практиковали другие исполнители, например, знаменитый скрипач Фриц Крейслер.

Маловероятно, что пластинка с сочинениями скромного ленинградского гитариста, не имеющего даже диплома консерватории, привлекло бы внимание публики так, как сенсационное «открытие» якобы забытых шедевров знаменитых композиторов прошлого.

Мистификация Вавилова была раскрыта после его смерти (1973). Но до сих пор его «Ave Maria» исполняется и записывается под авторством Джулио Каччини. Имя ее настоящего автора только иногда указывается в скобках.

ЧТО ЕЩЕ ПОСЛУШАТЬ В ЭТОМ ЖАНРЕ:

Мотет «Ave Maria» Джованни Палестрины — изысканная хоровая полифония итальянского Ренессанса.

Вариант исполнения: Хор Сикстинской капеллы (Sistine Chapel Choir), дирижер Массимо Паломбелла (Massimo Palombella).

Три знаменитые застольные песни: Верди, Бизе, Чайковский

Сюжеты классических опер всегда устроены так, чтобы в них было побольше поводов спеть арию. Собственно, для этого подходят почти все жизненные ситуации, и одна из самых любимых оперными либреттистами — какое-нибудь застолье, когда герой с бокалом в руке произносит тост. Такие арии чаще всего написаны по одной схеме: энергично, бравурно, эффектно по музыке и просто по форме. «Застольные песни» или по-итальянски «бриндизи» («brindisi» — «тосты») — беспроигрышный вариант для автора: их любит и публика, и певцы, поскольку тут обычно есть где блеснуть своими вокальными талантами.

В этом жанре есть свои лидеры — самые известные и популярные оперные тосты.

Джузеппе Верди. «Застольная песня» из оперы «Травиата»

https://youtu.be/afhAqMeeQJk

Застольная песня в операх Верди — всегда дурное предзнаменование. Если в первом действии у него пьют шампанское, значит, в последнем надо ждать чего-то ужасного. Именно так происходит в «Травиате»: она начинается с бала и застолья, а заканчивается страданиями и смертью главной героини от чахотки.

ВАЖНО ЗНАТЬ:

Опера «Травиата» (в переводе «падшая женщина») написана в 1853 году по мотивам пьесы Александра Дюма-сына «Дама с камелиями». Ее главная героиня — куртизанка Виолетта Валери.

Партия Виолетты написана для сопрано.

«Застольная песня» звучит в первом действии оперы.

Сюжет «Травиаты» — трогательная история (основанная на реальных событиях) любви дорогой парижской куртизанки и небогатого молодого человека из хорошей семьи. Она живет в мире, где любовь совершенно неуместна, но он смертельно влюблен в нее и свободен от предрассудков. Их попытка спрятать свое тихое счастье вдали от людей, живущих по нормам заканчивается поражением. В конце концов Виолетта умирает на руках безутешного Альфреда.

История их отношений начинается с «Застольной песни» («Libiamo ne’ lieti calici») — самой известной brindisi во всей оперной музыке. Ни один новогодний концерт не обходится без этой песни, как новогодний стол не обходится без шампанского. Эта музыка и есть шампанское, только в звуках. И эффект от нее примерно такой же: градус настроения непременно повысится до легкой эйфории, а жизнь покажется прекрасной и упоительной.

Хотя русские переводы опер Верди вне музыки звучат довольно странно, общее впечатление от содержания «Застольной песни» они передают:

«Высоко поднимем все кубок веселья

И жадно прильнем мы устами,

Как дорог душе светлый миг наслажденья,

За милую выпьем его!»

«Застольная песня» — это ария «на двоих». Ее начинает Альфред, он поднимает тост за любовь. Виолетта продолжает его мысль, но поскольку серьезные чувства — не ее стихия, она расставляет другие акценты и пьет за «наслаждение» и «веселье».

«Верьте, что все в этом мире ничтожно,

Важно веселье одно…

Ловите, ловите минуты веселья,

Пока их жизнь дает!»

И все же в этот вечер ей предстоит впервые задуматься о чем-то более глубоком, чем то, как бы повеселее сжечь еще один день своей бессмысленно уходящей жизни.

Бравурный, праздничный эффект «Застольной песни» основан на сочетании очень простых вещей: энергичного ритма вальса и широких жестов мелодии. Все это воплощено в роскошном, ярком звучании высоких голосов (тенора и сопрано), всей массы оркестра и хора, дружно подхватывающего тост в припевах.

Жорж Бизе. Куплеты Эскамильо из оперы «Кармен»

https://youtu.be/ki72wTtiu9w

Еще один случай необыкновенно эффектной и широко популярной застольной песни, но в другом роде.

ВАЖНО ЗНАТЬ:

Оперу «Кармен» Бизе написал в 1875 году по мотивам одноименной новеллы Проспера Мериме.

Эскамильо — тореадор, соперник Хосе. Его партия написана для баритона.

Куплеты Эскамильо поет во втором действии оперы.

Эскамильо — это не скромный Альфред Жермон из «Травиаты». Он тореадор, кумир всей Севильи, герой без страха и упрека, великодушный и щедрый друг и любовник, красавец и щеголь. На сцене он появляется под восторженные крики толпы и женский визг.

Дело происходит в севильской таверне, где собирается местное полукриминальное общество и солдаты. Лейтенант Цунига учтиво предлагает тост за будущие победы тореро, и Эскамильо с кубком в руке произносит ответную речь. Смысл ее в том, что тореадор — это тоже воин, солдат, постоянно рискующей своей жизнью. Эту мысль он без ложной скромности разворачивает в красочную презентацию собственного героизма.

«Бык обезумел. В бешенстве диком

Брызжет слюной, ревет, глаза мечут огонь!

А ты, тореро, хладнокровен,

Хотя сейчас не бык, а дьявол пред тобой!»

Красноречие Эскамильо подогревается женским восторгом и особенно пристальным взглядом черноокой цыганской красотки Кармен. Это ей адресована многозначительная фраза в конце каждого припева:

«И ждет тебя любовь, тореадор,

Да, ждет тебя любовь!»

Волшебное слово «l’amour» хором подхватывают все присутствующие и — отдельно от всех — Кармен. Это первая искра в ее романе с Эскамильо и начало всех бед для Хосе.

Музыка Куплетов тореадора написана в жанре испанского болеро с припевом в виде бравого марша. Прямые линии, четкие штрихи, перпендикулярная сетка ритма и блестящий, как золотая вышивка на «трахе де лусес» (костюм тореадора), оркестр. К последнему аккорду его «Куплетов» становится совершенно ясно — у Хосе нет ни одного шанса удержать Кармен.

Петр Ильич Чайковский. Ария Германа «Что наша жизнь» из оперы «Пиковая дама»

https://youtu.be/lrURpEOhkKs

Застольная ария Германа — совершенно особая. Не только потому, что поет ее он за карточным, а не за каким-нибудь еще столом. Чтобы понять смысл этой арии и почувствовать ее эмоциональный заряд, нужно знать то, что ей предшествовало в опере.

ВАЖНО ЗНАТЬ:

Опера «Пиковая дама» Чайковского создана по мотивам одноименной повести Александра Сергеевича Пушкина в 1891 году.

Партия Германа написана для драматического тенора.

Ария «Что наша жизнь» звучит в самом конце оперы, в седьмой картине.

Ге́рман в опере Чайковского и Герма́нн из повести Пушкина похожи не больше, чем два совершенно разных человека со случайным сходством имен и некоторых обстоятельств жизни. Автор либретто оперы Модест Чайковский (младший брат композитора) создал практически новую фабулу, изменив главного героя до неузнаваемости. Он почти ничем не напоминает странного пушкинского Герма́нна, одновременно одержимого и хладнокровного, и использующего Лизу как средство достижения своей главной цели — получить богатство и власть.

Оперный Герман не такой. Все его несчастья начинаются с вполне понятного и вызывающего сочувствие мотива: он страстно и нежно влюблен в Лизу. Деньги ему нужны только для того, чтобы стать с ней вровень (в опере она богата), иначе у него — бедного офицера — нет никаких шансов быть с любимой. Причем, ему необходимо сделать это немедленно, пока Лиза не вышла замуж за другого — у нее уже есть жених (князь Елецкий).

Единственная возможность быстро достичь цели — выиграть в карты состояние. Поэтому, как только он совершенно случайно узнает о том, что существует особая, выигрышная комбинация карт, которую, якобы, хранит в тайне старая Графиня, он начинает действовать со всей пылкостью своего характера.

Дальше с ним происходит интересная психологическая метаморфоза: он так увлекается своей задачей узнать тайну трех карт, что сама Лиза и любовь к ней отодвигается в его сознании на второй план. Теперь ее место занимает роковая старуха с ее тайным знанием. В этот момент он сближается с пушкинским Гарма́нном. Его одержимость выходит за грань здравого рассудка.

Свою застольную песнь Герман поет не в начале оперы, как это бывает обычно, а в самом конце, в игорном доме, в тот момент, когда уже две карты из трех (тройка и семерка), подсказанных ему призраком мертвой Графини, «выигрывают сряду». Если до сих пор он сомневался, то теперь для него ясно как день, что вся эта легенда — чистая правда, и остается только поставить третью карту — туз, чтобы получить все эти груды денег.

В этот «пиковый» момент он и поет свою арию с бокалом вина в руке. И мы с изумлением видим перед собой совсем другого Германа, от его первоначального пылкого лирического образа не остается и следа. Теперь это прожженный, безжалостный циник.

Модест Чайковский — автор либретто — перефразировал для этой арии известную в то время начальную строчку стихотворения Николая Карамзина: «Что наша жизнь? Роман».

«Что наша жизнь? Игра!

Добро и зло — одни мечты!

Труд, честность — сказки для бабья.

Кто прав, кто счастлив здесь, друзья?

Сегодня ты, а завтра я!

Так бросьте же борьбу,

Ловите миг удачи,

Пусть неудачник плачет,

Пусть неудачник плачет,

Кляня, кляня свою судьбу».

Это момент ложного триумфа, за которым немедленно следует сокрушительный проигрыш (Герман ошибочно ставит даму пик вместо туза) и смерть — оперный Герман заканчивает эту партию «фараона» самоубийством, а не «шестым нумером» в психиатрическом отделении Обуховской больницы, как в повести Пушкина.

Петр Ильич Чайковский

Ария Ленского из оперы «Евгений Онегин»

https://youtu.be/UV7-M9L5FSU

Самая знаменитая и любимая публикой русская оперная ария — это, конечно, предсмертная ария Ленского из «Евгения Онегина» Чайковского. Запетая до невозможности, за полтора века ставшая каноном оперной лирики и штампом тенорового репертуара, она все равно хранит в себе невыразимое обаяние русского сплина, пушкинского слова и мелодического дара Чайковского.

ВАЖНО ЗНАТЬ:

Оперу «Евгений Онегин» Чайковский написал в 1878 году, в возрасте 38 лет. Это был его первый большой успех в оперном жанре.

Текст пушкинского романа перевел в либретто сам Чайковский с помощью своего ученика и друга Владимира Шиловского.

Ария Ленского звучит во втором действии, в сцене дуэли. Она написана для лирического тенора.

«Евгения Онегина» Чайковский написал по большой любви. Правда, любовь эта была не с первого взгляда. Сначала идея написать оперу на этот сюжет (ее подсказала композитору певица Елизавета Лавровская) показалась ему «дикой». Хрестоматийный пушкинский текст с его неторопливым течением событий и обилием жизненной прозы не вписывался в привычный оперный формат. Тем не менее эта мысль зацепила его сознание. Чайковский, как он вспоминал позже, в тот же день «перечел [„Онегина“] с восторгом и провел совершенно бессонную ночь, результатом которой был сценариум прелестной оперы с текстом Пушкина».

Слово «прелестная» в отношении собственного сочинения нечасто можно встретить у самокритичного Чайковского. Ни к одной другой своей опере он не испытывал таких нежных чувств, как к «Евгению Онегину»: «Я таял и трепетал от невыразимого наслаждения, когда писал ее». Он был абсолютно доволен результатом и, по его собственным словам, «до слез восхищался музыкой», надеясь, что и публика разделит его чувства.

Правда, относительно реакции публики у него были большие сомнения, потому что «Онегин» нарушал все привычные оперные нормы. «Да, это опера без всяких перспектив», — писал он своему другу и ученику Сергею Танееву. Чайковский позволил себе роскошь следовать исключительно собственным критериям прекрасного — больше всего в искусстве он ценил сердечность, простоту и искренность высказывания.

В «Онегине» не было ничего, за чем обычно публика идет в оперный театр: ни виртуозных арий в итальянском духе, ни яркой интриги с эффектной развязкой, ни исторических костюмов, ни высокопарной лексики. Никаких «египетских принцесс и фараонов», как говорил Чайковский, намекая на популярную в те годы «Аиду» Верди. Его опера начинается демонстративно прозаически: старый сад, «две старушки» (так Чайковский пишет о Лариной и няне) в домашних капотах варят в медном тазу варенье. Для полного жизнеподобия в этой картинке не хватало только мух и комаров.

Неудивительно, что, выпуская свое любимое творение на сцену, Чайковский заранее пытался оградить ее от критики блюстителей оперных канонов. На всякий случай он даже отказался от самого слова «опера» и назвал «Онегина» «лирическими сценами», подчеркнув скромный, камерный формат этого сочинения.

Более того, Чайковский не хотел отдавать свое нежно любимое детище на казенную оперную сцену на растерзание шаблонно мыслящим режиссерам. Он категорически настаивал на том, чтобы «Евгений Онегин» был поставлен не профессиональной оперной труппой, а силами юных студентов вокального отделения Московской консерватории, где сам в это время вел классы гармонии. Он боялся, что все будет испорчено, если «Онегин» будет исполнен обычной оперной труппой — «ветеранами и ветераншами, которые без всякого стыда берутся […] за роли 16-летних девушек и безбородых юношей» (из письма Н. Ф. фон Мекк).

На премьере оперы в московском Малом театре (ноябрь 1879 года) юных героев Пушкина пели двадцатилетние артисты. А на 24-летнего баса Василия Махалова, исполнявшего партию старого генерала, мужа Татьяны, пришлось надеть седой парик. Судя по старым фото, попытка состарить гримом его лицо успехом не увенчалась.

Была еще одна проблема, которая очень волновала Чайковского: «Я имею в виду кощунственную дерзость, с которой мне, вопреки моей воле, приходилось ко многим пушкинским стихам прибавлять либо свои, либо, местами, стихи Шиловского… Вот чего я боюсь, вот что меня действительно беспокоит!» И он был прав.

Первым возмутился Тургенев. «Несомненно, замечательная музыка, особенно хороши лирические, мелодические места. Но что за либретто! Представьте, стихи Пушкина о действующих лицах вкладываются в уста самих действующих лиц». «Кощунственную дерзость» не простил Чайковскому и Лев Толстой, которому адресовал свое высказывание Тургенев, и — позже — Владимир Набоков. До сих пор Чайковский не прощен теми, кто относится к пушкинскому слову как к святыне.

Кроме того, композитор многое изменил в самой фабуле. Опера «Евгений Онегин» получилась у Чайковского вовсе не об Онегине, хотя именно он причина всех событий. Она о Татьяне и ее «духовном брате» Владимире Ленском.

При этом Татьяна списана с натуры с высокой степенью портретного сходства. А вот Ленский у Чайковского не совсем пушкинский. В романе он принимает на себя стрелы иронии и насмешки (не всегда добродушной) сразу с двух сторон — от автора повествования и от Онегина. Но в опере он показан как трагический герой, как невинная жертва рокового течения жизни. «…Ленский у Чайковского как будто вырос, стал чем-то большим, нежели у Пушкина», — писал Тургенев.

Свою знаменитую арию Ленский поет в середине оперы — в пятой картине. Здесь все не так, как у Пушкина, где Ленский после примирения с Ольгой пишет свои стихи («его стихи полны любовной чепухи») в «лирическом жару» и засыпает под утро крепким сном, остановив перо «на модном слове „идеал“».

У Чайковского все всерьез. Ленский поет свою арию на месте дуэли, в утренних сумерках. Сердце его разбито, душа томится тяжелым предчувствием, и мы знаем, что смерть неотвратима. На этом фоне трогательная высокопарность философских рассуждений «осьмнадцатилетнего» поэта звучит режущим душу диссонансом.

Куда, куда вы удалились,

Весны моей златые дни?

Что день грядущий мне готовит?

Его мой взор напрасно ловит,

В глубокой тьме таится он.

Нет нужды; прав судьбы закон.

Паду ли я, стрелой пронзенный,

Иль мимо пролетит она,

Все благо: бдения и сна

Приходит час определенный;

Благословен и день забот,

Благословен и тьмы приход!..

Ситуация, когда герой или героиня поют свою арию перед тем, как погибнуть — это больше, чем частое явление, это, практически, закон оперы, потому что, с точки зрения драматургии, это максимально выгодный момент — музыка ложится на почву зрительского сопереживания. В случае прощальной арии Ленского этот эффект действует многократно.

Во-первых, Ленский слишком юн — практически ребенок, он влюблен и чист душой. А во-вторых, нет никакой настоящей причины, по которой он должен умереть. Ленский и Онегин «от делать нечего друзья» и враги от глупого недоразумения. Но почему-то колесо надвигающейся трагедии невозможно остановить. К тому же все это накрыто тенью нашего знания о том, что в этой сцене Пушкин описал свой собственный конец.

Ария написана для лирического тенора, и трудности ее довольно специфичны. Здесь нужно пройти по тонкой грани, разделяющей оперную сентиментальность и искреннее, идущее от сердца, чувство. Многие даже очень известные тенора (особенно иностранные) терпят крушение на подводных рифах этой арии, не сумев удержаться от мелодраматического надрыва и демонстрации своих возможностях на высоких нотах.

Главная беда этой арии — то, что из-за частого употребления она стала общим местом оперной лирики и даже объектом карикатуры на оперные штампы. Многим она кажется излишне чувствительной или невыносимо пафосной, или уныло-меланхоличной. Но тут все дело в инерции восприятия и, как правило, в не очень хорошем исполнении.

Кстати, эта музыка прекрасно звучит в инструментальных переложениях, особенно ей «идет» тембр флейты.

Тема арии — чудо мелодической красоты, теплоты и такого пронзительного сострадания к бедному Ленскому, что даже без слов она вызывает ком в горле. Казалось бы, все в ней сделано из простых и даже банальных вещей: ниспадающей гаммы, элегических вздохов, романсового аккомпанемента. Но эта простота — не бедность композиторского воображения, а прием, которым Чайковский рисует своего героя, живущего в мире наивных лирических грез.

Невооруженным взглядом видно, с какой симпатией к Ленскому написана эта музыка. Она согрета авторским вдохновением, любовью и состраданием.

ЧТО ЕЩЕ ПОСЛУШАТЬ ИЗ ЗНАМЕНИТЫХ ОПЕРНЫХ АРИЙ ЧАЙКОВСКОГО:

Сцена письма Татьяны из 2 действия оперы «Евгений Онегин» — не ария, а именно сцена (как в романе) с подробным следованием за каждым поворотом хрестоматийного текста Пушкина.

Вариант исполнения: Анна Нетребко и оркестр Мариинского театра, дирижер Валерий Гергиев (2006 Deutsche Grammophon GmbH, Berlin).

Ария Гремина «Любви все возрасты покорны» из 3 действия «Евгения Онегина» — знаменитая лирическая ария генерала Гремина — мужа Татьяны — о благотворной силе любви. Ее текст благодаря вмешательству Чайковского меняет смысл пушкинского высказывания с минуса на плюс.

Вариант исполнения: Николай Гяуров и Лондонский симфонический оркестр, дирижер Эдвард Даунс (Edward Downes).

Песенка Графини из оперы «Пиковая дама» — последнее, что произносит старая Графиня в своей жизни. Окутанная пыльной паутиной времени ария-воспоминание из популярной французской оперы XVIII века, зловещий момент затишья перед тем, как Герман выйдет из-за портьеры и направит на старуху пистолет.

Вариант исполнения: Валентина Левко и оркестр Большого театра СССР.

Ария Германа «Что наша жизнь — игра» — блестящая ария-тост в игорном доме, которую Герман поет в тот момент, когда тройка и семерка уже принесли ему выигрыш. Гимн циника и жертвы азарта на краю катастрофы. Следующая поставленная им карта — туз — обернется дамой пик и приведет к проигрышу и смерти.

Вариант исполнения: Петр Бечала (Piotr Beczała) и Симфонический оркестр польского радио (Polish Radio Symphony Orchestra), дирижер — Лукаш Борович (Lukasz Borowicz).

Ария Роберта «Кто может сравниться с Матильдой моей» из оперы «Иоланта» — оперный шлягер, восторженный гимн яркой женской красоте и жгучему темпераменту.

Вариант исполнения: Дмитрий Хворостовский и Роттердамский филармонический оркестр, дирижер Валерий Гергиев.

Петр Ильич Чайковский

Первый концерт для фортепиано с оркестром

https://youtu.be/Wb4qW4IhLdM

Любой человек узнает первые торжественные аккорды этого концерта. Они давно уже стали чем-то вроде личного автографа Чайковского, а также эмблемой русской музыки и даже национально-патриотическим символом России. Между тем, первое признание Концерт получил не на родине, а в США. А те самые знаменитые начальные аккорды стали предметом долгой дискуссии о том, кто же на самом деле был их автором.

ВАЖНО ЗНАТЬ:

Первый концерт для фортепиано с оркестром Петр Ильич Чайковский написал в 1875 году. В нем три части.

У Чайковского всего три фортепианных концерта, но Первый во много раз превосходит другие два по популярности.

Премьера концерта состоялась зимой этого же года в США (Бостон), первым исполнителем его стал ученик Ференца Листа, известный немецкий пианист и дирижер Ганс фон Бюлов. Ему Чайковский и посвятил свое сочинение, исправив первоначальное посвящение Сергею Танееву, который впервые сыграл это сочинение в Москве.

Фортепианный концерт, как и опера — неумирающий жанр классической музыки. Его всегда любила, любит и будет любить публика за эффектную виртуозность, музыкальное разнообразие (в концерте обычно три контрастные части) и роскошь звучания: симфонический оркестр и рояль — очень удачное сочетание. Кроме того, в концерте есть интрига взаимодействия двух сторон — солиста и оркестра, отношения которых меняются от противостояния (слово concert переводится с итальянского как «состязание») до полного единения.

История великих фортепианных концертов началась с Баха (еще в клавесинную эпоху), продолжилась Моцартом и Бетховеном, затем романтиками — Шуманом, Листом, Шопеном, Григом. Концерт Чайковского стал первым русским фортепианным концертом, который смог конкурировать с признанными классическими шедеврами этого жанра.

Однако этот факт был признан далеко не сразу. Более того, рождение концерта было встречено не овациями, а самой уничижительной критикой. Вкратце эта известная история выглядит так:

Чайковский написал свой Первый концерт довольно быстро, за два месяца. Но поскольку он, в отличие от всех вышеперечисленных композиторов, не был пианистом-виртуозом, сочинение фортепианной партии далось ему нелегко. Задача состояла в том, чтобы соблюсти баланс между технической сложностью, эффектностью и удобством исполнения. И хотя Чайковский в целом был доволен результатом и впоследствии считал этот концерт одним из лучших своих сочинений, он нуждался в советах опытного исполнителя.

Первый, кому он показал свой новый опус, был Николай Рубинштейн — лучший московский пианист, основатель и директор Московской консерватории, покровитель и друг Чайковского, очень много сделавший для его карьеры. У Чайковского не было сомнений в том, что именно Рубинштейн представит его новое сочинение русской публике и собирался посвятить ему, как первому исполнителю, свой концерт.

Для него было полной неожиданностью то, насколько враждебной оказалась реакция Рубинштейна. Чайковский описал эту сцену так:

«Оказалось, что концерт мой никуда не годится, что играть его невозможно, что пассажи избиты, неуклюжи и так неловки, что их и поправлять нельзя, что как сочинение это плохо, пошло, что я то украл оттуда-то, а то оттуда-то, что есть только две-три страницы, которые можно оставить, а остальное нужно или бросить или совершенно переделать…

Ну, словом, посторонний человек, попавший бы в эту комнату, мог подумать, что я маньяк, бездарный и ничего не смыслящий писака, пришедший к знаменитому музыканту приставать с своей дребеденью…

Я был не только, удивлен, но и оскорблен всей этой сценой… „Я не переделаю ни одной ноты, — отвечал я ему, — и напечатаю его в том самом виде, в каком он находится теперь!“. Так я и сделал» (из письма Н. Ф. фон Мекк).

Трудно сказать, чем была вызвана эта отповедь Рубинштейна, тем более, что очень скоро он полностью изменил свое отношение к концерту и не раз выступал с ним в России и Европе. Тем не менее его критика запала в сознание Чайковского и сильно осложнила исполнительскую судьбу этого сочинения.

Чайковскому пришлось искать другого пианиста с хорошей репутацией и выдающимися техническими данными, поскольку концерт получился очень сложным. Один из немецких коллег Чайковского по консерватории (пианист Карл Клиндворт) посоветовал ему написать в Германию Гансу фон Бюлову. Тот как раз собирался ехать с гастролями в США и согласился включить это сочинение в свой репертуар. В результате получилось, что американская публика услышала этот концерт раньше, чем русская.

Впервые концерт Чайковского прозвучал (дважды) в Бостоне с большим успехом. Бюлову пришлось повторить на бис финал. Спустя пять дней в Нью-Йорке еще два исполнения прошли с настоящим триумфом. Для Бюлова не было сомнений в том, что это «настоящая жемчужина» и подарок для всех пианистов, о чем он написал Чайковскому.

Тогда — в первой авторской редакции — концерт звучал не так, как сейчас: его начальные аккорды были не такими великодержавно-монолитными с размахом на всю клавиатуру рояля, а более компактными, арфообразными и менее громкими.

Примерно в это же время (спустя несколько дней) начались исполнения концерта в России, затем в Англии, Франции, Германии и в других странах. В процессе публикации партитуры Чайковский вносил в нее некоторые изменения, учитывая замечания исполнителей.

Детективная часть этой истории началась с издания последней (третьей) редакции концерта, в которой появились те самые, привычные для нас сейчас мощные аккорды в начале. Хотя на его обложке было указано, что это авторская редакция, достоверно известно, что к ней приложил руку бывший ученик (по классу гармонии) Чайковского (и будущий учитель Рахманинова) молодой пианист Александр Зилоти. Из его переписки с Чайковским видно, что композитор не склонен был следовать советам Зилоти довольно радикально изменить текст концерта. Однако третья редакция концерта получилась именно радикальной.

После смерти Чайковского эта версия стала общеупотребительной, хотя многие московские музыканты, знавшие Чайковского лично (Танеев, Глазунов, Гольденвейзер) считали, что эти коррективы в текст концерта внесены не автором, а Зилоти, и эти коррективы не соответствуют намерениям композитора.

Мнения разделились, и споры продолжаются до сих пор. Теперь можно услышать Первый концерт Чайковского с двумя разными вариантами вступления, причем каждое исполнение в так называемой «авторской», первоначальной редакции становится настоящим событием.

Все эти детали интерпретации отдельных аккордов начала Первого концерта важны потому, что великолепная экстатическая тема вступления — это самая выдающаяся, узнаваемая деталь этого сочинения, и от нее зависит очень многое. Ни в одном другом фортепианном концерте нет такого большого, яркого и самостоятельного по мысли вступления. Оно как прожектором высвечивает основную мысль концерта, его генеральную идею — энергию и радость человеческой жизни и даже, пожалуй, больше похожа на итоговое резюме, чем на начало.

Вся полнота ощущений и разнообразие красок этого мира открывается в музыке Первого концерта: свет и драматические тени, задушевная лирика и буйная пляска. Здесь царит дух молодости, свободы и светлых жизненных перспектив.

В эти годы Чайковский еще не был «великим» композитором, все его главные шедевры были впереди, но он уже ощущал себя мастером и верил в свой талант. Эта окрыленность слышна в каждом звуке концерта, и даже в темповых обозначениях читается высокий эмоциональный градус музыки: molto maestoso (очень величественно), сот spirito (c воодушевлением), con fuoco (с огнем).

За ярким пафосом концерта скрыты и некоторые детали личного свойства. В первую и третью части Чайковский включил две украинские мелодии, одну из которых он слышал в Каменке — дорогом его сердцу имении под Киевом, где жила семья его любимой сестры Александры. Здесь он иногда проводил летние месяцы. А появление в середине второй части легкомысленного французского вальсика объясняется тем, что эту мелодию часто напевали его младшие братья Модест и Анатолий.

Чайковский любил свой первый концерт и довольно часто исполнял его в качестве дирижера в России и за границей. В том числе, и за несколько дней до смерти — на самом последнем концерте в своей жизни в Петербурге 28 октября 1893 года.

ЧТО ЕЩЕ ПОСЛУШАТЬ ИЗ ФОРТЕПИАННЫХ СОЧИНЕНИЙ ЧАЙКОВСКОГО:

«Подснежник», «Баркарола», «Осенняя песнь» и «Святки» из «Времен года» — самые популярные лирические пьесы из известного фортепианного цикла Чайковского, написанного не для профессионалов, а для любителей музыки.

Вариант исполнения: Михаил Плетнев.

Романс для фортепиано фа минор (ор.5) — редкая по красоте пьеса со всеми оттенками меланхолии. Существует также в виде романса с текстом (из немецкого фильма 1939 года о Чайковском «Эта упоительная бальная ночь»), спетом Зарой Леандер — кинозвездой тех лет, а позже Евой Буш и Тино России.

Вариант исполнения: Михаил Плетнев.

Петр Ильич Чайковский

«Щелкунчик»

Музыка из «Щелкунчика» Чайковского — это такой же атрибут Нового года и Рождества, как снег, елка и Дед Мороз: нарядная, феерически-волшебная, интригующая, как мешок с подарками, и распространяющая вокруг себя аромат детского счастья и твердой веры в чудеса. В декабре театры многих стран мира на всех языках печатают название этого балета в своих афишах. Сходить с детьми на «Щелкунчика» в предрождественские дни — это старая и очень красивая традиция, почти ритуал.

Но и тот, кто вообще не ходит в театр, обязательно получит свою порцию волшебно-снежного настроения от «Щелкунчика» в зимние праздники. Он явится вам из динамиков торгового центра на новогодней распродаже, вы обязательно услышите его мотивы в саундтреках новогодних фильмов, в рекламных роликах, и нигде он не будет лишним.

Такой роскошный подарок на Новый год сделал всем людям Петр Ильич Чайковский.

ВАЖНО ЗНАТЬ:

Это третий и последний балет Чайковского (после «Лебединого озера» и «Спящей красавицы»). Он написал его меньше, чем за год до смерти.

Премьера «Щелкунчика» состоялась в декабре 1892 года в Мариинском театре.

Над постановкой балета работали последовательно два балетмейстера: сначала Мариус Петипа (он написал сценарный план) и затем Лев Иванов (автор хореографии балета).

В основу сюжета положена сказка Эрнста Теодора Гофмана «Щелкунчик и Мышиный король» в французской адаптации Александра Дюма-отца.

Чайковский писал «Щелкунчика» по заказу дирекции Императорских театров.

Изначально — в первой постановке «Щелкунчика» — его фабула выглядела так:

Действие происходит в вечер накануне Рождества. На сцене нарядная елка, детский праздник. Дальше сюжет переходит в мир волшебного: девочка Клара видит, как оживает Щелкунчик — приспособление для расколки орехов в образе солдатика. Вместе они побеждают армию мышей, а потом уродливый зубастый Щелкунчик превращается в прекрасного принца. Вместе с ним она отправляется в чудесное королевство сладостей Конфитюренбург. Здесь Клара и Принц Щелкунчик обручаются, а хозяйка Конфитюренбурга Фея Драже с принцем Оршадом разворачивает перед ними галерею кондитерских чудес.

В последующих российских сценических версиях (Федора Лопухова, Василия Вайнонена, Юрия Григоровича) многое в этой истории изменилось. Немецкая девочка Клара превратилась в русскую Машу, ее брат Фриц стал Мишей, а Фея Драже и вовсе исчезла из балета вместе со своим кавалером принцем Оршадом (его еще называют Коклюшем).

«Щелкунчик» — самый нарядный балет, который только можно себе представить. Таким он и был задуман изначально. Директор императорских театров Иван Александрович Всеволжский именно так сформулировал творческое задание для его создателей — балет-феерия.

Речь идет не только о сценографии — красочных костюмах, великолепных декорациях, огромной сверкающей елке на сцене, которая вдруг начинает расти на наших глазах, и падающих на сцену снежных хлопьях. Главная феерия «Щелкунчика» — это музыка. Кажется, здесь собраны все ресурсы музыкальной фантазии и изобретательности. В годы, когда создавался «Щелкунчик», Чайковский уже написал все свои главные шедевры (кроме «Иоланты» и последней, Шестой симфонии) и был на вершине творческих возможностей. К тому же он уже накопил успешный опыт в балетном жанре.

Здесь надо пояснить, что сочинять музыку к балету — это не совсем то же, что писать оперу, симфонию или любое другое крупное произведение. В балете композитор не обладает полной свободой действий. Главный хозяин-распорядитель здесь не он, а постановщик-балетмейстер (раньше на афишах балетных спектаклей было принято указывать только лишь его имя). Именно балетмейстер создает подробный сценарный план, придумывает танцы и диктует композитору, какая примерно музыка должна в них быть.

Мариус Петипа, который сочинил сценарный план балета, определил продолжительность (количество тактов) каждого номера, его метр, темп и даже детали инструментовки. По этому плану Чайковский сочинял музыку, подобно тому, как портной шьет костюм по точным меркам заказчика.

Вот так, например, выглядит «задание» хореографа композитору для «Арабского танца» во втором акте:

«Восточный танец 24 до 32 т. [тактов] сладостной и чарующей музыки».

А так для Танца пастушков:

«Танец флейт, темп польки 64 до 96 т».

И хотя Чайковскому далеко не все нравилось в сценарии балета, он полностью выполнил этот план. Арабский танец он сочинил «сладостным и чарующим», а фарфоровые пастушки танцуют под мелодию трех флейт.

Но каким бы замечательным ни был план балетмейстера, именно музыка одушевляет целое и создает «образ» балета. Кроме того, только она остается постоянной величиной в дальнейшей жизни спектакля. В последующих постановках «Щелкунчика» менялось (и продолжает меняться сейчас) все — хореография, сценография и даже сюжетная линия. Но каждая нота музыки Чайковского дошла до нас в неизменном виде.

Кстати, публика оценила и полюбила музыку «Щелкунчика» раньше, чем увидела балет: Чайковский собрал восемь фрагментов из него в оркестровую сюиту и с огромным успехом продирижировал ею в Петербурге.

Премьера «Щелкунчика» прошла через несколько месяцев в Мариинском театре без особого триумфа. По словам Чайковского, «сошло все превосходно, но, тем не менее, как мне кажется, он не понравился публике. Она скучала». Статус балетного шедевра «Щелкунчик» завоевал постепенно, уже в ХХ веке. Большой театр взял его к постановке через 27 лет после петербургской премьеры — в 1919 году, а в Европе и США он начал регулярно ставиться только в 30–40-е годы. С тех пор «Щелкунчик» стал украшением любой сцены и чем-то вроде неизбежного сезонного явления (он всегда случается в декабре), а его музыка воспринимается как коллекция узнаваемых с первых звуков шедевров.

Самые известные — эти четыре, все они звучат во втором акте балета. Наверняка, каждый знает их музыку с детства.

«Вальс снежных хлопьев»

https://youtu.be/DOPyCWTM5-w

После того, как Щелкунчик превращается в прекрасного принца, они с Кларой оказываются в зимнем лесу. Петипа описывал эту сцену так:

«Еловый лес зимой. Начинает идти снег. Вокруг поднимается снежная буря. Вьются белые легкие снежинки».

На премьере балета этот вальс сорвал самые горячие аплодисменты, потому что в нем был задействован огромный по составу кордебалет — около сорока танцовщиц (Петипа планировал еще больше — 60), сверху на сцену сыпались конфетти, а костюмы снежинок были декорированы комочками снега из ваты. Эти ватные шарики — старая традиция «Щелкунчика».

Вальс — слишком банальное определение для этой сложно-феерической музыки снега. Сначала его контуры теряются в хаотично порхающих мотивах у флейт. Собственно вальс начинается немного позже. Для этого момента Чайковский придумал совершенно волшебный эффект — хор детских (ангельских) голосов, поющих без слов прекрасную светлую мелодию.

Каких только цветов и оттенков снежного нет в этой музыке: две арфы рассыпают серебряные блестки, прозрачными ледяными бликами звенят оркестровые колокольчики и треугольник, флейты мелькают как снежный пух, а скрипки рисуют сложные белые линии вьюги.

Для этой сцены художники обычно придумывают великолепные костюмы снежинок и декорации заснеженного леса, а постановщики изобретают невероятно красивые узоры кордебалетных рисунков, так что все в целом — вместе с музыкой — обычно производит совершенно волшебное впечатление прекрасного и временами тревожного детского сна.

«Вальс цветов»

https://youtu.be/LKcZL8q1eBw

Из всех многочисленных вальсов Чайковского этот, возможно — самый нарядный, поэтичный и головокружительный. Он звучит во время свадебного торжества Клары (Маши) и Принца Щелкунчика.

По замыслу Петипа эта сцена начинается с того, что «36 танцовщиц и 36 танцовщиков, одетых цветами, … несут большой букет и подносят его жениху с невестой». Лев Иванов, сменивший Петипа на должности хореографа «Щелкунчика», немного сократил численность кордебалета. На премьере его танцевали 8 солисток и 48 танцовщиков и танцовщиц кордебалета, одетых в розовые платья. Эта традиция поддерживается и сегодня. Поэтому вальс еще называют «розовым».

Чайковский создает здесь феерию счастливых снов, какие снятся только в детстве. Вальс цветов начинается с волшебных каскадов арфы, затем четыре валторны запевают волнами льющуюся мелодию, а дальше вальс разворачивается прекрасным звуковым гобеленом в нежных тонах.

«Адажио» из второго акта

https://youtu.be/S_JAAv8uj7k

В музыке итальянское слово adagio означает довольно медленный темп, но в балете так называют лирический парный танец (примерно то же, что любовный дуэт в опере), основную часть па-де-де[13]. Этим объясняется тот несколько странный на первый взгляд факт, что знаменитое Адажио из «Щелкунчика» написано в темпе Анданте[14].

По замыслу Мариуса Петипа его танцуют в финальной части балета Фея Драже и Принц Оршад (Коклюш). Но теперь в большинстве постановок балета этот дуэт отдан Кларе (Маше) и Принцу Щелкунчику.

Петипа планировал в этой сцене «колоссальное по эффекту адажио» в 48 тактов. Чайковский намного превысил лимит протяженности этого номера, но условие «колоссального эффекта» выполнил в точности. Как и положено гению, он сделал это минимальными средствами: знаменитая мелодия Адажио представляет собой самую обыкновенную мажорную гамму, повторенную несколько раз с небольшими изменениями.

В ее элементарной прямоте есть какая-то особая сила искренности и правды. Две арфы делают ей «свиту» торжественными аккордами и волнами фигураций. Эта музыка выходит за рамки сказочной истории, и, хотя она знаменует счастливый конец, в ней есть какая-то очень серьезная и даже немного горькая мысль.

«Танец Феи Драже»

https://youtu.be/zV1qLYukTH8

Фея Драже уже давно не танцует этот танец. Сценарий балета изменился кардинально еще в 20-х годах ХХ века, и уже сто лет такого персонажа в «Щелкунчике» нет вообще. Под эту волшебную музыку практически во всех постановках теперь танцует Маша.

В этом есть некоторая нестыковка: Чайковский писал этот танец для феи, а не для обычной девочки, и это слышно в каждом звуке. Его музыка как будто рождена прикосновением волшебной палочки. Все в ней таинственно и чудесно с самых первых интригующих пиццикато вступления.

Музыкальная идея этого танца была заложена в сценарном плане Петипа. Он писал: «надо, чтобы было слышно падение капель воды в фонтанах». Эта фраза дала толчок фантазии Чайковского. Четкий ритм падающих капель, радужные переливы струй в середине (фонтаны у Петипа задуманы не обычные, а из «лимонада, оранджа, миндального молока и смородинового сиропа»), а главное легкий и прозрачный как лед звук солирующего инструмента — челесты[15].

Челеста стала главным сюрпризом для публики на премьере «Щелкунчика»: таких звуков никто в России никогда прежде не слышал. Чайковский и сам только недавно открыл для себя этот совершенно новый инструмент и уговорил своего друга и издателя Петра Юргенсона выписать его из Парижа и держать в тайне до премьеры.

«Я желал бы, чтобы его никому не показывали, ибо боюсь, что Римский-Корсаков и Глазунов пронюхают и раньше меня воспользуются его необыкновенными эффектами».

Хрустальные звуки челесты Чайковский использовал и в других номерах «Щелкунчика», но в Танце Феи Драже она солирует.

Для нее композитор сочинил совершенно особую — четкую, загадочно-хрупкую и слегка ассиметричную мелодию. Ее выразительно оттеняют мотивы басового кларнета.

Не существует более новогодней музыки, чем Танец Феи Драже. Это детство, колючие ветки новогодней елки с огоньками, кристаллы морозного инея на окне, запах мандаринов и ожидание чуда исполнения самых заветных желаний.

ЧТО ЕЩЕ ПОСЛУШАТЬ ИЗ «ЩЕЛКУНЧИКА»:

Марш из 1 акта: очень популярный радостный марш, открывающий в балете сцену детского праздника.

Танцы из дивертисмента 2 акта: «Кофе» (Арабский танец) — музыка с легкой экзотикой Востока, написанная на тему народной азербайджанской песни. «Чай» (Китайский танец) с условным китайским колоритом в звуках колокольчиков. «Танец пастушков» — прелестная детская игра по мотивам фарфоровых пасторалей XVIII века.

Вариант исполнения: Большой симфонический оркестр Всесоюзного радио и Центрального телевидения, дирижер Евгений Светланов.

Фредерик Шопен

Прелюдия № 4 ми минор

https://youtu.be/vbhmn7lEKwo

Если кому-то нужно объяснить точное значение понятия «элегия», то лучше всего, не тратя слов, поставить запись ми-минорной прелюдии Шопена — самой популярной из сборника его двадцати четырех прелюдий. Это чистый, эталонный образец романтической элегии, свободный от всех грехов этого жанра — многословия, сентиментальности и надрыва. В ней совершенно абсолютно все: и пропорции, и ясность мысли, и глубина чувства, и красота звука. На фоне разливного океана романтической лирики она выглядит коротким тихим словом, заставляющим умолкнуть всех окружающих.

ВАЖНО ЗНАТЬ:

Прелюдия ми минор входит в сборник Двадцати четырех прелюдий (ор.28) во всех тональностях, законченный к 1839 году.

Посвящены прелюдии немецкому пианисту Йозефу Кесслеру.

В этой музыке любой услышит что-то личное и очень болезненное, как будто Шопен открыл нам какую-то свою сокровенную душевную рану. Но одновременно она звучит как вечная мудрость, истина о жизни, сформулированная в двух словах много пережившим человеком.

В тридцатых годах, когда была написана эта прелюдия, Шопену еще не исполнилось тридцати. Он был польским эмигрантом, нашедшим вторую родину в Париже (в 1837 году он получил французское гражданство). В тридцатые годы он уже занимал положение звезды парижских аристократических салонов, был популярным пианистом и композитором, желанным автором для всех издательств и одним из самых дорогих преподавателей фортепианной игры в столице.

При этом он нес в своей душе тяжелые раны. Разгром восстания за независимость Польши 1830 года больно ударило по его патриотическим чувствам и навсегда отделило от семьи — родителей и сестер, оставшихся в Варшаве. В эти годы он перенес тяжелую личную драму: его невеста — юная и очень одаренная польская аристократка Мария Водзиньская внезапно разорвала помолвку. Вероятно, ее семья не сочла Шопена достойной парой для дочери.

К тому же все чаще давали о себе знать его слабые легкие. Он легко простужался, кашлял кровью, худел, и хотя врачи пока еще не ставили ему диагноз чахотки (туберкулеза), было очевидно, что ситуация очень серьезная.

Свои прелюдии он писал в ту пору, когда уже начался его роман с Жорж Санд — известной писательницей, эмансипе со скандальной репутацией, писавшей под мужским псевдонимом (настоящее имя — Аврора Дюдеван). Она была странной парой изысканному во всем — от обуви до манер — Шопену: появлялась в обществе в мужском костюме, курила сигары и проповедовала свободный выбор женщины в любви. Их отношения вызвали много разговоров в парижском свете, особенно когда они вместе, по-семейному — с детьми Жорж Санд — уехали на Мальорку (испанский остров в Средиземном море), чтобы провести зиму в теплых краях. В этом нуждался сын Жорж Санд Морис.

Здесь Шопен должен был закончить цикл прелюдий, за который один из издателей уже уплатил ему гонорар.

С точки зрения обстоятельств его жизни это было очень непростое время. Начальная эйфория от южных красот — лазурного моря, цветов, винограда, парящих в голубом небе орлов — сменилась тоской и болезнью. Начался сезон дождей, холод и сырость. Хозяин дома недалеко от Пальмы, который сняла для них Жорж Санд, заподозрил, что у Шопена чахотка и потребовал немедленного выселения и оплаты расходов на дезинфекцию.

Им пришлось перебраться в отдельно стоящий живописный пустующий монастырь Вальдемоза и жить там в кельях, выходящих в сад. Местные крестьяне смотрели на это странное сожительство иностранцев (дама с детьми-подростками и вечно кашляющий молодой господин) с неодобрением и даже враждебностью, тем более, что никто из этого семейства ни разу не переступил порог церкви. Даже самое необходимое приходилось добывать с большим трудом, включая еду и фортепиано.

Несмотря на то, что Шопена восхищала красота и уединенность монастыря, вся обстановка действовала на него удручающе: «дикая страна», «странное место». Здесь он дописывал начатые еще в Париже прелюдии. «Келья имеет форму высокого гроба — огромные своды запылены, маленькое окно… Тишина… можно кричать… и все равно тихо…», — писал он другу. Описывая свое рабочее место (шаткий стол), он перечислял то, что на нем лежало: «оловянный подсвечник со свечкой… Бах, мои каракули…».

Бах в этом перечне звучит не случайно. Его «Хорошо темперированный клавир» (сборник прелюдий и фуг во всех 24-х тональностях), с которым Шопен никогда не расставался, был для него музыкальным «символом веры» и надежным якорем в бурном море романтических эмоций. В данном случае он стал также и конкретной моделью для шопеновского цикла прелюдий. Тот же жанр (только без фуг), тот же принцип всего спектра тональностей, тот же принцип «большого в малом». Та же жизнь во всех ее гранях, но не в эпическом ключе, как у Баха, а в виде фрагментов из личного дневника романтика, его мыслей, настроений и воспоминаний. Шопен берет у Баха не внешнее, а принципиальное: высокие критерии музыкального качества и дух самодисциплины, не позволявший чувству преобладать над законами красоты.

Ми-минорная прелюдия — это выраженная в музыкальном звуке душевная мука, неотвязная и безутешная, которая часто идет фоном человеческой жизни, даже если внешне все кажется благополучным. «Небо здесь прекрасно, как твоя душа, земля черна, как мое сердце», — писал Шопен другу из Мальорки, хотя в это время для него начинался новый этап жизни и новая любовь.

Вряд ли где-то еще у Шопена есть мелодия с такой силой внутреннего напряжения, как здесь. Вся она состоит из мотивов страдания и тянется непрерывно, что называется, «на одном смычке», то есть в ней нет ни одного момента, где можно было бы перевести дыхание.

Но тут есть и второй уровень смысла: музыка сделана так, что эту чашу эмоций страдания уравновешивает вечное, утешающее течение времени (совсем как у Баха), которое мы слышим в пульсе аккордов сопровождения.

В этой прелюдии (и не только в этой) Шопен достигает такой стадии композиторского мастерства, что уже невозможно понять, что, собственно, в этой музыке так нас трогает: искренность эмоций, красота мелодии или эллиническое совершенство целого, в котором нет ни единого лишнего звука и смысла, все лаконично, соразмерно, ясно и умещается на двух страницах нотного текста и двух минутах звучания. Даже пауза здесь — музыка, которую стоит внимательно выслушать. Этот момент говорящего молчания есть в самом конце, перед тем как прозвучат три последних строгих, как из мрамора сделанных, аккорда.

Какую бы прекрасную музыку не писали великие романтики после Шопена, увы, никто из них не мог выдержать этот безупречный баланс живых волнующих эмоций и скульптурной формы.

Шопен и сам выделял эту прелюдию среди других. Он завещал исполнить ее на своих похоронах вместе с Реквиемом своего любимого Моцарта. Его воля была в точности выполнена.

ЧТО ЕЩЕ ПОСЛУШАТЬ ИЗ ПРЕЛЮДИЙ ШОПЕНА:

Прелюдия № 6 си минор — еще одна элегия Шопена с очень выразительной и полной экспрессии «виолончельной» мелодией.

Вариант исполнения: Марта Аргерих (Martha Argerich).

Прелюдия № 7 ля мажор — самая короткая (меньше минуты) прелюдия в жанре хрупкой мазурки: греза Шопена об утраченной Польше.

Вариант исполнения: Марта Аргерих (Martha Argerich).

Прелюдия № 15 ре-бемоль мажор — прелюдия в духе светлого мечтательного ноктюрна с неожиданным переключением в сферу трагического в середине. Ее особенность — повторение одного и того же звука в сопровождении от начала и до конца. Жорж Санд сравнила его с «каплями дождя», и это название стало популярным. Но сам Шопен против этого резко протестовал.

Вариант исполнения: Марта Аргерих (Martha Argerich).

Прелюдия № 20 до минор — знаменитая своей афористичностью маленькая траурно-героическая пьеса в жанре эпитафии.

Вариант исполнения: Марта Аргерих (Martha Argerich).

Прелюдия № 24 ре минор — великолепная драматическая кульминация всего цикла с необъятным размахом пламенных эмоций и тремя ударами «набата» в самом конце.

Вариант исполнения: Марта Аргерих (Martha Argerich).

Фредерик Шопен

Ноктюрн ми-бемоль мажор

https://youtu.be/9ZHfnlhuvw8

Ноктюрны Шопена — это царство идеальной фортепианной красоты, золотой стандарт романтизма. В них столько поэзии, спокойной гармонии и духовного аристократизма, что в наше время они звучат как отзвуки каких-то иных прекрасных миров. Один из современников польского гения метко определил это впечатление: «В них есть то, что филологи называют „elegantia“ — рояль Шопена говорит на чистейшей цицероновской латыни».

Их двадцати одного ноктюрна Шопена широко популярны как минимум пять. Но так исторически сложилось, что один из них — ми-бемоль мажорный — еще при жизни Шопена был особенно любим публикой. Эту позицию он сохраняет и сегодня.

ВАЖНО ЗНАТЬ:

Слово «ноктюрн» происходит от французского «nocturne» — «ночной». До XIX века это слово не обозначало какой-то определенный жанр. Оно указывало на обстоятельства исполнения любой музыки (включая церковную) вечером или ночью. Фортепианный ноктюрн XIX века использует ночь как поэтический образ: лирика ночной природы, любовных грез и воспоминаний.

Ноктюрн как жанр романтической музыки с четко обозначенными признаками ввел в музыкальную практику ирландский композитор Джон Фильд, с 1804 года живший в России. Одна из его медленных лирических фортепианных пьес, названная «Ноктюрн» (1812 год), так понравилась русской публике, что композитор на волне успеха сочинил еще несколько в том же духе и с тем же названием. Так началась традиция этого жанра.

Главные признаки ноктюрна — лирическое настроение, медленный темп и напевная (в стиле романса или арии) мелодия на фоне спокойных фигураций в левой руке.

Шопен написал двадцать один ноктюрн и довел этот жанр до стадии эталона.

Ноктюрн ми-бемоль мажор опус 9 № 2 — раннее сочинение Шопена. Он сочинил его примерно в 1830–1831 годах

Пик моды на ноктюрны Джона Фильда пришелся на годы детства и юности Шопена. В 20-е годы XIX века они звучали везде — и в домашних гостиных, и в светских салонах. Фильд-пианист тоже вызывал всеобщее восхищение своей необыкновенно плавной и деликатной игрой. «Как жемчуг по вельвету», — говорил Глинка, взявший у него несколько уроков в Петербурге.

Шопен тоже был под сильным влиянием музыки Фильда. Но его талант был несравненно больше. В результате уже в 30-годы слово «ноктюрн» стало ассоциироваться не с именем Фильда, а с именем Шопена. Все началось с ноктюрна ми-бемоль мажор.

Двадцатилетний Шопен написал его в Вене, куда приехал из Варшавы вместе с другом, чтобы завоевывать себе имя в Европе. Но как раз в это время (1830 год) началось освободительное восстание в Польше. Это закрыло Шопену путь домой, и он поехал в Париж, где начал строить свою карьеру с нуля. Из тех пьес, которые он привез с собой и играл в парижских салонах, самым большим успехом пользовался ноктюрн ми-бемоль мажор. Один из его первых биографов писал, что именно он стал локомотивом успеха Шопена в Париже. Все хотели услышать его в исполнении автора, и Шопен играл его чаще, чем что-либо еще.

Невозможно точно сказать, чем именно он так очаровал публику. Возможно, обаянием скромности и благородной простоты, какой-то особой, «эллинической» гармонией всех пропорций. Мелодия ноктюрна погружена в «вечернюю» атмосферу тишины и чистейшего фортепианного звука. С каждым повторением она как будто расцветает новыми оттенками. Все дышит миром, мечтой и счастьем. Это одно из самых светлых сочинений Шопена.

Популярность этого ноктюрна была основана еще и на том, что он затронул два очень чувствительных нерва той эпохи — моду на вальс (ноктюрн написан в вальсовом ритме) и всеобщее увлечение итальянской оперой. Шопен и сам очень ее любил. Он восхищался музыкой классика бельканто Винченцо Беллини (они были друзьями) и даже проливал слезы на представлении его «Нормы», слушая оперных звезд того времени — Джудитту Пасту и Джованни Рубини. Неотразимо прекрасные мелодии ноктюрнов Шопена — это и есть «спетые» на рояле белькантовые арии.

Возможно, ми-бемоль мажорный ноктюрн — не самый выдающийся по красоте и роскоши звучания. У Шопена есть и более впечатляющие примеры. Но здесь есть особый оттенок настроения — все в нем просто дышит вдохновением и любовью. Три его начальных такта влюбленный Шопен вписал в альбом юной польской графини Марии Водзиньской, сопроводив их фразой на французском: «Будьте счастливы».

Три ноктюрна опус 9, в который входит и ми-бемоль мажорный, были изданы в 1835 году с посвящением Камилле Плейель — супруге пианиста, издателя и владельца фортепианной фабрики Камиля Плейеля. Он был другом и покровителем Шопена. С выступления в салоне Плейеля началась слава Шопена как пианиста. Спустя годы в другом — новом концертном зале Плейеля, он сыграл свой последний концерт.

Камилла (Мария) Плейель была не просто супругой фабриканта. До того, как выйти за него замуж, она сделала прекрасную карьеру пианистки и продолжила ее после развода. Все, кто слышал и видел ее, приходили в восторг — Мари была необыкновенно хороша собой («Хрупкая, как цветок», — писал о ней Шуман) и очень талантлива. Многие композиторы посвятили ей свои сочинения: Гектор Берлиоз, невестой которого она была некоторое время, Ференц Лист, Антон Рубинштейн. Но более роскошного подарка, чем эти три ноктюрна Шопена опус 9, она не получала ни от кого.

Кстати, Джон Фильд встречался с Шопеном в Париже и слышал, как тот играл свои ноктюрны. Он не выразил по этому поводу никаких восторгов и заметил, что в игре Шопена «есть что-то болезненное». Возможно, он имел в виду печально-меланхолический тон и изысканную хрупкость его манеры. То, о чем писал и Ференц Лист, сравнивая ноктюрны Фильда и Шопена: «Его [Шопена] полет выше, но крыло его ранено».

Но простой и ясный ми-бемоль мажорный ноктюрн совсем другой. Его музыка лечит, просветляет и утешает, возможно, этим объясняется его популярность.

ЧТО ЕЩЕ ПОСЛУШАТЬ ИЗ НОКТЮРНОВ ШОПЕНА:

Ноктюрн фа мажор (ор.15 № 1) — светлый ноктюрн с очень контрастной бурной серединой.

Ноктюрн ре-бемоль мажор (ор.27 № 2) — вдохновенная фортепианная «ария» с мелодией редкой красоты.

Ноктюрн до минор (ор.48 № 2) — больше, чем просто ноктюрн — целая история с трагической развязкой.

Ноктюрн до-диез минор (посмертный) — самый популярный, с настроением горькой меланхолии. Посмертным (opus post) этот популярнейший ноктюрн называют потому, что он был опубликован только после смерти автора. Шопен написал его в двадцать лет и послал в качестве подарка брату, вставив туда несколько музыкальных цитат из других своих произведений.

Вариант исполнения: Мария Жуан Пиреш (Maria João Pires).

Примечания

1

Сюита — это последовательность контрастных пьес, во времена Баха, чаще всего, танцевального характера.

2

Контртенор — высокий мужской голос в академическом вокале, основанный преимущественно на технике фальцетного пения.

3

Фуга — самая сложная, «интеллектуальная», форма полифонической музыки. Искусство фуги заключается в умении выстроить гармоничное равновесие всех мелодических линий — голосов, в каждом из которых последовательно по строго определенным правилам проводится одна и та же тема.

4

Хоральная прелюдия — небольшая пьеса для органа, основанная на обработке мелодии протестантского хорала.

5

Каватиной в итальянских операх того времени называли «выходную арию» оперного персонажа, с которой он впервые появляется перед зрителем.

6

Кабалетта — быстрый, энергичный и виртуозный заключительный раздел арии или ансамбля.

7

Bel canto — традиционная школа итальянского оперного вокала, трактующая голос как виртуозный инструмент с почти неограниченными возможностями. Красота и ровность тембра во всех регистрах, широта диапазона, умение ровно и плавно вести мелодическую линию на долгом дыхании, легкость и блеск в исполнении быстрых пассажей — это основные критерии мастерства бельканто.

8

Оркестровый там-там — ударный инструмент, представляющий собой большой, подвешенный на раме, металлический диск (гонг). Звук от удара по нему обладает особым — зловещим, мрачным колоритом.

9

Оперетта (уменьшительное от opera) — первоначально одноактный (позже — в нескольких актах) музыкальный стектакль в духе оперы с лирико-комической фабулой, разговорными диалогами и танцами. Все оперные формы в оперетте (арии, дуэты, хоры) упрощены и приближены к популярной музыке XIX века (вальс, галоп, куплеты, песня, романс).

10

Литавры — главный ударный инструмент симфонического оркестра. Он представляет собой несколько котлообразных чаш-барабанов, каждый из которых настроен на какую-то определенную высоту тона.

11

Пиццикато — извлечение звука не смычком, а щипком струны.

12

Симфоническая поэма — это одночастное сочинение для оркестра, написанное по мотивам какого-нибудь литературного произведения. Впервые такой жанр появился в творчестве Ференца Листа как воплощение его идеи синтеза музыки и других искусств.

13

Па-де-де (от французского pas de deux) — это традиционная форма дуэта в классическом балете. Па-де-де состоит из пяти обязательных разделов: антре (выход пары), адажио (лирический медленный парный танец), двух вариаций (короткие сольные танцы каждого из танцовщиков) и совместной коды.

14

Анданте (andante) — обозначение спокойного, умеренного темпа в музыке, немного более подвижного, чем адажио.

15

Челеста (от итальянского слова celeste «небесный») — клавишный музыкальный инструмент, по внешнему виду напоминающий небольшое пианино. Клавиша приводит в действие молоточек, ударяющий по металлическим пластинам. Звук челесты имеет нежный «хрустальный» тембр.

Content

Ольга Леоненкова
50 музыкальных шедевров
Популярная история классической музыки

От автора

Иоганн Себастьян Бах Ария Петра из оратории «Страсти по Матфею»

Иоганн Себастьян Бах Токката и фуга ре минор

Иоганн Себастьян Бах «Кофейная кантата»

Винченцо Беллини Каватина Нормы из оперы «Норма» («Casta Diva»)

Людвиг ван Бетховен Пятая симфония

Людвиг ван Бетховен «Лунная соната»

Жорж Бизе «Хабанера» из оперы «Кармен»

Александр Порфирьевич Бородин Хор невольниц из оперы «Князь Игорь» («Улетай на крыльях ветра»)

Рихард Вагнер «Полет валькирий» из оперы «Валькирия»

Джузеппе Верди Хор плененных евреев из оперы «Набукко» («Va, pensiero, sull’ali dorate»)

Антонио Вивальди «Времена года»

Георг Фридрих Гендель «Аллилуйя» из оратории «Мессия»

Михаил Иванович Глинка «Вальс-фантазия»

Эдвард Григ «Пер Гюнт»

Два знаменитых национальных танца: Брамс и Дворжак

Два знаменитых турецких марша: Моцарт и Бетховен

Клод Дебюсси «Лунный свет»

Ференц Лист «Грезы любви»

Феликс Мендельсон «Свадебный марш»

Вольфганг Амадей Моцарт «Лакримоза» из мессы «Реквием»

Вольфганг Амадей Моцарт Ария Царицы ночи из оперы «Волшебная флейта» («Der Hölle Rache»)

Вольфганг Амадей Моцарт «Маленькая ночная серенада»

Вольфганг Амадей Моцарт Симфония № 40

Модест Петрович Мусоргский «Картинки с выставки»

Карл Орф «О, Фортуна!»

Жак Оффенбах «Баркарола» из оперы «Сказки Гофмана»

Никколо Паганини Каприс № 24

Сергей Сергеевич Прокофьев «Танец рыцарей» из балета «Ромео и Джульетта»

Морис Равель «Болеро»

Сергей Васильевич Рахманинов Второй концерт для фортепиано с оркестром

Сергей Васильевич Рахманинов Прелюдия до-диез минор

Николай Андреевич Римский-Корсаков «Полет шмеля» из оперы «Сказка о царе Салтане»

Николай Андреевич Римский-Корсаков «Шехерезада»

Хоакин Родриго «Адажио» из Аранхуэсского концерта для гитары и оркестра

Джоаккино Россини Каватина Фигаро из оперы «Севильский цирюльник» («Largo al factotum»)

Джоаккино Россини Увертюра к опере «Вильгельм Телль»

Камиль Сен-Санс «Пляска смерти»

Три знаменитых «Ave Maria»: Шуберт, Гуно, Вавилов

Три знаменитые застольные песни: Верди, Бизе, Чайковский

Петр Ильич Чайковский Ария Ленского из оперы «Евгений Онегин»

Петр Ильич Чайковский Первый концерт для фортепиано с оркестром

Петр Ильич Чайковский «Щелкунчик»

Фредерик Шопен Прелюдия № 4 ми минор

Фредерик Шопен Ноктюрн ми-бемоль мажор

Примечания